Автор :
Жанр : фэнтази

АЛЕКС БОР Повести и рассказы

Л У Э Л Л А История из 1988 года ОДИНОЧЕСТВО ФАБИОЛА Этот Мир - мой ЭФФЕКТ ПРИСУТСТВИЯ ПЕРВЫЕ ПОТЕРИ Новогодняя сказка Романтическая фантазия ЧАЙКА ПРЕДЧУВСТВИЕ ВСТРЕЧИ УТРО У МОРЯ Ироническая фантазия Где-то там, на окраине РАЗОРВАННЫЕ ПАРУСА ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА ПРАЗДНИК ГРУСТИ Ироническая фантазия. ЧУЖОЙ УТРО П Л А Н Е Т А Ч А Й К А ГРАФФИТИ УТРО ПРЕЗЕДЕНТА Этюд С Д Е Л К А ПИГМАЛИОН ХУЛИГАН

АЛЕКС БОР

Л У Э Л Л А

Сказка ушедшего детства

Посвящается Дамарис, девочке с далекой Кубы.

Пусть ты уехала очень давно, пусть прошло много лет -

но ты всегда незримо присутствуешь рядом со мной.

И я верю, что когда-нибудь мы встретимся снова...

...Нет, наверное, на Земле такого человека, который не любил бы подолгу смотреть на черное ночное небо, усеянное мириадами звезд. Звезды издревле влекут к себе человека. Влекут красотой и недоступностью. А еще - тайной:

есть ли там, около этих далеких солнц, жизнь? Одиноки ли мы во Вселенной?

И если не одиноки, то каковы они, наши братья по разуму? Похожи ли они на нас? Сможем ли мы когда-нибудь встретиться с ними? И если эта встреча когда-нибудь состоится, поймем ли мы наших космических братьев?

Но сколько ни смотри в ночное небо, сколько ни вглядывайся в причудливые рисунки созвездий, ответов на эти и другие вопросы ты никогда не найдешь.

Звезды умеют хранить свои тайны и не спешат доверять их людям...

Я тоже люблю смотреть на звезды. Иногда, как только стемнеет, я выхожу на балкон и ищу в темном небе Капеллу, самую яркую звезду в созвездии Возничего. Смотрю и вспоминаю Луэллу, девочку с этой далекой звезды.

Девочку, когда-то, много лет назад, жила на Земле. Девочку, с которой я дружил. Девочку, которая...

Впрочем, я расскажу обо всем по порядку...

I

Эта почти неправдоподобная - можно даже сказать, совсем неправдоподобная - история приключилась, скорее всего, в далеком 1982 году, когда мне было тринадцать лет, и я учился в седьмом классе. И сейчас, когда я с тоской и грустью вспоминаю те дни - счастливые и безмятежные дни ушедшего детства, - мне иногда кажется, что я придумал Луэллу, бесстрашную девочку с далекой звезды. В этой давней истории сплелись воедино реальность и фантазия, быль и сказка, и сейчас мне очень трудно отделить одно от другого. Да и, признаться, не очень хочется.

Именно поэтому я буду рассказывать историю Луэллы не так, как было - или могло быть - на самом деле, а так, как я помню те далекие события сейчас, когда детство давно ушло, оставив приятные и грустные воспоминания. И - сказки. Сказки, которыми так богато детство. Сказки, которые в детстве - совсем не сказки, а самая взаправдашняя быль.

.. В то время я жил в городе Староволжске, учился в седьмом классе. Но наша школа была не совсем обычной. То есть она была не совсем обычной, если смотреть с позиций сегодняшнего времени, а тогда... Словом, у нас в школе учились иностранцы. Дети из социалистических стран. Дело в том, что у нас в Староволжске была военная академия, куда направляли обучаться офицеров из Венгрии, Болгарии, Польши, ГДР, Кубы и других социалистических стран. Они приезжали в Советский Союз вместе с семьями, поэтому у нас в школе учились мальчишки и девчонки из других стран. Насколько я помню, у нас в школе не было такого класса, в котором не учился бы один, а то и несколько иностранцев. В ближайшей округе нашу школу даже прозвали "Филиалом Артека". Был такой пионерский лагерь в Крыму, если кто помнит...

Семьи иностранных военных жили недалеко от моего дома, на соседней улице, в районе, который назывался по-старинному - Застава. Впрочем, старинной Застава была очень давно, еще до революции, когда здесь была глухая городская окраина, у дороги стояла полосатая будка со шлагбаумом и красивые въездные ворота, похожие на те, которые строили в Древнем Риме императоры. Но наши ворота были построены в начале 19 века архитектором Росси. Ворота напоминали римскую триумфальную арку, а так как на Заставе в то время не было никаких строений, то они были хорошо видны любому путешественнику, который въезжал в Староволжск со стороны Петербурга.

Говорят, ворота были очень красивыми, но после революции, когда радостные рабочие ломали расположенную рядом тюрьму, они заодно сломали и ворота.

Мне кажется, они поступили очень глупо, ворота никому не мешали, а только украшали городскую окраину. Постепенно Староволжск вышел за пределы своих старых границ, и Застава оказалась почти в центре города, превратившись в обычный серый микрорайон, застроенный похожими один на другого, как братья-близнецы, блоками скучных пятиэтажек. В одном из таких ничем не примечательных домов и жили иностранцы. Двор этого дома мы называли "иностранным". Или "кубинским", потому что кубинцев там жило больше всего.

.. Сейчас в этом дворе уже ничего не напоминает о прошлом. Иностранные военные уже не приезжают в Староволжск учиться в военной академии, потому что нет уже ни социалистических стран, ни самой академии, ни моей прежней страны. Наверное, и сам "иностранный двор" двор давно уже забыл свои лучшие годы. Забыл, что когда-то был иностранным. Забыл веселые игры и горькие слезы разлуки. Забыл искренние клятвы не забывать друзей и писать письма. Жизнь есть жизнь, и даже людям трудно сохранить в душе идеалы ушедшего детства. Это удается немногим...

..Я познакомился с иностранцами из "кубинского" двора, будучи пятиклассником. Немудрено, если в школе учится полно иностранцев. Моими лучшими друзьями стали кубинцы. Меня тянуло к ним особенно сильно. Почему?

Честно говоря, в то время я не задавался таким вопросом. Просто мне нравилось общаться с ними, ребятами и девчатами, приехавшими из далекой, почти что сказочной, страны, таинственного зеленого острова, лежащего в теплых водах лазурной Атлантики. Возможно, мой интерес к Кубе возник под впечатлением от прочитанных книг и увиденных фильмов об этом свободолюбивом прекрасном народе, услышанных песен, которые часто пелись в те годы. "Куба - любовь моя, остров зари багряной..."

Нет, это было совсем не то, о чем так много говорили тогда наши и их вожди. Просто меня всегда тянуло ко всему далекому, неизвестному, экзотическому. Такая тяга свойственна мечтателям и романтикам, которым во все времена спокойно не сидится на месте, потому что их влечет в неведомые края, в неизвестные страны, на далекие неосвоенные острова и неведомые планеты. Ведь так хочется вырваться из серой и обыденной повседневности!

Тем более в детстве...

И увидеть, что мир, раскинувшийся вокруг тебя, велик и многообразен, замечателен и необычен...

Мне не довелось в детстве побывать ни в далеких странах, ни в незнакомых городах, ни тем более на других планетах. Но когда я приходил в "иностранный двор" и общался с кубинцами, мне казалось, что начинают сбываться мои самые сокровенные мечты, и это не мои друзья-кубинцы приехали со своего Далекого Острова в Староволжск, а я сам каким-то фантастическим образом сумел перенестись за тысячи километров от родного дома и оказался на Кубе и стоит лишь шагнуть чуть в сторону, зайти за угол обычного серого блочного дома - и твоему зачарованному взору откроется необъятная - как небо над головой - голубая стена моря, с парусными кораблями на горизонте и чайками над головой...

Стоит ли говорить, что среди кубинцев я чувствовал себя самым счастливым человеком? А много ли нужно двенадцатилетнему мальчишке для счастья?

В то время, к которому относится мой рассказ, среди моих кубинских друзей особо выделялась одна девочка. Ей было одиннадцать лет, звали ее Фиделина, а фамилия у нее была как у того архитектора, который построил арку при въезде в город и множество других зданий в Старом Городе - Росси. Фиделина Росси.

Как-то незаметно, исподволь, у меня сложились с ней самые дружеские отношения. Фиделина была очень доброй и отзывчивой, очень чуткой к переживаниям других людей. Она могла поддержать в трудную минуту добрым словом. С ней я мог быть откровенным, не опасаясь, что она станет смеяться надо мной. Фиделина. Делина. Делинка. Инка...

Кубинская девочка Фиделина была совсем не похожа на кубинку: маленького роста (ниже всех девчонок в ее классе!), русоволосая, она ходила с короткой мальчишеской стрижкой. С россыпью золотистых веснушек на круглом лице, она мало чем отличалась от обычной русской девчонке ее лет. Пройдет мимо - и не обратишь внимания в уличной толпе.

Во дворе у Фиделины даже прозвище было - "Русская", на которое она ничуть не обижалась. Ей даже нравилось, когда ее так называли. "Я - кубинка, но я - как русская!" - радостно кричала Фиделина на весь двор, и невозможно было понять, что доставляет ей больше радости - то, что она "как русская", или все-таки то, что она, несмотря на свою русскую внешность, все-таки кубинка.

Но все-таки Фиделина была кубинкой. У нее были черные, как ночное небо, кубинские глаза. Глаза, которые всегда о чем-то грустили. Они грустили даже тогда, когда Фиделина улыбалась или смеялась. Она умела смеяться весело и заразительно, что называется, от души, но ее глаза все равно оставались грустными, словно веселье не радовало Фиделину.

Фиделина могла ни с того ни с сего оборвать разговор на полуслове, легко коснуться моей руки и, доверчиво заглянув мне в глаза, тихо спросить: "Мы ведь друзья с тобой, правда? Скажи, мы друзья с тобой?.." Она спрашивала и настойчиво смотрела мне в глаза своим грустно-задумчивым взглядом.

Смотрела, почти затаив дыхание. Словно оттого, что я ей отвечу, могла зависеть ее дальнейшая жизнь, и я отвечал: "Конечно, друзья..." И Фиделина улыбалась мне в ответ...

Вот какая она была, эта маленькая кубинская девочка Фиделина.

У Фиделины было две подруги - Танька Громова и Марисель Ландровес. Танька была русской, и Марисель - кубинкой. Кстати, именно Марисель - главная героиня моего рассказа. Именно Марисель, а не Фиделина является героиней этой удивительной истории. Истории невероятной, но вместе с тем целиком правдивой. Правдивой в той мере, в какой я сам ее выдумал...

Марисель и Фиделина были подруги не разлить водой. Они всегда были вместе.

Вместе ходили в школу и из школы, купаться на Волгу и даже в магазин за хлебом. В классе девчонки сидели за одной партой, и учителя почему-то не рассаживали их. Острословы "иностранного двора" шутливо называли их "сиамскими близнецами". Плохой приметой считалось девчат врозь. Либо схватишь "пару" за хорошо выученный урок, либо нарвешься на более крупные неприятности. Как если бы дорогу перебежала черная кошка...

Марисель, в отличие от Фиделины, выглядела как типичная представительница тропической страны: смуглолицая, с густой копной иссиня-черных смоляных волос, морскими волнами облегающих плечи. Глаза у Марисель были обжигающе черными, и когда я смотрел в мерцающую таинственным светом глубину ее цыганских глаз, меня охватывала необъяснимая робость, и я на какое-то время терял дар речи и цепенел, не в силах отвести взгляд от этого колдовского взора... На смуглом лице Марисель постоянно блуждала озорная улыбка, а в глазах сверкал огонек неуемного веселья и плутовского лукавства. Марисель была мастерицей на розыгрыши, с ней нужно было постоянно держать ухо востро, ожидать непременного подвоха, носившего, впрочем, характер веселой беззлобной шутки.

Характер у Марисель был типично кубинским - бойкий, веселый, жизнерадостный. И в тоже время - по-южному вспыльчивый, когда ей что-то было не по нраву. По-русски Марисель говорила без малейшего акцента, и если бы не природная смуглость ее лица, она тоже вполне могла бы сойти за обычную русскую девчонку.

Я плохо помню, когда Марисель приехала в Староволжск, когда появилась в "иностранном дворе". К сожалению, также я не помню, когда и при каких обстоятельствах мы познакомились. Но мне кажется, что это произошло примерно за год до событий, о которых я веду речь. А еще я помню, что нас сдружил интерес к звездам.

Я увлекался астрономией, с четвертого класса ходил в астрономический кружок при городском дворце пионеров. Мне очень нравилось заниматься в астрономическом кружке. Нравилось узнавать новое о звездах и планетах, о строении Вселенной. Нравилось наблюдать в телескоп за Солнцем и звездами, искать на Марсе и Луне таинственные каналы и моря - а вдруг на этих планетах действительно когда-то была жизнь?.. Я запоем читал книги по астрономии, написанные Перельманом и Воронцовым-Вельяминовым. Очень толстые книги, адресованные студентам. Но я их читал в одиннадцать-двенадцать лет и, как ни странно, все понимал. Я любил астрономию, мне очень хотелось стать ученым и изучать далекие космические миры. И - кто знает? - быть может, стать первооткрывателем внеземной цивилизации...

..Наивные детские мечты...

Марисель тоже интересовалась астрономией. У нее дома даже стоял портативный телескоп, в который мы вместе смотрели на звезды. Марисель говорила, что в ее телескоп, если долго смотреть на звезды, около них можно увидеть планеты, населенные людьми. Но я, сколько ни смотрел в ее трубу, никаких планет не видел. А Марисель смеялась и говорила, что это специальный телескоп, в него можно увидеть все, что угодно - главное, только захотеть.

Я же говорил, что захотеть я могу, но это совсем не означает, что я смогу увидеть то, чего на самом деле нет. В ответ Марисель язвительно говорила, что такому любителю фантастики как я неприлично говорить такие вещи...

Марисель была права. Фантастику я действительно любил. Читать фантастику я мог круглые сутки без перерыва. Мне нравились почти все книги, написанные в этом жанре. Я перечитал почти все, что мог достать в библиотеке - братьев Стругацких, Азимова, Лема, Снегова, Крапивина...

Однако больше всего мне нравились книги Кира Булычева. Особенно его очень смешные рассказы о незадачливых обитателях города Великий Гусляр, которые вечно попадали в разные забавные истории на Земле и в космосе. А уж об искрящихся весельем и детской непосредственностью повестях о приключениях Алисы Селезневой и говорить не приходится, они и по сей день остаются моими любимыми книгами.

Однако ни Марисель, ни Фиделина фантастику читать не любили. Фиделина как-то сказала мне, сердито нахмурив брови, что фантастикой увлекаются только несерьезные и безответственные личности вроде меня. При этом она хитро улыбалась...

А скорая на слово Марисель, сама фантазерка, сумевшая разглядеть в телескоп населенные людьми планеты, вообще однажды назвала "все эти фантастические романы" нелепыми глупостями.

Я спорил, пытался доказать девчатам, что они не правы, потому что очень интересно читать о том, чего пока еще нет, но что непременно будет лет через сто или двести. Но они и слушать меня не желали, стояли на своем.

Но однажды мне удалось уговорить Марисель прочитать фантастический роман.

Это была новая книга о приключениях Алисы, "Миллион приключений", который я уже успел прочесть несколько раз, так она мне понравилась. И, естественно, мне хотелось, чтобы мою радость разделили мои друзья. Мне хотелось, чтобы они вместе со мной восхищались подвигами бесстрашной Алисы, девочки из далекого будущего, которая, как мне казалось, была чем-то похожа на них.

Марисель взяла у меня потрепанную библиотечную книгу и дня два не появлялась во дворе. Читала...

А я жил в предвкушении торжества. Я уже видел, как Марисель, возвращая мне книгу, тяжело вздыхает, сожалея, что нельзя забрать ее насовсем. И высоко подымает вверх большой палец, как знак высшей оценки. А я, как и подобает победителю-триумфатору, снисходительно говорю Марисель:

- Ну вот, а ты говорила - глупости...

А Марисель смущенно отвечает:

- Ну, ошиблась, с кем не бывает...

И просит:

- Дай почитать еще что-нибудь...

Однако, как это часто бывает, мои розовые мечты разбились о суровые скалы реальности. Марисель молча сунула мне в руки книгу, и на мой вопрос:

- Ну, как? - кисло скривилась и небрежно бросила:

- Чушь собачья!

- Почему? - удивился я, немного обиженный столь нелестным отношением к понравившейся мне книге.

- Потому что там написана неправда, - ответила Марисель. - Все эти фантасты сами никогда не летали на другие планеты, поэтому и выдумывают разную чепуху. Не понимаю, Андрей, как тебе может нравиться фантастика? - с искренним недоумением спросила она.

- Ты, между прочим, тоже никогда не летала на другие планеты, - ответил я, - поэтому не можешь...

Однако Марисель не дала мне договорить. Она ядовито усмехнулась, подняла вверх указательный палец, словно призывала меня к молчанию, и сказала, как отрезала:

- Ты говоришь, я не летала на другие планеты? Допустим, что это так. Но я же не пишу о том, что не знаю. А фантасты пишут. Зачем?

- Но ведь это фантастика! Художественная условность! - продолжал я обороняться, однако темпераментная Марисель пустила в ход тяжелую артиллерию:

- Фантастика есть ложь, - безапелляционно заявила она. - А я, между прочим, девочка. Слабый пол. Ты должен мне уступать. А во-вторых, я кубинская девочка. И очень тебе нравлюсь. Значит, ты тем более должен мне уступить.

Я почувствовал, что сейчас покраснею, и отвернулся. Марисель была права.

Мне она нравилась. Ну, не то, чтобы очень, но...

Трудно было скрыть это необъяснимое чувство. Ведь Марисель была такая красивая... И мне очень хотелось, чтобы она подольше смотрела на меня своими бездонными черными глазами. Потому что когда она на меня смотрела, я чувствовал, что могу подняться без помощи крыльев к самим пушистым и легким облакам. Поэтому я всегда соглашался с Марисель, даже когда она была не права. Вдруг она обидится на меня, и больше никогда на меня не посмотрит так... Мне не хотелось, чтобы наши разные литературные пристрастия поссорили нас, и я уступал.

Хотя по-прежнему брал в библиотеке фантастику...

II

Медленно шли дни, недели, месяцы, и случилось так, что я увлекся старинной архитектурой. Это случилось вскоре после того, как я побывал в Ленинграде.

Меня буквально покорил этот сказочный северный город, его каналы и улицы, площади и дворцы. Я навсегда влюбился в застывшую музыку петербургских дворцов и площадей. И с тех пор уже не мог равнодушно пройти мимо любого старинного здания, не рассмотрев его как следует со всех сторон, не попытавшись определить, пусть даже ошибочно, к какому времени оно относится, в каком архитектурном стиле построено.

Звезды, астрономия были напрочь забыты. Я обложился другими книгами - путеводителями по городам мира, толстыми справочниками по архитектуре, фотоальбомами с видами древних городов. Я стал свободно чувствовать себя среди таких доселе неведомых мне понятий, как "ордер", "фриз", "закомара", "восьмерик на четверике" и даже "золотое сечение". Словом, во всем том, о чем всего несколько недель назад не имел ни малейшего представления.

Марисель вначале обиделась на меня - как же, предал астрономию, бросил кружок, и даже в мой телескоп больше смотреть не хочет, а я хотела показать ему несколько новых планет...

Но вскоре Марисель стала сама испытывать интерес к моему новому увлечению.

Быть может, оттого, что и она сама побывала в сказочном городе на Неве две недели спустя после того, как оттуда вернулся я. Иностранцам часто устраивали экскурсии по городам России, чтобы они лучше узнали страну, в которой временно живут...

..Марисель и Фиделина очень плохо разбирались в архитектуре. Особенно Марисель. Она с трудом могла отличить ампир от классицизма, готику от барокко, конструктивизм от модернизма. Однако незнание азов отнюдь не мешало ей с чисто южной эмоциональностью восторгаться архитектурными памятниками разных эпох, которыми был богат Староволжск.

Я часто водил Марисель, Фиделину, других кубинцев, живших в "иностранном дворе" по Старому Городу, по старинным улицам и переулкам, рассказывая им то, что знал об истории моего города, об его каменной летописи.

А летопись эта была у нас очень богатая, нужно было только уметь читать ее обветшавшие от времени страницы.

Самым красивым местом Староволжска была Волжская набережная, на которой в один длинный ряд стояли, тесно прижавшись друг к другу, маленькие домики в два этажа, выкрашенные в ядовито-желтый цвет. "Единая фасада", выстроенная в стиле раннего классицизма, прерывалась только пересекавшими набережную улицами и переулками. Когда-то точь-в-точь такие же набережные существовали в Москве и Петербурге, но прошло время, и двухэтажные домики уступили место где великолепным дворцам, а где - мрачным бетонным коробкам. И только Староволжск сумел сохранить в неприкосновенности старинную набережную с маленькими домиками конца восемнадцатого века...

Существовало в Староволжске и очень много тихих старинных улочек, грязных и заброшенных, где каждый дом, выстроенный в прошлом веке из красного кирпича, хранил в своих стенах память о давно ушедшем прошлом. Многие из этих домов давно уже потеряли былую привлекательность и тихо доживали свой нелегкий век.

Больше всех мне нравилась одна тихая деревянная улочка, носившая старое название - Медная. В прошлые века там жили медники. От улочки веяло поэзией и добротой. Медная была самой узкой улицей в Старом Городе, ее мостовая еще в середине восемнадцатого века была вымощена булыжником, и эти камни помнили скрип старинных экипажей, шаги Пушкина, Гоголя, Достоевского, которые часто останавливались в Староволжске, в гостинице Гальяни, расположенной неподалеку. По обе стороны мостовой стояли деревянные домики, похожие на терема из старинной русской сказки.

Да, очень богата была каменная и деревянная летопись моего Города. Было на что смотреть, было чем любоваться и чем восхищаться. И только одно заставляло в тревоге сжиматься сердце: с каждым годом, месяцем и даже днем все меньше и меньше становилось на улицах Староволжска старинных домиков прошлых эпох, они медленно, почти без боя, уходили, уступая свои исконные места либо безликим и уродливым бетонным коробкам, либо зарастающим колючей травой пустырям, которые бесцеремонно вторгались в Старый Город, обезображивая его древний, покрытый благородной сетью морщин лик, превращая его во что-то серое, однообразное, невзрачное, невыразительное и мертвое... Словно чья-то злая рука вырывала из древней летописи одну за другой драгоценные страницы...

И я боялся, что когда-нибудь мой Город исчезнет совсем...

Однажды я привел Марисель и Фиделину в Заречную слободу. Этот уголок большого города, зажатый со всех сторон современным многоэтажьем новостроек, казалось, сошел со средневековых миниатюр, изображавших древний Староволжск. Узкие и кривые неасфальтированные улицы, деревянные дома, любовно украшенные в прошлом веке затейливой резьбой, потемневшей от времени, сбегались к небольшой площади. В центре площади, на небольшом зеленом холмике, стояла маленькая церквушка, которая в окружении деревянных домов казалась очень высокой. Белокаменные стены церкви ковром покрывала узорчатая резьба, изображавшая библейские сцены и каких-то необычных животных и птиц. На куполе храма безо всякого соблюдения пропорций в хаотическом порядке были расставлены семь главок-луковиц различной величины. К церкви примыкала высокая шатровая колокольня.

- Вот оно, самое древнее архитектурное сооружение Города! - торжественно произнес я, указывая на церковь.

- Она работает? - спросила Марисель.

Из дверей храма медленно выходили пожилые люди. Они спускались со ступенек паперти, поворачивались, и, кланяясь, крестились.

- Эта церковь действующая, единственная в Городе, - ответил я.

- Красивая церковь, - одобрительно отозвалась Марисель.

- А по моему, не очень. У нас в Камагуэе церкви красивее.

- Я не была в Камагуэе, - ответила Марисель, - я из Гаваны.

- Я тебя приглашу в гости, когда приедем на Кубу, - сказала Фиделина - Посмотришь.

- Хорошо, - кивнула Марисель, - я приеду к тебе. Я никогда не была в Камагуэе.

- Раньше эта церковь была совсем другая, - сказал я, заступаясь за самый древний памятник архитектуры Староволжска, - и, наверное, более красивой.

У нее очень бурная история. Хотите, расскажу?

- Хотим! - в один голос крикнули Марисель и Фиделина. Фиделина от избытка чувств даже захлопала в ладоши. С ней иногда это случалось, сказывался пылкий кубинский темперамент.

- Эта церковь носит название Святая Белая троица, - начало я. - Белая - потому что построена из белого камня. Церковь построили в 1564 году по приказу самого Ивана Грозного. Однако пять лет спустя, в 1569 году, когда опричники шли карать непокорный Новгород, они по пути сожгли и разграбили Староволжск. Белая Троица сильно пострадала от огня, но была восстановлена. А через сорок лет на Руси началось смутное время, и Город захватили литовцы. Белая Троица стала последним оплотом защитников Староволжска, когда пал кремль и другие укрепления. Последние защитники города укрылись в этой церкви, не подпуская к ней захватчиков. Русские воины стойко оборонялись, они не хотели, чтобы враги осквернили и разграбили храм. Литовцы так и не смогли взять Белую Троицу.

- А почему они не разрушили ее тараном? - спросила Марисель.

- Дело в том, Мари, - сказал я, едва удерживаясь от смеха. Такой наивный вопрос могла задать только Марисель, которая очень плохо знала историю. - Дело в том, что в начале семнадцатого века тараны уже не применялись. Для разрушения оборонительных сооружений использовались пушки.

- Тогда почему они не разрушили ее пушками? - не унималась Марисель, словно ей хотелось, чтобы храм-крепость поскорее пал.

Я ответил, что, к сожалению, не жил в семнадцатом веке, поэтому не могу ответить на провокационный вопрос. Марисель язвительно пронзила меня блестящей чернотой хитрющих агатовых глаз и со значением хмыкнула. И тут мне на выручку пришла Фиделина.

- Какая ты, Мари, агрессивная, - сказала она, незаметно подмигивая мне.

Дескать, держись, я с тобой. - Почему ты так хочешь разрушить эту церковь?

Посмотри, какая она красивая!

Только что Фиделина говорила, что в ее родном Камагуэе церкви намного красивее. А теперь утверждает обратное... Такая она и была, Фиделинка-Делинка. Всегда старалась показать мне, что она целиком на моей стороне...

- Я не хочу ничего разрушать, - смутилась Марисель. - С чего ты взяла? Мне просто интересно узнать, почему эти... как это? Литовцы... Не захватили такую маленькую церковь, когда даже кремль был в их руках?

- Не знаю, - чистосердечно признался я. - Наверное, стены были очень крепкими...

- Ага! - обрадовано закричала Марисель. Да так громко, что верующие, которые толпились у церкви, оглянулись на нее. А одна старушка в черном одеянии испуганно перекрестилась. - Значит, не знаешь? А кто мне говорил, что все знаешь о своем городе?

- Ну, я говорил, - сказал я. - Но пойми, Мари, я же не большая советская энциклопедия...

Кубинкам, видимо, понравился мой ответ, и они звонко рассмеялись, снова привлекая к себе внимание верующих старушек. Смеялись они настолько заразительно, что я не выдержал и присоединился к ним.

Затем продолжил рассказывать о церкви.

- Когда враги поняли, что церковь им не захватить, они решили поджечь ее.

Это им удалось. Огонь был настолько жарким, что стены треснули, и пламя проникло внутрь храма. А в церкви, кстати, находились не только воины, но и простые посадские жители, в основном маленькие дети, которые спрятались от врага. Все они погибли. Сгорели заживо или задохнулись в дыму. Хотя могли остаться в живых: литовцы обещали всем, кто сдастся и выйдет без оружия, сохранить жизнь. Они говорили это перед тем, как поджечь церковь, но русские люди не пошли на поклон к захватчикам... Своды храма обрушились, погребая под обломками всех, кто был внутри. Существует старинная легенда, что каждый год в тот день, когда в храме погибли защитники города и невинные горожане, по стенам церкви течет кровь...

- Ой! - вскрикнула Фиделина, хватая меня за руку. Ее ладонь, потная от волнения, чуть дрожала. - Неужели правда?

- Не знаю, - ответил я. - Я же говорю, легенда, я ее слышал от экскурсовода. Но люди на самом деле погибли здесь, об этом даже летопись писала... Слушайте дальше. Когда литовцев прогнали русские войска, церковь была восстановлена. Но и после этого случая она несколько раз горела, но уже не от нашествия врагов, а от пожаров, которые часто опустошали Староволжск. Самые страшные пожары случились в 1674 и 1763 годах. Пожар 1763 года вошел в историю как Великий Пожар, сгорел почти весь Староволжск. Белая Троица пострадала и в 1941 году, во время Отечественной войны. Видите, какая бурная история у этой небольшой церквушки. А ты, Делинка, говоришь, что в Камагуэе церкви красивее...

- Но они на самом деле красивые, - тихо возразила Фиделина. - Ты же не видел... правда...

Она стояла напротив, опустив глаза. И я понял, что невольно задел Фиделину за живое, и она не знает, что ей делать. С одной стороны, ей очень хочется поспорить со мной, отстоять свою точку зрения, доказать мне, что в ее родном городе Камагуэе церкви более красивые, чем у нас в Староволжске. И это для Фиделины было бы естественно - она же приехала с Кубы. Куба была родиной Фиделины, и все, что осталось там, было ей очень дорого. И она хотела спорить со мной, доказывать мне свою правоту. И в тоже время Фиделина боялась невзначай обидеть меня. Она чувствовала, что история, которую я рассказал - это часть истории моей страны, России, страны, в которой она, Фиделина, оказалась благодаря случайному стечению обстоятельств. Не будь она дочерью кубинского военного, ее отца не отправили в советскую военную академию, и она никогда не увидела бы Староволжск. Не познакомилась бы со мной...

Фиделина не просто жила в России, в Староволжске, не просто дружила со мной - она еще пыталась понять, насколько это было возможно, эту неведомую страну, историю ее народа. Фиделина внимательно слушала меня, когда я рассказывал ей о русской истории. Она слушала, не перебивая, мои рассказы об истории Древней Руси, о монголо-татарском нашествии, о борьбе с иноземными поработителями.

И однажды, примерно за месяц до того, как навсегда уехать навсегда, сказала мне? "Наверное, ты будешь историком. Ты очень много знаешь по истории своей страны". Ты ошиблась, милая Фиделинка. Я не стал историком, я закончил совсем другой факультет. Но историю люблю до сих пор...

- У Камагуэя, - сказал я, - более спокойная история. Враги не превращали твой город в руины...

Фиделина ничего не ответила - наверное, согласилась со мной. Молчала и Марисель. Обе девочки задумчиво смотрели на белокаменный храм, самый древний в Староволжске. Я не знал, о чем они думали в этот миг. Может быть, пытались понять, почему русские люди предпочли умереть, но не покориться врагу. Или они думали о тех безымянных русских мастерах, которые строили и воссоздавали из руин этот храм, вкладывая в мертвый камень тепло своих рук и любовь своих сердец. Или перед их взором вставали картины лютого побоища, которое произошло на этих заросших полевыми травами улочках Заречной слободы.

Я не знал, о чем думали Марисель и Фиделина, стоя перед древними стенами белокаменного русского храма. Не знал, о чем думала Марисель...

А она, наверное, уже знала, что пройдет совсем немного времени - и мы расстанемся.

Расстанемся навсегда...

III

Перед осенними каникулами погода установилась на редкость теплая.

Затянувшееся "бабье лето", казалось, не хотело уступать место промозглой осени. По-летнему теплое солнце весело лилось на землю с безоблачного бирюзового неба. И хотя листва с деревьев облетела еще в начале октября, обманутая долгим теплом травка кое-где зазеленела вновь.

Я изнывал на переполненной остановке, ожидая прихода трамвая. Однако трамвая сегодня явно не спешили развозить утренних пассажиров. И я решил, что не пойду на первый урок, все равно опоздаю, а раз не пошел на первый урок, то и на второй с третьим идти и вовсе необязательно. А лучше плюнуть на духоту пыльных классов и побродить по тихим улочкам Старого Города. По переулкам, каждый из которых хранит ему одному известную тайну - дорогу в Сказку...

Но моему заветному желанию не суждено было сбыться. На соседней остановке уже вырисовывались угрюмые очертания запаздывающего трамвая. А из своего подъезда вышла Фиделина. Что меня удивило: Фиделина была примерной ученицей, отличалась пунктуальностью и никогда не опаздывала на уроки. А о прогулах можно вообще не упоминать... И если Фиделина опаздывала, значит, мир перевернулся. Или случилось нечто экстраординарное...

- Ты знаешь, - тихо сказала Фиделина, подходя ко мне, - Марисель уезжает.

- Как уезжает? - спросил я, сраженный неожиданной вестью. - Серьезно?

- Конечно. Зачем мне врать?

- А когда?

- Завтра. То есть из города уже сегодня, - едва слышно ответила Фиделина.

- Но она говорила, что уедет только следующим летом, - глухо сказал я.

- Так получилось, - вздохнула Фиделина. - Обстоятельства изменились, - совсем по-взрослому добавила она.

- И что теперь будет? - спросил я, в глубине души надеясь, что Фиделина сможет найти ответ на мой нелепый вопрос.

- Не знаю... Но Марисель просила меня сказать тебе прийти сегодня к трем дня к Старому мосту, - одним духом выпалила Фиделина. Ее тихий голос звучал очень печально. - Она очень просила тебя прийти. Ты придешь?

Я почувствовал, что мне хочется куда-то спрятаться. Исчезнуть... Чтобы меня никто не видел и не слышал. Чтобы никто не смог меня найти...

Спрятаться и сидеть в укрытии долго-долго, ни о чем не думая, никого не желая видеть. Со мной всегда было так, когда кто-то уезжал из "иностранного двора". Даже если уезжали те, с кем я почти не общался. Я ходил в "иностранный двор" вот уже два года, но никак не мог привыкнуть к тому, что дружба может когда-то кончиться. Что наступит миг, когда друзья уедут.

За эти два года уехало много тех, кого я мог назвать своими друзьями...

И вот теперь уезжает Марисель. Уезжает раньше срока...

Фиделина, видимо, поняла меня, потому что сказала:

- Что же делать... Я ведь тоже... Уеду когда-нибудь...

- Когда? - вырвалось у меня. Я испугался, что она ответит: "тоже сегодня".

Однако она сказала:

- Еще не скоро. Через полтора года, - она тяжело вздохнула. И вдруг взяла меня за руку. - Но ведь мы все равно останемся друзьями?

Я поднял глаза и увидел ее взгляд. Грустный взгляд больших черных глаз. И понял, что проваливаюсь в глубокую пропасть, со дна которой мне уже никогда самостоятельно не подняться...

.. Целый день я не находил себе места. Думал только о том, чтобы скорее закончились все эти дурацкие уроки. Но время, как специально, тянулось очень медленно, и я пожалел, что пришел сегодня в школу, отбыть положенные часы, а не отправился бродить по переулкам Старого Города. К тому же мое и так не слишком радужное настроение оказалось омрачено двумя жирными двойками в дневнике. Самое обидное, что по литературе и истории - моим любимым предметам.

Наконец радостный звонок возвестил об окончании последнего урока. Я мельком бросил взгляд на часы - пятнадцать третьего, успею. И, кинув в портфель учебники, бросился двери.

Но неожиданно на моем пути возникло препятствие.

Этим препятствием оказалась Ленка Воронюк. По прозвищу Ворона. Староста класса. Она стояла в дверях, как стоит капитан на мостике своего корабля.

Скрестила руки на груди и сверлила меня буравчиками своих зеленых кошачьих глаз. И ее взгляд не сулил мне ничего хорошего.

- Ты куда это намылился, Бородин? - сурово осведомилась дылда Ворона. - Ты, я вижу, забыл, что сегодня предпраздничная генеральная уборка школы.

Ты в списке, так что соизволь вернуться в кабинет.

- Не могу я сегодня, - промямлил я, мысленно проклиная и эти дурацкие списки, и тех придурков, которые их составляли.

- Можешь! - категорично отрезала Ленка.

- Но мне сегодня надо, - пролепетал я, пытаясь сообразить, как выпутаться из этой дурацкой ситуации. И это в то время, когда меня ждет Марисель!

- Да ничего тебе не надо, - еще категоричней отрезала Ленка. - Тебе сегодня нужно убирать кабинет. Скоро праздник, и директриса сказала, что школа должна блестеть. А к своим кубинцам ты еще успеешь смотаться, день большой.

Я вздохнул. Спорить с Вороной - себе дороже. Бесполезное дело... Особенно сейчас, когда речь идет о предпраздничной генеральной уборке школы. Мало того, что Ворона была старостой класса, так она еще отвечала за чистоту в школе. Ленка была очень принципиальной девчонкой, поэтому ее и назначили старостой класса и ответственной за генеральные уборки. В самом деле, не меня же назначать...

Но ее принципиальность никому покоя не давала. Стоило кому "слинять" без уважительной причины, Ворона поднимала такой вой, словно речь шла о шпионаже в пользу вражеского государства. На край света хотелось бежать...

Ворона обо все докладывала классному руководителю, - сгущая краски, разумеется. А классный руководитель - суровая накрашенная дама в строгом классическом костюме, - доводила полученную информацию до администрации школы и до родителей. Что происходило потом, лучше не объяснять...

Но все эти репрессивные меры касались только тех, у кого не было уважительной причины. Те же, кто сумел найти, могли не беспокоиться за свою судьбу. Классный руководитель ничего не узнавала, а Ленка брала с них честное слово, что они останутся убирать кабинет в следующий раз.

У меня, конечно же, была самая уважительная из причин - сегодня уезжала Марисель, и мне нужно было проститься с нею. Но бездушная Ворона не захочет принять во внимание мои аргументы. Моя причина для нее никакая не уважительная. Черствой душе общественницы Вороны совсем наплевать, что Марисель сегодня уедет, и я больше никогда не увижу ее.

- Ну? - насупилась Ворона.

Я еще раз бросил взгляд на часы. Прошло пять минут. Если я сейчас не найду способ договориться с Вороной, то наверняка опоздаю к встрече с Марисель.

К последней встрече...

Нужно было срочно что-то решать...

Но что? Не драться же мне, в самом деле, с Ленкой. Она хоть и вредная, но все же девчонка. Да и неприятностей потом не оберешься...

И тогда я решил соврать. Это было очень рискованно, потому что моя ложь могла не сработать. Да и сама Ворона наверняка узнает, что я соврал. И тогда мне точно несдобровать...

Но будущее меня сейчас волновало мало.

Гораздо важнее было успеть увидеть Марисель.

Успеть проститься...

- Послушай, Лена, - сказал я, - пойми, я действительно не могу сегодня. У меня мама вчера сильно заболела, мне в аптеку нужно сходить, в магазин.

Ну, будь человеком...

- Мама? Заболела? - Ворона недоверчиво просверлила меня желтыми буравчиками кошачьих глаз. В ее взгляде я не видел ни капли сочувствия.

Сейчас она скажет: "Как же так, Бородин? Сегодня утром я видела твою маму, она была жива и здорова. Как же так, Бородин? Не хочешь убирать кабинет, так и скажи. А врать-то зачем? Чревато последствиями..."

Однако она сказала:

- Ну, если мама, тогда иди, - ее голос чуть смягчился, однако взгляд по-прежнему был стальным. - Но не думай, я проверю. И если ты соврал, то знай...

Что я должен был знать, я так и не услышал, потому что стремглав несся вниз по лестнице, сбивая с ног зазевавшихся младшеклассников.

IV

Волжский берег был тих и пустынен. Слабый ветерок, играя, гонял по пустынному в это время года пляжу обрывки старых газет и прочий мусор.

Воробьи задиристо дарились из-за сухих хлебных крошек. Изредка на берег выплескивались ленивые волны. И ни одного человека вокруг. Мир словно затаился. Или вымер...

Только по Старому мосту туда-сюда сновали автомобили и автобусы, куда-то шагали по своим делам пешеходы.

Старый мост был самым красивым мостом Староволжска. Он легко висел над водой, изящный, ажурный, воздушный, словно сотканный из металлических кружев и перенесенный в наш город из сказок Владислава Крапивина. Его легкие фермы стремительно рвались в синий небесный простор, чтобы затем плавно опуститься к воде, были похожи на сказочные узоры, сотканные доброй рукой волшебника-мастера из ажурных металлических кружев...

Мост построили в начале нашего века по проекту одного немецкого инженера - кажется, Гашека, который прославился на весь мир тем, что возводил такие мосты во многих городах Европы. Но войны и людское равнодушие почти не сохранили мостов, построенных Гашеком, и во всем мира осталось только два его моста. Один у нас, в Староволжске, другой - за границей, в венгерском городе Будапеште.

До трех часов осталось немного времени, минут пять. Я присел на скамейку и стал ждать Марисель.

Над зеленой водой, пронзительно крича, носились сизые чайки. Птицы голосили так громко и печально, что мне тоже хотелось плакать... Сегодня уезжает Марисель... В пионерском лагере я слышал рассказ о том, откуда взялись чайки. Будто бы в незапамятные времена на берегу синего моря жила девушка, которую звали Утренняя Заря. Она полюбила юношу - Сына Рыбака. И юноша тоже полюбил ее, потому что она была красивая и добрая. Они хотели пожениться, но грозный Морской Царь, которому люди забыли вовремя уплатить дань, прогневался и погубил Сына Рыбака, утопила баркас, на котором он вместе с отцом выходил в море, чтобы добыть пропитание.

Узнав об этом, Утренняя Заря поднялась на высокую скалу и бросилась в морскую пучину. Но добрые боги сжалились над несчастной девушкой и превратили ее в птицу, которую люди назвали чайкой.

И девушка-чайка полетела над морем с плачем. Она летала над водой и звала, звала своего суженого. Но он не откликался...

С тех пор чайки всегда кружат над водой...

Надеются - вдруг Сын Рыбака отзовется?

И тогда Утренняя Зорька, превращенная в чайку, снова станет красивой девушкой. И выйдет замуж за Сына Рыбака. И будут они, как в сказке, жить долго и счастливо...

Эту печальную легенду мне рассказал один вожатый. Его тоже звали Андреем, как и меня. Он был очень хорошим и добрым, этот вожатый Андрей. Но его прогнали из лагеря, потому что он поругался с начальником - очень нехорошей и злой женщиной, которая не любила, когда ей не подчинялись. Ее все боялись. И я тоже боялся...

.. Мне было всего восемь лет, меня обидели ребята из моего отряда, и я убежал к реке. А к реке никому нельзя было ходить без разрешения старших.

За это могли выгнать из лагеря.

Там, у реки, я и встретил вожатого Андрея.

Вначале я испугался, что он схватит меня за локоть и отведет к суровой начальнице лагеря разбираться.

Но он обещал меня никому не выдавать.

И рассказал легенду о девушке-чайке, которую сам слышал, когда был маленьким...

С тех пор я не могу спокойно смотреть на чаек, с криком летающих над водой.

Что-то влечет меня к ним, вольным и грустным птицам.

..Даже сейчас, когда детство ушло, и я уже почти не верю в сказки...

- Андрей! - раздался за моей спиной тихий голос.

Это была Марисель. Засмотревшись на чаек и погруженный в свои мысли, я и не заметил, как она подошла.

- Saludo, Мари, - сказал я, отметив про себя, что Марисель на этот раз не воспользовалась своим обычным розыгрышем. Она любила незаметно подкрасться сзади, закрыть ладонями глаза и спросить, слегка изменив голос: "Кто?" и нужно было угадать, хотя и так всем все было ясно...

Но Марисель сегодня уезжала, и ей, наверное, не очень хотелось шутить.

Она села на скамейку рядом со мной.

- Тебе Фиделина сказала? - спросила она. Мне показалось, что ее голос чуть вздрагивает, хотя лицо было очень спокойным.

- Сказала. Поэтому я и пришел. Жалко, что ты уезжаешь...

- Уезжаю, - сказала Марисель. И вдруг быстро спросила:

- Ты как ко мне относишься?

И отвернулась, пряча глаза...

- Не знаю, - ответил я. Потому что никогда не задумывался об этом. Я никогда не выделял Марисель ни из девчонок вообще, ни из кубинских девчонок, и не оказывал ей особых знаков внимания. Ну, подбросил несколько раз в почтовый ящик поздравительные открытки - с Новым годом и с Восьмым марта. Так ведь не ей же одной...

Ну, дергал несколько раз за волосы - но какой уважающий себя мальчишка преодолеет искушение дернуть за длинную косу девчонку, к которой... ну, понятно...

А если эта девчонка приехала из очень-очень далекой страны - тут и говорить не о чем, все проявления внимания, даже такие, как подножки и дерганья за волосы, становятся как бы сами собой разумеющимися.

- Значит, когда меня здесь не будет, ты забудешь меня? - тихо спросила Марисель, глядя куда-то в сторону.

- Вот еще! С чего ты взяла?

Не знаю, Андрей, не знаю. Просто мне...

Она на миг запнулась, пригладила рукой растрепанные волосы им, повернувшись ко мне, сказала:

- Ты меня больше никогда не увидишь...

- Ты уедешь на Кубу? - задал я совершенно дурацкий вопрос. Потому что куда еще могла уехать Марисель...

- Нет, Андрей, не на Кубу, - неожиданно ответила она. - Гораздо дальше...

- Что может быть дальше Кубы? Только Америка, - флегматично заметил я. На что Марисель спокойно ответила:

- Есть места, которые находятся намного дальше Кубы. И даже Америки...

- Ага. Сейчас ты мне скажешь, что прилетела с далекой звезды, - парировал я, понимая, что Марисель, несмотря на невеселое настроение, все-таки предрасположена шутить. - А звезду ты только что открыла в свой ржавый телескоп!

Марисель улыбнулась:

- Эх ты, любитель фантастики... Ты читаешь глупые фантастические романы, веришь сказкам про космических пришельцев и веришь в контакты с ними. - Марисель замолчала, и ее холодные пальцы слегка коснулись моего запястья.

У меня бешено заколотилось сердце... Еще не разу она не брала мою ладонь в свою. И я тоже ни разу не решался коснуться смуглой руки Марисель... то есть решался... но это было совсем другое.

Подавив глухое смущение, от которого у меня, наверное, щеки горели, как помидоры на грядке, я обеими руками схватил ладонь Марисель.

Марисель хитровато пронзила меня обжигающим взглядом, уголки ее губ раздвинулись в радостной улыбке.

- Неужели ты так до сих пор ни о чем не догадался? - спросила она. - Ведь пришельцы из космоса постоянно находятся рядом с тобой. Вернее, не пришельцы, а один пришелец. Одна пришелица, если можно так сказать по-русски...

- Ты хочешь сказать, - начал я, сраженный внезапной, как яркая вспышка молнии, фантастической догадкой, от которой суеверно зашевелились волосы на голове. Но Марисель нетерпеливо перебила меня:

- Именно это я и хочу сказать.

- Но как же, - беспомощно пролепетал я. Словно была драка, и мне нанесли предательский удар ниже пояса. Мысли путались, и я не знал, о чем думать, что говорить...

- Очень просто, - сказала Марисель. - Все очень просто. Я никакая не кубинка. И даже не землянка. Я прилетела на Землю с другой планеты. Вот так! Но я вижу, что ты мне не веришь, и это очень печально...

Марисель была отчасти права. Ну посудите сами: смогли бы вы сами сразу, безоговорочно, поверить давно знакомому человеку, который вдруг ни с того, ни с сего заявляет, что прилетел с другой планеты? Тут даже матерый любитель фантастики решит, что его разыгрывают. Хотя, казалось бы, именно любители фантастики лучше других приготовлены к встрече с космическими пришельцами.

...Холодная ладонь Марисель, неподвижно лежавшая в моих пальцах, слегка дрогнула, словно желая освободиться. Я хотел убрать руку, однако Марисель едва заметным движением пальцев остановила меня.

- Пусть будет так, - прошептала она, - пусть...

И наши пальцы впервые оказались тесно сплетенными. Мои - неуверенные и робкие. Ее - холодные и твердые.

- Знаешь, Андрей, мне кажется... Может быть, ты не поймешь меня, но... Мне сейчас совсем неважно, откуда я. С Кубы или с другой планеты. Потому что в любом случае очень скоро я буду далеко отсюда. И я даже не знаю. Что для меня хуже - уехать на Кубу, или улететь на Ауэю.

- Куда-куда? - переспросил я.

- На Ауэю. Так называется моя родная планета. Очень далекая планета... Сорок пять световых лет от Земли. Куба, конечно же, ближе, - Марисель улыбнулась, - но тоже далеко. И если бы я сейчас уезжала на Кубу, нам все равно пришлось бы расставаться. Расставаться навсегда. А расставаться - это очень грустно. Особенно если знаешь, что никогда уже не сможешь встретиться снова...

Марисель вздохнула. И сам не знаю почему, но я ей поверил. Быть может, оттого, что, разглядывая в телескоп звезды, я тайком мечтал о встрече с космическими пришельцами. Мне очень хотелось стать первооткрывателем инопланетной цивилизации, и я пристально, до боли в глазах, вглядывался в окуляры телескопа, установленного на астрономической башне во дворце пионеров. Правда, в телескопе, даже при очень сильном увеличении, фонарики далеких звезд выглядели такими же маленькими, как и если смотреть на них безо всяких увеличительных приборов. А вот планеты - Марс, Венера, Юпитер - были похожи на копеечную монетку. А на Юпитере, если попристальней вглядеться, можно было даже заметить Большое Красное пятно. А на печальном лике желтоватой Луны - огромной, как спелый арбуз, - были хорошо видны моря и горы.

Только космических кораблей пришельцев почему-то не было видно.

Правда, однажды я заметил маленькую красноватую звездочку, которая медленно плыла в космической черноте, переливаясь и сверкая.

Сначала я обрадовался: наконец-то сбылась моя мечта, и я вижу корабль пришельцев, который с дружеской миссией подлетает к Земле... Хотел поделиться своим открытием с руководителем астрономического кружка. Но вовремя сдержался, потому что за космический корабль инопланетян я мог вполне принять земной спутник с космонавтами. И если бы я заявил, что видел инопланетный корабль, меня подняли бы на смех мои товарищи по астрономическому кружку.

Хотя, я уверен, и они тайком мечтали увидеть в телескоп плывущий среди звезд настоящий корабль с пришельцами...

Каждый человек хочет верить в пусть маленькое, но зато настоящее чудо.

Особенно если человеку всего одиннадцать или двенадцать лет...

И я ждал чуда. И не только когда направлял телескоп или подзорную трубу на звезды. Но и когда приходил в "иностранный двор". Мне почему-то очень хотелось, чтобы мои друзья-иностранцы вдруг оказались не обычными земными девчонками и мальчишками, как и я сам, а какими- нибудь пришельцами. Из космоса или из будущего. Ну, как Алиса Селезнева из книжек Кира Булычева.

Поэтому я иногда фантазировал, представляя, что иностранцы из "кубинского двора" все оказывались инопланетянами, которые были внедрены к нам... ну, тут можно было придумать много чего... Например, что они были разведчиками с вражеских планет, которые готовили вторжение.

Но в такие фантазии мне верить совсем не хотелось, гораздо приятнее было бы считать, что инопланетяне живут в моем родном городе потому, что им очень нравится наша планета.

Конечно, эти фантазии я держал при себе. Не хотел, чтобы надо мной стали смеяться. И только однажды сказал Фиделине: "Признавайся, ты на самом деле не с Кубы приехала, а с другой планеты прилетела". - "Да с Кубы я, с Кубы!" - улыбнулась Фиделина. "А чем докажешь?" - не отставал я. - "А вот чем! Слушай! Uno, dos, tres, cuatro, cinco, seis, siete, ocho, nueve, diez" - громко сосчитала она от одного до десяти по-испански. "Ты могла выучить" - возразил я. "Спроси у моего папы, если не веришь", - сказала Фиделина. - "А вы уже обо всем договорились", - сказал я. И Фиделина весело рассмеялась... нет, не надо мной. Смех Фиделины был безобидным, добрым и искренним...

Фиделина смеялась надо моими фантазиями, но ее чистый звучный смех лишь сильнее укреплял мои подозрения. Фиделина не похожа на кубинку -значит, она не кубинка. А инопланетянка...

Но чтобы инопланетянкой оказалась Марисель! В это поверить было просто невозможно! Девчонка с типично кубинской внешностью, она свободно болтала на испанском языке с другими кубинцами...

Признание Марисель очень походило на розыгрыш. И если бы утром Фиделина не сказала мне, что сегодня Марисель уедет, я бы решил, что они обе решили меня разыграть.

Смущало меня и то, что Марисель очень уж буднично сказала мне, что прилетела с другой планеты. Ведь в фантастических книжках, которые я читал, подобное происходило иначе... и неожиданно мелькнула мысль: а что если Марисель была права, когда пыталась внушить мне, что фантастика - ерунда, потому что выдумка? Что знакомство с фантастикой мечтает видеть действительно фантастическое и необычное в реальной жизни? Я знал Марисель чуть больше года - огромный срок! - но не догадался, что она прилетела с другой планеты. Хотя прочитал гору фантастических романов о встрече землян с космическими пришельцами...

- На самом деле я не Марисель, - продолжила между тем она, - меня зовут Лу Элл Ла. Или если еще проще - Луэлла. В переводе на русский язык мое имя можно перевести как "Та, которая пришла издалека". Или еще проще - "Пришедшая издалека". Forestera de los lejos, - повторила она тоже самое по-испански.

- Красивое имя, - сказал я. - Но Марисель мне нравится больше.

- Ничего, привыкнешь, - улыбнулась Марисель. Или Луэлла? - У нас на Ауэе все имена красивые, - кокетливо добавила она. И я понял, что пусть она и прилетела с другой планеты, но при этом осталась вполне нормальной девчонкой, которую хлебом не корми, а дай пококетничать.

- Расскажи что-нибудь о своей планете, - попросил я. И сам удивился тому, как буднично прозвучала моя просьба. Словно хотел узнать что-нибудь про кубинскую столицу Гавану...

- Хорошо, - согласилась Марисель. - Моя планета находится у звезды, которую земляне называют Капеллой. Или Альфой Возничего. Мы называем ее Каэлла. Ваше и наше названия чем-то похожи, но у нас считают, что между ними нет ничего общего, просто случайное совпадение. Кстати, земное Солнце мы называем Гээлла, а Землю - Гээйя. Между прочим, древние греки называли Землю словом Геос. У нас тоже говорят, что это случайное совпадение, но я думаю, что это не так.

- Ты рассуждаешь, как настоящий ученый, - восхищенно проговорил я. Но Марисель никак не отреагировала на мои слова.

- А знаешь, почему я думаю, что есть общее между греческим словом Геос и названием моей планеты? - продолжила Марисель. И, не дожидаясь моих предположений, сказала: - Название моей планеты в очень древние времена звучало как Гауэя. А в еще более древние времена - Гээйя. Так же, как мы сейчас называем вашу Землю. Правда, здорово?

Я кивнул: действительно, здорово...

Только я не понимал, к чему она клонит. Хочет сказать, что древние греки были пришельцами из космоса? И положили начало земной цивилизации?

Я так и спросил Марисель:

- Ты хочешь сказать, что Ауэя - родина древних греков?

- Нет, что ты, - улыбнулась Марисель. - Просто случайное совпадение. Или не совсем случайное... Но знаешь, Андрей, когда меня готовили к жизни на Земле, мне попала в руки чудом сохранившаяся древняя книга, где говорилось о том, что галактика была заселена людьми примерно три миллиона лет назад.

До людей существовала какая-то дочеловеческая раса, в книге они названы Большими Людьми, которые и посеяли в Галактике семена современной жизни, создали людей. Если верить этой книге - а у нас считают, что древним книгам верить не стоит, потому что там многое выдумано, то получается, что земляне и ауэйцы есть потомки Больших Людей. Так что можешь считать меня своей сестрой. Сестрой по разуму, - Марисель чуть улыбнулась.

- Ладно, буду считать... А где сейчас Большие люди?

- Никто не знает. Может быть, переселились в другую Вселенную. Или погибли. Или и сейчас живут рядом и наблюдают за своими творениями. За нами, за вами, за миллионами других населенных планет. Только у нас высказывать такую точку зрения не принято.

- Почему не принято?

- Ну, не принято, и все! - Марисель нахмурилась и отвернулась, словно эта темя была ей неприятна. Тогда я спросил:

- Ты говоришь, населенных планет миллионы?

- А ты думаешь, что кроме вас никого нет? Какие вы, земляне, самоуверенные... - Марисель искоса глянула на меня.

- Почему? Ты же вот есть... - неуверенно ответил я. Может быть, это все-таки розыгрыш?

- И на том спасибо, - сказала Марисель с изрядной долей иронии и улыбнулась. - Ты не знаешь, Андрей, что Галактика заселена настолько плотно, что можно уверенно летать от звезды к звезде, зная, что обязательно наткнешься на заселенную планету. Правда, люди везде одинаковы, и это не так интересно, как может показаться на первый взгляд.

Так считают у нас на Ауэе.

- Я вот думаю, что наоборот. Я бы с удовольствием слетал на другую планету.

- Это тебе только так кажется, - возразила Марисель. - потому что ты ни разу не был за пределами Земли.

- Тебе виднее, - сказал я. Мне не хотелось спорить с Марисель, я помнил, что она сегодня уезжает. А если перед отъездом она решила рассказать сказку - что ж, я не против. Это даже интересней, если она представляет себя инопланетянкой...

А Марисель между тем продолжила:

- Цивилизация Ауэи находится на более высоком уровне развития, чем Земля.

Мы почти победили пространство и время, мы пересекаем вселенную почти мгновенно. Мы вылечили все болезни и почти достигли бессмертия. Мы живем по пятьсот лет, но после этого срока каждый имеет право заказать себе новое тело и искусственный мозг, куда перекачивается вся накопленная в течение жизни информация... видишь, какие мы! - воскликнула Луэлла не без гордости за свою планету. И я подумал, что обладание сверхмощной техникой и почти вечной жизнью - о чем мы, земляне, пока можем только мечтать, - не избавляет сидящую рядом со мной юную представительницу этой цивилизации от такого чисто девчачьего порока, как безудержное хвастовство и стремление произвести впечатление. Но вслух я ничего не сказал - вдруг Луэлла обидится? - только со значением хмыкнул. И спросил:

- А если вы такие могущественные, то что ты делала на Земле? Готовила вторжение?

- Вот что значит читать много фантастики. Как сказала бы Фиделина, тяжелый клинический случай, - язвительно заметила Луэлла затем продолжила:

- Мы вас изучаем. Исследуем ваше настоящее, чтобы понять собственное прошлое. Понимаешь, на Ауэе почти не сохранилось древних архивов. Все памятники прошлого нашей планеты были уничтожены. Это было давно, когда на Ауэе существовали тысячи враждовавших между собой государств. Сейчас, кстати, Земля переживает аналогичную эпоху. Эпоху промышленных и социальных переворотов. Как и некоторые другие цивилизации, которых в Галактике великое множество. И знаешь, Андрей, наши ученые пришли к выводу, что законы развития гуманоидных цивилизаций одинаковы во всей Галактике. То есть пути разных цивилизаций одинаковы. Вы вот сейчас выходите в космос, овладеваете энергией атома. И мы шли тем же путем десятки тысяч лет назад. И случилось так, что атом вырвался из-под контроля, и наша цивилизация стояла на краю гибели. Погибли миллиарды людей. Наши города, музеи, библиотеки, архивы погибли в атомном огне. А что осталось, было спешно уничтожено специальными санитарными командами сто лет спустя, когда планета возрождалась после ядерной войны и очищалась от страшных бацилл " проклятого агрессивного прошлого", как мы впоследствии назвали эпоху кровавых войн и революций, завершившуюся ядерной войной. Поэтому, чтобы как-то понять и изучить нашу историю, мы поселяемся на других планетах, цивилизации которых находятся на тех витках развития, которые мы сами давно уже прошли. Поэтому я и жила на Земле, в Староволжске, под видом кубинской девочки вместе со своими родителями, сотрудниками института галактической истории. Теперь их отозвали, они еще утром улетели на Ауэю, а я ненадолго задержалась, чтобы доделать некоторые дела. А заодно и попрощаться с друзьями. Но я никому не должна говорить, кто я на самом деле, потому что земляне еще не готовы к контактам с высшими цивилизациями. И неизвестно, когда будут готовы, поэтому мои друзья должны считать, что я уехала на Кубу. - Луэлла грустно улыбнулась.

Крепко сжала мою ладонь... - Странно, я кубинка, хотя никогда не была на Кубе. Но ведь я очень похожа на кубинку, так?

- Похожа, - согласился я. - Очень похожа. А почему?

- Не знаю, - ответила Луэлла. - может быть, потому, что мы, ауэйцы, внешне очень похожи на землян. Я вот оказалась смуглой, и меня решили внедрить на Землю в этом качестве. Впрочем, я не знаю, почему Институт галактической истории так поступил. Значит, так было нужно. Но не в этом дело... Знаешь, у нас на Ауэе очень строгий отбор. Не каждому доверят работать на другой планете. Для этого нужен целый набор качеств, которые, наверное, у меня есть. Поэтому меня и избрали для жизни и работы на Земле. Ты, я вижу, расстроился?

- Почему?

- Расстроился, я же вижу...

- Немного, - признался я. - То есть я хотел сказать... Ты вот уезжаешь...

Улетаешь... - начал я, но замолчал, не зная, что сказать.

Луэлла выжидающе смотрела на меня. И видел во взгляде угольно-черных зрачков незнакомое мне прежде выражение.

То есть не то, чтобы незнакомое...

Таким взглядом на меня очень часто смотрела Фиделина. Словно хотела сказать что-то очень важное, самое главное в своей жизни. Хочет, но никак не может решиться...

.. Она так и не решилась. Не смогла сказать то, что всегда хотела, даже когда пришла пора расставаться. Ничего, кроме тихого: "До свиданья..."

Сейчас Фиделина, наверное, сидит дома одна. Грустит по Марисель. Или, презрев печаль, носится по двору вместе с Танькой Громовой, своей одноклассницей и лучшей подругой. И не знает, что Марисель никакая не Марисель, а Луэлла. "Надо спросить Луэллу, сказала ли она Фиделине, что прилетела с другой планеты", - почему-то пришла в голову мысль.

- Что ж, - проговорила Луэлла, внимательно наблюдая за моим лицом, на котором, как в зеркале, отражались все мои мысли и чувства. - Я так и думала... Ты думал, что я кубинка. Я знаю, что ты очень любишь эту далекую страну, любишь общаться с кубинцами. Они тебе очень нравятся. Особенно кубинки... ничего не говори! - быстро сказала Луэлла, чувствуя, что я хочу ей возразить. - Я же умею читать мысли и все знаю о тебе... Какой богатый материал для Института Галактической Истории - "чувства и мысли обычного земного подростка периода начала атомной эры", последнее достижение ауэйской науки, - произнесла она с ядовитой насмешкой, иронизируя то ли над собой, то ли над неведомыми мне ауэйскими учеными. - Впрочем, мало кому у нас интересны ваши мысли и чувства.

- Почему?- удивился я. - Меня бы заинтересовали мысли и чувства человека с другой планеты.

- А нам подавай только глобальное, - вздохнула Луэлла. - Отдельный человек нам не интересен. Ладно, давай не будем говорить на эту тему... Надеюсь, я тебя не разочаровала?

- Нет, что ты, - проговорил я, намереваясь разубедить Луэллу. Однако она остановила меня неровным взмахом руки.

- Не надо ничего говорить. Я же сказала, что знаю все твои мысли и чувства. Плохо, конечно, читать мысли без спроса, но что делать... Ты любишь Кубу и кубинцев, они твои друзья, ты мечтаешь побывать в стране своих друзей. Все это так. И знаешь, мне сегодня очень грустно оттого, что я не кубинка. И что я вообще не землянка. А знаешь, - сказала вдруг Луэлла, поднимая глаза, - мне очень не хочется покидать Землю. Почему-то не хочется... Мне очень понравилось у вас. Красивая, спокойная планета.

Немного нецивилизованная, но у вас все еще впереди. И люди здесь очень хорошие. У нас нет таких людей... У нас совсем другая жизнь, от которой я успела отвыкнуть. Поэтому и не хочу улетать. Но не могу остаться... От меня ничего не зависит, и я должна вернуться на Ауэю... А ты когда-нибудь побываешь на Кубе. Увидишь Гавану. Может быть, даже вместе с Фиделиной побродишь по лабиринтам старинных улочек Старой Гаваны. А может быть, ты сам станешь архитектором и будешь восстанавливать старые города, - сказала она вдруг безо всякого перехода. Наверное, мысли прыгали с места на место от волнения...

- Если это будет, то еще не скоро, - возразил я.

- Это замечательно - восстанавливать старые города, - продолжила Луэлла, словно не услышала моих слов, - на Ауэе не осталось ни одного древнего города, ни одного памятника нашей истории. А ведь наша цивилизация насчитывает более пятидесяти тысяч лет. Но все наши памятники погибли в войнах, а оставшиеся уничтожены потом, когда наступил мир... Послушай, Андрей, - сказала она вдруг, - у меня осталось не очень много времени, поэтому я хочу попросить тебя кое о чем. Кроме тебя, никто не знает, кто я. Я никому не рассказывала, только тебе... Поэтому все будут думать, что я уехала на Кубу.

- А Фиделина? - неожиданно вырвалось у меня.

- Что? - Луэлла испуганно, как мне показалась, посмотрела на меня.

Нахмурила брови... - Фиделина? А почему ты про нее спросил?

- Ну, не знаю... Просто... Она же твоя подруга...

- Да. Мы с ней друзья, - согласилась Луэлла. - И ты тоже друг. Мой друг.

Наш друг. И поверь, мне сейчас очень тяжело. Кажется, я стала старше на несколько лет... Но я хочу, чтобы... Прошу тебя как друга, никому не говори. Поверь, так надо...

- Даже Фиделине? - отчего-то продолжал настаивать я.

- Я не знаю, не знаю... Ничего не знаю... пойми, Андрей, это сейчас никому не нужно. Ну, расскажешь ты обо мне. Тебе все равно никто не поверит. Все же знают, что ты любишь читать разную фантастику. Ты же и мне вначале не верил. Наверное, и сейчас не веришь. Думаешь, что я разыгрываю тебя. Чтобы не так грустно было расставаться... А Фиделина... мне кажется, она может тебе поверить.

- Почему ты так думаешь?

- Не знаю, - пожала плечами Луэлла. - Мне так кажется. Я так думаю... Ты не знаешь, как мне сейчас тяжело возвращаться на Ауэю. Да, я знаю, там мой дом... Но там не будет тебя. Не будет Фиделины. Не будет Тани Громовой. Не будет никого из моих друзей... И я...

Вдруг что-то изменилось. Луэлла резко вырвала свою руку из моей ладони, вскочила со скамейки и шагнула к реке. Остановилась у кромки берега. Тело ее напряглось, упругие, как у мальчишки, мышцы, натянулись, отвердели, и только сейчас я заметил, что Луэлла одета не по погоде: в летнюю футболку-безрукавку.

Луэлла стояла у самой воды, наклонившись чуть вперед, словно к чему-то прислушиваясь. Над ней носились с криками чайки.

- Что случилось? - спросил я, подходя к ней.

Луэлла не ответила она стояла неподвижно, как безжизненная мраморная статуя.

На берегу Волги было тихо, только шуршали где-то за нашими спинами на набережной шины проезжавших автомобилей. Они заглушали крики чаек, проносившихся над головой. Но не чайки, видимо, привлекли внимание Луэллы.

Она запрокинула голову и смотрела и смотрела куда-то вверх - в синеву неба, где высоко над землей летел казавшийся снизу крошечным реактивный самолет, оставляя за собой след - узкую белую тропинку в голубом небе.

- Что с тобой? - снова спросил я, дотрагиваясь до плеча Луэллы. Плечо было твердым как камень и холодным как лед. Луэлла даже не шелохнулась, и мне почему-то сделалось страшно. Я испугался: вдруг она действительно окаменела и теперь навсегда останется холодной каменной статуей?

Однако Луэлла вышла из каменного оцепенения, открыла глаза, расслабила тело и устало села на песок, у самой кромки набегавших на берег волн.

Посмотрела на меня снизу вверх таким взглядом, словно увидела впервые. И тихо, одними губами, прошептала:

- Вс„...

- Что вс„? - спросил я, садясь на песок рядом с Луэллой.

Луэлла снова отрешенно посмотрела на меня, улыбнулась одними уголками губ, и в ее уставших глазах на короткий миг загорелся радостный огонек. Но тут же погас, уступив место грусти. И чувство трудно выразимой словами печали накрыло меня с головой, как гигантская морская волна...

- Меня отзывают, - негромко сказала Луэлла. - Уже пора... прямо сейчас...

через несколько секунд меня не будет здесь. Меня не будет на Земле... И мы... Никогда... Больше... Не увидимся...

V

Вот он и наступил, миг прощанья. Тот тоскливый миг, о котором я думал непрерывно, пока разговаривал с Марисель. Или с Луэллой? Она рассказывала мне о своей планете, а я думал, что будет потом, что я скажу ей напоследок. Что мне скажет она... Я думал об этом с самого утра, когда Фиделина сказала мне, что Марисель уезжает. Я думал об этом в школе, когда отвечал на двойки хорошо выученные уроки, когда унижался перед Ленкой Воронюк. Я думал об этом, когда пришел на тихий и пустынный берег Волги, когда любовался стремительным полетом чаек и вспоминал услышанную очень давно легенду о девушке, превращенной богами в вольную птицу. Я думал об этом когда пришла Марисель и сказала мне, что она инопланетянка... Я мысленно готовил слова прощания, которые должен буду сказать ей в последний миг. И слова эти она услышит от меня в последний раз.

Но едва Марисель сказала мне: "Меня отзывают" - как все мысли, все заготовленные в течение долгого дня слова сами собой исчезли, вылетели из головы. И только одна мысль вертелась в голове: "Е„ отзывают, е„ отзывают", - думал я. Еще минута - а может быть, и гораздо меньше! - и Луэлла окажется очень далеко от меня. На своей таинственной планете. И я уже никогда е„ не увижу...

Ну почему, почему она не сказала мне раньше, что она не кубинка, а инопланетянка? Как много я мог бы узнать тогда о нашей Вселенной! Заткнул бы за пояс своих товарищей по астрономическому кружку... Цивилизация Луэллы обогнала Землю на несколько тысяч лет, а я даже не знаю, как там живут люди, что они едят, как одеваются, какие книги читают, какая архитектура у их городов... Ничего этого я не знаю, и не узнаю теперь никогда. Потому что Луэлла сейчас улетит с Земли, и мы уже никогда больше не встретимся. Никогда-никогда. Луэлла, Пришедшая издалека, снова уйдет в свое далеко...

- Дай мне руку, - слышу я тихий голос Луэллы.

Она крепко - до боли - откуда столько силы взялись? - сжимает протянутую мною ладонь и грустно-грустно смотрит на меня черными, как ночное небо, глазами.

И на долю секунды я вижу перед собой Фиделину, кубинскую девочку с очень печальными глазами. Она пока еще никуда не уезжает, еще полтора года она будет жить в Староволжске, но все равно у нее очень грустные глаза.

Наверное, потому, что она очень хочет домой. Хочет вернуться на свою далекую родину.

Но я понимаю - а может быть, даже знаю, - что когда она будет уезжать, в е„ глазах не будет радости, а постоянная грусть сменится еще более невыносимой тоской...

Но это случится только через год...

А Марисель уже сейчас уезжает на Кубу...

Луэлла сейчас улетает на Ауэю. И в е„ черных глазах я вижу столько невыразимых простыми человеческими словами чувств, столько безысходной тоски, столько грусти и печали, что мне самому хочется плакать... но я стараюсь сдержаться... еще чего не хватало - разреветься как маленькому...

перед девчонкой... что она обо мне подумает? Но Луэлла... она тоскливо смотрит на меня, и из ее инопланетных черных космических глаз выкатываются маленькие слезинки. Она плачет, как обычная земная девочка... как обычная кубинская девочка, которая не покидает навсегда планету Земля, а просто уезжает на Кубу, прощается со своими друзьями, обещая не забывать и писать письма. И они будут отныне так же далеки друг от друга, как Земля и Ауэя, хотя Куба - никакая не другая планета, а всего лишь государство, расположенное по другую сторону Атлантического океана. Но все равно, это очень и очень далеко. Намного дальше, чем самая далекая Галактика... Как же мы все-таки похожи - люди с разных планет. У нас одинаковые чувства, мы одинаково радуемся друг другу при встрече и одинаково грустим при разлуке.

Между нами нет никаких разделяющих нас тысячелетий, и неправда, что наши планеты разделены пространством и временем. И Луэлла никакая не инопланетянка, а кубинка, и сегодня она уезжает, и я прощаюсь с ней навсегда...

Мы стоим рядом на берегу Волги и держимся за руки. Рука Луэллы крепкая и теплая. Даже горячая...

Наверное, от волнения...

Мы стоим рядом и держимся за руки. Обычный мальчишка из города Староволжска, планета Земля. И не совсем обычная девочка с планеты Ауэя.

Мы стоим и держимся за руки. Стоим, как друзья. Мы и есть друзья. Только не совсем обычные друзья. Межзвездные друзья...

И наши сцепленные в крепком пожатии руки соединяют не разные страны и континенты, а разные планеты. Разные миры...

Мы стоим и держимся за руки. Стоим молча, потому что говорить не о чем.

Все слова давно уже сказаны, а если и не сказаны, то все равно мы уже не успеем ничего сказать друг другу, кроме короткого слова "Прощай!"

Мы стоим рядом и держимся за руки. И не хочется верить, что пройдет совсем немного времени, и Луэллы не будет рядом. Что она будет находиться очень далеко, на расстоянии 45 световых лет от Земли.

На расстоянии 45 световых лет от Староволжска.

На расстоянии 45 световых лет от "иностранного двора".

На расстоянии 45 световых лет от меня...

Но она еще здесь. Рядом со мной. В Староволжске, на берегу притихшей в тревожном ожидании великой русской реки. И мы стоим на пустынном песчаном пляже и держимся за руки. Перед глазами стелется мутная пелена, и мне начинает казаться, что Луэлла, Марисель Ландровес, просто Мари, как любили называть е„ друзья в "иностранном дворе", находится уже где-то очень далеко от меня, на своей планете, и мы стоим каждый на своей земле и протягиваем друг другу руки через холодную пустоту мрачного космоса.

Через холодную пустоту мрачного космоса протягиваем друг другу руки...

Через холодную пустоту...

Мрачного космоса...

Протягиваем друг другу руки...

И пусть это длится очень и очень долго...

Всю нашу жизнь...

Но Луэлла вдруг резко вырывает руку из моей ладони, отталкивает меня в сторону и кричит:

- Уходи! Быстро уходи! На пять метров... Для людей это опасно...

Я инстинктивно отбегаю назад, спотыкаюсь о ножку скамейки, падаю...

И вижу, как над головой Луэллы вспыхивает ослепительно-яркий огненный шар.

Я прикрываю глаза ладонями, чтобы не ослепнуть от пронзительного света. И сквозь огненную пелену вижу, как Луэлла тянется к сгустку жаркого пламени.

И как она медленно исчезает, тает в воздухе, превращаясь в едва заметную тень, в полупрозрачный силуэт на опаленном речном песке...

Потом исчезает и эта тень...

И я остаюсь один на пустынном речном берегу.

Только чайки о чем-то тревожно кричат над зеленой водой...

VI

Ночью мне снились какие-то диковинные космические корабли, пустые и мрачные планеты, космические пираты, сбежавшие из сказок Кира Булычева про Алису. Они всю ночь гонялись за мной с планеты на планету и палили из бластеров. А я прятался от них в каких-то темных и гулких пещерах. И когда пираты почти настигли меня, и я уже готовился проснуться, чтобы пробуждение спасло меня от кошмара, вдруг откуда-то возник космический флаер, из него выскочила Марисель, но на самом деле это была Алиса Селезнева. В руках она легко держала тяжелый скорострельный бластер. Алиса направила грозное оружие на космических пиратов, они испугались и убежали.

А Алиса не стала их догонять. Она подошла ко мне и, улыбнувшись, спросила, весело блестя бусинками черных зрачков:

- Ну, как я их?

И я проснулся.

Было раннее утро. Небо, еще вчера бездонное и лазурно-голубое, затянули хмурые осенние тучи. Нудно сыпал мелкий осенний дождик, оставляя на оконном стекле прозрачные слезинки дождевых капель. Они быстро скатывались по оконному стеклу, оставляя после себя влажные бороздки - сырые следы осени.

А ведь еще вчера было тепло и почти по-летнему светило солнце!

И вчера уехала Марисель...

Вчера мы расстались...

Что она мне сказала? Будто бы она прилетела на Землю с другой планеты, которая называется Ауэя и находится на расстоянии 45 световых лет от Земли. Шутница... Она хотела меня сильно расстраивать...

Мигом слетели последние остатки сна.

Так, значит, Луэлла мне не приснилась? И Марисель Ландровес, кубинка двенадцати с половиной лет, на самом деле была инопланетянкой? И вчера, во время прощания, она доверила мне свою тайну? Тайну, которую она не решилась доверить больше никому. Никому. Даже Фиделине...

Рассказала мне о себе - и улетела...

"А если, -мелькнула неожиданная мысль,- если это был не сон? Просто перед отъездом, чтобы скрасить грусть расставания, Марисель решила рассказать мне фантастическую сказку? Она же знала, что я люблю фантастику, и была уверена, что после этой истории мне будет не так грустно?.."

Но я отбросил эту мысль, глупую и ненужную. Не стала бы вчера Марисель шутить и придумывать сказочные истории. Расставание - не лучшее время даже для дружеских розыгрышей. И глаза у нее были очень грустными. Наполненными тоской.

А еще этот ослепительно белый огненный шар, похожий на небольшое солнце, который ярко вспыхнул над головой Марисель. Не приснился же он мне, в самом деле! До сих пор перед глазами крутятся разноцветные круги...

Только сейчас я понял, осознал, что вчера произошло. Только сейчас я понял, что действительно больше никогда не увижу Марисель. Вчера, когда она исчезла в огненном шаре, я почему-то не сразу поверил в невозможность новой встречи. Еще теплилась какая-то невероятная надежда, что она улетела не навсегда. Глупая и смешная надежда... Но я верил, что она улетела не навсегда. Creia que no habia volado para siempre,- как красиво это звучит по-испански. Не навсегда - no para siempre.

Но только сейчас я понял, как безысходно звучит это маленькое слово - никогда.

Никогда вместе с Марисель я не буду смотреть на ночное звездное небо.

Никогда не поспорю с ней о фантастике.

Никогда не услышу, как в азарте она небрежно бросит: "Фантастика- чушь собачья!"

Никогда не увижу ее озорных веселых глаз.

Никогда больше не коснусь, робея, ее тонкой смуглой руки.

Никогда. Никогда-никогда. Nunca. Потому что Марисель больше нет на Земле, а земные конструкторы еще не придумали сверхсветовые звездолеты, которые могли бы мгновенно достичь далеких звезд. Земные космические корабли еще не выбрались за пределы Солнечной системы. А 45 световых лет - это такое гигантское расстояние, что никакой жизни не хватит. Чтобы пересечь его и добраться до Ауэи. И снова увидеть Марисель. Снова увидеть Луэллу...

И стало так грустно, такая глухая тоска навалилась многопудовой тяжестью, и я почувствовал себя таким маленьким и одиноким, беззащитным перед мрачным и холодным ликом безжалостного космоса, что захотелось куда-то спрятаться, где меня никто не смог бы найти, и дать волю слезам.

Разреветься, как в раннем детстве...

И пусть кто что хочет, то обо мне и думают! Мне все равно...

В школу идти не хотелось. Что там делать? Ведь на переменке ко мне больше не подойдет Марисель...

А Ленка Воронюк начнет придираться за вчерашнее...

Но все-таки в школу я пошел. Не мог не пойти... И не потому, что мои родители, окажись они дома, не пришли бы в дикий восторг, что их единственный сын в самом конце четверти вздумал прогуливать уроки, когда на счету каждая отметка. Если говорить об отметках, то сейчас они интересовали меня не больше, чем бельевая веревка решившего утопиться.

Пусть хоть сто колов наставят, мне сейчас все равно! Марисель уже не вернется...

Я пошел в школу, чтобы увидеть Фиделину. Хотелось увидеть ее, чтобы удостовериться, что она еще здесь. Что она неожиданно не уехала на Кубу и не улетела бы на какую-нибудь далекую и недоступную планету.

Я должен был увидеть Фиделину и рассказать ей, кем на самом деле была Марисель.

Фиделина приехала в Староволжск в декабре. Чуть меньше года назад. Но за этот малый срок случилось столько всего... Особенно на первых порах, когда Фиделина ходила в новичках и совсем еще не понимала по-русски. Она держалась обособленно, ни с кем не общалась, а если кто-то пытался подойти к ней во дворе, спешила убежать домой.

Однако Фиделина быстро освоилась на новом месте. Привыкла, наверное, к тому, что не скоро увидит родной Камагуэй. А здесь, в России, тоже неплохо. Тоже интересно. Много новых людей... Да и своих, кубинских, полно.

Так, наверное, рассудила кубинская девочка Фиделина, которой не исполнилось еще и одиннадцати лет...

Но Марисель быстро нашла общий язык с Фиделиной. Наверное, потому - так я думал тогда - что обе девочки приехали с Кубы. Я же не знал тогда, что Марисель прилетела с другой планеты... Марисель и Фиделина были кубинками, а со своим всегда легче найти общий язык, чем с чужими, даже если они не совсем чужие, а почти что свои, потому что хотят подружиться...

Марисель вначале как бы опекала Фиделину, помогая ей освоиться на новом для нее месте. Именно Марисель познакомила меня с Фиделиной...

Марисель делилась с Фиделиной "жизненным опытом" на правах "старожила" - к тому времени она прожила в Староволжске почти полтора года...

Вскоре Фиделина освоилась, перестала шарахаться от всех подряд. Ей уже не нужна была Марисель как наставница. Девчата стали просто подругами.

Подругами не разлить водой. У них были свои маленькие секреты, в которые девчата не посвящали не только меня, но и любопытную Таньку Громову.

Танька, впрочем, ничуть на них не обижалась. Наоборот, даже мне советовала не обижаться - дескать, они же девчонки и имеют право скрывать свои самые сокровенные тайны от излишне настырных лиц противоположного пола. Я соглашался с Танькой, но считал, что она лукавит. Как и любая нормальная девчонка, Танька отдала бы многое, чтобы узнать, о чем шепчутся под кронами тополя, растущего в самом центре двора, две кубинки - Марисель и Фиделина. По крайней мере, мне так казалось...

Острословы "иностранного двора" шутливо называли Марисель и Фиделину сиамскими близнецами. И добавляли, что если и есть в мире что-нибудь невероятное, так это увидеть подруг порознь. В "иностранном дворе"

получила распространение своеобразная народная примета: видишь Марисель - жди Фиделину. И наоборот...

И вот теперь, когда Фиделина осталась одна, я должен был ей рассказать о Луэлле...

VII

У парадного входа в школу я увидел Таньку Громову, девчонку из параллельного класса. Их класс на этой неделе дежурил, и Танька вместе с двумя одноклассниками несла боевую вахту у тяжелых дубовых дверей парадного входа и следила за порядком. То есть за тем, чтобы никто не посмел войти в школу через этот самый парадный вход, предназначенный неписаными школьными правилами исключительно для администрации и учителей.

Простым смертным, под которыми, конечно же, подразумевались мы, ученики, этими же суровыми и непререкаемыми законами предписывалось заходить в здание школы исключительно со стороны черного хода, который располагался с противоположной стороны школьного здания.

Но, как известно, запретный плод всегда сладок. Для большинства из нас делом доблести и чести было стремление во что бы то ни стало прорваться в школу именно через парадные двери. Особенно когда дежурили ребята из младших классов. В такие минуты возле школы можно было снимать революционные фильмы о взятии Зимнего дворца революционными рабочими и солдатами.

Впрочем, если очень хотелось попасть в школьное здание через парадное, наплевав на законы и правила, необязательно было устраивать Октябрьскую революцию. Гораздо проще и безопаснее было воспользоваться приятельскими отношениями с дежурными.

Что я и сделал. Таньку Громову я хорошо знал, она тоже часто бывала в "иностранном дворе". И тоже дружила с кубинцами.

- Saludo1 , Танька, - сказал я по-испански, подходя к Громовой. - Служишь Советскому Союзу?

- Servio poco a poco, como ves2 ,- ответила Танька тоже по-испански.

Стоит сказать, что Танька была столь разительно похожа на кубинку, что когда я впервые увидел ее, смуглолицую девчонку с длинными - по пояс - волосами, черными, как вороново крыло, отливающими позолотой под жаркими лучами летнего солнца, то сразу решил, что приехала новая кубинка. И невозможно было передать мое изумление, когда Танька, смеясь, сказала мне, что никакая она не кубинка. Что жила она раньше на Украине, у Черного моря, недалеко от Одессы - "наверное, потому я такая черная". Самое смешное, что кубинцы вначале тоже посчитали Таньку за свою соотечественницу. То-то было смеху, когда все раскрылось...

- Фиделина пришла? - спросил я у Таньки.

- Только что.

- Как она?

- Будто не знаешь. Поставь себя на ее место.

- Мне и на своем не очень весело, - признался я.

- Понимаешь, - сказала Танька, - Фиделине намного сложнее. Ведь она еще не скоро увидит Кубу, а Марисель уже там.

"Психолог, - подумал я, - знала бы ты, где сейчас Марисель..." Но ничего не стал говорить. Все равно Таньке не понять. Скажет, что я обчитался фантастикой, и мне повсюду мерещатся космические пришельцы. И добавит что-нибудь вроде: "Ну, если ты считаешь Кубу другой планетой, тогда конечно...". А потом ввернет свою любимую приговорку: "Хорошенький поворотик на двенадцать парсеков влево...".

Впрочем, Танька тоже любила фантастику. И даже сама сочиняла разные фантастические истории, которые называла "Сказками из жизни двадцать второго века". Она записывала их в толстую общую тетрадь в синем клеенчатом переплете и читала во дворе, когда мы собирались у нашей скамейки под кроной векового тополя... Фиделина как-то восхищенно сказала Таньке: "Ты будешь писательницей!". На что Танька грустно улыбнулась, пристально посмотрела на Фиделину, положила ей руку на колено и сказала:

"А я думаю, что писательницей будешь ты..." - "Да что ты говоришь!

- воскликнула Фиделина, - я даже сочинения писать не умею, потому что мне трудно придумывать..." - "Ничего, научишься, - ответила Танька, - у тебя еще очень много времени впереди...".

Когда я расспрашивал Таньку, почему она придумывает истории о двадцать втором веке, а не о двадцать первом, она отвечала: "Двадцать первый век наступит очень скоро, и вы все увидите своими глазами, и о нем неинтересно придумывать. А до двадцать второго века еще очень далеко, поэтому я могу придумать все, что угодно, и никто из вас не сможет сказать, что я говорила неправду". С логикой у Громовой был полный порядок, однако мне всегда почему-то казалось, что е„ "Сказки" были не совсем сказками. Я не знал, откуда у меня было такое ощущение, но мне казалось, что будущее через сто пятьдесят лет будет именно таким, каким я его видел в фантазиях выдумщицы Таньки Громовой...

- У Фиделины сейчас какой урок?

- Физика, кажется...

- Понятно... Слышь, Танюха, ты хороший человек?

- Никто пока не жалуется, а что?

- Да понимаешь, лениво переться через черный ход. Пропустишь по старой дружбе?

- Проходи, - сказала Танька, - завуча, кажется, нет. Кстати, во двор сегодня придешь?

- Надеюсь. А что?

- Да так, ничего особенного, - ответила Танька, - но обещаю: будет интересно...

- Интригуешь, миледи, -усмехнулся я. - Сказала бы проще: "Вчера вернулась из будущего, привезла новую историю, но по пути потеряла машину времени.

Получился неприятный поворотик на двенадцать парсеков влево..."

- Я так и хотела сказать, - ответила Танька, - но ты меня опередил...

- Так и было задумано!

- Патруль времени тебе этого не простит! - грозно ответила Танька.

- Ничего, отобьемся, - весело отозвался я.

- Ладно, проходи побыстрее, а то еще директриса застукает, а это будет пострашнее патруля времени. А вечером приходи во двор, будут все наши...

- Кроме Марисель, - вырвалось у меня.

- Кроме Марисель, - как эхо отозвалась Танька.

И я почувствовал, как к горлу медленно подкатывается противный вязкий комок...

Едва я вошел в школу, как нос к носу столкнулся с Ленкой Воронюк.

Она возвышалась в дверях спортзала, по-наполеоновски скрестив на груди руки, и сверлила меня зелеными кошачьими глазками. И ее пристальный взгляд красноречиво свидетельствовал о том, что Ленка вчера вечером или даже сегодня утром не поленилась выяснить, действительно ли моя мама заболела.

А так как она не болела и в ближайшее время болеть, надеюсь, не собиралась, то и ежу было понятно, что Ленка не простит мне вчерашнего побега с генеральной уборки, и потому мне нужно готовиться к самым крупным неприятностям в своей жизни.

Но сейчас у меня было не то настроение, чтобы выслушивать нотации надоедливой активистки-общественницы. Я думал о Луэлле и Фиделине, и если бы сейчас в школьном дворе разразилось извержение вулкана, а на город упала атомная бомба, то эти разрушительные бедствия я не счел бы достойными своего внимания.

..Кто хоть раз в жизни расставался с друзьями, поймет меня...

- Бородин! - повелительно прозвучал непререкаемы голос. - Быстро ко мне!

"Зовет, словно уличную дворнягу", - проскользнула слабая мысль, но ноги сами понесли меня к грозной старосте класса. "Сейчас начнется", - обреченно думал я, мысленно содрогаясь оттого, какую пытку мне предстоит выдержать в самое ближайшее время.

Но, к счастью, все обошлось. Судьба решила ненадолго смилостивиться надо мной и послала мне на помощь ангела-спасителя в лице старшей пионервожатой. Она деловито подошла к Вороне и что-то сказала ей. Та удивленно пожала плечами и ушла следом за ней, бросив напоследок взгляд в мою сторону, красноречиво свидетельствующий о том, что я рано радуюсь, потому что она разберется со мной сразу, как только освободится.

И я с легким сердцем пошел на третий этаж, искать Фиделину. И наткнулся на лестнице Снежану, болгарку из "иностранного двора"

- Ты отчего такой грустный? - спросила она.

- Так, - махнул я рукой. Не хотелось посвящать Снежану в свои проблемы, хотя с ней у меня были хорошие, почти дружеские, отношения.

- А я знаю, почему. Слинял вчера с уборки кабинета?

- Откуда ты знаешь? - удивился я.

- Догадалась. Ваша инквизиторша Лена кому угодно может испортить настроение.

Снежана хорошо знало Ленку-Ворону. Какое-то время назад, мне казалось, они были друзьями. Но потом, как это часто бывает, из-за чего-то разругались.

Я не знал причин ссоры, Снежана мне не говорила, а с Вороной у меня были не те отношения, которые предполагали бы разговоры по душам. Однако я заметил, что Снежана обходила Ворону десятой дорогой...

- Ты так и не помирилась с ней? - поинтересовался я.

- Еще чего! - вспыхнула Снежана. - Я с такими занудами не разговариваю!

- Тебе легче, - вздохнул я. - Я учусь с ней в одном классе.

- А ты меньше обращай внимания на разных придурков, - посоветовала Снежана.

- Нервные клетки, говорят, не восстанавливаются.

- Хотелось бы, - сказал я, - но знаю, что мне сегодня не выпутаться...

- Не бойся, - подбодрила меня Снежана, - все будет хорошо.

- Твоими бы устами... Ладно, не будем о грустном. И так со вчерашнего дня настроение паршивое, а тут еще эта зануда!

- А что случилось вчера?

- А ты разве не знаешь? Марисель уехала.

- Ага! - воскликнула Снежана. - Джульетта уехала, а Ромео страдает от любви!

- Да иди ты! - нахмурился я. Вообще-то Снежана девчонка ничего, но иногда такие глупости может сморозить, что хоть стой, хоть падай.

- Да ладно, не красней, - улыбнулась Снежана, - я понимаю... Фиделина вот тоже грустная со вчерашнего дня ходит. Кстати, это не ты ее обидел?

- Да что ты, как можно, - зачем-то начал оправдываться я, - как я могу ее обидеть...

- А вот и можешь, - возразила Снежана, - я тебя знаю. Я помню, как она от тебя плакала.

- Нашла, что вспоминать, - угрюмо пробурчал я. Мне не хотелось развивать эту тему. Как и не хотелось вспоминать свои дурацкие поступки полугодичной давности, когда я от нечего делать "доводил" Фиделину, и она убегала домой в слезах. Меня даже Марисель за это журила... Но сейчас же все по-другому!

Фиделина сама давно уже забыла обо всем. А если и помнит, то не говорит на эту тему...

- Это было давно и неправда, - сказал я. - А теперь мы друзья...

- Жених и невеста? - спросила Снежана.

- Опять ты со своими глупостями! - начал злиться я. - Сказала бы лучше, где она сейчас.

- У кабинета физики, - ответила Снежана. И тут же, хитровато прищурив карие глаза, выдала. - Так-так, понимаю. Ромео решил найти себе новую Джульетту?

- Ты опять? - я едва сдерживал себя, чтобы не заехать Снежане в ухо.

Но вместо этого резко повернулся и побежал вверх по лестнице.

- Ты что, обиделся? - услышал я за спиной тихий, и как мне показалось, чуть виноватый голос Снежаны.

Я не стал оборачиваться. Конечно, если разобраться, злился я зря. Снежана не хотела обижать меня, она просто шутила. Но настроение у меня было не столь радужное, чтобы выслушивать дурацкие шутки...

VIII

Фиделина стояла около окна, опираясь руками о подоконник, прижав лицо к стеклу. Вокруг нее царила обычная школьная суета. Девчонки кучковались небольшими группками, о чем-то перешептывались и хихикали. Наверное, сплетничали. Мальчишки сломя голову носились по узким школьным коридорам - школа была старая, не очень просторная, - подставляли подножки, мерились силой, дергали девчонок за волосы, а те наказывали своих обидчиков, отвешивая им учебниками по голове. Строгие дежурные пытались утихомирить, призвать к порядку, но их никто не слушал. И тогда дежурные, которым тоже хотелось играть, бегать и бороться, то есть нарушать заведенные порядки, а не следить за тем, чтобы их не нарушали другие, сами начинали гоняться за нарушителями, то и дело организуя небольшие свалки.

А Фиделина тихо стояла у окна и печально смотрела куда-то вдаль, поверх деревянных домиков, выстроившихся в ряд сразу за школьным двором. Шумный улей лихого безвременья, когда уроки еще не начались, и строгие учителя не вышли из учительской, держа под мышками журналы и проверенные тетради, и школа продолжала жить свободной жизнью ребячьей вольницы, - этот мир, мир шумных школьных коридоров, казалось, был очень далек от Фиделины. Издалека Фиделина показалась мне такой маленькой и беззащитной, что я испугался за нее - вдруг стремглав носящиеся по коридорам мальчишки ненароком заденут ее, толкнут, и она не просто упадет от толчка, а рассыплется на части маленькими стеклянными осколками. Так раскалываются, рассыпаясь на части, фарфоровые фигурки...

И мне вдруг страшно захотелось как-то защитить Фиделину, закрыть ее от неминуемой беды и сказать какие-нибудь добрые и приятные слова, чтобы она не стояла так грустно и неприкаянно у окна... Чтобы она приветливо улыбнулась мне и сказала мне что-нибудь хорошее и доброе...

- Линка, - тихо позвал я.

- Андрей, -повернулась она. Чуть улыбнулась. Но ее глаза остались грустными.- Привет... Как хорошо, что ты пришел.

- Привет... О чем задумалась?

- О Мари. Сегодня утром она уже будет в Гаване. А я еще не скоро увижу свой Камагуэй...

- Ты очень хочешь на Кубу? - спросил я, не зная, с чего начать разговор о Луэлле.

- Спрашиваешь... Ты знаешь, как я сейчас завидую Мари. Она почти уже дома.

А я увижу свой дом только летом, когда поеду на каникулы. Тебе, Андрей, не понять меня, ты живешь в своей стране...

- Ну почему, Фиделинка? Я понимаю...

- Спасибо, - сказал Фиделина, и ее глаза, как мне показалось, чуть повлажнели. - Тебе Мари обещала писать?

- Писать? - переспросил я. Ну конечно, Фиделина ничего не знает... Фиделина считает, что Марисель уехала на Кубу. И, значит, должна написать Фиделине письмо, на которое она, конечно же, сразу ответит.

Если бы Фиделина знала, где сейчас Марисель...

Казалось, что может быть проще - сказать прямо, кто такая Марисель и где она сейчас. И сразу станет легче, словно сбросишь с души огромный камень...

Но почему мне так трудно сказать эти простые слова - "Марисель улетела на другую планету..."? Что-то мешает мне произнести их...

- Она обещала мне писать, - говорит Фиделина, отковыривая ноготком старую краску с облезлого подоконника. - Сказала мне, что постарается написать мне сразу, как приедет. Только плохо, что письма с Кубы идут так долго.

Больше месяца... Вот если бы придумали мгновенную почту. Чтобы написать письмо, и оно сразу бы дошло до адресата. Танька Громова как-то говорила, что такую почту в будущем обязательно придумают. А хотелось бы сейчас...

Но я буду ждать.

Я вдруг представил себе, как Фиделина просыпается утром и подходит к своему почтовому ящику. Заглядывает в его темную пустоту, надеясь увидеть долгожданное письмо. Дружеский привет с далекой родины... Ей, Фиделине, кубинской девочке одиннадцати с половиной лет, живущей в гостеприимной, дружественной, но все-таки чужой для нее стране, как никому другому важна сейчас эта тоненькая, но очень прочная ниточка, которая крепко связывает ее с далекой родиной. Поэтому Фиделина будет каждый день подходить к почтовому ящику, надеясь увидеть там почтовый конверт.

Но письма нет. Ящик пуст...

Но Фиделина не отчаивается. Она знает, что письма с Кубы идут очень долго.

"Значит, письмо придет завтра", - вздыхает Фиделина. И нетерпеливо ждет наступления завтрашнего дня.

А назавтра все повторяется снова...

"Эх, Фиделинка ты Фиделинка, - мысленно говорю я ей, - напрасно ты будешь ждать письмо от Марисель. Она не напишет тебе. Никогда не напишет.

Никогда-никогда. Потому что только в фантастических романах существует межпланетная почта..."

- Она и тебе напишет, - продолжает литься серебром тихий ручеек голоса Фиделины. - Она напишет тебе... А когда в следующем году я тоже уеду, я буду тоже писать тебе. Мы будем вместе писать тебе. А ты будешь нам писать?

- Не знаю,- отвечаю я, думая совсем о другом.

- Будешь, - уверенно говорит мне Фиделина, грустно улыбаясь. Улыбка грустная, но мне очень радостно, что я вижу улыбку на ее губах, - будешь... Куда ты от нас денешься?

И вдруг я понимаю, что никогда не смогу сказать правду этой девочке с большими черными и очень грустными глазами. Будет очень жестоко разрушить надежды Фиделины, которая сейчас больше всего на свете мечтает получить письмо от Марисель. Она верит в письмо, мысль о нем придает ей силы. А если я скажу, что Марисель улетела на другую планету, и потому никогда не напишет ей, то получится, что я совершу предательство. Предательство не только по отношению к Фиделине, но и к самой Марисель. Которая просила никому говорить, что она с другой планеты.

Правда, она сказала мне: " Фиделина, быть может, поверит тебе..."

Хотя - зачем? Зачем я буду рассказывать Фиделине обо всем? Фиделина вернется на Кубу только на следующий год, за этот долгий срок много воды утечет в реке Волге, сама Фиделина станет на год старше, и, быть может, в Староволжск приедет новая кубинка, которая станет подругой Фиделине, которая постепенно вытеснит у нее память о Марисель...

А сейчас, когда память о Марисель еще жива в детской душе Фиделины, я не могу лишить Фиделину веры. Не могу отнять у нее надежду...

Потому что самое страшное - это лишить человека надежды...

"А вдруг - пронзает мозг отчаянная мысль, - Марисель действительно напишет ей? Или снова прилетит на Землю? И мы снова будем вместе, как раньше?"

Да, это было бы так здорово!

И потому я говорю Фиделине:

- Марисель напишет тебе. Обязательно напишет... Куба находится очень далеко от России.

- Я знаю, - вздыхает Фиделина, - Конечно, далеко. Но у вас в России есть песня... Очень хорошая песня. "Куба далека - Куба рядом". И я верю, что письмо придет очень быстро. А если во что-то веришь, то оно обязательно сбудется. Ведь правда, Андрей? - И Фиделина кладет мне на плечо свою легкую ладонь.

- Правда, - отвечаю я.

.. И сейчас, спустя много лет, я вижу тебя рядом, маленькую кубинскую девочку Фиделину. Русоволосую, с золотистыми точечками веснушек на курносом носу. Ты стоишь передо мной, положив мне на плечо маленькую ладонь. И смотришь на меня снизу вверх черными смородинками грустных глаз.

И я чувствую твой взгляд даже сейчас. Как чувствую мягкое прикосновение твоей горячей ладони. И мне очень хорошо оттого, что ты стоишь рядом, смотришь на меня и касаешься рукой моего плеча. Мне никто вот так не клал на плечо ладонь. Кроме моих друзей-кубинцев. Кроме тебя, моя далекая Фиделина, кубинская девочка одиннадцати с половиной лет, которая сейчас давно уже выросла. Которая стала взрослой. Но в моей памяти осталась прежней маленькой девочкой, подругой моих детских игр...

IX

Прошли два месяца. Наступила зима. Уже ощущалось приближение самого прекрасного на свете праздника - Нового года. Единственного на свете праздника, прихода которого с нетерпением ждут все - и взрослые, и дети.

Ждут и надеются, что в Новом году наконец-то сбудутся самые сокровенные желания. Самые сокровенные...

Однако меня почти не радовала зима - мое любимое время года. И даже приближение новогодних праздников и школьных каникул не настраивало на мажорный лад. Потому что мне очень хотелось снова увидеть Марисель...

Знаете, так бывает всегда, когда уезжает какой-нибудь очень близкий тебе человек. Твой друг... И ты вдруг начинаешь понимать, что уехал не только твой друг, но вместе с ним куда-то исчезла частичка твоей души. И хотя эта частичка очень маленькая, ты начинаешь понимать, что она настолько важна, что без нее будет очень трудно жить.

Так случилось и со мной. Пока Марисель жила в Староволжске, я не придавал этому очень большого значения. Мне казалось, что так будет всегда. Иногда я обижал ее, и она плакала. Но потом мы мирились...

Конечно, я знал, что когда-нибудь Марисель уедет на Кубу. Но я думал, что это наступит не скоро. Я не был готов к наступлению этого дня и гнал от себя мысли о будущей разлуке. Я старался не задумываться о том, что будет, когда Марисель уедет на Кубу. Не говоря уж о том, что она улетит на другую планету.

И теперь, когда Марисель не было рядом, я часто думал о ней. Именно о Марисель. Я не мог называть ее звездным именем Луэлла. Что-то мешало мне назвать ее так...

Но я часто думал о том, как живется ей сейчас на своей далекой планете.

Вспоминает ли она Землю, Староволжск, "иностранный двор", Фиделину, одноклассников... Меня, наконец...

И как-то тоскливо и неуютно стало в "иностранном дворе", словно, уехав, Марисель увезла с собой ту бесшабашность, которая была ей свойственно.

Словно забрала с собой ту воздушную легкость, которая приливами теплых волн всегда исходила от ее черных глаз, когда она затевала какую-нибудь озорную игру, включая в нее всех обитателей иностранцев, даже малышей-дошкольников...

А Фиделина по-прежнему ждала письмо от Марисель.

А Марисель не писала, потому что не могла ничего написать. И Фиделина спрашивала у меня:

- Почему она мне не пишет? Неужели она забыла меня? Или правда письма не доходят?..

Спрашивала, словно знала, что мне что-то известно о том, почему Марисель ей не пишет...

Конечно, я знал, почему. Но не мог ничем помочь Фиделине, которая тяжелее всех переживала разлуку с Марисель. Она почти перестала улыбаться, а в глазах затаилась желтая тоска. И я понимал, что когда-нибудь буду должен рассказать Фиделине всю правду. Потому что тайна Луэллы уже начинала тяготить меня, давить на плечи непосильным грузом. Мне хотелось избавиться от этой невыносимой ноши, которую я был вынужден нести в одиночку. И не раз я думал: зачем мне эти душевные муки? Зачем Луэлла рассказала мне о себе? Зачем я узнал о ней правду? Как было бы хорошо, если бы я, как и Фиделина, оставался в неведении! Если бы я тоже думал, что Марисель сейчас на Кубе. Тоже бы ждал от нее письма. И верил, что письмо дойдет, просто оно где-то затерялось...

И тогда, возможно, я так часто не думал бы о Марисель, не мечтал бы снова увидеть ее, милую девочку-инопланетянку, не хотел бы услышать ее звонкий и веселый голосок, не хотел бы заглянуть в ее бездонные, полные невысказанных тайн черные глаза, не хотел бы подержать ее смуглую руку в своих ладонях...

Ах, если бы она жила на Кубе, я написал бы ей самое прекрасное в мире письмо!

А какое письмо напишешь в созвездие Возничего?

И однажды я твердо решил отделаться от мучившей меня два месяца тайны.

Сбросить с плеч тяжелый груз и разделить его поровну с Фиделиной и Танькой Громовой. Чтобы и они тоже узнали о Луэлле. Не о Марисель, а именно о Луэлле. Об инопланетянке Луэлле. Потому что случилось странное: я разделил для себя Марисель и Луэллу. Теперь мне начинало казаться, что я знал двух совершенно разных людей: кубинку Марисель и инопланетянку Луэллу. Причем я будто бы всегда знал, что Луэлла прилетела на Землю с другой планеты, но только не придавал этому фантастическому факту никакого значения, словно Староволжск инопланетяне посещали столь же часто, как и выдуманный Киром Булычевым Великий Гусляр, и эти посещения воспринимались горожанами как нечто само собой разумеющееся. Так что Луэлла улетела на Ауэю, Марисель уехала на Кубу, и я одинаково тоскую по ним обеим. Такое вот странное получилось у меня раздвоение...

Фиделине я хотел рассказать о Луэлле в первую очередь потому, что мы с ней были лучшими друзьями. Она была доброй и чуткой девчонкой и относилась ко мне очень хорошо. Гораздо лучше, чем даже мои сверсники-соотечественники... Ей я доверял как самому себе и мог говорить о многом откровенно, не опасаясь насмешек с ее стороны...

А Таньке - потому что мне очень хотелось, чтобы она, придумывая очередную сказку о двадцать втором веке, сделала Луэллу героиней своей истории. Ведь если верить фантазиям Таньки, то через сто пятьдесят лет люди уже будут летать к далеким звездам и встречаться с инопланетянами. Почти как в книгах про Алису...

Поэтому - считал я- люди будущего непременно должны будут встретиться с ауэйцами и даже с самой Луэллой. А почему бы и нет? Сама Луэлла, улетая, сказала мне, что они живут очень долго, по пятьсот лет. Целые пять столетий! Как это много, если сравнивать с людьми...

Правда, становится очень грустно от мысли, что меня уже не будет на свете, а Луэлла еще будет жить пять веков. И доживет до земного двадцать второго века. И сможет встретиться с моими потомками, чтобы рассказать им обо мне, о Фиделине, которой тоже к тому времени уже не будет...

Приятно верить, что тебя будут помнить, когда тебя не станет...

Но грустно думать о том времени, когда тебя уже не будет. Что ты не сможешь увидеть двадцать второй век, когда все будет по-другому. Если верить фантазиям Таньки Громовой, он будет намного лучше, чем наш двадцатый. И даже лучше, чем двадцать первый... В мире не будет никаких границ, из России на Кубу или в любую другую страну можно будет попасть за секунду, и не нужно ни виз, ни денег, ни приглашений, достаточно зайти в кабину мгновенного перемещения и нажать нужную кнопку...

И люди в двадцать втором веке будут только хорошие и добрые. Совсем не останется злых людей. Типа Ленки Воронюк, общение с которой мне приносит одни неприятности...

Конечно, о многом из того, что сочиняла Танька Громова, можно было прочитать в любом советском фантастическом романе о будущем. И в сказках о двадцать втором веке, сочиненных Танькой, я находил знакомые мне по прочитанным книгам картины грядущих времен. Но дело в том, что Танька рассказывала о будущем так ярко, живо и увлекательно, словно сама побывала там. Иногда мне даже казалось, что она сейчас вытащит из кармана джинсов портативную машину времени и задорно крикнет: "Айда со мной в будущее!" И мы увидим воочию двадцать второй век...

Когда я рассказал Таньке про Луэллу, она внимательно меня выслушала, но, как мне показалось, не очень поверила. Сама безудержная фантазерка, она, вероятно, решила, что я тоже придумал фантастическую историю. И посоветовала написать мне рассказ и отправить в "Пионерскую правду" - вдруг да опубликуют... но, увидев, что я обиделся на нее, Танька клятвенно пообещала мне, что непременно сочинит историю о встрече Луэллы с землянами двадцать второго века. Но, видимо, вскоре забыла свое обещание, потому что так ничего и не придумала.

А потом и сама, никого не предупредив, неожиданно исчезла. Куда-то уехала...

Как раз через день после того, как на Кубу уехала Фиделина...

Но это случилось гораздо позже. И это совсем уже другая история...

X

Зима - время веселых забав...

В соседнем дворе каждую зиму заливали ледяную горку, куда ходили кататься ребята со всей округи. Двор, где была горка, отделял от "иностранного двора" высокий забор, воздвигнутый в незапамятные времена чьими-то благими стараниями. Непонятно, правда, кому и зачем был нужен этот забор, который мешал прямому проходу между домами. Поэтому в заборе часто возникали дырки, которые спустя некоторое время кто-то невидимый и неведомый заделывал с завидным постоянством. И наутро место, где еще вчера радостно зияла радующая глаз брешь, тускло светилось желтизной свежевыструганной заплаты. Так что серьезным взрослым людям, которые не могли, как дети, проворно перелезть через забор, приходилось идти в обход, проходя лишний квартал по набережной, грубо проклиная настырных и вездесущих невидимок, для которых наличие забора в его девственном состоянии было намного важнее всех тех неудобств, которые были вынуждены испытывать проживающие рядом с забором люди...

.. Ледяную горку заливали на небольшом естественном холмике посреди двора. Холмик, видимо, остался с тех давних времен, когда не стояли вокруг серые пятиэтажки, а вместо них были одноэтажные деревянные домики.

Ледяная трасса, покрытая, как горбами, многочисленными буграми, шла под небольшим углом от одного дома, расположенного на холме, к другому, который стоял чуть ниже и перпендикулярно первому. Если как следует разогнаться, можно было на полной скорости влететь аккурат в подъезд! В этом была своя прелесть. Однако ворчливые старушки- жительницы домаотчего-то были недовольны. Огласив весь двор визгливым криком, они затворяли дверь в подъезд.

Стоит ли говорить. Что вскоре эта дверь снова была нараспашку, и шумная игра продолжалась...

На ледяной дорожке было множество бугров и впадин, и считалось высшим шиком съехать вниз, стоя на ногах, и при этом не упасть, сохранить равновесие. Я как-то попытался, а потом едва поднялся... И потом несколько дней ходил, потирая ушибленные бока. Утешало то, что не я один оказался таким неловким. Редко кому удавалось с честью выдержать испытание, предлагаемое коварной ледяной горкой...

Фиделина была одной из немногих.

..Она стремительно несется вниз, широко расставив в стороны руки, чтобы сохранить равновесие. Громко кричит по-испански: "Hola, mirad!

Adelante!"1. И все, кто в этот миг толпится на вершине горки, крича наперебой на разных языках, толкая друг друга, бросаются вниз, вслед за Фиделиной. И начинается веселая куча-мала...

Я смотрю на Фиделину, которая снежным вихрем несется вниз по склону ледяной горы, и меня не покидает странное ощущение, что эта девчонка приехала отнюдь не из жаркой тропической страны, где никогда не бывает зимы и снега, а откуда-то с крайнего Севера, где почти нет лета.

Удивительное зрелище - кубинка, стремительно несущаяся вниз по скользкой ледяной дорожке!

Она летит вниз, подпрыгивая на ухабах, полусогнув в коленях ноги, чтобы удержаться, сохранить равновесие, не упасть... Пальто нараспашку, щеки налились морозным румянцем, глаза восторженно горят...

Нет, говорю я себе. Никакая она не кубинка...

Она - маленькая снежная принцесса, маленькая повелительница ледяной горы.

Наверное, что-то напутали в своей заоблачной канцелярии наши небесные покровители - ведь эта бесстрашная повелительница ледяной горы, черноглазая кубинская девчонка, на носике которой играют русские веснушки, должна была родиться не на берегу тропического океана, а здесь, в России, среди снегов и метелей...

И тогда она не уехала бы на Кубу...

И я смог бы видеться с ней каждый день...

..Но Фиделины давно уже нет в Староволжске. И я могу только вспоминать ее...

И вот из своего настоящего я смотрю в прошлое, и вижу Фиделину.

Она, накатавшись на горке, идет сейчас домой, чуть уставшая, но все равно веселая и довольная.

Идет домой, потому что уже поздно, пора ужинать. И я иду рядом с ней...

Мы сворачиваем мимо забора. Лезть через него почему-то не хочется.

Проходим через "ущелье" - узкий проулок между двумя кирпичными стенами старых домов.

И выходим на набережную.

Зимой темнеет рано, и очень рано на небе зажигаются звезды. И сейчас они ярко горят над нами, на черном бархате бездонного зимнего неба. Горят, слабо мерцая, словно подмигивая с высоты. Словно хотят пригласить нас в гости и проведать свои тайны... И ты чувствуешь, что можешь легко оторваться от земли, взмыть в вышину, долететь до звезд и коснуться их рукой. Коснуться и не обжечься... Потому что они совсем не горячие, эти лучистые крапинки веснушек на ночном лике бездонного неба, которые так тепло улыбаются нам...

Звезд на небе высыпало очень много, но я вижу только одну. Самую яркую...

Капеллу в созвездии Возничего. Она игриво мерцает на юге, справа от нас - там, где спит под ледяным панцирем Волга.

Капелла светит куда ярче остальных звезд. И мерцает как-то по особенному:

нежно переливается пестрым разноцветием радуги. Словно тот неведомый, кто зажигает по ночам яркие фонарики созвездий, хочет привлечь внимание людей к этой красивой звезде. Или только мое внимание... Потому что там живет Луэлла...

А если это она подает мне знак?

- Послушай, Делинка, - говорю я, касаясь пальцами рукава пальто Фиделины.

Она останавливается и с интересом смотрит на меня. Ее черные зрачки похожи на лучистые огоньки звезд. - Видишь вон ту звезду?

- Вижу, -отвечает Фиделина. - Я давно уже ее заметила. Она очень красивая... Как она называется?

Фиделина знает, что я раньше ходил заниматься в астрономический кружок и много знаю про звезды. В том числе названия большинства из них.

- Капелла, - отвечаю я. И неожиданно для себя добавляю: - Там живет Луэлла.

Фиделина отрывает взор от звезд и удивленно смотрит на меня:

- А кто это?

- Девочка. Одна очень хорошая девочка...

- Как я? - с кокетливой улыбкой спрашивает Фиделина.

- Как ты, - легко соглашаюсь я.

- А почему у нее такое странное имя?

- Она же не земная девочка. Это инопланетное имя.

Фиделина снова обращает свой взор к звездам и тихо говорит:

- Как интересно... Звезды, планеты... знаешь, Андрей, мне иногда тоже кажется, что на звездах живут люди...

- Живут, - отвечаю я. - Но не на звездах. Звезды - это раскаленные газовые шары, человек не может там жить. А вот на планетах, которые есть у большинства звезд, люди живут. Такие же люди, как и мы. Как ты и я... И Луэлла тоже была похожа на земную девочку.

- А откуда ты про нее знаешь? - с интересом смотрит на меня Фиделина. Мы познакомились, когда Луэлла жила на Земле...

Фиделина недоверчиво морщит маленький носик и удивленно смотрит мне в глаза. В ее зрачках - черных, как вечернее небо над нами, - застыло выражение недоверчивого интереса. И- нетерпеливого ожидания...

Фиделина ждет продолжения сказки...

Конечно, сказки... Она же знает, что я люблю сочинять разные фантастические истории. И в тоже время я понимаю, что сейчас она готова поверить всему, что я ей скажу. Она готова поверить в сказку...

Наверное, оттого, что звездное небо, раскинувшееся над нами золотистым звездным шатром, настраивает на сказочный лад. И располагает к вере во все необычное...

..Прошли годы, и над Староволжском сияют те же звезды. Я вижу то же звездное небо...

Но под этим небом давно уже нет Фиделины. Уже много лет она живет под другими звездами. И верит в другие сказки. Если еще верит...

Звездное небо над Староволжском я вижу каждый вечер, если только оно не закрыто облаками. А чтобы снова увидеть Фиделину, нужно преодолеть гигантское расстояние между нашими очень далекими городами и странами.

Но несмотря ни на что, из своего настоящего я смотрю на наше далекое прошлое...

Смотрю и чувствую твой, Фиделина, мягкий взгляд.

Вижу твои задумчивые грустные глаза.

Вижу, как мы идем рядом по запорошенной снегом морозной улице. И чувствую, что ты ждешь, когда я начну рассказывать тебе сказку про инопланетную девочку. Про Луэллу...

И я, больше не в силах хранить в душе чужую тайну, снова, как и в тот далекий декабрьский вечер, скрытый полупрозрачной завесой навсегда ушедших времен, рассказываю тебе, Фиделина, правдивую сказку про Луэллу, девочку с планеты Ауэя...

- Она прилетела на Землю, чтобы изучать людей. Их планета обогнала Землю на несколько веков, но они забыли, какими были в далеком прошлом, и поэтому изучают жизнь на других планетах, хотят понять, как они жили раньше. Вот Луэлла и прилетала на Землю, жила среди людей, ходила в школу, дружила с земными детьми, которые не знали, что она инопланетянка. Не знали, что ее зовут красивым звездным именем Луэлла, потому что на Земле она жила под другим именем...

- А где она теперь? - спрашиваешь ты.

- Я же сказал - улетела...

- Куда?

- На свою планету. На Ауэю...

- Навсегда?

- Навсегда...

- И уже не прилетит?

- Не прилетит. Она сделала свое дело. Жители ее планеты узнали про землян.

- А как же ее друзья? Они знают, что она улетела?

- Нет, не знают, - отвечаю я. - Они думают, что Луэлла уехала в один очень далекий город на другом конце Земли.

- Это очень грустная история, - тихо говоришь ты. И, опустив голову, убыстряешь шаг. Мне почему-то кажется, что ты сейчас заплачешь.

- Скажи, Андрей, ты сам придумал такую грустную сказку?

- Это не сказка, Линка, - тихо говорю я.

Как было бы хорошо для нас обоих, если бы это была сказка! Я еще ничего не рассказал тебе, а ты уже загрустила. Я знаю: ты добрый и чуткий человечек, твоя чистая душа всегда раскрыта навстречу людям. Поэтому у тебя так много друзей... многие из них навсегда уехали в свои далекие страны, и ты знаешь, что вы больше никогда не встретитесь. А сейчас, услышав про Луэллу, которая улетела от своих друзей на другую планету, ты, наверное, подумала о том, что когда-нибудь и сама уедешь. Уедешь очень и очень далеко, почти на край земли. Все равно что улетишь на другую планету...

А здесь, в Староволжске, останутся твои друзья, к которым ты никогда не сможешь вернуться. Как и Луэлла...

Мы медленно идем рядом, и снег, прихваченный легким морозцем, тревожно хрустит под ногами... Я знаю, что Марисель была твоей лучшей подругой, знаю, что ты по-прежнему ждешь от нее письмо. И если я сейчас расскажу тебе, что Луэлла - это Марисель, как ты воспримешь мои слова? Обрадуешься?

Или еще сильнее загрустишь?.. А может быть, я все-таки ничего не должен тебе рассказывать, потому что ты права: это просто сказка. Очень грустная сказка, придуманная в минуты острой, щемящей тоски...

Но я вижу: ты ждешь моего ответа. Единственного ответа... И я понимаю, что больше не могу обманывать тебя. Не могу видеть, как ты тоскуешь в неизвестности... потому что это неправильно. Не по товарищески... А мы же друзья с тобой, ты сама всегда мне это говоришь...

А раз мы друзья, то все невзгоды и печали у нас должны быть поровну.

Потому что иначе это уже будет не настоящая дружба...

И потому, когда мы входим через распахнутые настежь железные ворота, ведущие в "иностранный двор", я говорю тебе:

- Это не сказка. Я ничего не придумывал. Луэлла жила в нашем городе. И сама рассказала мне о себе, когда улетала...

- Когда? - удивленно спрашиваешь ты.

- В конце октября... И понимаешь, Линка, я не понимаю, почему... У Луэллы было очень много друзей. Была у нее и лучшая подруга. Но, улетая, она рассказала о себе только мне одному. Как ты думаешь, почему?

Ты не сразу находишь ответа. Ты не понимаешь, почему я задаю тебе такой странный вопрос.

Ты останавливаешься посреди пустого, как космос над нами, двора. И, запрокинув голову, смотришь на небо. На бездну, наполненную лучистым светом ярких звездных огней. Твои губы что-то неслышно шепчут по-испански, я не могу разобрать тихих слов. Лишь чувствую, что с твоих губ срывается имя - Марисель... Возможно, это мне только кажется. Потому что я сам сейчас думаю о ней...

- Я не знаю, - наконец говоришь ты. - Наверное, Луэлла знала, что ты любишь читать истории про инопланетян, и захотела установить с тобой контакт. Кажется, так это называется по-русски? Знаешь, я не люблю фантастику, но где-то читала, что люди с других планет часто устанавливают контакт с теми, кто читает фантастику... А знаешь, - ты вдруг касаешься холодными пальцами моей руки и быстро-быстро, скороговоркой, словно смутившись первого порыва, говоришь:

- А знаешь, если бы я была инопланетянкой и улетала с Земли, я бы тоже рассказала об этом только тебе одному...

- Почему? - я чувствую, что сейчас покраснею. Хорошо еще, что сейчас темно, я то я не знал бы, куда девать горящее огнем лицо...

- Потому что мы друзья с тобой. Ведь правда, друзья?

..И снова твоя рука в моей ладони. Холодная от мороза рука...

И снова, как и много лет назад, ты доверчиво смотришь на меня добрым и чуть грустным взглядом. Твои глаза похожи на очищенный от грубых примесей волшебный камень агат. И в бесконечном времени и безграничном пространстве нет никого, кроме нас. И далеких звезд, которые, лукаво мерцая, смотрят на нас с высоты, радуясь нашей вечной, как детство, дружбе...

"Правда, мы друзья?" - летит с высоты эхо отраженного временем голоса.

И я, услышав знакомые переливы твоего тихого голоса, вновь говорю тебе:

- Правда...

И ты, обрадованная, почти окрыленная моим ответом, тихо спрашиваешь:

- А эта девочка... Луэлла... она на кого была похожа? Скажи, правда, она была похожа на меня? - и ты по-детски мило, с лукавой искрой очаровательного кокетства в черных глазах, в которых уже можно, если внимательно всмотреться, угадать едва уловимые, еще нерешительные, но уже пробуждающиеся черты будущей взрослой девушки, улыбаешься мне. Я понимаю, что ты хочешь услышать, моя дорогая шантажистка... Ты хочешь, чтобы я подчинился магнетизму твоего взгляда и, сбросив с плеч сомнения в правильности своего поступка, сказал: "На тебя. Она была похожа на тебя...".

Но пойми меня, Фиделинка, я не могу, не имею права подчиняться твоему дружескому взгляду. Я не имею права лгать. Иначе я предам и тебя, и Марисель, и нашу дружбу... Сказав: "Луэлла была похожа на тебя...", я совершу маленькое предательство. Два месяца я хранил чужую тайну, потому что сама Марисель не дала мне однозначного совета, как поступить.

Предоставила мне самому право решать... И я молчал. Молчал долгие два месяца... И ждал, когда смогу избавиться от груза тайны. И вот дождался...

Я должен рассказать тебе обо всем прямо сейчас. Потому что если я промолчу, то завтра мне будет еще труднее поведать тебе обо всем...

- Она была похожа на Марисель, - выдыхаю я. Словно бросаюсь в воду с крутого обрыва...

- На Марисель? - удивленно спрашиваешь ты и недоверчиво смотришь на меня.

В твоих глазах застыла растерянность. А твое лицо почему-то сделалось особенно приятным и милым. - На Марисель... Да, теперь я понимаю...

Понимаю, почему... Скажи, Марисель это и есть Луэлла?

- Да, - отвечаю я, погружаясь в мутный поток. - Как ты догадалась?

- Я не знаю, - растерянно говоришь ты. - Но понимаешь, когда Марисель уехала, я вдруг почувствовала, что мы больше никогда не увидимся. Она уехала и долго не писала мне. Я даже плакала... Значит, она не на Кубе...

и она рассказала только тебе...

Я чувствую в твоих словах слабый укор. Будто ты упрекаешь меня... Словно я в чем-то виноват перед тобой...

Но в чем моя вина, если Марисель, улетая, сама все мне рассказала? Я же не тянул ее за длинный язык...

Она сама все решила и пригласила меня, словно на свидание, на берег Волги, к Старому мосту...

А если права ты, Фиделина, и я действительно виноват перед тобой? Если я был не прав, когда решил, что не должен тебе ничего говорить о Луэлле, раз она сама просила меня об этом? Если я в тот же день должен был подойти к тебе и сказать, что Марисель никогда не напишет никому из нас, что ты никогда не увидишься с ней? Да, мои слова прозвучали бы очень жестоко, быть может. Они бы даже больно ранили тебя... но время - лучший лекарь, и когда-нибудь ты смирилась бы с потерей подруги и не тосковала бы по ней.

Или тоска стала бы не столько глухой и тяжелой...

Словно прочитав мои мысли, ты тяжело вздохнула. Плотно сжала тонкие, почти прозрачные губы. И я снова понял, какая ты маленькая и беззащитная...

Точь-в-точь как два месяца назад, когда, простившись с Луэллой, я пришел в школу и увидел тебя стоящей у окна. А сейчас ты остановилась под сенью гигантского, в несколько обхватов, тополя, который гордо возвышается посреди двора, раскинув в стороны руки-ветви... Знаешь, Фиделинка, того тополя давно уже нет. Его срубили пять или шесть лет назад, и я чуть по-детски не разревелся, когда, проходя через двор, не увидел знакомого великана... От него остался корявый безжизненный пень... А спустя несколько дней не стало и пня... Мне показалось тогда, что срубили не просто старое дерево - порвали последнюю тонкую ниточку, которая соединяла нас... Ты помнишь, под сенью тополя стояла скамейка, у которой часто собирались обитатели "иностранного двора"? Марисель травила анекдоты или рассказывала разные смешные истории - она знала их множество. Танька Громова читала свой бесконечный роман... Две подруги, кубинки Лисета и Дамарис, разыгрывали смешные представления в лицах... А помнишь, Фиделинка, как ты забиралась по шершавым упругим ветвям в зеленую глубину шелестящей листвы и, радостная, сидела в ветвях, беззаботно качая ногами... А потом, когда о тебе забывали, ты с ликующим криком индейца, обнаружившего отряд бледнолицых на подходе к вигваму краснокожих, бесстрашно летела к земле...

И вот сейчас ты остановилась под ветвями уснувшего на зиму великана.

Опустила глаза и что-то рассматриваешь у себя под ногами, трогая носком сапога звенящий от мороза снег.

Слабая и беззащитная кубинская девочка, тоскующая по далекой подруге...

- Ты до сих пор помнишь Мари? - спрашиваю я.

- Конечно, - отвечаешь ты, - я ни когда не забуду ее... Но знаешь, о чем я сейчас подумала? Я подумала... - твой голос звеняще вздрогнул, сломался, и мне показалось, что ты готова заплакать. - Я всегда думала, что когда приеду на Кубу, сразу поеду в гости к Марисель. От моего Камагуэя до Гаваны ближе, чем от твоего города до Москвы. А теперь... Скажи мне правду, Андрей, Мари больше не приедет? То есть не прилетит к нам?

- Она сказала, что мы больше никогда не увидимся, - говорю я.

Знала бы ты, Фиделинка, как мне тяжело выдавить из себя безжизненное и жестокое слово - "никогда"...

- А знаешь, -снова говоришь ты, - мне почему-то кажется, что мы еще увидимся...

- Не надо. Не надо, Фиделинка, - прошу я, умоляюще сложив руки на груди.

Чья-то жестокая шершавая лапа больно скребет по сердцу. - Не надо... Прошу тебя... Зачем понапрасну тревожить себя пустыми надеждами? От Земли до Ауэи свет летит почти 45 лет. Это очень много, Фиделинка... Марисель не прилетит. И лучше не думать о ней. Может быть, она давно уже забыла нас...

Я говорю эти жестокие, звучащие как глухие удары, слова, которые не должны оставить в твоей душе ни капли надежды - но понимаю, что никогда не смогу тебя убедить. Как и себя...

Да и не хочу я ни в чем никого убеждать, потому что сам не верю тому, что говорю! Мне хочется убедить самого себя, что все давно кончилось.

Кончилось в тот грустный октябрьский день, когда Луэлла улетела на свою планету. И уже можно, задавив тоску в груди, поставить точку во всей этой истории. Потому что продолжения дружбы не будет. И не стоит ждать чуда...

Чудеса бывают только в сказках. А сейчас даже дети не верят в сказки со счастливым концом...

Но ты, Фиделинка, кубинская девочка 11 с небольшим лет, которая всегда понимала меня и как могла, поддерживала в трудные минуты, и на сей раз осталась верна нашей дружбе. Ты стояла, запрокинув голову, и смотрела на звезды. Туда, где, скрытые ветвями тополя-великана, лучились мерцающие огоньки далеких звездных миров...

- Ты думаешь, она забыла о нас? - переспрашиваешь ты, не отводя взгляда от звезд. - Нет, она не могла нас забыть... Ну скажи, Андрей, почему так бывает, почему друзья уезжают навсегда, и с ними уже никогда нельзя больше встретиться?

"Почему друзья уезжают навсегда, и с ними уже никогда нельзя больше встретиться?" - спросила ты у меня. И сама уехала навсегда в далеком 1984 году...

Последний раз я разговаривал с тобой 27 июня, и навсегда запомнил этот дождливый день. Ты помнишь, Фиделинка, этот день? День, когда в городе шел дождь?

Ты помнишь, я шел через "иностранный двор" с троллейбусной остановки.

А ты стояла у окна и смотрела на дождь.

И когда я проходил мимо твоих окон, ты вскочила на широкий подоконник и крикнула мне в открытую форточку: "Погоди, я сейчас...".

И выскочила во двор, набросив на обнаженные плечи синюю курточку с двумя красными полосками по бокам. Ты всегда в ней ходила, помнишь?

Ты бежала ко мне прямо по лужам, и брызги разлетались во все стороны.

Твои ноги, едва закрытые до колен белой юбочкой, обляпались.

А юбка из белой сделалась неопределенного грязного цвета.

Ты подбежала ко мне и сказала:

"А знаешь, я скоро уеду..."

Твои слова поразили меня сильнее удара грома, хотя я знал, что ты последний год живешь в России и этим летом должна уехать.

Но я не думал, что дождливое лето разлуки наступит так скоро...

И я больше никогда не смогу увидеть твоих вечно печальных глаз, твоих лукавых веснушек, никогда не смогу молча постоять рядом с тобой и подержать твою невесомую руку в своих ладонях...

Потому что ты будешь очень далеко от меня, на Кубе. В стране, которая хоть и находится на одной планете с Россией, но все же расположена отнюдь не ближе фантастической планеты Ауэи, куда я когда-то поселил придуманную - а может быть, и реальную - девочку Луэллу...

Так почему друзья часто уезжают навсегда, и с ними больше нельзя встретиться? Почему жизнь так жестока и беспощадна к лучшим друзьям? К тем, кто еще вчера был рядом с тобой, и тебе казалось, что так будет всегда.

Но вечного ничего не бывает. И друзья уезжают. Уезжают навсегда. И в твоей душе поселяется пустота. И, глотая соленые слезы разлуки, ты пытаешься вспомнить полузабытые лица друзей, ставших отныне далекими и недоступными...

И ты начинаешь корить себя за те горькие и обидные слова, которые порой говорил своим друзьям, не помышляя о том, что наступит день, когда ты станешь жалеть о каждом сказанном тобой слове, потому что поймешь, что прошлое ушло навсегда. Что нет машины времени, которая поможет тебе вернуться в детство, чтобы ты мог попросить прощения у своих друзей за все те обиды, которые ненароком нанес им, и за все те неосторожно брошенные слова, которые служили причиной ссор и обид...

И если бы можно было повернуть время назад и сделать так, чтобы друзья никогда не уезжали!

Так почему же друзья уезжают навсегда? И почему с ними больше нельзя встретиться? Ведь все мы - дети одной планеты Земля, только живем в разных ее частях.

Мы живем на одной Земле, маленькой песчинке, плывущей в бесконечном космическом океане, но никак не можем найти старых друзей, живущих на разных концах планеты, потому что мир разобщен, людей разделяют никому не нужные границы и государства... вот почему мне так хочется верить веселой выдумщице и фантазерке Таньке Громовой, о которой когда-нибудь я расскажу подробнее... Танька говорила нам, что через сто пятьдесят лет не будет ни государственных границ, ни государств, потому что человечество объединится в одну семью. И станет счастливо жить на единой Земле. И потребуется совсем немного времени, чтобы встретиться со своим другом, как бы далеко он ни жил. Мне очень хочется верить, что в будущем будет именно так. Что через сто пятьдесят лет никто и не поймет, как это могло быть раньше - уехать навсегда...

- Иногда встретиться можно, - неуверенно отвечаю я, и ты с радостью хватаешься за эту тонкую соломинку.

- Значит, Мари вернется? - тихо, но с робкой надеждой в голосе, спрашиваешь ты.

- Может быть, и вернется, - неуверенно отвечаю я. Мне не хочется сейчас спорить с тобой. Не хочется лишать тебя надежды. Потому что я знаю: ты никогда не согласишься с другим ответом. Не согласишься, и твои добрые и милые глаза загрустят еще сильнее. А я не хочу, чтобы они грустили...

- Значит, мы еще встретимся, - радостно говоришь ты. - Потому что если верить во встречу, она обязательно состоится. Ведь правда, Андрей?

- Правда, Фиделинка...

Ты оказалась права.

Через полмесяца мы встретились...

Но эта долгожданная встреча оказалась не столь радостной, как мы о ней мечтали...

XI

Прошло еще несколько дней. Начались зимние каникулы - благодатная пора, когда можно надолго забыть школу, домашние задания и внеклассные поручения. И заниматься, чем хочешь. А лучше всего ничего не делать - валяться на диване сутки напролет, читать любимые книги, сидеть у телевизора, посещать новогодние представления...

И, конечно же, не забывать наведываться в "иностранный двор". К Фиделине, с которой меня теперь связывала общая тайна.

И мы ревностно хранили нашу тайну, не посвящая в нее никого. Даже вездесущую Таньку Громову, которая стала обижаться на Фиделину, потому что та совсем про нее забыла и целыми днями общалась только со мной. Хорошо еще, что Танька не делала никаких далеко идущих выводов... А то ведь были несознательные придурки, которые дразнили меня и Фиделину... ну, сами знаете как... Я обижался и готов был броситься на обидчиков с кулаками...

Но Фиделина успокаивала меня, советовала не обращать внимания на разных дураков, которые сами не понимают, что говорят, потому что они bobos imbeciles y estupidos.1. И снова начинала расспрашивать меня про Луэллу. И я по несколько раз в день пересказывал Фиделине мой последний разговор с Марисель, всякий раз сдабривая рассказ новыми подробностями. Наверное, Фиделина замечала некоторые несообразности в моих рассказах, но ничего не говорила. Может быть, думала, что так лучше, интереснее... Все-таки много времени прошло. Фиделина давно не видела Марисель, а когда давно не видишь близкого человека, то постепенно реальные представления о нем заменяет вымысел. И тебе начинает казаться, что многое из того, что ты придумал потом, было на самом деле. Поэтому Фиделина принимала за правду те полуфантазии, которые я рассказывал ей о Марисель-Луэлле. И мне они тоже казались правдой...

Так что, быть может, дальнейшее является выдумкой. Моей фантазией и фантазией Фиделины.

Да и кто знает, не есть ли вся наша жизнь, которая нам кажется реальной, лишь чьей-то замысловатой фантазией? И не потому ли мы живем, что когда-то были кем-то придуманы?

Кто знает...

Впрочем, пора вернуться к моей истории...

.. В один из январских вечеров я остался дома один. Родители ушли в гости к родственникам, куда мне идти не хотелось. Чтобы убить долгое вечернее время, я решил прочитать - а вернее сказать, перечитать в четвертый раз - повесть "Сто лет тому вперед", книгу Кира Булычева о приключениях Алисы Селезневой в двадцатом веке.

Стояла морозная и снежная зима 1983 года, еще не сняли фильм "Гостья из будущего", - фильм, который спустя два года смотрел затаив дыхание, очарованной Алисой Селезневой-Наташей Гусевой, столь ошеломляюще похожей на Фиделину, что, увидев ее, я с перепугу решил, что это и есть она.

Конечно, я знал, что Фиделина не снималась ни в каких фильмах, и что она вот уже восемь месяцев жила на Кубе, откуда пришли от нее два маленьких письма.

Но я забывал обо всем, когда на меня смотрели с телеэкрана задумчиво-грустные глаза Фиделины, когда видел ее добрую улыбку, которой мне так недоставало, когда она уехала...

И потому мне казалось, что Алиса в фильме смотрит только на меня и улыбается только мне одному.

Герои фильма перемещались во времени, убегали от космических пиратов и спасали миелофон - ценный прибор для чтения мыслей - но меня совсем не интересовали замысловатые перипетии приключенческого сюжета, потому что я видел только Ее. Алису-Наташу-Фиделину, которая смотрела на меня знакомым взглядом Фиделины и улыбалась ее неземной улыбкой.

И когда закончился фильм, и Алиса, забрав миелофон, печально посмотрела мне в глаза и медленно ушла в свое недоступное будущее - я вспомнил тот дождливый июльский день, когда уехала Фиделина, и мне стало так тоскливо, словно не фильм закончился, а я снова пережил расставание с Фиделиной.

И я решил написать письмо Наташе Гусевой, предложить ей дружбу и рассказать о Фиделине. Сообщить Наташе адрес Фиделины, чтобы она написала ей. Мне почему-то казалось, что раз Наташа и Фиделина похожи друг на друга, то они должны обязательно подружиться...

Только я не знал, куда нужно писать, чтобы письмо дошло...

Но это было уже потом.

А в тот январский вечер я сидел дома и читал давно полюбившуюся мне книгу...

...Я был настолько поглощен приключениями бесстрашной Алисы и ее столь же самоотверженных друзей, что не сразу услышал пронзительно-требовательный звонок в дверь.

Отложив книгу, я пошел открывать, мысленно проклиная непрошеного визитера.

Ведь это ж надо - прервать на самом интересном месте!

Но когда я открыл дверь, то сразу забыл и Алису Селезневу, и космических пиратов Весельчака У и Крыса, которые гонялись за миелофоном, волшебным прибором для чтения мыслей.

Потому что на лестничной площадке стояла...

- Луэлла!

Да, это была она - Марисель-Луэлла, девочка с далекой Ауэи. В подъезде было темно, лампочки снова вывинтили, на Луэллу падал бледно-желтый свет из прихожей, и она, облаченная в нечто белоснежное, напоминавшее модный импортный комбинезон, казалась выше ростом и походила на светлого ангелочка, сошедшего с небес.

- Луэлла! - повторил я, еще не успев прийти в себя от неожиданности. - Неужели это ты?!

- Я, - сухо ответила Луэлла, -я прилетела с Ауэи.

Она сказала эти слова таким будничным тоном, как обычно говорят: " Я приехала из Москвы". Дескать, ничего особенного... Ну да. Я же забыл, что каждый вечер на пороге своей квартиры встречаю инопланетный пришельцев.

Тоже мне, Корнелий Удалов из Великого Гусляра...

Обалдеть можно!

- Я только что телепортировалась с орбиты Плутона на Землю, - продолжила Луэлла. Она говорила сухим, ровным, бесцветным голосом, совершенно лишенным эмоций, -прямо в подъезд твоего дома. Я могла бы прямо в квартиру, но подумала, что ты испугаешься.

Последние слова были произнесены с легкой улыбкой. Ну да. Чего удивляться?

Ко мне каждый вечер в квартиру телепортируются инопланетяне.

С подарками...

Я еще раз, более внимательно, оглядел Луэллу. Она очень сильно изменилась.

Я даже удивился, как смог узнать ее сразу. И не белый комбинезон делал Луэллу выше и стройнее, как мне показалось вначале. Она сама стала старше.

Выросла и повзрослела...

Я помнил Марисель невысокой худощавой девчонкой, которая была на полголовы ниже меня. А теперь она стала с меня ростом. Или чуть повыше...

Но не это было главное.

В облике Марисель возникло нечто новое, чего не было раньше, три месяца назад. То, что превращает маленькую девочку не в подростка даже, а во взрослую девушку - небольшие, но хорошо заметные холмики на груди, которые чуть-чуть оттопыривали комбинезон. Раньше у нее ничего подобного не было... Она даже купалась в Волге в одних плавках, как мальчишка... И не стеснялась ни меня, ни других мальчишек...

Теперь, наверное, она так не сможет...

Луэлла, как мне показалось, выжидающе смотрела на меня. Наверное, давала мне возможность прийти в себя от неожиданности и внимательно осмотреть ее саму.

Но я уже и так видел, что от прежней Марисель почти ничего не осталось. Я впервые видел стоящую передо мной девушку. Впервые видел ее глаза - серьезные, недетские. Совсем не те черные, как южная ночь, глаза, один взгляд которых совсем недавно заставлял счастливо биться сердце... Да, совсем не те... Другие. Потускневшие. Без живого блеска и искорок живого веселья. Во взгляде затаилась мудрость взрослого человека. Словно прошло не три месяца, а минуло очень много лет...

Луэлла стала другой...

Она повзрослела.

Стала на несколько лет старше меня.

Уж не знаю, какие галактические законы стали тому виной...

Но теперь Луэлла могла мне быть старшей сестрой. Но никак не подругой для детских игр. Потому что, наверное, у нее уже был друг. Там, на Ауэе. У нее дома. Друг, который был не просто друг, а еще и...

- К тебе можно зайти? - прервала затянувшееся молчание Луэлла. - Или на Земле принято держать инопланетных гостей на пороге? - она чуть улыбнулась уголками губ.

- Да-да, конечно, заходи, -засуетился я. Ошеломленный новым обликом Луэллы, я застыл напротив нее как соляной столб. А она стояла напротив меня на лестничной площадке, знакомая и чужая одновременно...

- Понимаешь, все так неожиданно, - бормотал я, семеня следом за Луэллой, которая сразу же направилась в мою комнату. - Я сижу, читаю, и вдруг ты...

Такая... - я замолчал, подыскивая подходящее слово. - Необычная, - наконец смог выговорить я.

- А что ты читал?- не оборачиваясь, спросила она. Причем спросила столь безразличным тоном, словно ее не интересовал мой ответ.

Я и не ответил.

Нет, не такой представлялась мне наша встреча. Я думал, что когда прилетит Луэлла - а в том, что она когда-нибудь прилетит, я ничуть не сомневался, - начнется нечто экстраординарное, феерическое, похожее на бразильский карнавал, только проходить он будет на улицах Староволжска. И в момент наивысшего расцвета праздника в небе над Волгой вспыхнут всполохи разноцветного салюта...

Но вот Луэлла вернулась. Вернулась неожиданно - а настроение почему-то совсем непраздничное. Нет ощущения радости. Потому что вернулась не она.

Не совсем она...

Другая...

Повзрослевшая. С мудрым недетским взглядом взрослых глаз. И с выпуклыми холмиками на груди...

Луэлла вошла в мою комнату, по хозяйски заняло мягкое кресло у окна.

Бросила взгляд на книгу, которая лежала на письменном столе вниз страницами.

- "Сто лет тому вперед", - прочитала она заголовок. Взяла книгу в руки, пролистала и, вздохнув, положила себе на колени.

- А ты, я вижу, ничуть не переменился, - ядовито заметила она. - Никак не можешь выкинуть из головы всякую чепуху. Зачем оно тебе? Пойми, что самый страшный злодей, придуманный писателем, не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит на самом деле. Твоих космических пиратов нельзя сравнить с кшакшами, которые никакие не злодеи и не космические пираты, но от этого никому не легче... Пойми это, прошу тебя, - добавила она совсем тихо. А потом глянула на меня с печальным укором и, вздохнув, добавила еще тише - как выдохнула:

- Да, Андрэ, это так...

И замолчала. Надолго...

Надвинулась неловкая тишина, которая могла длиться бесконечно. Она неприятно давила на уши - как вода в реке, когда ныряешь с головой. И, чтобы отогнать непривычную тяжесть тишины, а заодно и разговорить Луэллу, я сказал, пытаясьпридать голосу немного бодрости:

- Расскажи мне что-нибудь о своей планете...

- Что ты хочешь услышать? - встрепенулась Луэлла.

- Ну, как ты там живешь, как там вообще дела?

- На Ауэе очень хорошо! Лучше некуда! - резко бросила она, пронзив меня ледяным взглядом. Словно я спросил о чем-то очень неприятном или запретном, на что наложено строгое табу. - У нас все замечательно! Я же когда улетала, говорила тебе, что мы очень могущественные! Но вот... - Луэлла запнулась. Плотно сжала тонкие, бледные губы. Лицо покрылось красными пятнами. Словно она была серьезно больна...

Луэлла резко вскочила с кресла, зачем-то рванулась к окну, отодвинула кисейную занавеску и выглянула на улицу. Затем резко повернулась:

- Пошли со мной!

- Куда? - опешил я, - на Ауэю, что ли, полетим?

Луэлла глянула на меня так, что я понял, что сморозил глупость.

- Нет. Туда не надо, - отрывисто бросила она, сморщившись, словно от боли.

- Мы пойдем в наш двор.

- Зачем? - еще сильней удивился я.

Луэлла не ответила. Мне даже показалось, что, занятая своими мыслями, она и вопроса не услышала. Ее беспокойный взгляд рассеянно блуждал по комнате, словно Луэлла хотела что-то найти, но никак не могла отыскать, и это было причиной ее беспокойства. Наконец ее взор остановился на книжной полке, где стояли собрания сочинений русских классиков, и Луэлла сказала:

- Видишь ли, Андрей, я очень давно не была в нашем дворе. Три года. Да, это так... У вас на Земле прошли три месяца, а у нас три года. В разных частях Галактики время течет по-разному... Теперь я стала старше тебя. По земному счету мне уже шестнадцать. Ты, я вижу, не ждал, что я могу так сильно измениться? - Луэлла слабо улыбнулась.

- Не ожидал, - выдохнул я. И добавил: - Ты теперь другая, а я...

- Да брось ты! - Луэлла судорожно махнула рукой. Так обычно отгоняют назойливых мух. - Ты, я вижу, немного не в себе от этого открытия. И по этой причине не знаешь, как ко мне относиться. Ведь правда?

Я кивнул. Луэлла, как всегда, была права...

- А ты относись как и раньше, - посоветовала она. - Будто все по-прежнему.

Прошу тебя как друга, считай, что не было этих трех лет. Ладно?

- Ладно...

- Вот и хорошо, - улыбнулась Луэлла. Но улыбка все равно была совсем другой. И эти маленькие холмики, обозначающие грудь... Что ж, придется привыкать к новой Луэлле...

- Я давно не была в своем дворе, - тихо проговорила Луэлла. - И очень хочу туда. Очень хочу увидеть Фиделину. Но... Не знаю, как... Она, наверное, ничего не знает обо мне?

- Знает, - сказал я, понимая, что мое сообщение обрадует Луэллу. Так и случилось...

- Правда?- оживилась она, и в ее глазах начали медленно зажигаться теплые огоньки. - Ты ей рассказал? И она тебе поверила?

- Поверила...

- Это хорошо! Ты не можешь, Андрей, представить себе, как это хорошо! - радостно воскликнула Луэлла. В глазах сверкнула сумасшедшая, отчаянная радость.

- Почему? - спросил я.

Луэлла отошла от окна. Пересекла комнату из конца в конец и села на диван рядом со мной. Она была предельно возбуждена, взбудоражена. Глаза сверкали огнем, дыхание стало сбивчивым, горячим. И мне стало как-то очень неуютно, неловко рядом с ней - все-таки рядом со мной сидела не моя ровесница, а взрослая девушка! Я слегка отодвинулся от нее. От этих сумасшедших черных глаз. От этого горячего дыхания. От этих холмиков на груди, которые почему-то особенно пугали меня. И в тоже время манили - мне хотелось смотреть только на эти высокие выпуклости...

Это было новое, прежде неизвестное мне ощущение. И оно меня пугало...

Но Луэлле, видимо, не было никакого дела до моих переживаний:

- Я не думала, что все сложится так хорошо, - сбивчиво говорила она, обжигая меня горячим дыханием. - Я очень давно не видела Фиделину. Три года... И теперь, когда я снова на Земле, и когда уже все решено и поздно идти назад, я хочу напоследок увидеть свой двор. И Фиделину. Потому что мы с ней кубинки. Соотечественницы. - Луэлла грустно улыбнулась. - Понимаешь, Андрей, сейчас я снова чувствую себя кубинкой. Снова вошла в роль, придуманную мне на Земле ауэйцами, которые не предполагали, что я захочу навсегда остаться кубинкой. Да, я понимаю, что я не настоящая землянка и не настоящая кубинка. А Фиделина настоящая. И я хочу быть, как она...

Фиделина мне как сестра... И мне бы очень хотелось быть кубинкой и жить на Кубе, как Фиделина... но я не знаю, что станет со мной. Может быть, все обойдется, но... Я все равно уже никогда не смогу увидеть Кубу... И потому хочу напоследок увидеть свой двор.

Я мало чего понимал в бессвязной и сумбурной речи Луэллы. Что для нее решено? Почему "иностранный двор" и Фиделину она хочет увидеть напоследок?

Несомненно, она чем-то встревожена, поэтому и оказалась на Земле. Но почему она не рассказывает мне о своей тревоге? Может быть, ей трудно собраться с мыслями? И почему она так хочет быть кубинкой? Да, я тоже неравнодушен к Кубе, к кубинцам, и представься мне такая возможность, наверняка не отказался бы недолго пожить на этом сказочном острове и почувствовать себя настоящим кубинцем...

Вопросов было очень много. Гораздо больше, чем ответов. И найти ответы на эти вопросы могла только одна Луэлла. Подожду, когда она успокоится, - решил я, - и расскажет мне обо всем, и все тревоги исчезнут сами собой...

Думая так, я оделся, и мы пошли в "иностранный двор".

Был поздний вечер, снег сверкал искристой синевой и таинственно хрустел под ногами. Деревья оделись в серебристое кружево инея и походили на заколдованных жителей далекой сказочной страны. Черное небо усыпали звезды. Дышалось легко. Вечер был прекрасен, и не хотелось думать о неприятном. Однако меня не покидало смутное чувство необъяснимой тревоги.

- Как ты думаешь, - нарушила тишину Луэлла, - Фиделина сейчас дома?

- Наверное, дома, - ответил я. - Если не ушла к кому-нибудь в гости...

- Надеюсь, что не ушла, - тихо проговорила Луэлла, - мне она сейчас очень нужна. Я должна увидеть ее...

- А что случилось? - задал я вопрос, который уже давно вертелся на языке.

- Пока ничего. Но может случиться... Знаешь, когда я летела к Земле, то боялась одного - что меня все забыли. Все мои друзья... И мне было очень тяжело на душе. Представь, Андрей, я прихожу во двор, спрашиваю: " Вы помните кубинку Марисель Ландровес?" А мне в ответ: " А кто это?". И никто не помнит меня... Это как страшный сон. Я очень этого боялась...

- Тебя никто не забыл, -сказал я. - Многие жалели, что ты так быстро уехала...

- Я боялась, что меня забыли, - продолжила Луэлла, словно не расслышав моих слов. - Как это плохо, когда тебя забывают. Словно тебя не было совсем...

Луэлла тяжело вздохнула и повторила совсем тихо:

- Словно не было совсем... - и добавила по-испански: - Como si yo no existera...

- Странная ты какая-то, - сказал я.

- Странная, - повторила, как эхо, Луэлла. - Странная...

- Но почему? Тебя что-то тревожит?

Луэлла не ответила.

До двора мы дошли молча.

Луэлла остановилась у третьего подъезда, у окна на первом этаже, где жила Фиделина. В окнах горел тусклый свет, и оттуда доносились тихие звуки музыки.

- Позови ее, - попросила Луэлла. - Попроси, пусть выйдет. Только сразу не говори, что я здесь.

И вдруг она резко запрокинула голову вверх, к звездам...

- Какая она далекая сейчас, моя Каэлла, - нежно прошептала она, и в ее голосе я уловил щемящие нотки, - какая она далекая, если смотреть с Земли.

Очень далекая... Особенно сейчас...

Луэлла стояла под окнами Фиделины, и если бы та сейчас выглянула в окно, то наверняка увидела бы свою подругу. Луэлла из-под ладони смотрела на свое далекое солнце, словно пытаясь на глаз измерить расстояние между нашими неблизкими мирами...

Я вошел в подъезд и нажал кнопку звонка.

Дверь открыл отец Фиделины.

- Здравствуйте, - сказал я, стараясь выглядеть учтиво.

- Здравствуй, Андрес, - ответил он. - Пришел в гости к Фиделина? Но уже есть поздна. - Он говорил по-русски с жутким акцентом, и порой его было очень трудно понять. Разительный контраст с самой Фиделиной, которая выучилась говорить по-русски лучше любого русского.

- Извините, - сказал я, - позовите, пожалуйста, Фиделину. На минуточку...

- Уже есть поздна, - повторил отец Фиделины. Он был слегка удивлен. Я ни разу не заходил к Фиделине после девяти вечера.

- Ненадолго, - продолжал упрашивать я. - Это очень важно. Позовите ее, пожалуйста...

- Сейчас позову, - сказал он, скрываясь за дверью.

Отец Фиделины меня знал. Правда, наше знакомство приключилось при весьма драматических для меня обстоятельствах. Я боялся, что он надерет мне уши... Или - чего хуже - отправит в милицию. Но он ничего мне не сделал.

Только усадил рядом с собой на скамейку и спокойно сказал: " Я не понимаю, почему ты обижаешь Фиделину? Она девочка и младше тебя. Что она будет думать о России, когда вернется на Кубу?" Мне хотелось отбежать от него подальше и крикнуть: "А пусть думает что хочет, если она такая плакса!"

Но... почему-то я ничего ему не сказал. Кроме негромкого: "Извините, больше не буду..."

С тех пор я больше не "доводил" Фиделину, мы стали друзьями. А ее отец очень часто общался со мной. Инициатива этих разговоров, конечно же, исходила от него. Потому что я слегка его побаивался. Кто знает, что у взрослого человека на уме, тем более если он иностранец, военный! Вдруг он вспомнит, что я несколько месяцев назад подкарауливал Фиделину, и она прибегала домой вся в слезах! И решит подвергнуть меня, пусть и с опозданием, крутым воспитательным мерам...

Но мои опасения были напрасны. Отец Фиделины ни разу не напомнил мне о моих прошлых прегрешениях. При встрече даже здоровался со мной за руку, как с равным! Спрашивал, как я живу, на какие отметки учусь, чем занимаюсь в свободное время... Кем хочу стать, когда вырасту... Один раз он даже защитил меня от хулиганов из компании Жбана - толстого рыжего восьмиклассника с противной бородавкой на носу, который ходил по улицам в окружении своих "оруженосцев" и отбирал деньги. Говорил, что нужно отдать прошлый долг...

.. А однажды отец Фиделины то ли в шутку, а то ли всерьез предложил мне съездить на Кубу. Но я испугался и поспешил сказать "нет". И теперь часто думаю: а если бы он действительно свозил меня на Кубу? И я своими бы глазами увидел бы архитектурные памятники Старой Гаваны, прошелся бы по набережной Малекон, взобрался бы на рыжие от времени бастионы древней цитадели Эль-Морро, побродил бы по переулкам вокруг Пласа-де-Катедраль...

Искупался бы в небесно-голубых водах Карибского моря...

- Но ничего этого не случилось. Мечта так и осталась мечтой...

- Salud, Андрей, - в дверях показалось заспанное лицо Фиделины.

- Ты что, спала? - удивился я.

- Смотрела кино и задремала, - улыбнулась Фиделина.

- Нашла когда дрыхнуть... Тут такое творится...

- Что творится? - заинтересовалась Фиделина. - Представляешь, папа меня разбудил и сказал, - тут Фиделина хитровато сощурилась и оглядела меня с ног до головы оценивающим взглядом. - Сообщил, что меня ожидает таинственный caballero1 на коне и в доспехах, с длинным мечом. Теперь я вижу, что он немного ошибся... А я сразу поняла, что это ты. Что стряслось-то? Вид у тебя, я скажу, какой-то дурацкий.

- Выходи, узнаешь, - ответил я, пропуская мимо ушей ее замечание насчет моего вида. Посмотрел бы я на нее на моем месте!

- Интригуешь, caballero, - рассмеялась Фиделина. - Ладно, подожди, я сейчас выйду.

Она скрылась за дверью. Но ненадолго. Через минуту появилась снова, но уже одетая в пальто.

- Вот и я, - весело сказала Фиделина. - Где же твой Росинант? Почему не бьет копытами под окном?

Следом за Фиделиной вышел ее отец:

- Ты это, Андрэс, не надо надолго похищать моя юная принцесса. Скоро есть уже одиннадцать часов.

- Не беспокойся, папа, - сказала Фиделина по-русски. Наверное, чтобы и я понял. -Андрей не Бармалей, он не похищает и не кушает маленьких девочек, тем более с Кубы.

Отец Фиделины рассмеялся шутке, ласково потрепал дочь за волосы и ушел домой. Странно, что он не спросил у меня, куда я зову Фиделину. Будто так и надо. Будто я каждый вечер заявляюсь к ней в гости после десяти вечера и зову ее во двор. Видимо, он доверяет мне. Знает, что когда Фиделина со мной, с ней ничего не случится. Никто ее не обидит. И не съедят ее на ужин злобные бармалеи, и не похитят коварные космические пираты...

Мы вышли из подъезда во двор, где нас ждала Луэлла, и...

- Марисель!

- Фиделина!

.. И вот мы снова вместе, снова втроем, снова стоим рядом в "кубинском дворе" и снова смотрим друг другу в глаза. Все как и раньше, и не существует сейчас для нас ни далеких межзвездных миров, ни пустых и мрачных космических пространств, ни разделяющих нас световых лет. Вся огромная и бесконечная Вселенная сжалась сейчас для нас до пределов маленького двора, и мы остались одни в этой крохотной Вселенной. Мы - три друга, три верных товарища, - обыкновенный русский мальчишка, обыкновенная кубинская девочка по имени Фиделина, и необыкновенная инопланетная девушка по имени Луэлла. И нам хорошо вместе, потому что мы друзья. Фиделина радостно улыбается, со смуглого лица повзрослевшей Луэллы исчезла черная тень тревоги, и ее черные как ночь глаза, как и прежде, озаряет лукавый огонек, словно она стала прежней кубинкой Марисель Ландровес.

И меня тоже распирает необъяснимое ощущение вечного счастья. Я счастлив, потому что встретились мои лучшие друзья, две кубинские девочки Марисель и Фиделина. Две лучшие девочки во всей Вселенной...

И обе они радостно глядят на меня черными, как ночное небо над нами, глазами. И их добрые дружеские взгляды заставляют радостно биться сердце, и мне хочется обнять их обеих и с помощью какой-то неведомой мне силы подняться вместе с ними в далекое ночное небо, и очень долго, почти бесконечно, лететь над Землей, над планетами, над звездами, над галактиками, над всеми космическими мирами...

И чтобы этот необычный полет продолжался всю жизнь...

Но ничего не бывает вечного в нашем земном мире...

Даже радость от встречи друзей не может длиться долго. Неожиданно быстро гаснет огонек улыбки в глазах Луэллы, и они тускнеют, снова становятся старше. Луэлла хмурит черные брови, и ее лицо становится непроницаемо-суровым, почти злым. И она начинает говорить, и ее усталый голос звучит сухо и устало. Почти безжизненно... Как и в те первые минуты, когда я впервые увидел Луэллу на лестничной площадке перед дверью в мою квартиру...

- Вот мы и встретились... И это очень хорошо. Я никогда не думала, что снова смогу вас увидеть. И я очень рада встрече... И вижу, что вы тоже рады... но было бы лучше, если бы... Нет, не буду... Да, друзья, я прилетела на Землю совсем не для того, чтобы предаваться воспоминаниям...

Я прилетала, чтобы... Вот ты, Андрей, спрашивал меня, что меня тревожит...

Ты заметил, что я стала не такой, как раньше... Все мы со временем становимся другими, все меняемся... Но... дело совсем в другом. Понимаете, друзья... Я не знаю, как вам сказать... Не знаю...

Луэлла замолчала. Когда она говорила, мне было почему-то не по себе. В бессвязных словах Луэллы было нечто такое, что заставляло загодя настраиваться на что-то нехорошее, недоброе... Я посмотрел на Фиделину.

Видимо, ей тоже передалось мое беспокойство. Она стояла нахмурившись, плотно сжав тонкие губы.

Подул слабый ветерок, медленно пролетели, пританцовывая, первые нерешительные снежинки. Они грациозно плыли к земле, играя нежной голубизной в белесом свете неярких уличных фонарей. И, казалось, боялись нарушить тишину и покой, которые воцарились в затаившемся в ожидании чего-то неизбежного мире.

А потом снежинки осмелели, и снег повалил плотными, как пена, хлопьями, заметая все вокруг: деревья и кустарники, скамейки и гаражи, улицы и дороги, города и поселки. Дунул несильный ветерок, и снежинки неистово закружились в воздухе. Вмиг стало белым-бело - и на земле, и в небе. А снег все сыпал и сыпал, оседая на непокрытой голове Луэллы, превращая черные волосы в иссиня-белые. Но Луэлла, казалось, ничего не замечала вокруг себя, она неподвижно стояла, смотрела куда-то вдаль и думала о чем-то своем. Наверное, о том. Что было причиной ее тревоги...

Неожиданно Луэлла вышла из оцепенения, тоскливо бросила на нас бесцветный взгляд и неожиданно громко проговорила, четко выделяя каждое слово:

- Я здесь потому, что вашей планете грозит гибель.

- Как это? - спросил я, еще не до конца осознав страшный смысл услышанного.

- Я здесь потому, что Земля может погибнуть, - повторила Луэлла. - Кшакши задумали разрушить вашу планету.

- Какие еще кшакши? - тупо спросил я. Это слово почему-то показалось мне очень знакомым. Кажется, совсем недавно я его уже где-то слышал... От самой Луэллы... Когда она листала книгу Булычева. И говорила, что выдуманных писателями-фантастами злодеев трудно сравнивать с кшакшами. Или она сказала что-то похожее...

Так вот почему она такая взбудораженная!

Она знала, что какие-то неизвестные мне кшакши хотят погубить Землю!

Возможно, кому-то это покажется странным, но, услышав, что Земле может грозить гибель, я не воспринял это страшное известие всерьез. Все-таки понятие "гибель Земли" было из обихода научной фантастики и стояли в одном ряду с такими понятиями, как "космические катастрофы", "звездные войны" и "нашествия коварных пришельцев". Читать об этом было жуть как интересно!

Но смешно было верить космическим сказкам и думать о звездных войнах и космических катастрофах здесь, в заснеженном тихом дворе, чуть освещенной ласковыми лучами желтых уличных фонарей, где не существовало места никакой фантастике...

Впрочем, разве сама Луэлла не фантастика? Разве сама она не пришла в наш мир со страниц какого-нибудь научно-фантастического романа?

- Кшакши - это такая цивилизация в центре галактики, - сказала Луэлла. - их звезда не видна с Земли. Кшакши владеют источниками очень мощной энергия, которая даже нам недоступна. Они научились получать ее из вакуума. Энергия нужна им для грандиозных экспериментов со временем и пространством, они хотят открыть пути в другую Вселенную. Планеты, которые мешают им, потому что закрывают удобные точки перехода, они попросту уничтожают. Ауэю они не могут тронуть, потому что мы защищены мощным энергетическим полем, которое искривляет пространство. Правда, у кшакшей тоже есть искривители пространства, но они пока не могут их применить к нам...

А вот другие планеты, более слабые в технологическом отношении, и которые находятся на пути удобных проходов, для кшакшей чрезвычайно легкая добыча.

Ваш район Галактики очень удобен для перехода в другое пространство, но Земля мешает испытаниям, и кшакши решили убрать помеху. Они решили направить к Солнечной системе мощный корректирующий луч. Я случайно узнала об этом, потому что мои родители - сотрудники Института Галактической истории, и в Институт поступил приказ отозвать всех сотрудников с Земли.

Наш Закон гласит, что граждане свободной Ауэи не должны погибать на отсталых планетах. Поэтому на Земле сейчас нет ни одного ауэйца. Кроме меня... Понимаете, когда луч кшакшей достигнет Земли, она не будут разрушена в прямом смысле этого слова. Она будет переброшена в другое измерение, но для неподготовленных к такому перемещению людей это будет равносильно смерти. Потому что на месте Солнечной системы не останется ни одного атома...

- Ужас какой-то! Так не бывает... - прошептала Фиделина. А у меня по спине забегали холодные мурашки... Я читал об уничтожении планетных систем в романе Снегова "Люди как боги", однако тогда это была интересная, захватывающая дух фантастика...

- Бывает, - вздохнула Луэлла. - Это правда. Я видела много планет, которые погибли в войнах, но кшакши будут пострашнее любой войны. Представьте:

была планете, там жили люди, а теперь на этом месте пустота... А ты, Андрей, говоришь, "Люди как боги", " Сто лет тому вперед". - Я ничего не говорил, просто Луэлла, как всегда, прочитала мои мысли. - Да пока вы станете как боги, от вас не останется даже воспоминаний! А ты продолжаешь читать глупые фантастические книжки, написанные глупыми писателями, которые умеют придумывать разную ерунду, но ничего не знают... Хотя... - Луэлла запнулась. - Если посмотреть с другой стороны... Фантастика- это мечта. Мечта о счастье. Я знаю: вы, земляне, очень любите мечтать о будущем. А мы, ауэйцы, уже давно ни о чем не мечтаем. "У нас все есть! Мы самая счастливая планета!" - только и слышится отовсюду. Но не буду об этом... Противно... Земле еще предстоит добиться своего счастья, но мне очень не хочется, чтобы оно было похоже на наше. У вас должно быть ваше счастливое будущее... Если... если ваша планета через час не исчезнет.

Луэлла замолчала. Молчал и я, молчала и Фиделина. Во дворе застыла неприятная, напряженная тишина. Снег уже кончил идти, и фонари освещали преобразившийся двор. Все вокруг - скамейки, деревья, гаражи, хоккейная коробка и детская площадка с качелями и спортивным городком - спряталось под белым, играющим синевой, покрывалом. Облака рассеялись, и на небе снова показались звезды. Они слабо мерцали, переливаясь радужными бликами, и, казалось, звали нас к себе, манили в неведомые дали. И не хотелось думать ни о чем плохом.

Но на душе было тяжело и тоскливо. И не хотелось верить, что может случиться так, что некому будет Но человек устроен так, что никогда не верит в собственную смерть.

Даже когда умирают другие...

- За что они нас так, Мари? - тихо спросила Фиделина. Мне показалось, что ее голос звучал плаксиво. - Что мы им сделали?

- Кшакшам неведомы никакие чувства. В том числе и чувство жалости, - сурово ответила Луэлла.

- Но ведь мы не умрем, Мари? - умоляюще спросила Фиделина. Кажется, в глазах у нее действительно появились слезы. - Правда ведь, что мы не умрем? Правда, что ничего не случится? Ты же говорила, что твоя планета очень сильная, и вы поможете нам, правда?

Луэлла вздрогнула, услышав последние слова. Ее словно током ударило. Она побледнела, ее лицо сделалось белее снега, и она отвернулась от нас. И ответила сквозь зубы:

- Нет. Никто вам не поможет. Ауэя никогда не вмешивается в дела других планет. Ауэя давно уже отгородилась от всех мощным силовым полем, и никто, даже кшакши, не могут нарушить наш покой. Поэтому мы и есть самое счастливое человечество во всей Галактике, - Луэлла горько усмехнулась. - Самое-самое счастливое. Счастливее некуда. А вот вы, земляне... Знаете, Земля не первая и не последняя планета, которая может стать жертвой научных экспериментов кшакшей. В Галактике миллионы населенных планет, кшакшам и нам хватит не на одну тысячу лет. Кшакшам - чтобы экспериментировать с пространством, нам -изучать свою историю на примере жизни других миров. Поэтому, если не станет Земли, в Галактике ровным счетом ничего не изменится. И на Ауэе тоже. У нас никто не заметит, что погибла одна из миллионов планет. Мало ли звезд и планет исчезают во Вселенной почти ежедневно...

- Какие страшные ты вещи говоришь, Мари, - дрожащим голосом сказала Фиделина. Ее лицо было неестественно бледным, в черных глазах застыл страх.

- Поверьте мне, друзья, что все гораздо страшнее, чем вам может показаться, - ответила Луэлла.

- Ты хочешь сказать, что у нас нет никакой надежды? - спросила Фиделина.

- Я хочу сказать, - ответила Луэлла, - что вы не знаете...

И смолкла, не закончив фразы. Посмотрела на меня. Или сквозь меня...

взгляд у нее сделался неприятным: стеклянным, безжизненным. Наверное, - почему-то подумалось мне, - так смотрят умершие люди, когда им еще не закрыли глаза. Я почувствовал суеверный ужас, по спине поползли холодные мурашки... Захотелось отвернуться и вообще уйти. Было трудно поверить, что всего три месяца назад Луэлла считалась самой живой и веселой девчонкой в иностранном дворе.

- Взгляните, - раздался в глухой тишине слабый голос Луэллы. - Сейчас вечер, люди пришли домой, в их окнах горит свет... - она плавно обвела рукой вокруг себя, показывая на ярко освещенные окна в окружавших двор панельных пятиэтажках. - Понимаете, на Земле сейчас никто ничего не знает.

Люди отдыхают, смотрят телевизор, читают книги, строят планы на завтрашний день. И не догадываются о том, что этого дня у них уже никогда не будет.

Что они попросту исчезнут, не успев осознать, что умирают...

- Значит, нет никакой надежды? - повторил я вопрос Фиделины. - Это...

конец?

Человек устроен так, что в его душе живет постоянный страх перед небытием.

Перед неизбежным концом. Перед смертью... Но человек не хочет умирать. Он хочет жить. Жить любой ценой...

Жажда жизни у человека сильнее всех других чувств.

Потому что смерть - это очень страшно...

Особенно такая смерть, когда не только от тебя, но и от всех людей, живущих на Земле, не остается ничего. Даже памяти...

Но я не верил в свою смерть. Я вообще не верил, что могу когда-нибудь умереть. Не верил в смерть кубинки Фиделины, в смерть планеты Земля. Мне почему-то казалось, что я сейчас читаю очередной фантастический роман, героями которого неожиданно стал я сам и мои друзья. В таких книгах помощь всегда приходит в последний момент, когда потеряна последняя надежда на спасение, и остается только одно - собраться духом, чтобы достойно встретить неизбежный конец. Но неожиданно прилетают на разгоряченных бешеной скачкой взмыленных конях бесстрашные спасатели, держа наперевес острые шпаги, разбивают ненавистных врагов, захватывают их в позорный плен и освобождают исстрадавшихся пленников, уже взошедших на эшафот, освещенный утренними лучами солнца...

Но больше всего происходившее сейчас походило на сон. На страшный, кошмарный сон, злые чары которого должны будут непременно рассеяться, едва желтые лучи зазолотят горизонт. И, проснувшись, я с улыбкой вспомню свои жуткие ночные страхи...

- Надежда есть, - выдохнула Луэлла. Но этот вздох не был вздохом облегчения. - Надежда есть, но...

- Что? - я порывисто схватил Луэллу за рукав. И почувствовал, что моей ладони коснулись чьи-то холодные пальцы. Фиделина ... Она почему-то решила, что в моих силах защитить ее от всех космических невзгод. Я же сам потерял голову от подступавшего куда-то к желудку холодного страха.

А Фиделина, отчего-то уверенная, что я никому не дам ее в обиду, близко-близко придвинулась ко мне, ища защиту...

- Когда я узнала, что грозит Земле, - сказала Луэлла, - я связалась с Главным Советом Ауэи и сказала, что нужно что-то делать. Меня там приняли за сумасшедшую... Сказали, что я зря паникую, потому что Земля расположена в другом конце Галактики и безопасности Ауэи ничего не угрожает.

" Но ведь на Земле живут люди, - пыталась я убедить членов Совета, - я жила среди них..."

"Мы не понимаем вас, девушка, - сказал мне глава Совета, - что вы от нас хотите?"

"На Земле живут люди, которые могут погибнуть!- повторила я. - Я жила среди них..."

"Люди живут на многих планетах. Они везде одинаковы", - был сухой ответ, который прозвучал как безжалостный приговор Земле.

Но я не теряла надежды...

Думала, что мне удастся уговорить их...

"Почему вы не хотите помочь Земле? Это ведь так просто - поставить у Земли защитное поле..." - говорила я.

"А зачем? - спрашивали у меня, искренне удивляясь моей дремучести. - Разве тебе не известно, что судьба нашего счастливого мира совсем не зависит от существования Земли или еще каких-нибудь планет? Ауэя всемогуща, кшакши никогда не смогут нам сделать ничего плохого..."

"Но зачем вы тогда посылали меня на Землю, зачем я жила среди людей, изучала их жизнь?" - чуть не плача, спрашивала я.

"Это было нужно для счастливого развития Ауэи. Ты сделала нужное дело, и общество уже отблагодарило тебя, позволив многое из того, что неведомо многим твоим ровесникам, " - ответили мне.

"Но мы же еще так мало знаем о Земле! Там хватит работы не на один десяток лет!"- пыталась я подойти с этой стороны.

"Земля нас больше не интересует. Есть много других планет для исследований. А кшакши нас не волнуют. Они никогда не смогут разрушить наше счастье..."

Я больше не могла говорить с этим тупоголовым чиновником Совета и, придя домой, со злости расколошматила все экраны, расколотила о стену браслет с личным кодом, который обязаны носить ауэйцы с самого рождения.

Избавившись от браслета, я стала свободна. Мои мысли и чувства перестали быть достоянием Департамента Счастья.

Я проникла на мощный космолет класса "НУЛЬ-Т", телепортировалась в Солнечную систему, за орбиту Плутона, чтобы меня не увидели в земной телескоп. Я думаю, меня должны искать, потому что я стала чрезвычайно опасной для стабильности счастливой Ауэи. Если каждый начнет разбивать свои браслеты... Когда я вернусь... если меня вернут, то скорее всего, нейтрализуют. А это намного хуже смерти... Но сейчас я еще здесь, и мне никто не сможет помешать. Никто не станет вылавливать сумасшедшую беглянку на Земле, в той точке пространства, которое вскоре станет совсем другим.

На моей планете живут разумные люди, они не станут направлять в опасную зону орбитальный перехватчик-крепость, чтобы выловить малолетнюю сумасшедшую преступницу... Поэтому мне никто не помешает осуществить задуманное. Я сделаю то, что решила сделать, когда убегала с Ауэи. Я вернусь на корабль, включу отражатели локального энергетического поля, и когда луч кшакшей достигнет границ Солнечной системы, поставлю космолет на его пути. И Земля будет жить...

- Но ведь ты можешь... - начала Фиделина, но смолкла, не решившись выговорить очевидное слово.

- Si. No hay otra salida, - почему-то по-испански ответила Луэлла. Но я понял, что она сказала: "Да. Другого выхода нет..."

Другого выхода нет. По-испански эти слова звучали чуть резче. И звонче...

Как величественное "No pasaran!" - "Они не пройдут". Как громогласное "Libertad o muerte!" - "Свобода или смерть!"

Другого выхода нет...

Луэлла пронзила меня печальным, но вместе с тем решительным взглядом потускневших черных глаз. И мне показалось, что хотя она сейчас и стоит рядом с нами, но на самом деле находится очень далеко от нас. "Вы же не маленькие, - говорил ее отстраненный взгляд, - вы же все понимаете..."

- Зачем, Мари? Не надо... - умоляюще сложила на груди руки Фиделина. - Вдруг ты... не сможешь вернуться?

- Надо, Фиде, - спокойно, но твердо ответила Луэлла. - Я должна это сделать...

И повторила тоже самое по-испански:

- Tengo que hacerlo...

Видимо, ей чем-то полюбился этот мелодичный и искренний земной язык. Язык кубинских барбудос...

И, услышав резкие звуки испанского языка, похожие на удары боевых индейских барабанов, я понял, что Луэлла давно уже для себя все решила.

Решила, когда уводила к Земле боевой звездолет. А может быть, она приняла решение еще раньше... Возможно, ей тяжело далось это решение - пойти на разрыв со своей родной планетой, но переубеждать Луэллу было бессмысленно.

Следующие слова Луэллы только подтвердили мое предположение:

- Надо, друзья. У меня нет другого выхода. Моя планета не хочет вам помочь, потому что нас это не касается. Значит, все должно сделать я сама.

Yo misma, - добавила она по-испански. Будто этот язык придавал ей необходимые силы...

И действительно, тихий голос Луэллы окреп, отвердел, сделался почти стальным, одновременно оставаясь прежним - мелодичным, искренним и добрым.

Луэлла говорила, мешая русские и испанские слова, одну и ту же мысль повторяя дважды - по-русски и по-испански. Словно пробовала слова на вкус, пытаясь сравнить, как они звучат на разных языках. Иногда в эту сбивчивую речь вкрапливались непонятные, немного похожие на испанские, слова. Но то была не испанская речь. Наверное, это был родной язык Луэллы. Язык планеты Ауэя. Планеты, которая, подобно злой мачехе, отвергла нелюбимое дитя, бросила эту темноволосую хрупкую девушку на произвол судьбы, оставив наедине со вселенскими проблемами, решить которые было ей явно не по плечу...

Но, затаив обиду на своих соотечественников-ауэйцев, которые могли, если бы захотели, помочь ей, Луэлла не захотела рвать все нити, которые связывали ее с родной планетой. И потому в ее взволнованную речь проскальзывали певучие ауэйские слова. Чуть похожие на легкие мелодичные звуки скрипки, печально поющей последнюю песню в умелых руках музыканта...

- Знаете, друзья, я полюбила Землю. Как свою родную планету... Когда я вернулась домой, на счастливую и стабильную Ауэю, то очень скучала по Земле. Скучала по своим друзьям... Вспоминала вас... Я часто смотрела на звездное небо, искала там созвездие Желтой Стрелы. Смотрела на маленькую желтую звездочку на острие созвездия. На ваше Солнце... Иногда мне даже казалось, что я вижу Землю. Никто на моей планете не понимал, что я нашла на этой отсталой и дикой планете, раздираемой войнами и разделенной на десятки государств. Да разве могли они понять, что я нашла на Земле друзей! Нашла друзей, чтобы потерять их навсегда. Технически мне ничего не стоило вернуться на Землю, но это было запрещено, и нарушителя ждала строгая кара. Никто без особого на то разрешения не может покинуть Ауэю.

Нужно разрешение Главного Совета. Только немногим удается на время покидать планету. Мне повезло. Я побывала на Земле. И теперь жалею, что не осталась на вашей планете. Потому что Земля - самая прекрасная планета во Вселенной. Прекрасны леса и поля Земли, реки и моря, степи и пустыни.

Прекрасны города Земли, старые и новые. Прекрасны люди, жители этих городов. Прекрасен кубинский город Камагуэй, где живешь ты, Фиделина. Куда ты скоро должна вернуться... Я никогда не была в Камагуэе, но ты мне рассказывала, какой он красивый... Ты звала меня в гости. Но я, видимо, уже никогда не побываю ни в Камагуэе, ни в Гаване, ни на Кубе вообще. Но знаешь, Фиде, я все-таки чувствую себя кубинкой. Особенно сейчас... Мне кажется, что я всегда жила на Кубе, а Ауэя приснилась мне в страшном сне... Андрей, ну не надо так грустно на меня смотреть. Не надо, все будет хорошо. И большое тебе спасибо за то, что ты открыл мне Староволжск. Ты показал мне его историю, которая и по сей день живет в его старинных домах и церквах, в названиях улиц и переулков. Вернувшись на Ауэю, я много раз мысленно возвращалась в Староволжск, ходила по Набережной и Затверечью, по переулкам Морозовского городка... Да, он очень красив, твой город!.. - на мгновенье Луэлла смолкла, словно хотела перевести дыхание. А затем воскликнула с неподдельной горечью в голосе:

- И разве можно допустить, чтобы этот замечательный город, чтобы сотни и тысячи других городов, столь же прекрасных и неповторимых, какие-то безумцы превратили в ничто? Разве можно допустить, чтобы дикие орды галактических экспериментаторов в один миг погубили миллиарды людей?

Поэтому я любой ценой сделаю то, что должна сделать...

- А если ты не успеешь? - спросил я. - Вдруг луч кшакшей ударит по Земле прямо сейчас?

- Не бойся, - ответила Луэлла. - Луч достигнет Земли ровно - она посмотрела на наручные часы. Часы, кстати, были не инопланетные, а вполне земные. "Электроника-5". Такие часы носили все кубинцы "иностранного двора", -ровно через двадцать шесть минут. Земля войдет в расчетную точку именно в это время, не раньше и не позже. К счастью, кшакши пока еще не могут по своему усмотрению изменять законы физики. Так что бояться нечего... Не плач, Фиде, не надо... ты же кубинка. Как и я... А кубинцы не плачут, когда им грустно и больно. Не надо плакать, Фиделина, я вернусь к вам. На Ауэю мне теперь дороги нет, я преступила Закон - вмешалась не в свое дело. Теперь я преступница. Разбила личный браслет... Если каждый ауэец начнет разбивать личные браслеты, не будет тогда стабильности и счастья на благословенной Ауэе. Ладно, все это ерунда, я прекрасно знала, на что иду, что меня ждет, когда я вернусь на Ауэю. Но я туда не вернусь.

Если со мной ничего не случится, я останусь на Земле. На моем корабле есть синтезатор силового поля и небольшой отражатель. Может быть, он рассеет смертоносный луч в пространстве, и мой корабль уцелеет...

- Мари, можно, я полечу с тобой? - спросила Фиделина, всхлипывая.

И я поразился смелости Фиделины. Мне такая мысль даже в голову не могла прийти. Я уже смирился с тем, что Луэлла полетит спасать Землю от кшакшей, и что она может погибнуть. Жалко, конечно... Но я понимал, что погибнет не та двенадцатилетняя девочка, которой Луэлла была несколько месяцев назад.

Она повзрослела, превратилась во взрослую девушку, с которой я не знал, как себя вести. Я уже никогда не смог бы вести себя с ней по-прежнему. А как вести себя по-другому, я не знал. И если бы эта, новая Луэлла, куда-нибудь исчезла, снова улетела бы насовсем на свою планету - мне было бы легче. Потому что я все равно помнил бы прежнюю Луэллу. Прежнюю Марисель...

Но Фиделина, видимо, считала по-другому. Мне кажется, она даже и не заметила, что Луэлла стала старше. Для Фиделина она по-прежнему была подругой-ровесницей. Или - старшей сестрой...

Поэтому Фиделина не могла свыкнуться с мыслью, что Луэлла может снова улететь. Что она может погибнуть... И потому решила остаться со своей подругой до конца. Самоотверженная она девчонка, эта Фиделинка! Настоящая кубинка! Как и Луэлла...

- Нет, Фиде, - качнула головой Луэлла. - Твое место здесь. А это мое дело.

Я должна доказать Ауэе, что они не правы. И что... Ладно, это не важно сейчас... А тебе, Фиделинка, спасибо. Ты настоящий друг. Я знаю, что на моем месте ты поступила бы точно также. Спасибо. А мне пора на корабль. А это вам...

Она вынула из внутреннего кармана своего белоснежного комбинезона какую-то блестящую черную пластинку размером с ладонь.

- Это минивизор, - пояснила она. - Вы сможете все увидеть, если захотите.

Просто подумайте обо мне... А теперь давайте на всякий случай простимся.

Луэлла порывисто обняла нас. И поцеловала. Сначала заплаканную Фиделину. А затем меня... И мне почему-то не стало неловко от ее быстрого поцелуя...

Потому что, наверное, это уже было совсем не важно... Не важно, что Луэлла выросла и стала взрослой девушкой. Все равно она осталась прежней Марисель...

Фиделина беззвучно плакала, а у меня в горле застрял противный липкий ком с острыми шипами. Он упорно двигался внутри меня, сдавливая дыхание и вызывая слезы...

Луэлла медленно разжала объятия.

Отошла от нас на несколько шагов.

Наткнулась спиной на трансформаторскую будку.

Неуверенно повела плечами. Оглянулась не препятствие...

И вытащила еще из какого-то кармана непонятный продолговатый предмет, похожий на школьный пенал. Долго разглядывала его, словно видела впервые.

А потом сказала:

- Ну, мне пора... - она показала на звезды. - Прощайте, друзья. Извините, если что-то когда-то было не так. Может быть, еще свидимся в этом мире...

- Я тебя не забуду. Никогда-никогда... - всхлипывая, говорит Фиделина.

- Я еще вернусь к вам, - отвечает Луэлла, - мы друзья, а друзья никогда не должны расставаться навсегда...

И перед моим взором проходит тот недавний зимний вечер, звездный и морозный, когда и шел вместе с Фиделиной, и мы вспоминали Луэллу... Я снова вижу грустные глаза Фиделины и слышу ее тихий вопрос: "Почему друзья уезжают навсегда, и с ними больше никогда нельзя встретиться?" И мой неуверенный ответ... Ответ, который знала Луэлла. Потому что она была уверена в нем...

А может быть, Луэлла прочитала мысли Фиделины и сказала своей подруге именно те слова - самые важные в жизни слова - которые она хотела услышать...

Луэлла стоит напротив нас, прижавшись спиной к трансформаторной будке. В ее глазах тлеет теплый огонек дружеского участия, на тонких губах застыла мягкая и добрая улыбка...

Такой мы ее и запомнили - в белом комбинезоне на фоне свежевыпавшего снега, с полугрустной улыбкой и пронзительным взглядом черных глаз...

Луэлла вскинула к звездному небу руки, выгнула дугой гибкое тело, облаченное в белый комбинезон, почему-то похожий в этот миг на древние одеяния ангелов - как их рисовали в старинных храмах. И замерла так в течение нескольких очень долгих секунд. Луэлла стояла, запрокинув голову и глядя на звезды. В сгустившейся вокруг полутьме, едва пронзаемой слабым светом желтых уличных фонарей, она была похожа на тонкий лучик, отколовшийся от далекой звезды. Маленький, но уверенный в своих силах лучик, бесстрашно пустившийся в путь через бесконечное пространство, сквозь мириады световых лет. Всегда готовый отправиться в новый бесконечный полет, навстречу одной ему ведомой далекой, но верной цели...

Луэлла крепко держит на вытянутых ладонях беловато-розовый "пенал". И мне кажется, что она начинает слабо вибрировать и испускать призрачное голубоватое сияние, наполняя сумрачный воздух терпким запахом озона. А вокруг Луэллы клубится золотистая снежная метель. И сквозь белую снежную пыль проступает космическая пустота. И Луэлла, едва успев крикнуть:

- Я вернусь! - исчезает в этой гулкой пустоте...

XII

Мы стоим около огромного, в три обхвата, ветвистого тополя, растущего в самом центре "иностранного двора".

Стоим и смотрим на маленький экранчик, появившийся на металлической пластинке, которую нам дала Луэлла. Пластинка очень маленькая, и мы, чтобы увидеть изображение, стоим очень близко. Выбившиеся из-под шапки волосы Фиделины приятно щекочут мою щеку. Но я не обращаю на это внимания...

Мы смотрим в минивизор и видим черное космическое пространство. В непроницаемой пустоте зависла огромная конструкция, похожая на гигантскую серебристую сигару. Космолет, в котором находится Луэлла - догадываюсь я.

А чуть в стороне, среди неохватного взором огромного количества сияющих звезд, виднеется очень слабенькая, едва различимая на общем фоне, серая звездочка. Ее трудно было бы различить на блестящем ковре космического пространства, в окружении более ярких и заметных звезд, если бы от нее не тянулся тонкий, похожий на красную нитку, лучик. Луч кшакшей, - догадываюсь я. Тот самый луч, который должен погубить Землю. Который должен уничтожить меня и Фиделину...

Луч медленно движется вперед, к Земле.

А космолет Луэллы направляется в сторону этого луча.

Я смотрю на багровую нить и думаю: успеет или не успеет Луэлла поставить свой корабль на пути этого луча раньше, чем он достигнет Земли? Успеет - Земля будет жить, а сама Луэлла, возможно, погибнет, если не выдержат защитные экраны и силовые поля. Если не успеет, и луч хоть на долю мгновенья опередит ее - то Луэлла останется жива, а Земля, моя планета, вместе со всеми людьми, включая меня и Фиделину, кубинскую девочку, чьи мягкие волосы так приятно щекочут мое лицо, исчезнет, распадется на мельчайшие частицы межзвездного вещества, которые будут кружить вокруг осиротевшего Солнца наподобие астероидов между орбитами Юпитера и Марса, оставшихся после гибели легендарного Фаэтона...

И кто знает, может быть, Фаэтон тоже когда-то стал беззащитной жертвой каких-то межзвездных экспериментаторов? И люди, населявшие эту планету, погибли, так и не успев понять, откуда и почему пришла смерть?

Избави бог Землю от подобной участи...

Корабль Луэллы медленно приближается к кроваво-красному лучу...

А луч неумолимо несется ей навстречу. Или Земля, или Луэлла - именно так сейчас стоит вопрос. Третьего не дано в этой безжалостно-яростной схватке.

Но я не хочу, чтобы Луэлла погибла! Чтобы она умерла... Пусть она повзрослела, пусть стала другой - но ведь она та же самая Марисель! Та кубинская девочка, которая мне немного нравилась. Которую мне нравилось дергать за длинные черные волосы цвета воронова крыла, с которой мне нравилось просто разговаривать... Неужели ничего нельзя изменить?

И Фиделина тоже не хочет, чтобы Луэлла умерла. Ее лицо, мокрое от слез, почти перед моими глазами. И так как наши головы, склоненные над небольшим экраном, почти соприкасаются, то я чувствую на своих щеках соленую влагу слез Фиделины. Я понимаю чувства Фиделины, я все понимаю... Всего три месяца назад она и Марисель были верными подругами, подругами не разлей вода. Одна без другой шагу не могла ступить, их во дворе даже прозвали "Сиамскими близнецами"...

Наверное, поэтому, когда Марисель-Луэлла решила встретить врагов Земли лицом к лицу, Фиделина, не раздумывая, решила быть рядом. Фиделина не могла не понимать, что ожидает Луэллу в черной космической пустоте, но не могла бросить свою верную подругу. Фиделина - кубинка, а кубинцы не предают друзей в минуты опасности. Или, быть может, Фиделина отчего-то решила, что Марисель ничего не грозит. На космолете установлены мощные отражатели и установки силового поля. Они наверняка рассеют все смертоносные лучи, которые, потеряв свою злую силу, станут не опаснее лучей летнего солнца. Или отражатели вообще отправят их назад, в пиратское логово злодеев-кшакшей, которых убьет их же собственное оружие... Потому что не нужно рыть ямы другим!

И Марисель вернется на Землю. Вместе с Фиделиной... И будут они ощущать себя спасителями человечества, эти две маленькие хрупкие девочки...

Как это было бы здорово!

А вот и сама Земля показалась на крошечном экранчике минивизора.

Земля! Я вижу свою планету целиком. Вижу как бы со стороны, словно сам лечу в космическом корабле.

Вижу Землю, разноцветную планету...

Белую - цвета облаков и арктических льдов.

Зеленую - цвета лесов и полей.

Желтую - цвета гор и пустынь.

И - голубую. Цвета рек, морей, океанов. Голубой цвет везде - на севере и на юге, на западе и на востоке. Голубизна и вокруг Земли. Нежным сиянием она как бы окаймляет планету...

"В небесах торжественно и чудно, Спит Земля в сиянье голубом..."- пришли мне на память строки Лермонтова.

Интересно, - мелькнула недоуменная мысль, - как он узнал? Ведь тогда еще не летали в космос...

Но эта мысль тут же исчезла, уступив место другим вопросам и проблемам.

Земля сейчас крепко спит. Спит и не знает, какую страшную участь уготовили ей никому неведомые кшакши. Не знает, что Луэлла, девушка с планеты Ауэя, хочет сберечь этот хрупкий голубой сон Земли.

Земля медленно движется по привычной орбите, и жизнь на нашей планете идет своим чередом. Рождаются новые люди. Работают фабрики и заводы. Ученые сидят в лабораториях и делают мудрые научные открытия. Строители создают новые города, возводят электростанции, осушают гнилые болота и орошают безводные пустыни. Геологи бродят по тайге, ищут полезные ископаемые.

Археологи раскапывают развалины древних цивилизаций. Реставраторы бережно воссоздают живописные полотна и шедевры зодчества. Писатели пишут книги, политики ругаются в парламентах.

И люди и дальше будут заниматься прежними делами, и жизнь на Земле и дальше будет идти своим чередом. Правда, спасенное от небытия человечество никогда ничего не узнает о своей инопланетной спасительнице, девушке Луэлле с планеты Ауэя, не сложит о ней гордые песни и не поставит памятники во всех столицах Земли.

А впрочем... зачем? Все равно никто не поверит. Даже если узнает...

.. Я по-прежнему смотрю на экран минивизора. И вижу космический корабль Луэллы, который медленно двигается к кроваво-красному лучу.

И чувствую, что смертоносный луч бежит навстречу Земле гораздо быстрее.

Еще немного - и он настигнет мою планету...

Но почему Луэлла медлит?

Неужели она не видит, что...

"Она не успеет," - холодной молнией пронзает мозг ледяная мысль.

Она не успеет, и исчезнет Земля, моя голубая планета. Исчезнут реки и озера, города и поселки...

Не будет моего города, который я очень люблю.

Не будет нашего "иностранного двора", где царит чистая и бескорыстная дружба детей, приехавших в наш город из разных стран, расположенных на разных континентах.

Не будет гигантского столетнего тополя в центре двора, под сенью которого стоит скамейка, у которой в свободное от уроков время собираются обитатели "кубинского двора" и их русские друзья.

Не будет ничего...

Не будет Фиделины.

Не будет меня...

Никого и ничего не будет в этом маленьком уголке огромной Вселенной.

"Луэлла, ну быстрей же, быстрей! - шепчу я сухими от холодного страха губами. О том, что Луэлла может погибнуть, я стараюсь не думать. - Они же близко, ну побыстрее... Ну, еще немножко..."

Да, луч кшакшей уже совсем рядом с Землей. Мне даже начинает казаться, что зимний вечерний воздух стал чуть теплее - настолько жаркое дыхание у этого красного луча...

А что же будет, когда он коснется планеты?

.. Она успела. Серебристая сигара космолета возникла между лучом кшакшей и Землей как раз в тот неуловимый миг, когда, казалось, ничего уже не мешало ему проткнуть насквозь обреченную на заклание во имя науки беззащитную планету.

Ослепительно-яркая вспышка, как от термоядерного взрыва, на несколько секунд озарила маленький экран минивизора. От этой ненормальной белизны стало больно глазам, и я крепко зажмурился. Но продолжал видеть слепящее взгляд белое пространство...

А когда я снова открыл глаза, то уже не увидел на экране ни Земли, ни звезд, ни красного луча, ни корабля Луэллы. Экран был мертв. Передо мной мрачно серебрилась матовая пустота.

- Все, - прошептала Фиделина. - Все, Андрей...

Она бессильно опустилась на снег, закрыла лицо ладонями и дала полную волю слезам.

Фиделина безудержно плакала, словно было уже ясно, что Марисель не вернется. Что она погибла... А я стоял над Фиделиной и не знал, что сказать ей, как утешить эту кубинскую девочку, такую слабую и беззащитную...

- Фиделина, - тихо позвал я. Но она не услышала. Наверное, нужно было позвать громче...

Тогда я поднял со снега выпавший из рук Фиделины минивизор и тупо уставился в матовую пустоту.

Я ждал, когда экран оживет, и я увижу на нем смуглое лицо Марисель, усталое после напряженного боя. Все-таки защитные экраны должны были спасти ее от безжалостного луча... И стоит мне подумать о Марисель, как она появится на экране, кокетливо пригладит развивающиеся на ветру густые черные волосы и хитро посмотрит мне в глаза обжигающим взглядом. И в ее зрачках я увижу прежнее детское озорство и девчоночье лукавство...

Но сколько я не смотрел на экран, сколько ни нажимал на рельефную выпуклость сбоку - все было тщетно. Минивизор не оживал. И не было Луэллы...

И горько плакала, сидя на холодном снегу, закрыв лицо ладонями, Фиделина.

Но я еще чего-то ждал. Ждал, когда Луэлла появится на экране. Ждал, когда она улыбнется и скажет: "Ну, вот и все... Кшакшей больше нет, их убил их собственный луч. А я жива и здорова..."

И весело рассмеется. Весело и заразительно, как умеют смеяться только красивые кубинские девчонки...

И Фиделина сразу перестанет плакать. Она мигом вытрет слезы и тоже засмеется. И ее грустные глаза нежно озарит теплая светозарная улыбка...

А потом, когда наступит утро, Марисель появится здесь, в "иностранном дворе".

Она тихо-тихо подкрадется ко мне сзади.

И ни я, ни Фиделина ничего не услышим.

И Марисель закроет мне глаза своими маленькими ладошками. И спросит, слегка изменив голос: "Кто?". - "Не знаю, - отвечу я. Хотя сразу узнаю Марисель, потому что только она любила так разыгрывать меня. Ей очень нравилось, когда я угадывал ее имя... но не сразу, а спустя несколько попыток, иначе будет неинтересно играть... И потому я сделаю вид, что не узнал сразу Марисель, и долго-долго буду называть разные кубинские имена.

У кубинцев очень красивые имена, я люблю их произносить вслух, растягивая гласные... А еще мне очень приятно, что Марисель закрыла мне глаза своими ладонями. Руки у нее теплые, нежные, они приятно щекочут мне лицо, и я готов долго не отгадывать ее имя, лишь бы стоять и стоять вот так...

И я буду долго-долго называть разные кубинские имена. Какие помню...

А Фиделина будет стоять рядом и лукаво подмигивать Марисель, громко кричать, прыгая вокруг меня: "Не угадал! Не угадал!"- когда я в очередной раз скажу неправильное имя. Фиделине тоже нравится эта игра... и пусть она длится долго-долго. Почти бесконечно... Я не хочу прерывать эту игру, потому что боюсь, что когда я оглянусь, за моей спиной окажется не Марисель. Не Луэлла...

И когда придет время назвать единственное оставшееся имя, и я скажу:

"Марисель..." - то замру в тревожном ожидании, боясь услышать убийственно короткое слово - "Нет!".

И когда раздастся веселое: "Угадал!" - я пойму, что стал самым счастливым человеком на свете...

Марисель медленно снимет ладони с моего лица. И я увижу ее, навсегда вернувшуюся на Землю инопланетянку. И пойму, что она стала прежней.

Прежней кубинской девочкой двенадцати лет... Время как-то изменило течение свое, и теперь Марисель еще долго не станет взрослой девушкой...

А потом мы втроем отправимся в центр города, и я снова буду рассказывать своим кубинским друзьям об истории Староволжска, об архитектурных памятниках, - в том числе и о тех, которые не сохранились до наших дней, потому что их не сумели или не захотели сберечь люди...

И мы снова окажемся у церкви Белая Троица. И я опять расскажу Марисель удивительную историю этого древнего храма, самого старого в Староволжске, и она снова будет допытываться: "А почему литовцы не разрушили эту церковь?". Марисель, конечно же, не хочет, чтобы церковь была разрушена.

Просто ей, всю жизнь прожившей на мирной и счастливой планете, трудно понять, почему русские люди предпочли героическую смерть позорному плену... У нее ведь была задача - узнать как можно больше фактов из жизни землян и поведать свои знания ученым Ауэи. Родная планета Луэллы когда-то потеряла свою историческую память, и теперь они вынуждены побираться по соседним мирам, чтобы суметь понять свое прошлое, которого сейчас у них нет. И, наверное, никогда и не было... А если и было, то наверняка не такое, как их настоящее. Намного лучше настоящего. Прошлое всегда лучше настоящего, и в своем прошлом земляки Луэллы наверняка жили полноценной жизнью, с заботами и тревогами, мечтали о счастье, и не прятались от проблем в огромный всепланетный футляр, который называется энергетическим полем.

И зла во Вселенной было, наверное, намного меньше...

Надо будет спросить у Марисель, когда мы снова будем стоять у Белой Троицы.

А потом поинтересоваться невзначай, что она думает об этом. Спросить, что такое добро и зло, и чем ее понимание этих философских категорий отличается от общепринятого на Ауэе.

Надеюсь, Луэлла сможет ответить на столь непростые вопросы...

А потом настанет вечер, и мы вернемся во двор. И встретим там болгарку Снежану, поляка Дарика, кубинцев Винстона, Лисету, Алехандро, Дамарис и ее маленького братишку Рауля.

Весь двор соберется вместе.

Так бывает всегда, когда сделаны уроки и нет других занятий...

Вместе с нами будет Танька Громова, которая написала новую главу своего бесконечного фантастического романа и, снедаемая авторским тщеславием, готовится вынести свое творение на суд друзей. Она специально ждала, когда приду я и Фиделина. Без нас она ничего не начнет читать...

И когда мы придем во двор, я с удивлением замечу своего заклятого врага - Ленку Воронюк. Она смирила свою невыносимую гордыню и помирилась со Снежаной, и теперь будет приходить во двор. Как и раньше... Правда, Ленка все равно останется старостой моего класса, но я не буду на нее в обиде - ведь она думает не о себе, а обо всей школе. Помогает учителям...

Все, конечно же, удивятся, когда увидят Марисель.

А я скажу, что она снова приехала. И теперь уже никуда не уедет. Потому что не было никакой инопланетянки Луэллы, которая три месяца назад улетела на Ауэю.

А раз так, то никто не убегал с уборки кабинета к Старому мосту, чтобы проститься с ней. Потому что никто не улетал ни на какую планету.

И никто сейчас не спасал Землю от кшакшей. Зачем ее спасать? Что может угрожать нашей прекрасной планете, кроме самих людей, которые думают только о том, чтобы поскорее превратить ее в безжизненную пустыню? Просто я так люблю фантастику, что когда Марисель уехала, придумал про нее фантастическую историю. И нафантазировался до того, что она погибла, спасая землю.

А Марисель и не знает о моих фантазиях, потому что уже три месяца живет на Кубе. Только почему-то не пишет ни мне, ни Фиделине.

Да, конечно же, Марисель сейчас на Кубе. Она же обычная кубинка, дочь военного, которого правительство его страны направило в нашу военную академию. И когда срок его обучения в Советском Союзе истек, он вернулся к себе домой. И Марисель уехала вместе с ним... Все кубинцы, живущие в "иностранном дворе" когда-нибудь уезжают. И такова жизнь, грустная и наполненная разлуками. И с этим ничего нельзя поделать...

Значит, Марисель уехала. А все остальное - сон. Я читал книгу Кира Булычева, и не заметил, как заснул. И мне приснился страшный, кошмарный сон. Сон, в котором придуманная мною инопланетянка Луэлла, очень похожая на повзрослевшую Марисель, погибает, спасая Землю от придуманных мною кшакшей... Ведь это всегда так бывает, когда придумываешь что-то нереальное, фантастическое. Твои фантазии кажутся тебе самому чем-то реальным, взаправдашним, и ты веришь в них, и хочешь, чтобы поверили и другие...

"Но - стоп!- остановил я себя. - Что такое? Почему ты так бездарно утешаешь себя?"

"Конечно, - ответил я самому себе, - я утешаю себя. Хочу утешить, успокоить, заставить себя поверить, что Луэлла - сон, фантазия, сказка.

Потому что я не хочу верить, что ее больше нет. Я успокаиваю себя, потому что не хочу верить, что Луэллы больше нет..."

"Но ведь Фиделина не тешит себя сказками с плохим финалом, она искренне переживает..."

"Она же девчонка. Я же не могу плакать, как она..."

"Ты просто не хочешь..." - был ответ.

Мой внутренний голос был прав. Я обманывал себя. Я знал, что Луэлла была.

Что было еще очень многое. Был побег с уборки кабинета, за который мне потом сильно влетело... Но это столь мелкая и незначительная неприятность, что на нее не стоит вовсе обращать внимания. Потому что рядом больше нет Луэллы.

Но она была. И у меня есть доказательство. Блестящая матовая пластинка размером с ладонь. Минивизор. Чудо инопланетной техники... Мне дала его несколько минут назад сама Луэлла. Когда улетала... Чтобы я мог видеть, как она... Да. Несколько минут назад я действительно видел на экране Луэллу. Вернее, гигантскую сигару космолета, на котором Луэлла смело летела навстречу смертоносному лучу кшакшей, закрывая собой Землю, хрупкую голубую планету...

Минуту назад я все это видел. Теперь не вижу. Ничего... Экран минивизора мертв, он не передает никакой информации о Луэлле. Потому что ее...

Нет!

Экран мертв.

Так зачем мне эта серебристая безделушка?

Я размахнулся и изо всех сил запустил матовую пластинку куда-то вдаль. Она полетела, вращаясь, как бумеранг, но не вернулась, а упала в сугроб рядом с хоккейной коробкой.

- Зачем? - тихо спросила Фиделина. Глаза ее были красными от слез.

- Не знаю, - ответил я. - Просто...

И замолчал, не зная, что сказать Фиделине. Как объяснить ей свой странный поступок. Я на самом деле не понимал, зачем я выкинул этот прибор, чудо инопланетной техники. Можно было забрать его домой, разобрать, посмотреть, как он работает.

Или оставить, как память о Луэлле...

Но у меня не было никакого желания лезть в сугроб за минивизором. Пусть лежит там, куда упал. Может быть, кто-нибудь и подберет, если понадобится...

Фиделина медленно, словно нехотя, поднялась со снега и села на скамейку, которая, полузасыпанная снегом, стояла под деревом. Я присел рядом, смахнув снег.

- Вот видишь, как, - сказал я, чтобы не молчать.

- А знаешь, - сказала вдруг Фиделина, - я не верю. Я буду ждать, когда Мари вернется.

Даже сейчас, когда Луэллы не было, Фиделина предпочитала называть свою подругу кубинским именем. Может быть, она и права...

- Я тоже буду ждать, - ответил я, - но...

- Мы будем ждать вместе, правда? - со странным воодушевлением говорит Фиделина. И легко кладет мне на плечо свою невесомую ладонь. - Ведь мы с тобой друзья, правда?

- Друзья, - облегченно выдыхаю я.

И в этот миг откуда-то со стороны притихшего дома, уже почти уснувшего в ожидании нового дня, доносится тревожный окрик:

- Фиделина! Donde estas? Ven a casa, ya es tarde!1 Это был голос отца Фиделины. Было поздно, и он волновался, куда исчезла его дочь.

- Меня зовут, - вздохнула Фиделина. - Надо идти... Дома, наверное, волнуются. Я, наверное, не усну сегодня. Никогда не думала, что может случиться такое... - она тихо всхлипнула. И медленно, словно нехотя, поднялась со скамейки.

- Ya voy, ahora!2 - крикнула в темноту Фиделина, чтобы отец не беспокоился.

- До завтра, - сказал я.

- До завтра, - ответила Фиделина.

- Ты вся заплаканная, - заметил я, - что ты скажешь, если дома спросят?

- То и скажу, - вздохнула Фиделина.- Про Марисель... Папа у меня хороший, может быть, поверит...

- А если не поверит?

- Не знаю, - снова вздохнула Фиделина. - Ну ладно, пока. Увидимся завтра...

И она ушла...

Я остался один в темном и пустом дворе. На небе ярко мерцали звезды, искрясь мириадами разноцветных огней. Какие она маленькие, звезды, если смотреть с Земли! Как песчинки...

А вблизи они, должно быть, огромные, во много раз больше солнца. И вокруг них вращаются по своим орбитам планеты - такие же, как Земля... И там, на планетах, живут люди, которые ничего не знают о Земле.

И где-то там, среди звезд, в мрачных глубинах Вселенной, затаились, зализывая раны, злодеи-кшакши...

Нет! Не нужно думать о них. Ведь они погубили Луэллу...

Я оглянулся и бросил взор на юг - туда, где ослепительно сияло созвездие Возничего. И самая главная звезда созвездия - Капелла - светила ярче всех, затмевая своим веселым светом остальные звезды. Капелла... Или - Каэлла, как называла Луэлла. Там, у этой звезды - Ауэя. Счастливая планета, обогнавшая Землю на несколько тысячелетий. Ауэя обогнала Землю, но не стала от этого человечнее и добрее, несмотря на сверхсветовые звездолеты и прочие энергетические поля, которые еще предстоит придумать нам, землянам...

И на этой счастливой планете жила Луэлла. Мечтала о чем-то своем, сокровенном мне недоступном. Радовалась, что приносит пользу своему человечеству, работая на Земле в качестве исследователя людей. И вот теперь Луэллы нет. Совсем нет... Она исчезла, распавшись на атомы под безжалостным лучом кшакшей. От Луэллы не осталось ничего, кроме сгустка невидимых взору атомов, разлетевшихся по Вселенной.

А звезды надо мной сияют также ярко и весело, словно ничего не случилось...

Эх, звезды... Как же вы далеки от Земли! Как вы холодны и равнодушны!

Равнодушны ко всему, что творится во Вселенной! Равнодушны к судьбам людей... Вы безразлично взираете с высоты на творящееся в мире зло. Вам наплевать, что слабый становится добычей сильного, а из-за тупого бессердечия умирают хорошие и добрые люди. Вы, звезды, сейчас безмятежно взираете на Землю с космических высот, как взирали миллионы лет назад, и будете смотреть еще много столетий,- но вам нет никакого дела до того, что больше нет Луэллы. Инопланетной девушки, которая могла бы жить еще очень долго, и мы еще очень долго оставались бы друзьями, не замечая так неожиданно возникшую разницу в возрасте... Вам, звезды, наплевать с вашей заоблачной высоты на то, что я сейчас чувствую, что творится у меня на душе, какие безжалостные кошки скребут по груди, безысходной тоской сдавливая сердце... И Фиделина ушла, оставила меня одного... Ее позвали домой, и она ушла, сказав только: "Увидимся завтра..." Ей тоже невесело сейчас, но разве вы поймете это, проклятые газовые шары? Нет, вам никогда не понять человека, вы чужды людям, их мыслям чувствам, стремлениям - хотя зажигаете свои приветливые огоньки каждую ночь. Но от вас нет ни тепла, ни холода. Одно равнодушие... Так зачем вы взираете сейчас на меня своими насмешливыми глазами? Уйдите, скройтесь с глаз за облака, исчезните совсем, станьте невидимыми! Вы не имеете права так весело сверкать над Землей! Я не хочу вас видеть...

Но звездам действительно было все равно, и они по-прежнему безмятежно разглядывали с высоты уснувшую Землю, равнодушно подмигивая людям разноцветными глазками...

И я не выдержал. Мне стало страшно... И я что есть силы побежал домой. Мне хотелось только одного - укрыться за прочными панельными стенами своего дома, чтобы не видеть равнодушных глаз, немых и безучастных свидетелей недавней катастрофы. Я боялся звезд, мне казалось, что на меня насмешливо смотрят безжалостные, пустые и холодные глаза кшакшей. И каждый взгляд - это смертоносный луч, поражающий прямо в сердце. Или бортовые огни их черных звездолетов. Сейчас они приземлятся на пустынных и сонных ночных улицах, бесшумно откинув тяжелые черные люки, и из мрачного чрева вражеских космических машин выбегут вооруженные до зубов инопланетные захватчики, жестокие и безжалостные. И огни пожаров озарят сонный город...

Но ничего не происходило. Не было вражеских звездолетов, которые придумал я сам. Поздний вечер был безмятежно тих, и мир оставался прежним.

Только в этом мире не было Луэллы...

XIII

...Нет, наверное, на Земле такого человека, который не любил бы подолгу смотреть на черное ночное небо, усеянное мириадами звезд. Звезды издревле влекут к себе человека. Влекут красотой и недоступностью. А еще - тайной:

есть ли там, около этих далеких солнц, жизнь? Одиноки ли мы во Вселенной?

И если не одиноки, то каковы они, наши братья по разуму? Похожи ли они на нас? Сможем ли мы когда-нибудь встретиться с ними? И если эта встреча когда-нибудь состоится, поймем ли мы наших космических братьев?

Но сколько ни смотри в ночное небо, сколько ни вглядывайся в причудливые рисунки созвездий, ответов на эти и другие вопросы ты никогда не найдешь.

Звезды умеют хранить свои тайны и не спешат доверять их людям...

Я тоже люблю смотреть на звезды. Часто, как только стемнеет, я выхожу на балкон и ищу в темном небе Капеллу, самую яркую звезду в созвездии Возничего. Смотрю и вспоминаю Луэллу, девочку с этой далекой звезды.

Девочку, которая когда-то, много лет назад, возможно, жила на Земле. В Староволжске... Девочку, с которой я дружил. Девочку, которая навсегда осталась в моей памяти...

А потом я ухожу в комнату, достаю из книжного шкафа альбом с фотографиями.

И смотрю на фото, которое подарила мне эта девочка. Кубинская девочка с красивым и звучным, как добрая мелодия, именем - Марисель Ландровес.

Смуглолицая кубинка с густой копной черных волос, волнами спадающих на узкие плечи. Кубинская девчонка, выдумщица и фантазерка, которая однажды сказала мне, пряча ликующую усмешку в хитринках агатовых зрачков, что она прилетела с другой планеты. Прошли годы, и сама Марисель, наверное, давно уже забыла свои слова, случайно сказанные во время веселой детской игры.

Слова, в правдивость которых почему-то хотелось поверить сразу. Они почему-то запали мне в душу, и когда Марисель уехала на Кубу, появилась эта грустная сказка. А может быть, совсем и не сказка...

И вот я держу в руках фотографию. Марисель и ее подруга Фиделина сняты во весь рост. Они стоят на фоне старинного дворца, построенного двести лет назад по повелению Екатерины Второй. Путешествуя из Петербурга в Москву, великая русская императрица любила останавливаться в древнем Староволжске.

Фотография была сделана в июне 1983 года. Когда мы вместе ходили по залитым горячим летним солнцам улицам города, рассматривая старинные здания. Вернее, здания рассматривали девчата, а я рассказывал им о том.

Что я знаю о тех исторических памятниках, мимо которых мы проходили.

На площади перед дворцом к нам подошел фотограф, молодой веселый парень с добрым взглядом синих глаз. И предложил сфотографироваться. Он еще как-то странно подмигнул мне, словно мы были знакомы...

Фотографироваться я не стал. А вот девчата согласились.

И вот передо мной лежит эта фотография... Она ничуть не изменилась. Даже не пожелтела, как другие. Такая же новая фотокарточка, как и тогда, когда мне было тринадцать с небольшим лет. А Марисель и Фиделине - по двенадцать.

Кажется, это было только вчера...

Но нет! Это было очень давно. Я даже не помню, сколько лет прошло. И оттого вымысел слился с реальностью, и уже трудно отделить быль от выдумки.

И вот я смотрю, как уже смотрел много раз, на старый снимок - привет из далекого детства. И вижу двух девочек. Одна - невысокая, в мальчишеской стрижке, круглолицая, большеглазая. Это Фиделина. Почему-то очень похожая на Наташу Гусеву - Алису Селезневу из фильма "Гостья из будущего". Другая - смуглая, черноволосая, с веселыми искорками в черных бусинках зрачков.

Марисель... На обеих - советские джинсы и футболки. Только на Фиделине футболка белая, а на Марисель - ярко-красная. Правда, фотография черно-белая, и поэтому футболка на Марисель кажется темной. Но я хорошо помню, что Марисель в то лето ходила в красной футболке...

На футболке видны смутные очертания старинной церкви со множеством колонн над порталом и двумя башнями по бокам. Над церковью идет надпись по-испански: "HABANA VIEJA" - то есть "Старая Гавана". Надпись видна нечетко, можно различить лишь несколько букв. Но это не так уж и важно...

Я же помню, что Марисель носила красную футболку, на которой был изображен Кафедральный собор Гаваны, опоясанный надписью на испанском языке. И хорошо помню, что в тот день, когда Марисель фотографировалась, на ней была надета именно эта футболка...

Черные волосы Марисель, не перехваченные ленточкой, разбросал в разные стороны ветер и она придерживает их рукой, чтобы они не закрывали лицо.

Марисель стоит вполоборота к Фиделине и весело смеется. Наверное, это я чем-то насмешил ее...

Я переворачиваю фотографию и читаю на обратной стороне: "Не испровимому любителю фонтастики. 6 июня 1983 года. Куба-СССР - дружба". Марисель и Фиделина ". Фотографию подписывала Марисель. Фиделина стояла рядом и диктовала по буквам, чтобы Марисель не ошиблась. Но Марисель все равно написала неверно. С ошибками в двух словах - "неисправимый" и "фантастика". Их надо бы подправить. Но зачем, если они написаны рукой Марисель? Значит, так и должно быть...

Да и чего требовать от двенадцатилетней кубинской девчушки, для которой русский язык не был родным? Чего требовать от инопланетной девчушки, которая...

Впрочем. Я так и не могу сказать с уверенностью, была ли она на самом деле. Марисель действительно в шутку сказала мне, что она инопланетянка, но Луэллу придумал я сам, когда уехала Марисель.

В глухой тоске я бродил по опустевшему "кубинскому двору", сокрушенно заглядывая в знакомые окна на первом этаже, в тайной надежде увидеть за стеклом знакомое лицо. Вот сейчас Марисель, как вчера, выбежит во двор.

Помашет мне рукой... Задорно улыбнется... Скажет: "Ты здесь? А я думала, сидишь дома и читаешь дурацкую фантастику про инопланетных пришельцев..."

Но я не обижусь на нее. Как я могу обижаться на Марисель, она же такая красивая девчонка...

Но Марисель не выходила во двор. А мой взгляд, как в тупик, упирался в окна, заляпанные грязно-белой известкой. Окна в грязных потеках холодной дождевой мороси, пустые и безжизненные... То есть не совсем безжизненные:

за окнами сновали какие-то неясные, смутные тени. Тени маляров - слегка подвыпивших рабочих, которые делали в опустевшей квартире капитальный ремонт. Готовили осиротевшие стены к приему новых жильцов.

И не этим ли промозглым июльским днем, глядя в пустоту заляпанных известкой окон, я и придумал Луэллу, девочку с далекой звезды?

Я придумал сказку, в которой еще не было трагического финала, потому что мне очень хотелось снова увидеться с Марисель. Потому что попасть на планету, которую придумал ты сам, гораздо легче нежели поехать в страну, расположенную на одной планете с тобой.

Достаточно лишь поднапрячь воображение, которое пересекает любую вселенную быстрее мысли...

И получилось так, что, вспоминая кубинку Марисель, я вспоминал и инопланетянку Луэллу. Их соединила общая память. Грустная память об уходящих вослед за косыми струями холодного дождя сказкам остававшегося где-то за дальними горизонтами детства.

И еще я знаю одно: все было именно так!

Даже если я что-нибудь придумал. Потому что придуманное очень легко может стать реальным. Стоит только очень сильно захотеть...

.. Я смотрю на старое фото, когда мне становится особенно грустно. Когда наваливается глухая тоска. Желтая, как грязная речная вода. Беспощадная, безысходная тоска по счастливым временам навсегда ушедшего детства. Ведь там остался я сам, остались мои друзья-кубинцы. С которыми, скорее всего, я уже никогда не увижусь.

И, чтобы хоть на мгновенье вернуться к ним, я достаю эту фотографию.

Словно она- единственная ниточка, которая связывает меня с ушедшим детством.

Я смотрю, как весело смеется Марисель-Луэлла, как задорно блестят ее озорные черные глаза, как шаловливый ветерок треплет ее длинные черные волосы. Смотрю, как задумчиво и грустно улыбается мне так похожая на обычную русскую девчонку - пройдет мимо, и не заметишь в пестрой уличной толпе - Фиделина.

И чувствую, что они и сейчас рядом со мной, две неразлучные подруги.

"Сиамские близнецы", как в шутку называли их во дворе...

А если Фиделина рядом, если вместе с ней Марисель - то это значит, что я не одинок. Что мои друзья и сейчас рядом со мной. Хотя бы на фотографии...

Все равно наша детская дружба навсегда осталась с нами.

И от этой доброй мысли сразу становится как-то теплее и легче на душе...

(1986-1988, 1992-1993)

© Алекс Бор, 2000.

-------------------------------------------------------------------- "Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 09.07.2002 17:30

АЛЕКС БОР

Ах, птица-тройка, перестройка!

История из 1988 года

(фрагмент ненаписанного романа)

Если говорит честно, я не собирался идти на факультетское отчетно-выборное комсомольское собрание. Зачем сидеть и терять драгоценное время, выслушивать нудный отчет секретаря комсомольского бюро о проделанной в течение прошлого года работе, которая, по сути дела, велась только на бумаге, и об их планах на текущий год, о которых все забудут сразу же после их единогласного принятия? Куда лучше заняться чем-нибудь более важным - например, начать готовиться к очередному семинару по русской литературе, до которого осталось всего два дня, или завалиться на диване с интересной книгой, не обязательно по программе...

Однако перед началом первой лекции к нам в 25-ю аудиторию забежала секретарь комсомольского бюро факультета, стройная черноволосая и черноглазая девушка, студентка третьего курса. Ее имени я не знал, хотя не раз сталкивался с ней в коридорах филфака.

- Это второй курс? - поинтересовалась девушка.

Получив утвердительный ответ, она поднялась на подиум и громким зычным голосом - и откуда только силы взялись? - прокричала:

- Товарищи! Внимание, товарищи!

Гул, висевший до этого момента в стенах 25-й аудитории, наполовину заглох, но не стих окончательно.

- Внимание, товарищи! Сегодня в пятнадцать часов состоится отчетно-выборное комсомольское собрание!

Что тут началось! Гул мгновенно увеличился в несколько раз, словно в аудиторию залетел рассерженный пчелиный рой.

- Да тише вы! Как маленькие... Повторяю, - девушка пыталась перекричать разноголосый гул, - сегодня в пятнадцать часов. В "предбаннике" уже вывесили объявление... Попрошу комсоргов групп обеспечить явку. Прошлое собрание было сорвано именно по причине неявки... Сегодня в пятнадцать часов, - повторила она. И, не дожидаясь, когда на ее голову обрушат громы и молнии расстроенные второкурсники, по-птичьи выпорхнула из аудитории.

Но едва она покинула нас, как в дверном проеме возник высокий мужской силуэт, и в аудиторию вошел Вальдемар Ярополкович Кузькин, преподаватель с кафедры русского языка. ВЯК - так его за глаза прозвали студенты. Кузькин вел занятия по словообразованию и морфологии в двух учебных группах второго курса, в том числе и в той, где числился я. Можно считать, что нашей группе повезло - Кузькин прекрасно знал свой предмет и того же требовал от нас. Некомпетентность в сфере любой профессиональной деятельности он считал величайшей бедой нашего времени. "Я сделаю из вас специалистов", - заявил он нам на первом занятии. И начались хождения по мукам... Семинары по современному русскому языку превратились для многих из нас в изматывающий марафон, после которого минимум полчаса нужно было "зализывать раны". В особенности тем из нас, кто приходил на занятия неподготовленным, намереваясь отсидеться, послушать, что будут говорить другие. К таким горе-студентам Кузькин был беспощаден. "Вы пришли в университет за знаниями, - громогласно говорил он, - так что извольте учиться..."

Но главная наша беда заключалась в том, что ВЯК был секретарем партбюро факультета. Быть может, именно по этой причине все его лекции и семинары начинались с политической информации. Разговор начинался о событиях, происходящих как на факультете, так и по всей стране. Говорил, как правило, один Кузькин. Он обладал громким, выразительным голосом, излагал свои мысли грамотно и последовательно, и слушать его речи было просто приятно. Ну а девушки вообще млели, почти поголовно влюбленные в этого статного мужчину с благородной сединой... Несмотря на то, что, высказываясь о "текущем политическом моменте", Кузькин нес порой такую ахинею, что казалось, что на календаре не ноябрь 1988 года, а середине семидесятых, и на дворе не перестройка, а "расцвет" застоя. В политическом плане Кузькин был жутким ретроградом, хотя в его речах постоянно мелькали упоминания о перестройке, гласности и демократизации.

Кузькин не любил, когда студенты с ним спорили. В таких случаях он мог грубо одернуть спорщика - дескать, нечего тебе соваться со своим свиным рылом в наш калашный ряд, молод еще... И грозил вызвать на партбюро, для разбирательства.

Поэтому когда Кузькин выдавал перлы политического красноречия, студенты предпочитали молчать и кивать головами в знак согласия. Я же - наивная душа - не мог спокойно слушать его высокоидейные речи и всегда ввязывался в спор. Одним словом, лез на рожон... Кузькин тоже не оставался в долгу, и на семинарах постоянно "гонял" меня по проблемам русского словообразования и морфологии. И когда я начинал в буквальном смысле "тонуть", ВЯК не спешил бросить мне спасательный круг.

Быть может, это покажется странным, однако пререкания с Кузькиным сходили мне с рук. Очевидно, он не считал меня серьезным оппонентом, хотя порой и обвинял в излишнем экстремизме... Кстати, прозвище Экстремист я заслужил еще на первом курсе, с легкой руки Андреенко Тамары Григорьевны, преподавателя кафедры советской литературы 80-х годов. О том, что я экстремист, знал весь факультет. И странно, почему принципиальный коммунист Кузькин не предпринимал никаких мер, чтобы "вылечить" меня от этой болезни. Видимо, он считал ниже своего профессорского достоинства на равных обсуждать с 19-летним студентом-второкурсником серьезные идеологические проблемы, предпочитая вести себя как пастырь на церковном амвоне, которого должны почитать бессловесные прихожане. Однако когда вопрос заходил о лингвистической науке, то здесь Кузькин был не против споров со студентами. Наоборот, тщательно стимулировал наше воображение, подбрасывая нерешенные до сих пор проблемы. А нерешенных проблем, оказывается, в лингвистике оставалось очень и очень много. Гораздо больше, чем решенных...

Впрочем, я чересчур увлекся и отошел в сторону от главной темы, ради которой и начал писать эти записки.

Кузькин поднялся на кафедру - в аудитории сразу воцарилась тишина, изредка нарушаемая только шелестом переворачиваемых страниц.

- Вы, наверное, уже знаете, - начал Кузькин, - что сегодня намечено провести комсомольское собрание. Прошлое собрание, которое должно было состояться неделю назад, оказалось сорванным. На него соизволили прийти меньше трети студентов. О чем это говорит? - Кузькин замолчал, выдерживая длинную паузу, словно приглашая нас задуматься над поставленным вопросом.

- Это говорит о том, что комсомольцам филологического факультета безразличен не только Ленинский союз молодежи, что весьма прискорбно, но и ваши товарищи, члены комсомольского бюро. Почему вы настолько эгоистичны, что не хотите помочь им? Да, мне хорошо известно: учеба отнимает много времени, но ведь отчетно-выборное собрание проводится всего один раз в году, и поэтому, если вы сознательные граждане своей страны, то должны найти время и прийти на собрание. Оно нужно в первую очередь вам, а не мне...

Когда Кузькин закончил свою тронную речь, произнесенную в лучших традициях древнегреческого ораторского искусства, и покинул аудиторию, уступив место преподавателю истории КПСС - маленькому вертлявому мужичку с обширной лысиной на овальной голове, - я достал из своего потрепанного дипломата, который верой и правдой служил мне еще в девятом и десятом классах, "Отверженных" Гюго и погрузился в чтение. Историю КПСС я не любил, особенно после того, что стало известно за последние два года, да и лекции по этому предмету были не на высоте. Впрочем, не только по истории КПСС, но и по большинству общественно-политических предметов, которыми нас зачем-то пичкали, словно мы учились не на филологическом факультете, а в институте марксизма-ленинизма. Честно говоря, моим однокурсникам история КПСС был аи даром не нужна, так что мы использовали лекционное время по своему усмотрению - кто читал книги по программе, кто писал письма или конспекты, а кто и просто дремал, примостившись на "камчатке"...

Когда закончилась лекция, ко мне подошла Наташка Геворкянц, комсорг нашей группы.

- Скажи мне, Андрюшенька, - елейно начала она, - ты пойдешь сегодня на комсомольское собрание?

Меня всегда раздражало это слащаво-приторное "Андрюшенька" в устах Наташки. Да и сама Геворкянц мне совсем не нравилась, хотя Наташка, армянка по национальности, была очень симпатичная и обаятельная девушка, и любой молодой человек, хоть немного разбирающийся в женщинах, нашел бы ее сексуальной. И правда: невысокая, ростом почти с меня, она не была ни излишне полной, ни излишне худой. Легкая светлая кофточка и длинная - до щиколоток - юбка придавали ее фигурке стройность и легкость. Очень темные - почти угольно-черные - глаза и редкие дуги черных бровей придавали очарование ее симпатичному лицу, резко выделяющемуся своей белизной в обрамлении черных волос, волнами опадающих на узкие плечи. Если к портрету прибавить обаятельную, чуть грустную улыбку, то в Геворкянц можно было даже влюбиться. Однако именно эта ее улыбка меня больше всего и раздражала в Наташке. Что-то было в этой улыбке слащавое, скользкое...

Однажды, еще на первом курсе, шутки ради я как-то прижал Геворкянц в коридоре. В порядке, так сказать, эксперимента - меня интересовала реакция на мое столь бестактное поведение. Не знаю, почему, но я был уверен, что реакция не станет очень бурной: не предвидится ни громких криков "Нахал!", ни попыток залепить пощечину. Именно поэтому я и решился на столь рискованный эксперимент...

Моя уверенность полностью оправдалась. Когда спина Геворкянц была впечатана к холодному пластику стены, а я почувствовал ее мягкую, возбуждающую грудь (Наталья почему-то не носила лифчиков), Геворкянц как-то странно заулыбалась и зачем-то наклонила голову набок. Испугавшись, что меня кто-то сейчас увидит, я отпустил Геворкянц, однако она осталась стоять у стены. На лице Натальи светилась радостная, чуть заискивающая улыбка, глаза, хитровато прищуренные, зовуще смотрели на меня, и грудь без того не маленькая, поднялась еще выше. Вся поза Геворкянц красноречиво свидетельствовала о том, что она не против, чтобы эксперимент повторился, но на более высоком уровне.

Я пожал плечами, повернулся и пошел прочь, вниз по лестнице. Геворкянц направилась за мной. Перед первым этажом она обогнала меня, повернулась ко мне и игриво подмигнула.

После чего не раз, как бы между прочим, намекала мне: приходи ко мне в гости в общежитие...

Будто бы в общежитии ей не с кем было заняться физзарядкой в постели!

Так что я избегал общаться с Геворкянц. Как только я видел перед собой ее ослепительную улыбку, мне хотелось зажмуриться или убежать за тридевять земель. Однако мы учились в одной группе, и мне изредка приходилось сдерживать свою неприязнь, так как с одногруппниками ссориться не резонно.

Тем более с комсоргом.

- Так ты пойдешь на собрание?

- Нет, наверное, - ответил я. Мне хотелось позлить Геворкянц.

- Ну, Андрюшенька, пожалуйста, приходи, - заканючила Геворкянц. - С меня же спросят, почему я не обеспечила явку. Неужели тебе меня не жалко?

Ох, уж эта ее манера разговаривать! Говорит - словно вязкий елей льет. Или угощает приторным сиропом. И так она общается не только со мной - просто у нее такая манера разговаривать. Поэтому, кстати, никто из 25-й группы не отзывается о ней положительно. А уж если высказали свое мнение девушки из 25-й группы, то это кое-что значит. Для меня, во всяком случае...

- Не жалко, - ответил я.

- Почему? Неужели я такая нехорошая? Ну почему ты ко мне так плохо относишься? Разве я когда-нибудь сделала тебе что-то плохое?

- Ладно, отвали, - грубо оборвал я Геворкянц. - На нервы действуешь.

- Фу, какой ты противный! - Геворкянц обиженно передернула плечами и удалилась.

Наверное, действительно обиделась. Но на людей, подобных этой Геворкянц, нормальные слова не действуют. Когда начинаешь с ними разговаривать нормальным языком, они приходят к странному выводу, что вправе претендовать на твое расположение. И даже на дружбу. Так что приходится изредка ставить на место, чтобы не забывались.

- Андрей, что она к тебе привязалась? - услышал я за спиной.

Это была Танька Кедрина. Из 25-й группы. "Наш человек в Гаване".

- Зовет на комсомольское собрание, - ответил я.

Танька стояла в коридоре около окна. Джинсы "Тверь". Рубашка навыпуск.

Сумка "Адидас" через плечо. Ну прямо современная вариация на тему "Кармен".

А вообще-то Танька девчонка ничего. Симпатичная и обаятельная. В отличие от Геворкянц... В ее взгляде есть что-то инопланетное. Когда я ей об этом сказал - год назад, когда мы были в колхозе перед первым курсом, - Танька не растерялась:

- А я и есть инопланетянка. Заброшена на Землю наблюдать за людьми.

- Надеюсь, вы не хотите нас завоевать? - поинтересовался я, почти готовый поверить тому, что сказала Таня. Дело в том, что я писал фантастическую повесть о девочке, прилетевшей на Землю с другой планеты в качестве наблюдателя, и мне было очень интересно, если бы такое случилось в реальности. Особенно здесь, в деревне, где мы уже почти месяц собирали картошку. Город остался далеко, развлечений не было никаких, и, думаю, всем нам не помешал даже контакт не только с космическими пришельцами, но и с потусторонними силами, только бы излечиться от скуки...

- Нет, что ты, совершенно серьезно ответила Таня, приятно улыбаясь, - мы никого не завоевываем. Мы только воруем землян для опытов. Это очень больно, но мы не обращаем внимания на крики - наука требует жертв...

У Тани было полное розовощекое лицо с торчащими в стороны ушами, которые, впрочем, ничуть не портили ее, и полными губами, к которым мне почему-то всегда хотелось прикоснуться. Уши она закрывала густыми волосами, и ничего не было заметно.

- Надеюсь, что ты не принесешь меня в жертву своей науке?

- Посмотрим, - ответила Танька. - Я передам информацию в центр. Может быть, тебя оставят.

По-видимому, она выполнила свое обещание, данное мне больше года назад на картофельном поле. Соплеменники Таньки Кедриной до сих пор не трогали меня. Наверное, им хватало других подопытных...

Ну а если говорить серьезно...

В колхозе мне казалось, что я был влюблен в Таньку. Так сказать, первая филфаковская любовь... Впрочем, вскоре я понял, что совершаю несусветную глупость, и тем самым навсегда избавил себя от страданий неразделенной любви к Таньке Кедриной. Тем не менее мы с ней постоянно ругаемся, причем по любому малозначительному поводу. Танька отличается очень вспыльчивым характером и очень быстро обижается. Или делает вид, что обижается, я так и не понял. Но в любом случае, обидевшись, она перестает разговаривать со мной. На какое-то время мы становимся чужими людьми и, если встречаемся в коридорах или на лекциях, даже не здороваемся.

Однако проходит немного времени - дня три или четыре, - и Танька как ни в чем не бывало подходит ко мне, что-то говорит... Я ей отвечаю...

И между нами восстанавливаются прежние приятельские отношения.

Отношения, обычные для однокурсников...

- Ты пойдешь? - поинтересовалась Танька.

- Не знаю, - я лениво пожал плечами. - А ты?

- Схожу, наверное...

- Я, наверное, тоже. А с наших кто будет?

Под "нашими" я имел в виду 25-ю группу. Сам-то я учусь в 22-й группе, однако с 25-й меня связывают дружеские отношения. Перед первым курсом вместе трудились на картошке. Вместе преодолевали жизненные трудности.

Такое не забывается...

- Не знаю, - ответила Танька.

- А на лекции почему никого из 25-й не было?

- А что здесь делать? - резонно возразила Танька. - Обо всем можно в газете прочитать.

- Конечно, - согласился я. - А ты случайно не видела Звереву и Корнилову?

- Случайно видела, они на первом этаже. А зачем они тебе? - с ревнивой ноткой в голосе поинтересовалась Танька.

- Так, дела, - неопределенно ответил я.

- Знаем мы, Андрюшенька, твои дела, - ехидно проговорила Танька. - Все носишься со своей фантастической повестью. Я же еще в прошлом году тебе сказала, что она никуда не годится. Написал бы что-нибудь новое.

- Некогда, - ответил я. - Вот универ закончу, тогда развернусь на полную катушку. Стану богатым и знаменитым писателем. Третьим братом Стругацким...

- Долго ждать, однако, - сочувственно заметила Таня.

- Подождем, куда нам торопиться?

Так, разговаривая, мы спустились на первый этаж. Зверевой и Корниловой там не было.

- Ну и где они? - поинтересовался я.

- Были здесь. Наверное, в буфет пошли.

Таня задержалась у зеркала, а я не стал ее дожидаться и, заглянув в книжный киоск, где не было ничего нового и интересного, вышел из универа.

В "предбаннике" и вправду висело яркое, с претензией на эстетичность, объявление, зазывавшее комсомольцев филологического факультета на отчетно-выборное собрание. До начала собрания оставалось чуть меньше двух часов, так что нужно было ехать домой пообедать.

Правда, я так еще и не решил, идти мне на собрание или воздержаться от бессмысленного убийства драгоценного времени.

2.

К пятнадцати часам я не успел, опоздал на полчаса. В последнее время в нашем городе почему-то подозрительно часто стали выходить из строя трамваи. Не иначе диверсия со стороны противников перестройки, гласности и демократизации... Испортится один трамвай - и все движение застопорится на неопределенное время. Горожане становятся заложниками научно-технического прогресса. Самые терпеливые пассажиры уныло ждут, когда можно будет ехать дальше. Другие нервничают, ругаются между собой и с водителем, словно от него что-то может зависеть. И в конце концов, махнув рукой на все, идут пешком. Или с равной долей успеха штурмуют автобусы и троллейбусы...

Когда я пришел на факультет, то думал, что собрание давно уже идет. И не только идет, но и близится к концу.

Оказалось, что я не только не опоздал, но и пришел слишком рано - народ только собирался. На первом этаже, перед входом в десятую аудиторию - самую просторную и самую холодную на факультете - стояли столы, за которыми сидели девушки-старшекурсницы. Оказалось, что, прежде чем войти в "десятку", нужно зарегистрироваться. То есть отметиться.

Засвидетельствовать свою явку...

Изумленный таким нововведением (я хорошо помнил, что в прошлом году обошлись без ненужной бюрократии), я подошел к столу, за которым по-хозяйски расположилась Светлана Егоркина, студентка четвертого курса, которая в этом году командовала нами в колхозе, и самым небрежным тоном, на который был способен, поинтересовался:

- Где проходит регистрация прибывающих на съезд советов первых народных депутатов?

- Кончай хохмить, - строго фыркнула на меня Светка. Видимо, она была не в духе. - Ты на собрание?

- Что-то ты злая сегодня, - заметил я. - Муж, что ли бросил?

О муже я спросил просто так, чтобы посмеяться. Мужа у Егоркиной не было.

Пока не было... Однако по сведениям, поступавшим из источников, заслуживающих доверия, свадьба Егоркиной была не за горами.

- Иди к черту, - дружески посоветовала мне Светлана. - В колхозе от твоих шуточек никому покоя не было, и сейчас за свое...

- Так ведь за свое, а не за чужое, - сказал я. - И чем плохи мои шутки?

По-моему, смех продлевает жизнь.

- А кому-то сокращает, - попыталась подвести черту Светлана.

- Значит, я могу отсюда уйти? - спросил я.

- Можешь, - подтвердила Светлана. И добавила: - Только сначала запиши фамилию, курс и группу. И поразборчивей.

Покончив с бюрократическими формальностями, я двинул в "десятку".

Аудитория была уже почти заполнена. На передних местах, ближе к трибуне, чинно расположились старшекурсники. В центральных рядах компактно сидело несколько девочек из 25-й группы - Танька Кедрина, Ленка Зверева, Леночка Корнилова со своей неразлучной Мариной Федосеевой, Светка Шепилова и Ленка Хрусталева. Все шесть что-то озабоченно строчили в общие тетради.

Наверное, списывали конспекты.

Проходы между рядами были уже заняты, так что протиснуться к 25-й группе не представлялось возможным.

Но нет худа без добра. На "камчатке", уже оккупированной первокурсниками, еще оставались свободные места. Я расположился с самого края, поближе к двери, чтобы, когда надоест балаган, быстро слинять.

Рядом со мной сидела какая-то девушка с первого курса, читавшая "Энеиду".

Впрочем, это было только мое предположение. С таким же успехом я мог сказать, что она читала "Одиссею" или "Илиаду". Или любое другое произведение, включенное в программу по античной литературе.

Преисполненный высокомерия к своей соседке (для меня античная литература была давно уже пройденным этапом - на экзамене по "зарубежке" я получил законную пятерку), я достал из дипломата прихваченный из дома "Поселок"

Кира Булычева, новый роман любимого писателя-фантаста, с большим трудом приобретенный в "Букинисте" через книгообмен, - и погрузился в чтение.

Динамически развивающийся сюжет настолько увлек мое внимание, что я не услышал, как открыли комсомольское собрание. Когда я оторвался от книги, то увидел, что за стоящим на высоком подиуме столом, покрытым традиционной красной скатертью, восседало пять человек: ВЯК, Иннокентий Власович Фоменко - декан факультета, три студентки-пятикурсницы. Перед ВЯКом стоял графин с водой. Очевидно, он (ВЯК, а не графин, конечно) играл роль председателя. Правое место рядом с ВЯКом пустовало. За обшарпанной деревянной кафедрой с выцветшим советским гербом стояла секретарь комсомольского бюро факультета и, не отрываясь от спасительной бумажки, заупокойным голосом вещала: "мы добились определенных успехов...", "мы провели целый ряд мероприятий...", "однако несмотря на определенные успехи...", "отдельные недостатки не дают нам...", "мы будем и впредь вести борьбу за перестройку...", "против негативных явлений в жизни филологического факультета..." Словом, докладец был еще тот. Если бы в аудитории в это время летали мухи, они наверняка бы сдохли. Очевидно, это и был отчет о проделанной работе. И, что самое занимательное, мне показалось, что он слово в слово повторял то, что мне (да, думаю, и не только мне) приходилось слышать на школьных комсомольских собраниях.

Различие было несущественным: сейчас были добавлены всего два новых слова - "перестройка" и "гласность". Но контекст, в котором употреблялись эти два слова! У любого нормального человека - не филолога! - от услышанного волосы мгновенно встали бы дыбом. Как вам такие перлы изящной словесности:

"Мы все как один должны помогать партии двигать вперед перестройку, бороться за демократизацию и гласность. Наша помощь партии должна заключаться в отличной учебе и активной общественной работе на благо страны. Студенты филфака должны взять на себя повышенные обязательства сдавать сессию только на "хорошо" и "отлично". Отличной учебой студенты будут крепить перестройку!"

Слушать такие высокоумные речи лично мне было смешно. А главное - до зевоты скучно. И такого мнения придерживался не только я. Великолепный по изяществу слога спич секретаря комсомольского бюро внимательно слушали процентов десять аудитории - в основном те, кто не запасся заблаговременно интересной книгой. Или кому не с кем было обсудить личные проблемы.

По всей видимости, именно обсуждением личных проблем и занимались сейчас девушки из 25-й группы. Я хорошо видел, что Ленка Зверева что-то рассказывает сидящей рядом с ней Леночке Корниловой и Маринке Федосеевой.

Вероятно, что-то смешное, потому что через короткие промежутки времени Леночка и Маринка прыскали. Лицо Ленки Зверевой при этом оставалось совершенно невозмутимым. Танька Кедрина о чем-то увлеченно беседовала со своей подружкой Светкой Шепиловой. Ленка Хрусталева что-то писала.

Словом, все были при деле.

Наконец секретарь комсомольского бюро кончила читать свой доклад. Вопреки моим ожиданиям, окончание доклада не было встречено бурными продолжительными аплодисментами, переходящими в несмолкаемую овацию. В аудитории раздался вздох облегчения - словно паровоз спустил пары.

Докладчица аккуратно сложила листочки своей шпаргалки и степенно сошла с трибуны, заняв место во главе стола президиума, рядом с Кузькиным.

- Кто-нибудь хочет высказаться по существу вопроса? - спросил ВЯК, не вставая.

Ответом ему было гнетущее молчание. Высказываться по существу вопроса никому не хотелось. Большинству присутствующих хотелось поскорее завершить это скучное мероприятие, именуемое комсомольским собранием, и заняться куда более важными делами.

- Значит, прений по докладу открывать не будем, - резюмировал Кузькин. - Тогда переходим ко второму вопросу повестки дня. Слово имеет...

- Погодите! - раздался звонкий девчоночий голос рядом со мной. Это была первокурсница, читавшая что-то античное. - Я хочу сказать...

- Мы уже перешли ко второму вопросу, - торопливо заметил Кузькин, которому, видимо, тоже хотелось поскорее все закончить.

- А я хочу сказать, что... - не унималась девушка.

- А этот как народ решит, - демократично прервал первокурсницу Кузькин, справедливо полагая, что уставший народ будет целиком на его стороне.

Однако когда поставили вопрос на голосование, выяснилось, что народ не оправдал ожиданий Кузькина, и слово первокурснице было предоставлено.

Кто мог знать в тот момент, что это решение перевернет жизнь всего факультета!..

Девушка осторожно, стараясь не побеспокоить меня, протиснулась между моим стулом и задним столом и вышла за дверь, покинув "десятку". Но не навсегда. Спустя несколько секунд она снова оказалась в аудитории, войдя через другую дверь, ближайшую к президиуму. И, быстро перебирая полными длинными ногами, более чем наполовину открытыми мини-юбкой, подошла к трибуне.

- Я хочу сказать вам вот о чем, - начала длинноногая первокурсница. - Я сейчас на первом курсе... Я на факультете два месяца... И я думаю... То, что нам сейчас прочитали по бумажке, нельзя воспринимать всерьез... Это не отчет комсомольского бюро, это... Не знаю, как сказать...

- Не знаешь, так заткни фонтан, - крикнул кто-то с места.

- Тише, товарищи! - сказал Кузькин. - Продолжайте, - это относилось уже к девушке.

- Да, я хочу сказать... Я здесь новый человек, учусь всего два месяца...

Но мне кажется... Не только мне... Нам кажется, что на факультете отсутствуют нормальные человеческие отношения между студентами и преподавателями... Здесь царит неприятная, душная атмосфера... А в докладе говорится о сотрудничестве между администрацией и студентами... Но это только на бумаге...

- Короче, Склифосовский, - снова раздался чей-то выкрик с места. Еще кто-то оглушительно свистнул. Кузькин постучал карандашом по стакану с водой.

- Продолжайте, - проговорил он, - если, конечно, вам есть что сказать.

- Мне есть что сказать, - резко бросила девушка, развернувшись всем телом в сторону президиума. - Я вот что хочу сказать: с первого дня нам твердят о перестройке. Но это только слова. Пустые слова. И в "Слове" тоже одни слова. Но мы все видим, что у нас нет никакой перестройки! Филфак - это застойное болото! Вот что я хотела сказать...

Закончив, девушка выскочила из-за трибуны, словно боялась, что за ней погонятся, и стала пробираться на свое место через всю аудиторию. Видимо, запамятовав от волнения, что путь на трибуну лежал у нее через коридор.

Впрочем, девушка не прогадала. Несколько рук протянулось ей навстречу, и на все она ответила пожатием. Видимо, у нее были единомышленники... В "десятке" поднялся шум, который, впрочем, никак не относился к возмутительнице спокойствия. Все шумели, потому что надоело битый час сидеть без движения и требовалась небольшая разрядка.

Девушка вернулась на свое место, сияя от радости. И снова ей пришлось пожимать протянутые руки.

Она пожимала руки и улыбалась. Наверное, чувствовала себя триумфатором, с победой вернувшимся в Рим.

А с "камчатки" неслось:

- Молодец, Наташка!

- Правильно сказала!

- Держись, мы с тобой!

Я придвинулся поближе к триумфаторше Наташе и язвительно сказал:

- За тобой прилетит черный воронок...

- В смысле? - вскинула она красивые брови и устремила на меня взор голубых, как южное море, глаз. Красивая девушка, однако. Глаз, что ли, на нее положить?

- О, святая простота! Думаешь, такие выступления здесь прощают?

- А что мне будет? - в морских глазах Наташи я заметил испуг.

- Расстреляют как врага народа. А потом лет через пятьдесят реабилитируют.

Посмертно...

Девушка промолчала, и я не понял, как она отреагировала на мою подколку.

- Товарищи студенты! - поднял руку ВЯК, успокаивая шумевший зал. - Внимание! То, что вы сейчас слышали, есть самая настоящая демагогия! - последнее слово Кузькин произнес по слогам, отбивая ребром ладони по столу. - И я думаю, не стоит всерьез рассматривать подобные заявления, которые - я в этом уверен - как следует не обдуманы. Ибо как может судить об университете человек, проучившийся здесь без году неделю? В данном выступлении я вижу только одно: желание приобрести дешевый политический авторитет. С чем я, секретарь партбюро, никак не могу согласиться!

- Она правильно говорила! - прозвенел фальцет за моей спиной. Я обернулся.

Поверх стола примостился высокий худощавый парень с безобразной щетиной.

Точь-в-точь уголовник из детективных фильмов.

- Она права, и все об этом знают. Только все молчат...

- Я знаю только одно, проговорил Кузькин, - что на факультете отвратительное положение с успеваемостью. Студенты разболтаны донельзя.

Почти половина студентов сдала прошлую сессию на "удовлетворительно". А в ректорате с нас снимают стружку: "Почему на филологическом факультете такое положение с успеваемостью? Кого вы готовите? Ваших выпускников нигде не хотят брать на работу!" Вот что мы вынуждены слушать по вине студентов.

И это горькая правда. Мы выпускаем отвратительных специалистов.

Антиспециалистов. Некомпетентных молодых людей и девушек.

- А вы не подменяйте понятий, - не сдавался первокурсник с внешностью уголовника. - Мы вам говорим, что на факультете царит застой. Болото. Идет холодная война между кафедрами, от которой страдают студенты, которым нет дела до ваших распрей.

- Молодой человек! - раздраженно проговорил Кузькин. - Вы зачем поступали в университет? Учиться или заниматься разлагающей демагогией?

- Конечно, учиться, - спокойно, но твердо ответил первокурсник. - Но для того, чтобы нормально учиться, нужны соответствующие условия. А их здесь нет.

- Молодой человек! - повысил голос Кузькин. - Кстати, как ваше имя?

- Юрий Домбровский. Одиннадцатая группа.

Кузькин криво улыбнулся. Зал по-шмелиному загудел.

- Это не вы случайно написали "Факультет ненужных вещей"? - с издевкой поинтересовалась какая-то девушка с пятого курса, сидевшая впереди меня.

Ее лицо было покрыто прыщами, что делало девушку похожей на отвратительную жабу.

- На провокационные вопросы не отвечаю, - с достоинством парировал Домбровский, чем вызвал у сидевших рядом бурный смех.

Сидевшие ближе к президиуму не слышали этого короткого диалога и потому не поняли причину смеха. Кузькин грозно нахмурился и постучал карандашом по графину, требуя тишины.

- Так вот, Юра, - сказал он. - Вы на факультете без году неделя, совсем ничего не знаете, а уже пытаетесь насадить свои порядки.

- Я ничего не хочу насаждать, - спокойно, однако с достоинством ответил Юрий. - Я хочу лишь обратить внимание на некий устоявшийся порядок вещей, при котором студенты лишены элементарных человеческих прав, не говоря уже о том, что преподаватели относятся к студентам как к людям второго сорта.

Первокурсники на "камчатке" ободряюще загудели.

- Молодец, Юрка! - крикнула девушка с вызывающе разукрашенным лицом, которую для себя я уже окрестил Куртизанкой.

- Жми, не бойся, мы с тобой! - хрипло прокричал парень, у которого было лицо начинающего алкоголика.

- Мы тебя поддержим! Не бойся! Давай! - неслось отовсюду.

Кузькин, который, видимо, понял, что ситуация грозит вырваться из-под его контроля, медленно поднялся из-за стола. И, опустив тяжелый, прибивающий к земле взгляд, произнес, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и миролюбиво:

- Если, Юрий, вы хотите сказать что-либо по существу, то попрошу вас подняться сюда. Пусть все вас видят...

- А ему и там неплохо! - крикнул кто-то.

- Вот именно, что неплохо, - раздался другой голос. На этот раз женский. - Все они смелые, когда сидят на "камчатке"...

- А я вообще не понимаю, о чем можно говорить, - возмущенно проговорила, обращаясь ко мне, старшекурсница, похожая на жабу. - По-моему, этому Домбровскому вообще не стоит давать слово.

- По-моему, тоже, - согласился я.

Да, если говорить честно, мне с самого начала не понравился этот самоуверенный первокурсник. Молодой он еще, зеленый, и не может знать того, что уже известно любому второкурснику. В первую очередь, не стоит быть таким самонадеянным. Ведь, по сути дела, первокурсник пока еще не был студентом. Это должна была выяснить первая - зимняя - сессия. Если ты успешно выдержал бесчисленные зачеты и экзамены - то ты автоматически "посвящаешься" в студенты. Если не повезло и ты сошел с дистанции, то есть, говоря простым языком, завалил сессию, значит, не судьба тебе стать студентом. А успех или неуспех на сессии зависит от слишком большого числа факторов, о наличии которых зеленый первокурсник еще не подозревает.

Поэтому любому новичку самое лучшее - это до поры до времени затаиться и не высовываться. Не дразнить зверей в лице администрации факультета. А этот парень с чрезвычайно громкой фамилией сознательно идет на конфликт не только с администрацией, но и с партийным бюро. А это уже, как говорится, наверняка чревато вполне предсказуемыми последствиями. Завалят тебя, Юрочка, на первой же сессии...

Тем временем Домбровский подошел к трибуне и вскинул правую руку к потолку, призывая к тишине - зал, воспользовавшись паузой, снова по-пчелиному загудел.

Я убрал в дипломат Кира Булычева - меня всерьез заинтересовало, чем завершится столь нетрадиционное продолжение так тривиально начавшегося комсомольского собрания. События, по-моему, грозили принять совершенно фантастический оборот...

- Товарищ Кузькин выразился в том смысле, - начал Юрий, - что я-де на факультете без году неделя и потому должен молчать. А мне кажется, что я свободный человек, полноправный гражданин Советского Союза, и потому не обязан спрашивать разрешения, чтобы сказать, о чем я думаю. В конце концов, в нашей стране объявлена демократия и гласность, поэтому зажим критики надо рассматривать как действия, направленные против политики партии...

На десятую аудиторию внезапно упала напряженная тишина. Смолкли разнообразные разговоры, были отодвинуты в сторону интересные книги, отложены недописанные конспекты. Не стало слышно скрипа столов и шума передвигаемых стульев. Почти четыре сотни пар глаз внимательно следили за реакцией ВЯКа на слова Юрий Домбровского. Такого еще не было в этих стенах - чтобы студент-первокурсник обвинял секретаря партбюро в антипартийной позиции! Даже умудренные жизненным опытом пятикурсники впали в оцепенение, не понимая, что же случилось. И какие теперь меры предпримет грозный Вольдемар Ярополкович к зарвавшемуся первокурснику? Тревожная тишина висела в воздухе, готовая в любой момент оглушительно взорваться.

Однако взрыва не случилось. Кузькин - чело мрачнее грозовой тучи! - почему-то молчал. А Домбровский, видя, что его не спешат прервать, продолжал:

- Я вышел на эту трибуну совсем не для того, чтобы критиковать администрацию факультета. У меня есть конкретное предложение. Вот мы сейчас заслушали бездарнейший отчет комсомольского бюро. Я слушал его внимательно, однако, честно говоря, ничего не понял, кроме общих фраз, которые не несут ровным счетом никакого смысла. Так происходит везде, не только у нас. И у меня возникает резонный вопрос: почему все комсомольские собрания - в школах, на предприятиях, в вузах - проходят скучно и однообразно, по одной схеме, так что, побывав один раз на этом мероприятии, в следующий раз туда не захочется идти? И ведь действительно комсомольцы не ходят на собрания, потому что они знают, что собрания лично им ничего не дадут. Почему было сорвано собрание на прошлой неделе? Да потому, что отчетно-выборное собрание превратится в обычную пустую говорильню...

- Регламент пять минут, - подал нервный голос Кузькин. Он слушал Юрия очень внимательно. - У вас осталось тридцать секунд.

Юрий повернулся в сторону президиума:

- Извините, Вольдемар Ярополкович, но, насколько я знаю, у нас сейчас проходит комсомольское собрание. И вести его должен секретарь комсомольского, а не партийного бюро.

Снова нависла тревожная тишина. Сказать такое самому Кузькину!.. Бедный, бедный Юрочка Домбровский... Он так и не понял, на кого поднял руку...

Теперь ему точно несдобровать, как пить дать, повторит незавидную судьбу своего знаменитого однофамильца-писателя...

Однако гроза, слегка подув ветром тревоги, почему-то прошла стороной.

Кузькин не начал метать, подобно Зевсу, громы и молнии. Он выглядел совершенно спокойным, однако было ясно, что гроза ушла ненадолго и придет время пролиться очистительному ливню, с громами и молниями. Кузькин был готов дать бой...

- Член КПСС имеет право присутствовать на комсомольском собрании, Юра, - спокойно сказал ВЯК.

- А я не отнимаю у вас такого права, - хладнокровно заметил Юрий. Сейчас он был народным трибуном, почти вождем, и это чувствовали все, кто находился в аудитории. Пожалуй, предложи он сейчас свою кандидатуру на пост секретаря комсомольского бюро, его выбрали бы единогласно. Но долго ли продлился б его триумф - известно только товарищу Кузькину. Когда неразумная пташка взлетает очень высоко, падать бывает очень больно, потому что соломки никто предварительно подстилать не будет. Вождей у нас любят, когда они сильны. А падший вождь будет распят его же прежними сторонниками.

- Я не отнимаю у вас такого права. Вы приписываете мне слова и мысли, которых я никогда не говорил. Вольдемар Ярополкович, я всего лишь сказал, что вы не имеете законных оснований, чтобы вести комсомольское собрание.

- Вы опять ошибаетесь, Юра, - сказал ВЯК. Мне показалось, что его голос прозвучал не очень уверенно. Всемогущий секретарь партбюро Кузькин, гроза неуспевающих и излишне свободомыслящих студентов, казалось, растерял свой прежний кураж и занял глухую оборону. Надолго ли? Не может быть, чтобы Кузькин признал свое поражение в споре с каким-то выскочкой первокурсником. ВЯК мне совсем не нравился, однако сейчас я был целиком на его стороне.

- Не надо считать меня извергом или монстром, - продолжал Кузькин, - а также кровавым узурпатором и врагом партии и перестройки. А такие речи давно уже гуляют по факультету...

- Я этого не говорил, - отчего-то смутился Юрий. Неужели сам испугался своей смелости?

- Вы не говорили, так другие утверждают, что я ретроград и враг перестройки. В этой связи я хочу заявить вполне официально, - Кузькин поднялся из-за стола и продолжил, не переставая рубить воздух правой рукой: - я заявляю вполне официально, что подобные разговоры есть очернительство меня как секретаря партбюро и плохо прикрытая демагогия. И даже хуже, чем демагогия. На факультете действительно сложилась очень сложная обстановка, и вы, Юра, в силу своей молодости, еще недостаточно во всем разобрались. И мне кажется... нет, я уверен, что ваше серьезнейшее выступление инспирировано теми, кому не по душе политика нашей партии. Вы, Юрий, попали под вражеское влияние и поете с чужого голоса. Не стоит, Юрий, поддаваться на провокации. Не надо быть ребенком, пора начинать ориентироваться в сложной политической обстановке. А в вас, Юрий, до сих пор играет ребячество. И это ребячество только вредит вам, делая вас заложником чужих игр. И вы, запутавшись, начинаете лить воду на мельницу врагов партии и перестройки. И это очень прискорбно... Что же касается того, что я сижу в президиуме и веду собрание, - словно подтверждая свои слова, Кузькин сел на свое место, - то это тоже не соответствует действительности. Я и уважаемый Игорь Викторович сели в президиум по предложению секретаря комсомольского бюро. Думаю, я вас убедил...

- Почти убедили, - согласился Юрий. Однако мне показалось, что он не верил в искренность Кузькина. Как, впрочем, и я. Уж если говорить о демагогии, то самым первым демагогом можно считать самого Кузькина.

- И что ВЯК с ним цацкается, - проворчала пятикурсница с жабьим лицом. - Согнать пора с трибуны, чтобы не занимал чужое время, раз свое не ценит.

- Это не совсем демократично, - сказал я.

- Ты что, его поддерживаешь? Первака этого? - с подозрением осведомилась Жаба.

- Вот еще! Я воздерживаюсь, - дипломатично ушел я от прямого ответа.

- А если потребуется применить комсомольскую принципиальность? - поинтересовалась Жаба.

- Посмотрим, как обстоятельства сложатся, - дипломатично ответил я.

Пятикурсница с жабьим лицом неудовлетворенно пожала плечами и отвернулась.

Жест был слишком многозначительным, чтобы правильно истолковать его смысл.

Будто ей было трудно выразить свои мысли простыми человеческими словами...

Я снова обратил свое внимание на сцену, где разворачивался необычный спектакль. "Взгляд" бы сюда, они бы такой репортаж сделали...

- У меня есть конкретное предложение, - сказал Юрий. - Мы заслушали общий отчет, и теперь я хотел бы предложить заслушать каждого члена бюро, который отчитается за работу в течение года.

- Это невозможно, - подала тихий голос секретарь бюро.

- Почему?

- Мы не готовились. Да и не было никогда такого...

- Пора ломать застойные стереотипы, - сказал Юрий. - Я предлагаю немного отступить от повестки дня и перед тем, как приступить к выборам нового состава комсомольского бюро, вызвать весь прежний состав бюро и устроить пресс-конференцию.

- Какую еще пресс-конференцию? - недовольно спросила секретарь бюро.

- Обыкновенную. Пусть каждый, у кого возникли вопросы к работе бюро, задаст их и получит ответ, что называется, из первых рук. В этом есть и другой плюс: выслушав ответы на вопросы, мы тем самым сможем дать верную оценку работы бюро. У меня все.

Юрий покинул трибуну и отправился на свое место. Раздались жидкие аплодисменты. И снова, воспользовавшись паузой, студенты завели разговоры, весьма далекие от повестки дня комсомольского собрания: кто как на кого посмотрел, кому что из тряпок или косметики удалось достать, кто жаловался на субъективный подход при оценке ответа на экзамене по диалектическому материализму преподавателем Осипманом...

А в президиуме произошло замешательство. Кузькин что-то сказал секретарю комсомольского бюро, затем что-то спросил у декана. Декан пожал плечами и что-то ответил. Секретарь комсомольского бюро закивала головой. Как мне показалось, излишне подобострастно. Кузькин снова о чем-то спросил у нее, и секретарь обратилась к двум девушкам - членам президиума. По-видимому, "власть имущие" сумели прийти к единому мнению, так как секретарь бюро поднялась из-за стола и, призвав народные массы к спокойствию, громко сказала:

- От комсомольца Юрия Домбровского, студента первого курса, поступило предложение: провести пресс-конференцию комсомольского бюро. Ставлю данный вопрос на голосование: кто "за"? "Против"? "Воздержались"?

Как ни странно, большинство высказалось за пресс-конференцию. Я же по принципиальным соображениям в голосовании не принимал. Этот принцип я взял на вооружение еще в школе, еще будучи восьмиклассником, когда вдруг понял, что все решения принимаются единогласно, потому что все уже решено заранее "наверху". Голосовать "за" - значит, уподоблять себя серой бесцветной массе. Голосовать "против" - себе дороже. А воздерживаться мне вообще не хотелось. Мой голос не примут во внимание. Так что лучше совсем не голосовать. Особенно если садишься на "камчатке", а не в первом ряду...

- Предложение Домбровского принято большинством голосов, - подвела итог секретарь бюро. - Просьба членам бюро подняться. Желательно со своими стульями.

"Десятка" пришла в движение и стала похожа на разворошенный муравейник.

Заскрипели на разные голоса столы и стулья. Почти половина аудитории поднялась с мест, давая возможность членам бюро подняться на сцену. Держа над головами стулья, они бочком пробирались через живые лабиринты людей, столов и стульев. Одна девушка споткнулась и брякнулась вместе со стулом, что вызвало еще большее оживление.

Девушка с жабьим лицом тоже оказалась членом комсомольского бюро.

Через несколько минут шестнадцать человек заняли все свободное пространство сцены, полукругом вокруг президиума. Среди них я увидел множество знакомых лиц. Одних - например, Катьку Осоцкую с третьего курса или Машку Серегину с четвертого - я знал более или менее хорошо. Другие - например, Андрей Разин (нет, не из "Ласкового мая", просто однофамилец)

или Инна Краснова - давно примелькались в стенах факультета. Были и три человека с моего курса.

Но особенно меня удивило, что в число "бюрократов" попала одна третьекурсница, которая в этом году была вместе со мной в одном колхозе.

Ее имени, как это бывало у меня часто, я не знал. То есть знал, конечно, но забыл. Я называл ее - и за глаза, и в глаза - Блатной Берет, и она не обижалась. Почему я дал ей такое странное прозвище? Просто в колхозе она выходила на поле в несколько вульгарном кепи, вечно сдвинутом на самый лоб. Если к этому прибавить угрюмую телогрейку и высокие мужские сапоги, то она была очень похожа на представительницу преступного мира, каким я знал его по телефильмам.

Однако эта девушка только внешне выглядела "блатной". На самом деле в этой беловолосой девушке с острым лицом не было ничего от тех вульгарных девиц, которые встречаются не только в детективных романах, но и в реальной жизни. Блатной Берет была, что называется, "своим в доску парнем" и умела не только сама веселиться, но и веселить окружающих. Она запросто травила анекдоты, которых знала великое множество, и была незаменима в нашей компании. Своим весельем она скрашивала наши тяжелые трудовые будни, когда после длинного рабочего дня ныла спина, подкашивались ноги и не слушались руки.

А по вечерам Блатной Берет садилась на пенек у нашего Богом забытого пристанища, посещаемого разве что представителями деревенской молодежи, брала в руки гитару и пела лиричные, душевные песни...

Секретарь комсомольского бюро представила нам одного за другим членов бюро, указывая обязанности каждого. Я не очень удивился, когда узнал, что Блатной Берет зовут Леной (у нас полфакультета Лены, и откуда их столько берется?), но меня поразило, что в комсомольском бюро она занимала далеко не маловажный пост. Лена Блатной Берет заведовала учебным сектором, а так как, по мнению Кузькина, отличная учеба является единственным ощутимым вкладом студентов в революционную перестройку, то он предложил, а секретарь комсомольского бюро поддержала (или наоборот - она предложила, а Кузькин поддержал?) идею первым заслушать заведующего учебным сектором.

Блатной Берет вышла к трибуне, и на нее началась самая настоящая атака.

Студенты, почувствовав, что члены комсомольского бюро оказались на какое-то время в их полной власти, обрушили на бедную голову Лены целую артиллерийскую канонаду вопросов. Причем спрашивали отнюдь не для того, чтобы получить исчерпывающий ответ, а исключительно с целью "срезать" - сбить отвечающего с толку, загнать в угол и там добить.

То есть большинству аудитории хотелось поиздеваться над беззащитной девушкой Леной, которая на свою голову когда-то дала согласие возглавить учебный сектор.

Шум в "десятке" стоял невообразимый. И, воспользовавшись "шумовой завесой", к выходу потянулось еще несколько человек. Среди них были Леночка Корнилова и Марго Федосеева.

Когда девушки проходили мимо меня, я осторожно попридержал Леночку за локоть:

- Куда намылились, радость моя?

- Ой, Андрюша, - тоненьким голоском пропела Леночка. - Я домой... Здесь очень скучно и неинтересно.

- Скучно - это я согласен, но насчет "неинтересно" с тобой не соглашусь.

Посмотри, какие дебаты развернулись...

- Значит, ты остаешься?

- Я бы с удовольствием слинял, - ответил я, - но меня останавливает совсем не комсомольская совесть, а желание узнать, чем все закончится. Так что пишите письма...

- Ой, завтра расскажешь, Андрюша? - пропела Леночка. - Ладно?

- Посмотрю на твое поведение, - ответил я.

- Да ну тебя! - Леночка сделала обиженное лицо. Однако карие глаза девушки, добрые и по-детски широко распахнутые в мир, дружелюбно смотрели на меня.

Леночка мне очень нравилась. Что-то в ней было необычное. Несмотря на свои восемнадцать лет, она казалась большим ребенком, и в начале эта детскость мне в ней не понравилась. Помню, год назад, в колхозе, мы вместе ходили на ферму за молоком, и Леночка Корнилова показалась мне круглой дурой.

Правда, теперь мое мнение о ней изменилось самым кардинальным образом. В первую очередь благодаря Ленке Зверевой, которая, что называется, "открыла мне глаза" на Корнилову. Ну, и я сам постоянно наблюдал за ней, так что мог сделать некоторые выводы.

И чем больше я наблюдал за Леночкой, тем сильнее чувствовал, что медленно, но верно влюбляюсь в эту необычную девушку. Добрую, чуткую, безобидную, похожую на небесного ангела, случайно оказавшегося на нашей грешной Земле...

- Тогда и тебя "да ну", - ответил я Леночке в тон.

Она дружелюбно посмотрела на меня, но ничего не сказала. Ушла вслед за своей подругой Марго, которая почему-то не приняла участия в нашем разговоре. Чем, признаться слегка меня удивила: Марго была очень словоохотливой девушкой, любила поговорить на разные темы. Но чаще всего без темы. И что удивительно, меня совсем не раздражала ее болтовня. Даже наоборот, мне почему-то нравилось разговаривать с ней...

А тем временем пресс-конференция комсомольского бюро вступила в новую стадию. Из средних рядов поднялась высокая девушка, одетая в ярко-красный вельветовый костюм, и поинтересовалась у Лены Блатной Берет, чем занимается учебный сектор. Лена ответила, что после каждой сессии в факультетской стенгазете "Слово" дается анализ успеваемости, вывешиваются статистические таблицы - соотношение "неудов", "удов", "хоров" и "Отлично"

по каждой группе. Более того, совместно с УМК, УВК (что обозначали сии аббревиатуры, я так и не понял - Лена их не расшифровала) выпускаются ежемесячные приложения к "Слову", своего рода "Молнии", в которых "пропесочивают" нерадивых студентов, в основном прогульщиков.

- И это все? - удивленно спросила девушка в вельветовом костюме.

- А что вы можете предложить сами? - спросила Лена.

И тут неожиданно для всех слово взял Александр Степанченко, мой одногруппник.

- По-моему, - глубокомысленно начал он, подражая манере разговора Фомченко, - учебный сектор должен работать не раз в месяц, а ежедневно.

По-моему, учебный сектор обязан держать руку на пульсе всего, что происходит на факультете. Быть в курсе того, чем живут студенты. Ибо вполне возможно, что студент, которого мы сейчас дружно клеймим как прогульщика и приклеиваем к нему ярлык "хвостиста", в этот момент больше нуждается в моральной поддержке со стороны комсомольского бюро и учебного сектора. Потому что мы, студенты, живые люди, у нас могут быть личные проблемы. Вот и представьте - у человека несчастье, а вы его беретесь "пропесочивать". То есть сыплете соль на еще живую рану.

- Если так рассуждать, - заметила соседка Степанченко, весьма дородная девица то ли с четвертого, то ли с пятого курса, - то мы должны всех хвостистов и неуспевающих гладить по головке. Впрочем, так и делается.

Студенты знают, что наш декан - очень демократичный человек, и эти беззастенчиво пользуются. В плане самокритики могу сказать, что сказанное выше относится и ко мне тоже.

- А при чем здесь декан? - громко поинтересовался мужской голос.

- Неужели вы ничего не понимаете? - усмехнулась дородная студентка. С нее бы картины писать Кустодиеву какому-нибудь. - Вот возьмем нашу группу...

На летней сессии у нас было десять "неудов" по русской литературе. После первой пересдачи неуспевающих осталось всего пять. А теперь нет ни одного.

"Неуды" превратились в "удовлетворительно". Среди нас были и такие оригиналы, которые ходили сдавать по три-четыре раза, и не мытьем, так катаньем добивались положительной оценки. Разве это порядок? Если бы я не знала, что наш декан порядочный человек, то я бы решила, что кому-то выгодно, чтобы у нас на факультете учились случайные люди. Помню, при прежнем декане все было по-другому...

- Кто-то, я вижу, соскучился по твердой руке, - вполголоса заметила сидящая впереди меня пятикурсница Лена Рудина. Мать Лены работала на кафедре общего языкознания и на первом курсе вела у нас латинский язык.

Правда, экзамен у нас принимал Варазин, и это было, с одной стороны, мучительно, потому что Варазин был холостым и имел возможность гонять студентов по своему предмету до посинения. А с другой стороны, было очень весело, особенно когда уже начали сгущаться сумерки и нас всех чуть не закрыли в аудитории...

- Сейчас я выдам ей, что о ней думаю, - сказала Лена Рудина.

Однако ее опередили. Секретарь комсомольского бюро проворно, как молодая козочка, соскочила со своего места и стремглав кинулась к трибуне, словно боялась растерять мысли.

- Я буквально на два слова, - сказала она, задыхаясь. - Прошу понять меня правильно... Уж если речь зашла об успеваемости, то я хочу отметить, что комсомольское бюро ведет непрерывную работу с отстающими. Заведующий учебным сектором это подтвердит... И уж если речь зашла о декане...

Прозвучало противопоставление прежнего декана и декана нынешнего. Дескать, при прежнем декане, Кострове, все было по-другому. Да, я согласна, по-другому. И большинство старшекурсников хорошо знают, как. Был "белый террор". Студенты жили в страхе перед сессией, потому что знали, что будет оцениваться что угодно, но только не знания. Преподаватели "топили" не тех, кто плохо знал предмет, а тех, на кого указывало партбюро. Убирали тех, кто имел независимое суждение. И мы знали: чтобы без помех закончить университет, нужно молчать. Не болтать лишнего, не выступать. Даже в узком кругу, потому то в каждой группе был свой стукач. Да, я отвечаю за свои слова! - повысила голос секретарь комсомольского бюро, пытаясь перекричать шум, возникший после ее слов. - И я хорошо помню свои ощущения на первом курсе... Да и ты, Ира, - обратилась она к дородной девахе, которая скучала по твердой руке, - разве не помнишь, когда... Нет, не буду выносить сор из избы, это личное... Так вот, с приходом нового декана атмосфера на факультете буквально преобразилась, студенты перестали бояться сказать лишнее слово, забыли, что у стен бывают уши... Мы почувствовали себя людьми. Так что не стоит звать нас в прошлое. Сейчас пришла другая эпоха, коммунистическая партия Советского Союза объявила перестройку, началось революционное обновление всех сторон общественной жизни, и это самым лучшим образом сказывается не только во всей нашей огромной стране, но и на нашем филологическом факультете, который является частью нашей страны!

У меня все...

Выдав столь пламенную речь, прозвучавшую в лучших традициях большевистского ораторского искусства, секретарь комсомольского бюро вернулась на свое место, рядом с ВЯКом.

Пока она говорила, я наблюдал за реакцией декана. Но то ли зрение мое стало далеко не идеальным, то ли лик декана действительно был непроницаем, но мне не удалось ничего заметить. Однако от моего взора не укрылось, что ВЯК сидел мрачнее тучи, вперив взгляд в красную скатерть, обхватив голову крупными руками, словно опасался, что она отвалится. Было ясно, что только что прозвучавшее выступление ему не понравилось.

- А я все-таки останусь при своем мнении, - не унималась полная студентка, - и скажу, что деканат не должен либеральничать и заигрывать с отстающими.

Нужно очищать факультет от балласта, - она непроизвольно кивнула в сторону "камчатки". Кивок, конечно же, никак не относился к первому курсу, однако первокурсники расценили это как вызов. Раздался оглушительный свист, и Юрий Домбровский обиженно крикнул:

- Мы не балласт! Балласт - это те, кому вольготно живется в факультетском болоте. Привыкли к сырости, и вылезать не хотят...

Раздался смех. Полная девушка высокомерно передернула плечами и села на свое место.

И тут слово взял Виктор Денисенко, легенда филологического факультета.

Если верить слухам, он был вечным студентом. Сколько лет он учился на филфаке, никто не знал. Тем более, что и на факультете он появлялся крайне редко, исключительно во время сессии. В обычные дни его нужно было искать днем с огнем, да и то без гарантии, что найдешь. Лично я видел Денисенко до этого всего один раз, и мне сказали, что я должен загадать желание, потому что оно наверняка исполнится.

Желание я загадал и до сих пор жду ответа от судьбы...

Виктор был высокий, широкоплечий, кряжистый мужик. Такими, если верить революционным кинофильмам, были деревенские крестьяне-середняки и кулаки.

На вид Виктору можно было дать лет 25, но мне казалось, что ему гораздо больше. Кольцо на указательном пальце правой руки красноречиво свидетельствовало, что Виктор состоит в законном браке. Густая шевелюра цвета воронова крыла придавала Виктору отдаленное сходство с певцом Валерием Леонтьевым, а чуть свирепое выражение лица заставляло вспомнить актера Вячеслава Невинного в роли космического пирата Весельчака У из кинофильма "Гостья из будущего". Голос у Виктора был не просто громким, а зычным, как иерихонская труба.

- Мне кажется, - начал он, поправляя очки, - мы очень много говорим об учебе и забываем, что студент - это советский человек, гражданин Союза ССР, и по Конституции имеет, как и все граждане нашей советской страны, право на отдых. А студент-филолог, я бы сказал, имеет это право вдвойне.

Вы посмотрите, что у нас здесь творится! Чтобы сдать сессию без троек, нужно каждый Божий день, невзирая на праздники и выходные, читать и писать. Читать художественные тексты, объем которых не в силах осилить человек, не имеющий никакого отношения к филологическому факультету. Да и имеющий такое отношение тоже. Кроме того, нужно читать как учебную, так и научную литературу. По моим скромным подсчетам, студенту третьего, самого сложного, курса, чтобы освоить учебный план, нужно осваивать по двести-триста страниц художественных и сто - сто пятьдесят страниц учебных текстов в день. То есть около четырехсот страниц! Четверть объема "Войны и мира". Вы только вдумайтесь, товарищи, в эту цифру! На это, как минимум, уходит восемь-девять часов. А еще нужно писать конспекты! Обязательное добровольно-принудительное переписывание трудов классиков марксизма-ленинизма, которые не имеют никакого отношения к филологии.

Обязательное конспектирование морально устаревших трудов Белинского, Чернышевского и прочих авантюристов, которые своими выступлениями разрушали Россию и в конечном итоге ввергли ее в ад сталинизма.

Конспектирование научных трудов по языкознанию и литературоведению. Не обязательные, но крайне желательные выписки для себя, чтобы ненароком не забыть перед сессией. На все это уходит до пяти часов. Итого - пять-шесть часов студент проводит в аудиториях, и после этого нужно заниматься по учебным планам еще почти тринадцать часов. И остается всего пять часов на свободное время. Вы только вдумайтесь, товарищи, в эту цифру! Пять часов на сон и свободное время. То есть только на сон, ибо о каком свободном времени может идти речь! Выспаться б успеть как следует, чтобы назавтра снова включиться в изнурительный бег с препятствиями. А когда начинается сессия, тут вообще говорить не о чем Бедным студентам даже поспать некогда. И что в итоге? Вы только вдумайтесь, товарищи, в эти цифры, то есть факты: большинство студентов теряют зрение, заболевают нервными заболеваниями, губят свое юное здоровье. Я знаю немало выпускников филфака, которые к окончанию пятого курса нажили себе кучу болячек и стояли на учете в различных диспансерах и амбулаториях. Вы только вдумайтесь, товарищи, в эти факты! И еще. Более девяноста процентов студентов нашего факультета составляют девушки. То есть будущие матери.

Природа заложила в женщину заботу о продлении человеческого рода. Какое потомство будет у наших студенток, если они постоянно недоедают, недосыпают? Отвечаю: больное, неприспособленное к жизни потомство. Да и кто, позвольте спросить, захочет взять наших девушек-филологинь в жены? Я по собственной инициативе провел небольшое социологическое исследование:

спросил двести выпускниц 1984 - 1987 годов, и - вы только вдумайтесь, товарищи, в эти цифры! - выяснил, что только тридцать шесть процентов из них нашли себе спутника жизни. Остальные, отправленные, словно рабы на галеры, по распределению в ссылку в маленькие деревеньки, остаются одинокими и никому не нужными. Колхоз о них не заботится, и им самим приходится думать над тем, где раздобыть продукты или купить дрова на зиму. Но это еще не вся правда! Больше половины браков, заключенных нашими выпускницами, - вы только вдумайтесь, товарищи, в эту цифру! - распадаются через два года. Причины этого разные, я их сейчас касаться не буду. Но главная из них - мужья не хотят жить с истощенными пятилетней гонкой за стипендией, утомленными тяжелой послеуниверситетской жизнью, потерявшими женскую привлекательность женами. Вы только вдумайтесь, товарищи, в эти факты! И ответьте мне: имеем ли мы моральное право делать людей несчастными? Поэтому я предлагаю обсудить - сейчас или в другое время - вопрос, как помочь нашим студенткам. Думаю, нужно поставить вопрос о сокращении раздутых учебных планов, убрать оттуда все лишнее и ненужное. И в первую очередь поставить вопрос о сокращении общественно-политических дисциплин. Пойти по примеру Латвии и Эстонии, где упразднили "историю КПСС". Это намного облегчит жизнь наших студенток. А что касается летних каникул, то студентов не нужно в добровольно-принудительном порядке гонять в стройотряды латать дыры нашей неэффективной социалистической экономики, а направлять - за счет университета - в санатории и дома отдыха. У меня все...

Трубный голос Виктора Денисенко отгремел, и "десятка" вновь - уже в который раз за сегодняшний день - погрузилась в тишину. Стало так тихо, что если бы пролетел комар, его наверняка услышали бы. Триста человек почти неподвижно сидели и молча обдумывали услышанное. Даже неугомонные первокурсники, ярые борцы за поруганную справедливость, не спешили высказаться. Потому что действительно не каждый день слышишь такие правдивые и искренние, проникнутые болью за других, слова о нашем факультете. Не у всех хватает смелости подняться и сказать о наболевшем, повести ладью своих мыслей против течения. Против устоявшегося мнения о том, что филфак - самый передовой факультет университета, что только здесь семимильными шагами идет перестройка. Это мнение насаждается областной молодежной газетой "Смена", редколлегия которой состоит из наиболее дубоголовых выпускников нашего факультета. Почитаешь "Смену" - и диву даешься, как хорошо всем у нас на факультете: и перестройка уверенно побеждает, и демократия с гласностью царят, и из человека делают Человека (который звучит гордо). Божья благодать прямо! Жители области читают молодежную газету и верят тому, что в ней написано, и конкурс при поступлении на филфак подскакивает в три раза - как же, всем хочется поступить на самый передовой факультет! И только получив вожделенный студенческий билет, вчерашние абитуриенты понимают, что им врали. И перестройка оборачивается подстройкой под существующие порядки. Да, действительно, новый декан - Фомченко - гораздо демократичнее прежнего, Кострова, которого я застал, будучи первокурсником. Но декана-диктатора сменили, а система осталась прежней и менять ее никто не собирается.

Потому что нет гарантии, что игра в демократию и перестройку, затеянная в Москве, в одночасье не закончится, когда кто-нибудь из членов политбюро громко стукнет по столу и скажет: "Довольно!" - и все вернется назад. В стране снова начнут завинчивать гайки. Фомченко снимут, на его место посадят Кузькина, и за дверью факультета окажутся самые крикливые... Так что, по-моему, лучше молчать, закрывать глаза на недостатки. А критиковать лучше не факультетские порядки, а обстановку в стране, командно-административную систему, сталинские репрессии и афганскую войну.

За это пока никого наказывать не будут. Наоборот, по головке погладят, в пример другим ставить начнут: вот, дескать, студент с активной жизненной позицией... А еще лучше никого и ничего не критиковать, потому что не зря ходит стишок про госбезопасность, которая вспомнит наши имена...

И об этом не мешало бы помнить студентам, которые без оглядки на партийные и административные авторитеты начинают прямо говорить о наболевшем. Я хорошо помню, как на прошлогоднем комсомольском собрании все было гораздо спокойнее, и завершилось оно гораздо быстрее, в течение часа. Заслушали доклад, проголосовали и разошлись. А тут прошло уже больше двух часов, но конца не видно. Еще даже не дали оценку работы комсомольского бюро за отчетный период. А ведь еще новое бюро избирать нужно. То есть оставлять старое...

А половина студентов уже покинула собрание. Конечно, надоедает пустая трепология, которая не дает ничего, кроме головной боли. Однако я останусь. Досижу до победного конца. Хочется узнать, чем же все это закончится. Жаль только, что Леночка Корнилова ушла. А то села бы рядом со мной вместе с Марго, мне было бы не так скучно. Заодно объяснил бы им весь текущий момент и раскрыл глаза на политическую ситуацию...

Кузькин снова поднялся из-за стола...

- Снова, уже в который раз, в выступлениях отдельных студентов слышны безответственные, отдающие духом лживой демагогии, провокационные заявления, - высокопарно начал он. Его голос звучал злее и напряженнее обычного. - Да, я утверждаю, что сказанное Виктором есть откровенная провокация, цель которой - поссорить преподавателей и студентов. Я не буду сейчас останавливаться на том, какой студент сам Денисенко, он и сам об этом прекрасно осведомлен. Непонятно только, почему он, понимая двусмысленность своего положения, выступает с подобными заявлениями. Да, что скрывать, программа обучения у нас действительно очень сложна и насыщенна. Но ведь мы, товарищи дорогие, пришли учиться не куда-нибудь, а в университет. И вы должны сами заботиться о том, чтобы получить необходимые знания. Здесь вам не школа и не ПТУ, и заставлять вас учиться никто не собирается. Поэтому тех, кто не может освоить университетский курс, мы здесь не держим. Идите работать в трампарк. Там не требуется высшее образование и не нужно уметь думать головой. Так что я отметаю обвинения в том, что мы, преподаватели, калечим студентов. Это низкая клевета! А за клевету в нашей стране привлекают к суду. Поэтому я посоветовал бы вам, Виктор, впредь не допускать подобных высказываний.

Прежде чем отрезать, сто раз отмерьте... Студенты сами безответственно относятся к своему здоровью, потому что не умеют рационально распределять время в течение семестра. А за неделю до сессии начинают наверстывать упущенное. Я понимаю, что ночные бдения отнюдь не укрепляют здоровье, поэтому работать нужно на протяжении всего семестра, а не только перед сессией. Логический вывод - виноваты отнюдь не якобы сильно раздутые учебные планы, а нерадивые студенты, которые не хотят учиться, не хотят получать университетские - повторяю, университетские! - знания. Поэтому я бы закончил свою мысль так: товарищи студенты, если вы не можете освоить университетскую программу, так как вы поступали в университет не учиться, а ходить по сомнительным дискотекам и бегать смотреть видео, - заберите, пожалуйста, документы и идите в организацию напротив. В трампарк. Больше я вам посоветовать ничего не могу. - Кузькин развел руками и сел на место.

Я понял, что ВЯК в очередной раз дал нам понять, кто здесь хозяин. Никто не имеет права претендовать на большее, чем ему полагается по законам субординации. Кузькин из глухой обороны не только перешел в решительное наступление, но и полностью разгромил боевые порядки оборонявшихся.

Сомневаюсь, что сейчас кто-нибудь ринется в бой за правду. И "десятка"

угрюмо молчала. Казалось, стены двигались на присмиревших студентов, готовые раздавить их в бетонных тисках. Это было полное поражение...

Молчание собравшихся в "десятке" было отнюдь не знаком согласия, а признаком бессилия. Опасно противостоять тому, за кем сила. Сейчас сила на стороне партбюро во главе с Кузькиным. И он знает, что теперь никто не будет ему перечить. Даже Виктор Денисенко, похожий на Зевса-громовержца, отец семейства (у него уже была дочка пяти с половиной месяцев от роду), испуганно опустил глаза. Было ясно, что он понял намек на свое "двусмысленное положение", который был использован Кузькиным как запрещенный прием, чтобы одним ударом, ударом рассчитанным, а оттого верным, убрать опасного оппонента.

А что же первый курс?

Первый курс сидел на "камчатке" необычно тихо, на лицах застыло недоумение. И, как мне показалось, страх. Даже Домбровский был бледен, как мел... Веселенькая ситуация, ничего не скажешь... Вот вам и "торжество демократии и гласности"! И декан почему-то молчит. Сидит рядом с Кузькиным, словно воды в рот набрал. Пошевелиться боится... А ведь декан - высшая власть на факультете. Почему же он позволяет Кузькину возвышаться над ним? Только потому, что Кузькин - секретарь партбюро? Ведь всем известно с младых лет, что партия - наш рулевой и планы партии - планы народа. И никто это положение до сих пор не отменял. Партия начала перестройку, объявила демократию и гласность - и партия же, когда ей это надоест, объявит перестройку законченной, а демократию и гласность - политическими ошибками.

- Пора переходить ко второму вопросу повестки дня, - устало произнесла секретарь комсомольского бюро. - Но мы еще не рассмотрели первый. Я хочу поставить вопрос, будем ли мы заслушивать остальных членов бюро. Я, в принципе, ничего не имею против. Однако вопрос упирается в недостаток времени. Уже седьмой час. По-моему, никто не заинтересован сидеть здесь до двенадцати ночи или до утра, как в кинофильме "Гараж". Тем более, что больше половины студентов уже разбежались, проявив несознательность.

Поэтому я выношу на голосование предложение прекратить пресс-конференцию и вынести оценку работе комсомольского бюро. Возражений нет?

Возражений не было.

- Тогда голосуем. Кто за то, чтобы перейти ко второму вопросу повестки дня?

Взметнулся стройный лес рук. Я опять, как всегда, не голосовал.

- Принято единогласно, - резюмировала секретарь бюро. - Однако это вовсе не означает, что идея пресс-конференции комсомольского бюро отвергнута окончательно и бесповоротно. Я думаю, это мысль дельная, и отказываться от этой идеи не стоит. Поэтому я предлагаю такой вариант: на этом собрании мы избираем новое бюро, и через три-четыре месяца оно отчитывается о своей работе в режиме пресс-конференции. И, думаю, такого рода отчеты станут регулярными, один-два раза в семестр. На наш взгляд, такой режим работы бюро позволит рядовым комсомольцам держать руку на пульсе нашей комсомольской организации, а кроме того, даст возможность держать рабочий орган под контролем снизу, чтобы в любое время, не дожидаясь очередного комсомольского собрания, потребовать переизбрания не справившегося со своими прямыми обязанностями члена бюро. Возражения есть?

Возражений не было.

- Кто за то, чтобы оценить работу комсомольского бюро на "отлично"?

Поднялось несколько рук в первых рядах.

- Кто за то, чтобы оценить работу бюро на "хорошо"?

Рук взметнулось чуть больше, однако не настолько, чтобы принять нужное решение.

- На "удовлетворительно"?

За последнее предложение высказались почти все. Кроме меня, потому что мне было все равно.

- Итак, большинством голосов работа комсомольского бюро признана удовлетворительной, - резюмировала секретарь бюро. - Переходим ко второму вопросу повестки дня. Выборы нового бюро. Чтобы в процессе обсуждения кандидатур не возникло недоразумений, я снимаю с обсуждения свою кандидатуру. Я не могу больше исполнять обязанности секретаря бюро, по семейным обстоятельствам. Решение согласовано с партбюро и лично с товарищем Кузькиным. Второе. На недавней общеуниверситетской комсомольской конференции обсуждался вопрос о существенном сокращении количественного состава комсомольского бюро на всех факультетах до восьми - десяти человек в целях сделать этот орган более работоспособным. Физики, математики, а также наши соседи биологи уже перешли к этой системе, и комсомольская работа на этих факультетах ведется более активно. Предлагаю сократить состав комсомольского бюро филологического факультета с шестнадцати человек до восьми, то есть ровно в два раза. Кто хочет высказаться? Никто.

Тогда голосуем...

3.

Прошло еще полтора утомительных, но интересных часа. Комсомольское собрание было объявлено закрытым, и осоловевшие от длительного и бессмысленного сидения в душном помещении студенты двумя потоками шумно вываливались из "десятки".

Двустворчатые двери, как это повелось еще со времен Ильфа и Петрова, были отворены только на одну половину, создавая кучу неудобств выходящим.

Задние, обуреваемые неистовым желанием вырваться из четырехчасового заключения, усиленно напирали на передних, а те, в свою очередь, усиленно работали локтями, отталкивая друг друга. В результате чего у узкого прямоугольника двери возникла давка.

Я сумел выбраться одним из первых, и теперь стоял в коридоре, ожидая, когда на горизонте появится вечно мрачный силуэт Ленки Зверевой. Она и Ленка Хрусталева остались единственными представительницами 25-й группы, которые не поддались искушению уйти с комсомольского собрания раньше и не остались бессмысленно убивать драгоценное время. Танька Кедрина и Светка Шепилова ушли примерно через полчаса после Леночки Корниловой. Танька тоже предложила мне смотаться, пока "совсем мозги не окочурились", однако я отверг это вполне здравое предложение, сославшись на то, что дома все равно делать нечего, по телевизору до программы "Время" нет ничего толкового, а до "Взгляда", думаю, нас здесь все равно держать не будут.

Танька, видимо, снова на меня обиделась, потому что нахмурилась и ушла, ничего не сказав. Ну ничего, завтра помиримся...

Из дверей "десятки" вышла красная, как вареный рак, Блатной Берет.

- Здорово тебе досталось, - сочувственно произнес я.

- И не говори, - вздохнула она.

- А что ты так слабо защищалась?

- Тебе легко говорить. Стал бы на мое место, я бы посмотрела, как ты бы изворачивался...

- Думаешь, не извернулся бы?

- Не думаю, - уверенно сказала Блатной Берет.

- Ничего ты, Леночка, не знаешь, - сказал я. - Я бы выкрутился. Спроси у моих однокурсниц.

- Обязательно...

- Вот потом и побеседуем, - сказал я. - Ладно, скажу тебе вот что. Если бы я был на твоем месте, я бы навешал лапши на уши и вышел в ферзи.

- Думаешь, я не вешаю? - вздохнула Лена. - Я только этим и занимаюсь, пока состою в бюро. От нас требуется не работа, а создание видимости работы. Главное - бумажку правильно написать, которую подошьют к делу.

- К уголовному?

- Опять хохмишь... Кстати, можешь меня поздравить - я уже не член бюро, теперь займусь личной жизнью.

- А я вот и думаю, почему ты руками и ногами отпихивалась, чтобы снова не избрали.

- А что мне еще оставалось делать? Думаешь, приятно оправдываться, когда с тебя требуют работу, а работы не дают, кроме написания разных бумажек?

Нет, больше я в общественной жизни не участвую... Хватит надевать себе на шею этот хомут...

- А почему раньше надела?

- Дурой была, - со вздохом призналась Блатной Берет.

- А почему была? - язвительно спросил я.

- Да ну тебя, - нахмурилась Блатной Берет. - Вечно ты со своими шуточками.

- Да я ж любя...

- Я знаю, что ты меня любишь, - ответила Блатной Берет, улыбаясь. - Еще с колхоза. Только почему-то никак не признаешься в своей любви.

- Так все равно ты взаимностью не ответишь. И я буду страдать в одиночестве...

- А вдруг отвечу? Что ты тогда делать будешь? Не испугаешься?

- Кого? Тебя, что ли? - усмехнулся я. - Неужели ты такая страшная?

- Не страшнее Катьки Осицкой, - ответила Лена.

- А при чем здесь Катька? - не понял я. Катька Осицкая училась на одном курсе с Леной Блатной Берет и была из тех, о ком говорят: ей палец в рот не клади, всю руку откусит. Она взяла за правило постоянно меня подкалывать. Уж не знаю, почему. Может быть, я был ей чем-то симпатичен, потому что тоже не оставался в долгу.

- Вот у нее и спроси, - посоветовала мне Блатной Берет.

- Спрошу, спрошу. Но все равно я неразделенно люблю только тебя...

- Какая честь для меня, - усмехнулась Блатной Берет. - Кстати, если бы я была твоей старшей сестрой, то выпорола бы тебя, как сидорову козу.

- За что? - удивился я.

- Ты неправильно употребил местоимение с предлогом, а еще филолог, - заметила Лена. - Не "за что", а "по чему". По чему - можешь догадаться сам.

- Фи! Какая ты жестокая! Я был о тебе лучшего мнения...

- Мы, женщины, вообще существа жестокие. Пора бы привыкнуть. Второй год, чай, на филфаке учишься...

Я хотел ответить, но в это время из дверей наконец-то появилась измученно-вредная Лена Зверева вместе с Леной Хрусталевой.

- Ладно, пока, - сказал я Блатному Берету и отправился к своим однокурсницам.

- Ну и как вам концерт? - осведомился я.

- Ой, не говори, - сказала Хрусталева, показывая идеально белые зубы. - Я думала, что умру со скуки.

- А по-моему, - глубокомысленно заметила Зверева, - это был сплошной маразм. Курам на смех...

- То-то я видел, что ты так часто смеялась. Только никак не мог взять в толк, над кем. Уж не над Кузькиным ли?

- Над ним посмеешься, а потом плакать будешь, - сказала Хрусталева. - Никогда не думала, что такой обаятельный мужчина может быть таким ретроградом.

- Обаятельный? - удивился я. - Никогда об этом не думал.

- А тебе и необязательно, - съязвила Зверева.

- Да, такой высокий мужчина, у него такой сексуальный голос, благородная седина, - продолжала восхищенно говорить Хрусталева.

- Предложи ему руку и сердце, - посоветовал я.

- Нет, теперь никогда, - заметила Зверева. - Мое сердце отныне разбито раз и навсегда...

- Ничего, переживем, - заметила Зверева. - Мне от тоже как мужчина нравится, однако с его взглядами нужно было жить при Сталине.

- Да уж, вздохнул я. - Он нашу группу уже целый месяц натаскивает, объясняет политику партии на современном этапе. Если интересуетесь, заходите на его семинар. Даю гарантию - мурашки по коже забегают.

- Правда, что ли? - удивилась Зверева. - В таком случае, я заранее выражаю соболезнования родным и близким покойного...

- Точнее, покойных, - поправил я Звереву. - Нас двенадцать человек в одной могиле.

- Только и всего? - Зверева придала своему лицу лукаво-язвительное выражение. - А я вот подумала, что в одной могиле весь факультет.

- Возможно, согласился я, - все мы в одной могиле. Или, как сказал первокурсник Домбровский, то ли родственник, то ли однофамилец известного писателя, павшего жертвой культа личности, мы все тонем в одном болоте и даже не пытаемся вытащить себя за волосы...

- Ну, ВЯК себя давно из болота вытащил, - заметила Лена Хрусталева.

- И теперь топит в этом болоте других, - добавила Зверева, и мы втроем рассмеялись.

4.

С Леной Зверевой, как и с другими представительницами 25-й группы, я познакомился в колхозе, куда нас направили перед самым началом первого курса, помогать стране биться за урожай.

Лена Зверева мне сразу не понравилась. С первого взгляда. При всем желании я не мог назвать эту девушку не то чтобы красивой, но и даже просто симпатичной. Скорее, наоборот. У нее была отталкивающая внешность. Лена была девушка излишне тучная, низкорослая, с гипертрофированно развитой грудью, которая, как мне казалось, мешала ей при ходьбе. Вечно прищуренные глубоко посаженные глаза, казалось, иронично смотрели на окружающий мир.

Нос оккупировал рой желтоватых веснушек, которые тоже не придавали ее лицу очарования. Когда Лена улыбалась, ее улыбка походила на волчий оскал. Так что не зря она носила фамилию Зверева...

Когда я впервые увидел Звереву, то почему-то подумал, что ей доставляет удовольствие делать людям исподтишка мелкие пакости. Однако первое впечатление, как это часто и бывает, оказалось обманчивым. Лена была вредная и наглая не больше, чем другие. Впрочем, особой искренностью или душевностью она тоже не страдала. Лена Зверева относилась к тому типу людей, которые без выгоды для себя не сделают ни добра, ни зла.

Чтобы казаться внешне более привлекательной, Зверева вульгарно, с вызовом, красилась, размалевывая пухлое лицо в национальные цвета американских аборигенов. Одевалась она обычно в просторные хламиды, чтобы скрыть тучность. Однако ни косметика, ни одежда ее не спасали - наоборот, она превращалась в подобие огородного пугала. Лена не понимала, что, если природа не дала красоты, этому горю уже ничем не поможешь, а только еще больше испортишь производимое впечатление.

Первые дни Лена Зверева держалась особняком от других девушек, словно чувствовала себя маленьким гадким утенком. Она почти ни с кем не разговаривала, на поле работала молча, сосредоточенно кидая картошку в ведро. А вечером, когда мы возвращались "домой", в наше временное пристанище, которое грозило стать нам вторым домом, либо сидела в "гостиной" с кислым выражением мрачного лица, уставившись в ей одной известную точку на серой стене, либо что-то строчила в общей тетради. Что она писала, долгое время было неизвестно никому, включая меня. Лена ни с кем не откровенничала на эту тему и на вопрос: "Что ты пишешь?" - либо мрачно отмалчивалась, либо столь же мрачно отвечала: "Создаю шедевр мировой литературы". Если же у нее продолжали выпытывать подробности, она пронзала любопытствующего испепеляющим взглядом, закрывала тетрадь и уходила в спальню, всем своим видом показывая, что ее оторвали от очень важного дела. Словом, характер у Зверевой был еще тот...

Меня мучило любопытство, что пишет Зверева. Дело в том, что я тоже на досуге марал бумагу, сочинял одну фантастическую повести, и видел в Лене свою коллегу по несчастью. Но я понимал, что заставить ее открыться, если она не желает ничего говорить, невозможно. Ну, разве что подвергнуть пыткам. Но, к сожалению, в деревне, где мы жили, не было пыточной камеры, так что Зверева могла не беспокоиться за свою драгоценную жизнь.

Спустя полмесяца, когда мы все уже знали друг друга как облупленных, Лена, видимо, тоже решила, что нам можно доверять, и раскрыла тайну своей общей тетради. Вернее, двух тетрадей - одна была в красной, а другая в синей обложке. Оказалось, что в красной она пишет "Дневник ССХО филфака". Лена прочитала нам вслух весь дневник, что стало для всех нас, бедных первокурсников, измученных каторжным трудом с восьми утра до восьми вечера с часовым перерывом на обед, неизгладимым впечатлением. Лена сразу же выросла в моих глазах. Даже старшекурсники, наши "начальники", считавшие нас, первокурсников, чуть ли не людьми второго сорта, стали относиться к Лене с почтением. Впрочем, вполне возможно, что они только делали вид...

"Дневник" начинался так: "Летопись сия была начата в местечке Т-а, Н-ской губернии, в 120 верстах от славного града К. Воистину, не знала история повести печальнее! Из разных городов, с четырех сторон света, не по своей воле съехались в этот заброшенный край славные сыны и дочери земли русской. Сынов было пятеро, в дочерей - двадцать пять. Тридцать нас было в начале пути, тридцать! Затем наши ряды поредели на бескрайних полях, засеянных картошкой. А началась сия печальная история сентября месяца третьего дня, года 1987 от Рождества Христова, эры нашей. В день этот, солнечный и яркий, полные энтузиазма, обуреваемые неистовой жаждой романтики, восторженные массы студентов-первокурсников филфака загрузились в желтые автобусы и восторженно ринулись навстречу бескрайним колхозным полям! Сколько неразгаданных тайн скрывалось для нас в простых словах "старая деревянная церковно-приходская школа", где суждено нам было провести сорок дней вдали от человеческой цивилизации! Даже сей многоговорящий срок не смог смутить наши юные грешные души, жаждущие романтизма! Да, нам хотелось хлебнуть полной грудью романтики, мы горели пламенным желанием спасти урожай. "Все волновало томный ум" - и стога сена вдали, и полуразрушенная церковь, и два длинных ряда кроватей в проходной комнате. О, как можно было забыть наш первый ужин из обобществленных продуктов, первую ночь вдали от дома... Разве мы знали тогда, что многие наши романтические мечтания вскоре разобьются о суровые скалы жестокой реальности! Но наши души были наполнены ожиданием новой и прекрасной жизни. Еще бы - где-то далеко остались наши родители, и теперь мы впервые стали самостоятельными людьми. Мы - вольные птицы, мы - студенты, и мир теперь принадлежит только нам..."

Не правда ли, красиво написано? И в таком же романтически-приподнятом стиле был выдержан весь "Дневник". Думаю, что если бы Зверева набралась смелости и решила опубликовать свой "Дневник" в разделе сатиры и юмора "Студенческого меридиана", то ей бы никто не отказал.

Но, к сожалению, это сделать никак невозможно. "Дневник" таинственно исчез из тумбочки Лены за день до возвращения из колхоза. Был перевернут весь дом, но поиски оказались тщетными. Тетрадь в красном переплете как в воду канула. То ли сама Лена где-то посеяла, то ли кто-то взял себе на память... Сама Лена склонялась в пользу первой версии. Она не хотела подозревать в воровстве своих друзей. Она не хотела верить, что среди ее товарищей мог оказаться нечистый на руку человек. И потому с гневом отвергла предложение о досмотре личных вещей...

Так она и уехала из колхоза, расстроенная пропажей заветной тетради...

Что же касается второй тетради - в голубом переплете, - то об ее содержании так никто и не узнал.

Кроме меня.

Лена сама рассказала мне об этом.

..В тот день мы работали на дальнем картофельном поле, километрах в восьми-десяти от нашей деревни. Доставлял нас туда маленький облезлый автобус с поломанными дверями. Автобус тарахтел, как неисправный трактор, а салон удушливо вонял бензином. Автобус привозил нас на место и уезжал, возвращаясь к полудню, чтобы отвезти нас на обед, а после привезти обратно на поле. Однако вечером, когда мы заканчивали работу, автобус приходил очень редко, и мы, смирившись с неизбежным, брали ноги в руки и шагали грязными российскими проселками. Кто-то шел быстрее, кто-то медленнее, и колонна из двух десятков студентов-первокурсников растягивалась почти на километр. Когда самые быстрые доходили до окраины деревни, последние были только на полпути к заветной цели.

Дорога проходила через красивые места. Справа и слева - холмы и овраги, поросшие редким кустарником. Чуть вдалеке - километрах в двух - сплошной полосой тянулся лес. Деревенские говорили, что там много белых грибов, за полчаса - если места знать - можно набрать полную корзинку. Еще говорили, что в лесу можно встретить лосей и медведей. В прошлом году один такой медведь вышел из леса прямо к деревне и, будучи чем-то недовольным, задрал тракториста, молодого парня девятнадцати лет. Поэтому местные не советовали нам ходить в лес - мало ли что... Но я думаю, им просто жалко было, что чужаки могут набрести на грибные места и оставить аборигенов без осенних трофеев.

Вдоль проселка гордо возвышались одинокие столбообразные сосны с тускло-зеленой кроной. Они походили на усталых и добродушных великанов, печально взиравших с высоты прожитых лет на суету людского муравейника.

Мне казалось, сосны жалели нас, людей.

Молодые ели, едва достававшие до пояса своим старшим собратьям, блестели яркой зеленью пахнущей свежей смолой хвои. А за елями, словно скрываясь от людского взгляда, стыдливо краснели пожухлой листвой березы и осины. И над всем этим великолепием золотой осени - над распаханными колхозными полями, над обрывистыми холмами, глубокими оврагами, добродушными соснами-великанами - плыли густые серые облака, как напоминание об ушедшем лете...

Неяркое солнце изредка разрывало серую пелену, и окружающий мир на миг преображался, словно хотел сохранить хоть на короткий миг уходящее лето.

Но лето возвращалось ненадолго. Только дунет холодный ветерок - и усталое солнце спешит спрятаться за серый полог плотных облаков. И грустно отчего-то становится на душе, когда пролетит в небе острый журавлиный клин, гортанными всхлипами посылая последний привет родным лесам, полям, рекам и озерам...

Пыльная, ухабистая проселочная дорога медленно спускалась с невысокого холма. Еще не было восьми вечера, но медленно приближающийся октябрь уже окутал сумраком окрестные леса и поля. Сумрак медленно превращался в темноту, так что трудно было что-либо разглядеть. Лишь мелькнет где-то вдали, почти у самого горизонта, блуждающий огонек запоздалого грузовика, или пронесется мимо тебя, ослепляя белесыми фарами, какой-нибудь деревенский лихач - и снова тебя накрывает черное крыло ранней осенней ночи...

Я не видел, кто вышагивал впереди меня. Не мог в темноте определить, кому принадлежит темная фигура в грязно-серой заплатанной телогрейке. Однако решил догнать и примоститься рядом, чтобы не было скучно топать в одиночестве.

Темная фигура принадлежала Лене Зверевой.

- Сейчас бы прийти домой, покушать и завалиться на недельку спать, - мечтательно сказала Лена, оборачиваясь в мою сторону. - Забыть о картошке как о страшном кошмарном сне...

- Эка куда хватила, - присвистнул я.

- А у тебя разве нет такого желания? - удивилась Зверева.

- У кого его нет, - вздохнул я. - Да ведь не дадут, изверги, помечтать о светлом и прекрасном.

- То-то и оно, - вздохнула она. - Завтра опять переться в эту отнюдь не светлую даль. Ты слыхал новость? Завтра утром автобуса не будет. Пешеходом потопаем.

- Кто сказал?

- Слухами земля полнится... Танька Бочарова.

- А ей откуда известно?

- Ну, она же в некотором роде наш начальник... А ей Антропов сказал.

Говорит, приходили из правления мужики, заявили, что автобус нужно поставить на внеплановое техобслуживание. Просили потерпеть дня три-четыре. Вместо автобуса могут дать грузовик. Но только через три дня, не раньше.

- Это что же получается? Три дня будем топать пешедралом, подрывать свои юные организмы? - возмутился я. - Нет, я не согласен с такой постановкой вопроса!

- А твоего согласия здесь никто не спрашивает, - усмехнулась Лена. - Твое дело телячье: лопата в зубы, бери больше, кидай дальше, пока летит, отдыхай. Разве не знаешь?

- Да знаю, - вздохнул я. - Такое безобразие возможно только в нашей стране...

- Тс-с-с! - Лена приложила палец к губам. - Зачем так громко? Ты думаешь, у деревьев нет ушей? Ты хочешь, чтобы за нами приехали?

- Смотря кто приедет, - ответил я. - Если автобус, то я не откажусь.

- То-то и оно, что приедут совсем другие, - проговорила Лена.

Некоторое время мы шли молча. Шли медленно, не торопясь, и нас обогнало несколько человек, шедших плотной группой. Звонкий голос Оксаны Вильхерман разносил по округе сальные анекдоты. Кто-то в ответ то и дело смеялся тонким, как писк мышонка, смехом - вероятно, Ирка Абрамова.

- Слушай, Андрей, - сказала Лена. - Ты читаешь журнал "Вокруг света"?

- От случая к случаю. А что?

- Видел там конкурс фантастического рассказа?

- Даже участвовал...

- Ну и как успехи? - поинтересовалась Лена.

- Нулевые, - вздохнул я. - Ни один рассказ не напечатали...

- У меня тоже, - призналась Лена.

- А ты тоже пишешь?

- Пишу. Класса с пятого.

- А я с девятого. Сам не понимаю, как это получилось. Нашло что-то. Вдруг сел и начал писать фантастическую повесть. Пока писал - нравилось. Потом прочитал - такая фигня. Начал переделывать. И все в ущерб школе. Появились двойки, ну я и плюнул...

- А о чем была повесть? - в голосе Лены прозвучали нотки живого интереса.

- Особо и ни о чем. Современные подростки попадают в двадцать второй век, знакомятся там с братом и сестрой и путешествуют по космосу. По пути им встречаются космические пираты...

- Весельчак У и Крыс? - перебила меня Лена.

- Почему Весельчак У и Крыс? - не понял я.

- Просто я тоже смотрела фильм "Гостья из будущего". Признавайся, ты эту повесть стал писать после того, как увидел фильм?

- А откуда ты знаешь? - опешил я.

- Догадалась. Мне тоже про Алису фильм понравился, и я даже пыталась написать продолжение...

- Я тоже пытался...

- Вот видишь, - сказала Лена, - сколько между нами общего. Ну, и чем твоя повесть о двадцать втором веке кончилась? Встретили космических пиратов, и...

- Пираты летели уничтожить Землю. А на Земле никто ничего не знал. Нужно предупредить людей... И вот Таня и Рауль - так звали брата и сестру из двадцать второго века - принимают решение: отправляют гостей из прошлого на космическом катере к Земле, чтобы те предупредили о грозящей опасности, а сами пытаются задержать космических пиратов. На их корабле был боевой лазер, - сказал я, заметив на лице Лены скептическую улыбку. - Конец грустный: ребята из двадцать второго века возвращаются домой, а Таня и Роберт погибают в бою с пиратами - земная эскадра не успевает всего на одну минуту...

- Грустный финал, - вздохнула Лена. - Нельзя его переделать?

- Не знаю. Я же сказал, что забросил эту повесть...

- А ты еще что-нибудь написал?

- Да, есть одна повесть. О девочке с другой планеты, которая жила на Земле, но никто не знал, что она инопланетянка. Она жила на Земле как наблюдатель. Я ее поселил в моем родном городе. Она живет на Земле, ходит в обычную школу и дружит с одним мальчиком - от его лица, кстати, и ведется повествование. Потом она улетает на свою планету, они расстаются... Но через некоторое время эта девочка снова возвращается на Землю, потому что нашей планете угрожает опасность - Землю хотят уничтожить, чтобы очистить пространство для колонизации. А соплеменники Гаэллы - так зовут эту девочку - не хотят ничем помочь Земле, потому что считают, что нельзя ни во что вмешиваться, можно только наблюдать. И Гаэлла в одиночку принимает бой с вражеской эскадрой и погибает...

- Опять? - воскликнула Лена. - Ты, я смотрю, ужасно кровожадный. Неужели тебе не жалко своих героев?

- Жалко, - признался я, - но что поделаешь?..

- Ты эту повесть посылал в "Вокруг света"?

- Нет, она же большая, а там требовались рассказы на пять страниц. У меня есть такие рассказы. Но там тоже главные герои погибают...

- Ты, однако, человеконенавистник, - полушутливо-полусерьезно сказала Лена. - Я уже начинаю тебя бояться...

- Не бойся, - ответил я тем же тоном, - реальных людей не убиваю. Пока не убиваю...

- Пока, - усмехнулась Лена. - А потом?

- Там видно будет, - ответил я.

- Ты определенно опасный субъект, - иронично проговорила Лена. - Нужно заявить в компетентные органы, чтобы разобрались и избавили человечество от потенциального маньяка...

Впереди показались огни "главного проспекта" деревни. Мы шли мимо старого заброшенного кладбища, казавшегося в темноте особенно зловещим. Чуть впереди виднелась полуразрушенная церковь.

За разговором мы и не заметили, как почти дошли.

- А ты о чем пишешь? - спросил я у Лены.

- Я пишу маленькие рассказы. С лирическим уклоном. Вот у меня есть рассказ "Руки ребенка". Всего две с половиной странички. Я его посылала на конкурс, и еще несколько... Но все мои рассказы вернули, а мне написали:

"очень наивно... непрофессионально... нужно больше работать над стилем...

много никому не нужной романтики". Ну, и тому подобная чушь.

- Мне ответили почти то же самое.

- Ну, вот видишь... Наверное, сидел один человек и всем рассылал дежурные отписки. По-моему, лучше никуда не соваться. Хороший рассказ не напечатают никогда. А ерундистику с руками оторвут.

- И то правда, - согласился я, вспоминая рассказы, напечатанные в журнале "Вокруг света". Возможно, во мне говорило уязвленное авторское самолюбие, однако ни один из опубликованных в журнале рассказов мне совсем не понравился. - А о чем твой рассказ "Руки ребенка"?

- Одна враждебно настроенная к Земле цивилизация решила уничтожить жизнь на нашей планете. Они решили заморозить Землю. Приготовили специальные установки и начали действовать. А в это время в кроватке спит пятилетний ребенок, и ему снится сон. Будто бы он куда-то летит и видит перед собой мяч, похожий на глобус. Он дотрагивается до мяча и чувствует, что тот очень холодный. Почти ледяной. Ему становится жалко мяча, он берет его в руки и отогревает его. Затем просыпается. И тут снова действие переносится к инопланетянам. Установки работают, но Земля не замораживается.

Инопланетяне ничего понять не могут, разбирают установки по замораживанию и улетают домой.

- Здорово! - восторженно сказал я.

- Вот видишь, - усмехнулась Лена, - а мне написали, что рассказ сырой, непродуманный и антинаучный. Это во-первых. А во вторых, слишком много лирики.

- Но это как раз и хорошо! - воскликнул я.

- Там, видимо, считают по-другому.

- Дураки они, - грубо заметил я.

- А если они по-своему правы? - спросила Лена.

- Да все они... сталинисты!

- А при чем здесь Сталин?

- Да при том! Ты что, газет не читаешь?

- Читаю. Иногда... Честно говоря, надоели эти разоблачения...

- То ли еще будет, - заметил я.

Окна деревянного дома, где мы жили, горели радостным приятным светом, внушая приятные мысли о скором покое. Откуда-то доносились аппетитные запахи - очевидно, Лукошкин снова решил продемонстрировать нам свои кулинарные способности. Лукошкин - это преподаватель филфака, наш непосредственный начальник, а по совместительству повар. Из соседнего клуба доносились бойкие песни - это веселилась деревенская молодежь. Из дверей дома вышел обнаженный по пояс Герка Михальский и пошел умываться.

- А что ты еще сейчас пишешь, кроме "Дневника"? - поинтересовался я у Лены.

- Я об этом никому не говорю, - тихо сказала Лена. - Но тебе, в порядке исключения, могу... Только ты никому, ладно?

- Ладно...

- Когда на меня находит вдохновение и есть свободная минута - я говорю сейчас вообще, а не конкретно об этой деревне, - я записываю все, что приходит мне в голову. Чаще всего это бывают стихи...

- Да ну! - я от удивления даже присвистнул. - Ты пишешь стихи?

- Пишу. Ну и что? - скромно пожала плечами Лена. - Кстати, в отличие от моих рассказов стихи уже публиковались. Правда, только в районной газете...

- Уже в районной? - опешил я. - Ну, ты, Ленка, даешь...

Я чувствовал, что начинаю восхищаться Леной Зверевой - этой невзрачной, некрасивой, совсем не похожей на романтика девушкой. Трудно было поверить, что она может писать стихи, которые уже публикуют в газетах. Лену уже можно назвать писательницей... А я? Я еще нигде не публиковался. Если не считать моей заметки об охране памятников архитектуры, которая как-то промелькнула в областной молодежной газете. За нее я получил свой первый законный гонорар аж в семь рублей! Но заметка все-таки именно промелькнула. Ее напечатали, кто-то прочитал - и все забыли. Словно ничего и не было... А стихи - категория более вечная, чем какая-то статья, пусть даже об охране исторических памятников. В стихах отражается душа самого автора. Только в стихах человек раскрывается во всей своей полноте...

- Ты мне дашь почитать свои стихи? - спросил я.

- Не знаю... Вообще-то я никому не даю своих стихов, пока их не напечатают. Но тебе могу дать в виде исключения... как собрату по несчастью, - Лена усмехнулась. - А ты потом мне дашь почитать свое.

Хорошо?

- Хорошо...

Мы разговаривали, стоя на крыльце. Из дверей вышли Таня Кедрина, Лена Корнилова и Сульфия Сафарова. У каждой в руках - полотенце, зубная щетка и коробка с мылом.

- О чем секретничаете? - спросила у меня Таня, останавливаясь рядом.

- Да так, знаешь ли, - развел я руками, - семейные дела...

- Вижу, что семейные, - ответила Таня. - Смотри у меня, изменник коварный!..

- Почему изменник? - наигранно возмутился я. - Разве я виноват, что вас двадцать шесть штук, а нас всего четверо? То есть на одну штуку мужского пола приходится шесть штук женского пола. Гарем можно открывать!

- Я тебе дам гарем! - шутливо прикрикнула на меня Таня. - Развратник...

- Ну вот, уже оскорбляют, - сказал я поникшим тоном. - Что за народ...

- Ладно, не расстраивайся, - снисходительно ответила Таня. - Я тебя на первый раз прощаю...

- А на второй?

- А на второй мы еще посмотрим.

- Кто это мы?

- Я, Корнилова и Сафарова.

- Трое на одного? Так не честно!

- Честно, честно, Андрюшенька, - подала голос Леночка Корнилова, и девчонки побежали умываться. Навстречу им попался Михальский, который окатил их холодной водой. Визгу было на всю деревню... Местные, наверное, подумали, что кого-то режут. Или насилуют...

- Скоро меня здесь растерзают на сувениры, - сказал я Зверевой.

- Не должны, - улыбнулась Лена. - Общественность в моем лице не допустит, чтобы безвинно погиб в расцвете творческих лет будущий лауреат Нобелевской премии в области литературы... Чем черт не шутит? - заметила она с добродушной усмешкой.

- Слушай, давай этот вопрос обсудим чуть позже, - сказал я. - Из окна несутся такие аппетитные запахи, что я сейчас буду умирать с голода...

- И то правда, - согласилась Лена, и мы пошли в дом.

5.

Закончилось утомительное, но увлекательное действо под названием "комсомольское собрание", и мы покидали здание филологического факультета, чтобы назавтра прийти сюда снова - "грызть гранит науки".

Оказалось, пока мы заседали, наступила самая настоящая зима.

Всего четыре часа назад лениво светило слабое ноябрьское солнце, небо было ясное, почти безоблачное, а электронный термометр в центре города на старинной колокольне, в обиходе именуемой Башней, показывал пять градусов тепла.

Сейчас же темное небо было сплошь затянуто серой пеленой облаков, дул колючий, пронизывающий ветер, и мела самая настоящая метель! Температура была явно ниже нуля, так как земля была сплошь покрыта белым ковром снега.

И даже ветви деревьев прогнулись от тяжести белых пушистых шапок. Тускло светили засиженные белыми мухами уличные фонари.

Зима! Самая настоящая зима в середине ноября!

Конечно, первый снег скоро - возможно, даже завтра - растает, и снова вернется на какое-то время слякотная осень. Природе, как и человеку, тоже свойственна излишняя торопливость. Однако это не всегда грозит такими же катастрофическими последствиями, хотя порой и доставляет человеку массу неприятных хлопот.

Но почему всегда, когда в сумрачном и промозглом осеннем небе начинается танец первых снежинок, и когда, проснувшись ранним утром, ты вскакиваешь с постели, предчувствуя начало чего-то нового, необычного, подбегаешь к окну и видишь знакомый с детства двор, укрытый белым покрывалом, отчего тебя охватывает чувство ничем не объяснимого восторга, отчего тебе хочется бегать, прыгать, кувыркаться через голову, словно ты снова стал двенадцатилетним ребенком? Такое чувство было у меня в детстве при виде первого снега, так со мной иногда бывает и сейчас, хотя мне давно уже стукнуло девятнадцать лет, и я совсем не ребенок, и я уже не могу, как прежде, бегать по высоким сугробам. Но хочется, очень хочется вернуться в детство, хочется радоваться первому снегу... Наверное, подобное чувство - след генетической памяти предков. Памяти о тех доисторических временах, о которых вы не найдете упоминания в самых древних летописях, когда предки славян устраивали языческие празднества, наполненные искренним весельем и радостным смехом, когда даже бородатые воины на короткое время возвращались в детство. Быть может, древние славянские племена поклонялись первому снегу, обожествляя матушку-зиму, и это трепетное отношение к первому снегу передалось мне. И другим русским людям: недаром никто в мире больше так не любит зиму, как любит ее русский народ...

Зверева и Хрусталева, вышедшие из здания факультета следом за мной, недоуменно остановились на самом пороге.

- Что это еще за новости? - недовольно пробурчала Лена Зверева. Вероятно, генетическая память о прошлых временах была в ней недостаточно сильна.

- Не видишь - зима! - радостно сказал я.

- Вижу, что зима, - тяжело вздохнула Лена, наклоняясь к земле, чтобы скатать снежный комок. - Вот зимы мне сейчас для полного счастья как раз и не хватало. Завтра все это великолепие растает и я буду добираться до трамвайной остановки вплавь.

Она со злостью запустила комком в соседнее дерево. Не попала...

Я понимал, о чем говорила Зверева. Она снимала комнату на окраине города, на улице, названой в честь героя обороны Севастополя генерала Нахимова.

Лена снимала там комнату вместе с еще двумя девушками с нашего курса.

Хозяева - старички-пенсионеры - брали не очень дорого, по пятнадцать рублей с человека, и Лена не думала перебираться в общежитие, которое находилось совсем рядом с филологическим факультетом.

Район, где жила Лена, был неблагоустроенным, грязным, дороги не асфальтированными. Даже в сухую погоду без резиновых сапог там делать было нечего. А после дождя или ранней весной, когда начинали сходить снега, жители Нахимовки (так называли свой район обитатели улицы Нахимова и прилегающих переулков) и случайно оказавшиеся там обитатели выросших неподалеку блочных домов, героически, с присущим нашему народу энтузиазмом, преодолевали препятствия из разлившейся, подобно морю, воды и сопутствующей грязи, для разнообразия заполненной как выброшенными из окно предметами домашнего обихода, так и оставшимися от строителей обломками битого кирпича и бетонными блоками. Представьте себе картину: ты идешь по тропинке, стараясь прижиматься поближе к заборам, и один неуверенный шаг - и мир может навсегда потускнеть в твоих глазах. Тот, кто хоть раз в жизни искупался в здешней отнюдь не лечебной грязи, поймет, что значит быть сталкером...

Один раз, еще на первом курсе, я был в гостях у Лены Зверевой. Ходил к ней на день рождения. Правда, без подарка... Потом Лена не один аз приглашала меня, но я не спешил наносить ей дружеский визит, справедливо считая, что жизнь и здоровье дороже, нежели аппетитный, испеченный руками Лены медовый пирог. А готовить разные вкусности Лена умела. А я, соответственно, любил сладкое. Однако приходилось жертвовать желудком ради сохранения жизни...

- Не беспокойся, Елена, - сказал я, - ты не утонешь. Есть такая субстанция, которая не тонет...

Лена ничего не ответила, лишь бросила на меня взгляд, обещающий скорую расправу.

Трамвайная остановка находилась в двух минутах ходьбы до филфака. По пути к остановке я немного отстал от девушек, чтобы потереть лицо снегом. Такая примета - если умыться первым снегом, то зимой не будут страшны сорокаградусные морозы. Вот и еще один осколок древних поверий...

Умывшись, я слепил прочный комок и запустил в Лену Звереву. Снежный снаряд со свистом рассек воздух и угодил Лене аккурат пониже спины.

- Ты что, совсем озверел? - зарычала Лена.

- Звереть - твоя привилегия, - ответил я, лепя еще один комок. - Ты у нас Зверева...

И запустил комком в Лену. Но не попал - она успела увернуться.

- Не буди во мне зверя, - грозно сказала Лена.

- А что будет? - самым невинным тоном спросил я. - Он испугается и убежит?

С этими словами я схватил пригоршню снега и, подойдя к Лене, прижал ей к щеке. Лена взвизгнула, отскочив, как будто ее окатили кипятком.

- Сейчас получишь, - грозно пообещала мне она.

В ответ я нагло слепил еще один снежный комок и бросил в Хрусталеву.

- Ты у нас сейчас допрыгаешься, - пообещала мне Хрусталева.

- Ага, - ответил я, продолжая лепить очередной комок.

- Брось снег, - сердито сказала мне Зверева, которой комок угодил в голову.

- В смысле?

- Без смысла, - ответила Зверева. - Просто мне кажется, - обратилась она к стоявшей рядом Хрусталевой, - что наш Андрюшенька давно не ночевал в сугробе...

- По-моему, тоже, - подтвердила Хрусталева, улыбаясь белозубой улыбкой голливудской кинозвезды.

- И мы должны немедленно восстановить справедливость, - резюмировала Зверева. - Окружай!

И тут я понял, что влип. Бежать было некуда - впереди меня Зверева с людоедским выражением лица, позади - Хрусталева с белозубой улыбкой. Слева - металлическая решетка, за которой - сквер. Справа - глухая стена дома. И никаких шансов прорваться! И почему я не догадался затеять игру в снежки в более подходящем месте, где было больше оперативного простора?

Перспектива искупаться в сугробе меня не устраивала. Пусть даже у двух прекрасных Елен нет садистских наклонностей, а сам процесс напоминает невинную детскую игру...

- Может быть, не надо? - попытался я уладить конфликт мирным путем.

- Надо, Вася, надо, - сочувственно изрекла Зверева. На ее губах по-прежнему играла людоедская улыбка, как у незабвенного Лаврентия Павловича, когда он вместе с Иосифом Виссарионовичем стоял на Мавзолее.

Удивительно, как быстро Зверева умеет перевоплощаться! Ей бы в театральный идти, а не на филфаке учиться...

- Двое на одного нечестно, - предпринял я еще одну попытку избежать купания в сугробе.

- Честно-честно, - ответила Зверева. - Правда, Лена?

- Правда, - ответила Хрусталева, продолжая белозубо улыбаться. Надеюсь, она не станет, подобно вампиру, вонзать мне зубы в шею, когда я окажусь в сугробе?

В том, что я там окажусь, я уже не сомневался. Мирные переговоры на высшем уровне окончились безрезультатно. Пора приступать к военным действиям, то есть подороже продать свою жизнь и нанести противнику невосполнимый урон.

Причем первый удар должен быть за мной - известно же, что лучшая оборона - это нападение...

Я бросил только что слепленные комки в Звереву и, когда она уклонялась, попытался прорваться мимо нее. Я посчитал, что Зверева - наиболее слабое звено во вражеском кольце и короткая артподготовка выведет из строя потенциального противника.

Как же я просчитался! Зверева успела схватить меня за рукав. Я бы, конечно, вырвался, но на помощь Зверевой подоспела Хрусталева.

- Помилосердствуйте, красавицы! - взмолился я.

"Красавицы" остались глухи к моим мольбам...

..Когда меня вытащили из сугроба и я отряхнулся (лицо при этом пылало, как после хорошей бани), то я сказал смеющимся Еленам:

- Хорошо смеется тот, кто смеется последним. Будет и на моей улице праздник. Я вам припомню...

- Припоминай, - сверкнула глазами Зверева. - Тоже мне, неуловимый мститель граф Монте-Кристо!

- Ой, Зверева, отольются тебе мои слезы...

- По-моему, - глубокомысленно заметила Зверева, обращаясь к Хрусталевой, - нашему Андрюшеньке Бородину урок не пошел впрок, извиняюсь за неудачную рифму. Надо бы повторить...

- Не надо! - я отскочил от девушек на несколько шагов. - Я больше не буду...

- То-то же, - проговорила Зверева.

* * *

Трамвай к остановке подошел сразу. Оба вагона были забиты битком - вероятно, только что пришла московская электричка.

Стоявшие на остановке пассажиры принялись штурмовать переполненный трамвай. Водитель, моложавая женщина с усталыми глазами, вылаивала в микрофон ценные указания пассажирам: "Побыстрее, товарищи, побыстрее, проходите дальше в вагон... Поднимайтесь с подножек... Оплачивайте проезд". Наконец, кто смог, втиснулись в вагон и водитель пробурчала:

"Осторожно, двери закрываются..." Но двери закрываться не хотели. Им это было трудно сделать из-за пассажиров. "Граждане, не держите двери!" - рычит водитель. Раздается злой, протяжный визг насилуемых трамвайных дверей. "Граждане, следом идет одиннадцатый маршрут, освободите двери..."

Двери натужно, изнеможенно визжат. "Пока не закроются двери, я никуда не поеду", - заявляет водитель. Еще одна тщетная попытка закрыть двери...

"Сейчас всех высажу и поеду в парк!" - грозится водитель под усталый скрип дверей. "Да сойдите вы с подножки, в конце-то концов! - выходит из себя водитель. - Следом идет полупустой вагон..." Но зачем дожидаться другого вагона, пусть даже полупустого, если тебе нужно забраться - любой ценой - именно в этот?

Наконец двери поднатуживаются и, плотоядно причмокнув, соединяют две свои половинки. Из кабины водителя доносится вздох облегчения. А в утробе вагона становится еще теснее. Трамвай резко дергает, трогаясь с места, и пассажиры начинают испытывать чувство локтя друг друга. Слышатся ругань и оскорбления. На вопрос: "На следующей сходите?" - звучит невразумительный ответ. На повторный вопрос доносится волчий рык.

Так и едем до следующей остановки, где новые пассажиры жаждут занять места в вагоне. И повторяется прежняя история...

Мне и Ленке Зверевой повезло. Нам удалось без особых потерь втиснуться в небольшой закуток между билетной кассой и кабиной водителя. Место было очень удобное: если вдруг войдут контролеры, мы сможем оторвать билет прежде, чем они успеют до нас добраться... Правда, ей-то пыльный мешок, набитый картошкой, больно упирался мне в позвоночник. Однако через три остановки обладатель пыльного мешка покинул вагон под неодобрительные отзывы других пассажиров, и дышать стало легче.

Хрусталевой рядом с нами не было - она не успела зацепиться за кассу и течение унесло ее куда-то в середину вагона, где она и страдала в одиночестве, не имея возможности поддерживать разговор.

- Форменное безобразие! - выдала Лена сразу, как только вагон тронулся. - В такой толпе есть шанс превратиться в лепешку!

- Хочешь, дам тебе совет, как избежать столь печальной участи?

Лена изучающе посмотрела на меня, справедливо ожидая подвоха. Она, конечно же, была права.

- Ну, говори, коли не шутишь...

- Худеть надо, - сказал я.

- А ты, однако, нахал, - заметила Лена и отвернулась к окну.

- Америку открыла! Я давно это знаю. С детсада...

- Ничего, мы тебя скоро от этой болезни вылечим, - пообещала мне Лена.

- Как? - полюбопытствовал я.

- Лучшее лекарство от избыточной наглости - темная.

- А кто меня будет таким вот образом лечить? - поинтересовался я. - Ты, что ли?

- Не только я. Вся двадцать пятая группа.

- Двадцать пятая группа на такую провокацию не пойдет, - уверенно возразил я.

- Ты думаешь? - усмехнулась Лена. - Если как следует попросить, пойдут с удовольствием.

- Нет, - снова возразил я, - Леночка Корнилова и Марго Федосеева, Танька Кедрина и Светка Шепилова, Жанка, Оксанка, Светка-Тэсс из рода Баскервилей никогда не пойдут!

- Посмотрим, - многообещающе улыбнулась Лена.

- Посмотрим...

- Лучше смотри, посоветовала Лена, - особенно когда будешь один ходить по темным и заброшенным переулкам. Ты же любишь такие прогулки...

- Люблю, - согласился я.

- Ну, вот, одна из очередных таких прогулок может закончиться для тебя печально, - произнесла Лена таким тоном, словно всю свою сознательную жизнь работала в сицилийской мафии.

- Пожалуй, - проговорил я, - мне нужно будет нанять телохранителей...

- Они тебе не помогут, - отрезала Лена.

- Посмотрим...

- Посмотрим...

На этой оптимистической ноте тема для трепа исчерпала себя. Тем более, что на нас уже с нездоровым любопытством стали оглядываться другие пассажиры... Конечно, только круглый дурак не понимал, что мы беседовали в дружеско-шутливом духе. Но вдруг кто-нибудь поймет наш разговор как нечто очень серьезное и захочет проявить бдительность...

Лена, повернувшись к трамвайному окну, чертила на запотевшем стекле какие-то странные знаки, похожие на древние иероглифы. Взгляд ее был затуманенным, словно она находилась где-то далеко, в мире сказочных грез.

- Это что у тебя за авангард? - полюбопытствовал я.

В глазах у Лены нехотя проявилось осмысленное выражение. Так бывает у того, кто возвращается из заоблачных высот на грешную землю.

Лена небрежным движением стерла со стекла свои шедевры и недовольно буркнула:

- Полный маразм с этим комсомольским собранием... Наверное, ночью кошмары будут сниться. Помнишь, когда базарили о "Слове"?

Я, конечно же, помнил. Собрание завершилось всего полчаса назад, и ощущения были свежими, как никогда. И я чувствовал, что на филологическом факультете вскоре должна начаться совсем новая жизнь.

И она началась. Буквально на следующий день.

Но это, как сказал классик, уже совсем другая история...

Январь-февраль 1989

© Алекс Бор, 2001

-------------------------------------------------------------------- "Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 09.07.2002 16:56

АЛЕКС БОР

ОДИНОЧЕСТВО

Рассказ

Осенний багрянец прелой листвы печально шуршал под ногами. Зябкий ветерок гонял сухие листья, поднимая пыль, норовя запорошить глаза. Бледное оранжевое солнце низко нависало над унылом горизонтом, и его рассеянные лучи не давали тепла.

Осень...

Андрей медленно бр„л по безлюдному переулку, разгребая ногами наваленную грудой сухую ломкую листву. Он не любил осень - "пышное природы увяданье"

всегда наводило его на печальные мысли. Особенно с недавней поры, когда - это было полгода назад - ему неожиданно стукнуло тридцать лет. В голову настырно, как непрошеные ночные гости, ломились непонятные, а оттого пугающие мысли. Мысли столь навязчивые, что избавиться от них не было не желания, ни физических сил. И они, эти мысли, вели себя в его мозгу так, словно были там полноправными хозяевами, и в такие минуты на душе становилось неспокойно, тревожно, тоскливо. Что называется - кошки скребли острыми коготками. И не просто скребли, а точили свои маленькие коготки.

И когда становилось невыносимо от непонятной, тревожной, рвущей на части душу физической боли, Андрей срывался из дома и ш„л, сам не зная куда.

Куда глаза глядят... Чаще всего его глаза глядели в сторону Старого города. Так сам Андрей называл ту часть города Староволжска, которая сохранилась с прошлого века. Андрей готов был часами бродить по старинным городским улицам и переулкам, ещ„ не погибшим от натиска аляповатых новорусских коттеджей, которые росли в Старом Городе как грибы после т„плого летнего дождя. Росли на месте старинных деревянных и каменных домиков, таких уютных и милых, которые возвращали Андрею душевное равновесие и покой, заставляли на недолгое время забыть тревоги и печали и почувствовать себя чуть ли не мальчишкой лет двенадцати от роду. Вольным и свободным реб„нком, который в свободное от школы и уроков время бродит в одиночку по Старому Городу, открывая каждый раз новые тайны Староволжска - города, бесконечного, как Вселенная...

Но детство давно ушло - за дал„кий горизонт. И город стал очень маленьким, хотя он и рос вместе с Андреем, осваивая новые территории за старыми городскими границами. Но если раньше Андрею не хватало целого дня, чтобы обойти Староволжск из конца в конец, то теперь он успевал сделать это всего за полчаса. То есть не весь Староволжск, а только его старую часть, сохранившуюся с прошлых веков. Новые городские кварталы Андрея интересовали мало - современные дома были не просто одинаковыми, похожими друг на друга как братья - близнецы - не на чем остановить взгляд - но и донельзя унылыми и однообразными, лиш„нными даже нам„ка на привлекательность.

Андрей любил бродить по старинным улочкам Староволжска - и в тоже время чувствовал, что в последние месяцы его пешие прогулки не возвращают душевное равновесие и покой.

Андрей ш„л по переулку, по обе стороны которого стояли деревянные домики, похожие на терема из волшебной сказки, и ловил себя на том, что ему хочется сейчас одного - лечь на покрытую осеннею прелостью землю, закрыть глаза и лежать так целую вечность, не думая ни о ч„м.

Лежать, пока за ним не прид„т смерть, и тогда исчезнут все тревоги, сомнения и проблемы.

Андрей вышел на набережную - тихую, уютную, недавно отреставрированную.

Выкрашенные в живые весенние цвета купеческие особнячки заставили Андрея улыбнуться: как красив вс„-таки этот Город! Вот этим маленьким домикам в два этажа более двухсот лет, они появились на этой набережной более двухсот лет назад, когда Андрея ещ„ не было на свете. И будут стоять на месте - если их, конечно, не разрушат бездушные люди, - ещ„ сотни лет после того, как Андрея уже не будет...

Ну вот, опять эти мрачные мысли... Вспомнят ли камни, из которых две сотни лет назад добрые руки строителей-крепосных возвели для своих хозяев эти особнячки, что когда-то, много веков назад, мимо них проходил Андрей Бородин, молодой человек лет тридцати, который почему-то потерял интерес к жизни?

Конечно, не вспомнят. Мало ли людей прошло мимо этих стен из красного кирпича за две сотни лет...

Мимо Андрея на полной скорости пронеслась красная иномарка. "Тойота", кажется. Андрей плохо разбирался в марках машин... ОН успел разглядеть за рул„м силуэт женщины, подсвеченный багровыми солнечными лучами, отраж„нными от автомобильного стекла.

Промчавшаяся иномарка и женщина за рул„м окончательно выбили Андрея из колеи. Кто бы знал, как ему осточертели эти новорусские жлобы, гоняющие на своих купленных на украденные у народа деньги импортных "тачках" с презрением глядя на окружающих и, невзирая на какие бы то ни было правила дорожного движения... Вот и набережная, которая всегда была местом пеших прогулок горожан, скоро превратиться в пропахшую вонючим бензином автостраду...

Андрей подош„л к парапету набережной, облокотился на фигурную металлическую реш„тку. Влажный метал неприятно холодил ладони, и колкий озноб быстро перебрался с локтей на лопатки. Андрей по„жился. Но не убрал ладони с холодного железа. Пусть вс„ будет так, как и есть...

За спиной пронзительно заскрежетали тормоза. Громко хлопнула дверца автомобиля. По тротуару зацокали женские каблучки. Наверное, давешняя владелица иномарки решила сделать променад до ближайшего ресторана, недавно открытого в одном из отреставрированных по этому случаю старинных особнячков, - после того, как от туда куда-то переселили жильцов... Сейчас эта женщина войд„т в полут„мный зал, к ней посеменит бравый официант, по-лакейски согн„т услужливую спину и, заискивая, спросит: "Чего изволите?" Дама томно сядет за столик, небрежно откроит меню и лениво укажет мизинцем на название блюд, которые она захочет откушать. А потом, когда услужливый лакей-официант уйд„т выполнять заказ, лелея надежду получить хорошие чаевые, она закинет одна на другую свои длинные - от самой макушки - ноги и будет, попивая джин-тоник, ждать своего бой-френда, сытого и наглого братка-нувориша.

.. А потом, отужинав при свечах, они сядут в е„ авто и поедут к нему домой, предаваться плотским утехам.

Андрей презрительно скривился и злобно сплюнул. Плевок совсем немного не долетел до серой воды.

Ну почему так - одни получают вс„, что хотят, а другим не доста„тся даже дырка от бублика? И жизнь пролетает мимо - без цели, без желаний, без надежд. В полной пустоте... Полная пустота... Андрей улыбнулся невольному каламбуру.

- Андрей? - услышал он за спиной тихий женский голос. И отчего-то вздрогнул, до боли в пальцах сжав холодную реш„тку. Ему не хотелось сейчас никого видеть, не хотелось ни с кем разговаривать. Он хотел только одного - остаться наедине с самим собой и Городом.

Но Староволжск - город небольшой, и в н„м жив„т куча друзей и знакомых.

Которых он сейчас совсем не хочет видеть...

Андрей обернулся.

В нескольких шагах от него стояла женщина из иномарки. Его возраста - лет тридцати. Дорогое пальто расстегнуто, на невысокой груди кораловое ожерелье. Наверное, натуральный жемчуг... Умело навед„нный макияж лишь подч„ркивал красоту и обаяние.

- Андрей? - переспросила женщина. Голос звучал не очень уверенно. - Бородин?

Откуда она меня знает? - пронеслась ленивая мысль. Может, в школе вместе учились? Андрей знал, что двое или трое его одноклассников, как говориться, "умело вписались в новые рыночные отношения", стали, что называется, "крутыми". Правда, Андрею рассказывали - тоже кто-то из одноклассников, - что одного из них чуть не "грохнули", и он решил умотать за границу. В Израиль, кажется... хотя никогда не был евреем. Хотя с его деньгами можно кем угодно стать, не только правоверным иудеем... Что касается девушек, то Андрей не слышал, чтобы среди его одноклассниц появились - Андрей усмехнулся - бизнес-леди. Хотя... долго ли умеючи. Это мужчины пробиваются в "крутые" головой и кулаками, не жалея ни себя, ни других. А женщина, чтобы красиво одеваться и разъезжать на шикарной иномарке, должна сначала научиться быстро раздеваться, и не быть в постели холодным бревном. Потому что это так только говориться "бизнес-леди". На самом деле они никакие не леди, а скорее "бледи", то есть если заменить буковку "е"...

Кто бы знал, как я их всех ненавижу, этих "крутых"!

Не - на - ви - жу!

Но... Что это? Андрей внимательно всмотрелся в лицо женщины и, изумл„нный, но ещ„ не до конца осознавший кто перед ним, оторвался от парапета и импульсивно шагнул к женщине.

Большие зел„ные глаза, тонкие брови вразл„т. Задумчивая, чуть грустная улыбка...

Это слишком невероятно, чтобы оказаться правдой!

Такие совпадения случаются только в "мыльных операх" - пустых, занудных и глупых.

- Алиса? - неуверенно выдавил из себя Андрей.

Женщина стояла напротив Андрея, всего в тр„х шагах от него, спрятав руки в широкие карманы кашемирового пальто.

- Ну, здравствуй, - произнесла она тихим, грудным голосом, от звуков которого Андрей начал таить, как девочка-снегурочка, пригретая весенним солнцем.

- Здравствуй, - смущ„нно проговорил он, чувствуя необъяснимое волнение. - Сколько лет, сколько зим, - зачем-то выдал он эту совсем уж банальную фразу.

.. А ведь она не чуть не изменилась, - мелькнула т„плая, нежная мысль.

Такая же миниатюрная. Тоненькая, как лесная былинка.

.. Маленькие, словно выточенные из слоновой кости, ножки, облач„нные в чулки телесного цвета, прикрытые почти до колен ч„рной юбкой. Кажется, это называется "строгий деловой костюм?"... Я помню, что Алиса всегда носила исключительно короткие юбки, и не один парень на факультете сломал себе шею, провожая маленькие, но стройные ножки Алисы понимающим взглядом.

А вот пальто сидит на ней чуть мешковато. Совсем скрывает фигуру... Андрей почувствовал, как бешено и тревожно застучало сердце - как перед первым поцелуем... Кажется, его громкие удары слышны не только на тихой волжской набережной, - весь город, все его широкие современные проспекты, проложенные через старые улочки, и все старинные улочки, ещ„ не раскромсанные под натиском современных проспектов; все площади и набережные - кажется, слышат сейчас эти неровные удары.

Андрей прижал ладонь к груди, чтобы унять обезумевшее сердце. Но пальцы предательски дрожали. Дрожали мелко, словно после долгой, завершившейся заполночь, пирушки с друзьями.

Андрей смущ„нно убрал руки за спину.

***

Впервые он увидел Алису на третьем курсе. То есть, конечно, он видел е„ и раньше, но не сумел выделить эту девушку из огромного числа однокурсниц.

Тем более что девушек на филологическом факультете Староволжского университета училось гораздо больше, чем ребят. На курсе, где учился Андрей, "мальчиков" было всего четверо. А девушек - почти сто двадцать. На первом курсе у Андрея вообще глаза разбегались от такого разнообразия.

Немудрено растеряться...

Впрочем, как в сво„ время справедливо заметил старик Достоевский - "человек ко всему привыкает". Привык и Андрей к тому, что подле него постоянно находятся десятки девушек. Выбирай - не хочу...

Так что когда Андрей увидел Алису, он не сразу понял, что это была Она.

Алиса стояла у распахнутого в летнюю жару окна, и слабый ветерок чуть шевелил е„ длинные золотистые волосы. А солнце, казалось, палило по-африкански - словно заключило договор с преподавателям филфака хорошенько помучить студентов во время сессии.

Алиса - в красных брюках и белой футболке - грустно стояла у окна, сутуля и без того узкие плечи. И, казалось, плакала. А Андрей как раз проходил мимо по длинному факультетскому коридору. И заметил Алису. Не зная ещ„, что эту девушку зовут таким добрым и ласковым именем - как героиню фильма "Гостья из будущего". Фильма, который Андрею очень нравился.

.. Или Андрей уже знал, что эту девушку зовут Алисой?..

..Как трудно бывает порой спустя годы вспоминать наиболее важные эпизоды, случившиеся когда-то в прежние периоды так быстро пролетающей жизни...

Андрей видел, как мягкие солнечные лучи играют в салки на бледных щеках девушки, и невольно остановился, залюбовался ею. Такой маленькой, л„гкой, нежной, стоящей в обрамлении вес„лых солнечных лучей.

А потом он подош„л к ней. Остановился совсем рядом. Заметил крапинки веснушек на маленьком курносом носике, которые придавали лицу девушки очень детское выражение. И почувствовал, что готов влюбиться в эту грустную, готовую расплакаться от горькой обиды, девушку, которая нравилась ему очень давно, - с той самой поры, когда они перед первым курсом ездили в колхоз, на традиционную студенческую "картошку".

"Интересно ездят ли сегодняшние студенты "на картошку"? - почему-то подумалось Андрею. Или это осталось в дал„ком прошлом?"

.. Да. Эта девушка нравилась ему очень давно - но он не знал, как найти е„. За какие моря нужно плыть, какие горы штурмовать.

А оказалось, что плыть никуда не нужно.

И горы можно оставить в покое.

Нужно всего лишь внимательно смотреть вокруг себя.

- Ты чего стоишь тут одна такая невес„лая? - спросил Андрей у девушки.

- Экзамен не сдала, - ответила она.

- У кого?

Алиса назвала преподавателя истории русской литературы второй половины девятнадцатого века, одно имя которой вызывало у студентов с первого по пятый курс нервную дрожь.

-Да, это серь„зно, - посочувствовал Андрей. - На ч„м завалилась?

- Она начала меня гонять по Островскому, я ей отвечаю, а она мне говорит:

"Вы ничего не знаете, я вам ставлю неуд". А я же учила.... Всю ночь не спала, - девушка заплакала, отвернулась к окну.

- Это ты зря, - сказал Андрей. - Ночью нужно спать. А плакать не надо, слезами делу не поможешь.

- Я знаю, - проговорила Алиса, растирая по щекам сл„зы. - Но я учила, учила, а она говорит, что я ничего не знаю...

- Когда пересдача?

- Через неделю после окончания сессии. Или в начале нового семестра. Я, наверное, никогда ей не сдам, и меня отчислят... - Алиса снова заплакала.

- Да не бойся, прорв„мся, - ободрил Андрей девушку.

- Ты думаешь? - улыбнулась Алиса.

- Уверен, - ответил Андрей. И увидел, что печальные, готовые в очередной раз пролиться потоками сл„з глаза девушки засияли нежной улыбкой. И Андрею было очень приятно оттого, что эта девушка, такая милая и обаятельная, сейчас улыбается ему, а в е„ зел„ных глазах загорается радостный огон„к надежды - надежды на то, что вс„ будет хорошо...

.. И вот он снова видит эти глаза. Незабываемые глаза. Глаза, которые часто снились ему все эти годы. И Андрей снова готов утонуть в зел„ном омуте этих глаз, захлебнуться в них, пытаясь отыскать в их глубине то новое, прежде незнакомое, что появилось за прожитые годы. Прочитать письмена прожитой жизни, отыскать следы тревог, надежд и сомнений...

Но зел„ные глаза Алисы глядели на него, как и прежде - доверчиво и нежно.

И так же задумчиво и печально. Но уже в окружении серой сеточки расходящихся лучами мелких морщин.

Морщин, которых не было десять лет назад.

- Как жизнь? - смущ„нно спросил Андрей, понимая, что вопрос этот звучит излишне искусственно, если сказать нелепо. И что он должен найти какие-то другие слова.

Но в голове царила пустота - как в банковском сейфе, очищенным от банкнот умелым медвежатником.

- Жизнь как жизнь, не слишком хорошая, но и не слишком плохая, - улыбнулась Алиса, цитируя Мопассана. Роман "Жизнь". Любимая книга студенток филфака...

- Скорее хорошая, чем плохая, - заметил Андрей, кивая на стоящую чуть в стороне красную "Тойоту". - Муж купил?

- У меня нет мужа, - спокойно ответила Алиса, и Андрей заметил, как по е„ лицу быстро промелькнула серая тень.

- Что ж так? Ты же, помниться, мне говорили, вышла замуж и уехала в Красногорск.

- Мы давно уже развелись, - тихо сказала Алиса. Было видно, что эта тема ей неприятна.

- Не сошлись характерами, что ли? - спросил Андрей.

- Не сошлись, - кивнула Алиса. - Давай не будем об этом...

- Давай не будем, - легко согласился Андрей. - Но друг-то крутой у тебя наверняка есть? Или ты сама на авто заработала? Честным ночным трудом...

Андрей ос„кся, почувствовав, что помимо воли произн„с последнюю фразу пошлым тоном. Словно он имел права на Алису, и теперь хотел в ч„м-то обвинить е„... Словно именно она была виновата в том, что так быстро и нелепо проносится за спиной жизнь - без пауз и остановок.

Жизнь, не слишком хорошая, но и не слишком плохая.

Скорее всего - плохая, чем хорошая...

Андрей испугался, что Алиса сейчас обидеться на него. И не просто обидеться - оскорбиться. И, повернувшись, уйд„т. Сядет в сво„ авто цвета спекшейся крови. И уедет из его жизни - снова навсегда. Как десять лет назад, после той нелепой и глупой ссоры, когда Андрей, не сдержавшись, наговорил Алисе ворох обидных слов, срывая на любимой девушке сво„ плохое настроение...

***

Но ссора случилась только полгода спустя.

А впереди у них была сессия - самое вес„лое время в беззаботной студенческой жизни. Время шумных посиделок в читальном зале городской библиотеки, где студенты готовятся к сдаче экзаменов и зач„тов.

То есть это так считают преподаватели, что студенты только и думают о том, как сдать экзамен. Наивные люди, эти преподаватели! На самом деле студенты ходят в читальный зал библиотеки совсем по другой причине. Библиотека для студентов - это, выражаясь современным языком, место тусовки. Студенты приходят в библиотеку на людей посмотреть и себя показать. В библиотеки студенты знакомятся, влюбляются, ссорятся, мирятся, обмениваются альбомами любимых групп - словом, живут полнокровной жизнью, о которой совсем ничего не знают их преподаватели.

Так было десять лет назад, когда Андрей был студентом. Так осталось и сейчас...

.. Во время сессии Андрей почти не видел Алису - они учились в разных группах, и график зач„тов и экзаменов у них не совпадал. Так, изредка увидятся в библиотеке, перекинутся парой слов, обсудят "преподов", поделятся маленькими студенческими хитростями - и вс„...

Но Андрей знал, что сессия когда-нибудь закончится, наступит июль, и тогда...

Но, сдав сессию, Алиса сразу же уехала. В город Красногорск, к подруге Анжелике.

Так сказали Андрею одногрупницы Алисы.

И на Андрея навалилась тоска. Грязно-ж„лтая, как речной песок на волжском пляже. Потому что Андрею казалось, что на самом деле Алиса уехала не к подруге-однокурснице. Скорее всего, в Красногорске у не„ кто-то был.

Молодой человек, с которым она, конечно же, теперь ежедневно проводит дни и вечера. И даже ночи...

Но тосковал Андрей не долго. Он вспомнил рассказ Чехова - "Ионыч", который читал ещ„ в школе. Там, помниться, главный герой, уездный врач, по уши влюбился в Екатерину Ивановну, которая развлекалась "игрой на фортепианах". И когда она не пришла на любовное свидание, которое Ионыч, человек романтических взглядов и чувств, назначил ей на заброшенном кладбище, - то, кажется с неделю наш герой не находил себе места, мучился и страдал. Ну и чем же вс„ закончилось? Фразой Ионыча: "Сколько хлопот, однако!" В этой фразе была заключена главнейшая мысль, мимо которой прошли легионы критиков и литературоведов, не говоря уж о школьных учителях и преподавателях филфака - любовь, есть чувство, которое мешает нормальной человеческой жизни. Любовь - это пустые хлопоты, которые мешают жить...

Именно так и рассудил Андрей.

И с головой уш„л в сочинение фантастического романа.

Ещ„ перед сессией он задумал написать большой фантастический роман.

Андрей, как он любил говорить в шутку, "баловался графоманией" со школьных лет. С девятого класса. С тех пор, как увидел в весенние каникулы по телевизору фильм: "Гостья из будущего". Про Алису Селезн„ву с Наташей Гусевой в главной роли...

Когда фильм закончился, и Алиса, забрав миелофон - ценный прибор для чтения мыслей, похищенный космическими пиратами, - сказала: "Я вернусь!" - и ушла в сво„ дал„кое будущее, Андрей потерял покой. Он, понимал, что Алиса не вернется - но ему очень хотелось, чтобы она снова встретилась со своими друзьями, живущими в двадцатом веке.

И Андрей решил написать продолжение. Целую неделю он, забыв обо всем, сидел за своим письменным столом и быстро-быстро что-то строчил в толстой общей тетради. Писал фантастическую повесть "Экскурсия в будущее". О том, как Алиса Селезн„ва вернулась в двадцатый век, к своим друзьям, которые упросили е„ взять их с собой, - "хоть одним глазком увидеть будущее".

Алиса согласилась, и ребята путешествовали с планеты на планету, пока не попали в плен к космическим пиратам - Весельчаку У и Крысу. Алиса успела отправить своих друзей в их время, а сама погибла, сражаясь с пиратами.

Словом, грустная получилась сказка.

Андрей сам испугался того, что он написал. Он не хотел убивать Алису - добрую гостью из светлого и романтического будущего, так получилось помимо его воли... Вначале он хотел сжечь тетрадь с повестью, но потом просто спрятал е„ в дальний угол на антресоли. И забыл о сво„м "романе" на несколько лет...

Но о сочинительстве не забывал. Правда, серь„зно к своему творчеству никогда не относился. О публикациях не думал. Только изредка давал почитать друзьям и знакомым.

Друзья и знакомые хвалили. Советовали продолжать в том же духе. Даже настоятельно рекомендовали сходить в литературное объединение при молод„жной газете "Смена", показать рассказы профессионалам, настоящим писателям - вдруг им понравится, и они опубликуют?

Однако Андрей был очень нерешительным человеком, к тому же пессимистом до мозга костей. Он всегда знал, что "это добром не кончится". Под "этим"

подразумевалось любое начинание, а историческая фраза принадлежала штурману Зел„ному, персонажу мультфильма про Алису Селезн„ву "Тайна третьей планеты".

Лето пролетело незаметно. Андрей даже не почувствовал его. То есть, конечно, в памяти остались жаркие деньки, и походы в лес за грибами и ягодами, и многое другое - но сентябрь подкрался незаметно, и лето кончилось. Что показалось Андрею очень странным - раньше, в детстве, лето длилось гораздо дольше. Правда, и тогда лето имело странную особенность - кончаться неожиданно. Но тр„х летних месяцев с лихвой хватало на кучу самых разнообразных дел - на игры с друзьями, на чтение книг, на поездку с родителями к бабушке с дедушкой в соседнею республику (ныне - самостоятельное государство). А в этот раз хватило времени только на то, чтобы закончить не очень объ„мную повесть...

Повесть, кстати, вышла неплохой. Так, по крайней мере, показалось Андрею... Однако его мучила тревога: что же, теперь так будет всегда - детство, когда дни тянулись бесконечно, ушло, и теперь время, словно желая оправдаться за прежнюю медлительность, начало убыстрять свой ежедневный бег, и когда-нибудь Андрей с ужасом пойм„т, что уже не замечает не только, как прошло лето, но и как пролетел очередной - который по сч„ту? - короткий год...

Потому что 365 дней - на самом деле это так мало.

Мало для жизни. Короткое мгновенье, если сравнивать с вечностью. С той вечностью, которая жд„т всех нас в конце пути...

.. Алису Андрей увидел только в начале октября, когда студенты вернулись с "картошки". Как раз началось "бабье лето", и хотя листва с деревьев уже почти вся облетела, открыв взору сухие скелеты деревьев, но воздух по-прежнему оставался чист и прозрачен, и ещ„ хранил остатки уходящего летнего тепла, а ярко-ж„лтое солнце, низко висящее над горизонтом, ещ„ одаривало землю последними порциями ласкового света.

Группки студентов-филологов бодро спешили к дверям осиротевшей за лето "альма-матер", наполняя пространство разноголосым щебетом и вес„лым смехом. Андрей стоял на крыльце, словно ждал кого-то...

Ждал Алису. Он приш„л на факультет за полчаса до начала занятий, надеясь, что успеет раньше Алисы. Он очень хотел е„ увидеть, но понимал, что за лето она могла забыть его - ведь между ними не было ничего серь„зного. Ну, утешил после неудачной сдачи экзаменов - но это совсем не означает, что Алиса должна влюбиться в него с первого взгляда. Или даже со второго...

И когда в п„строй толпе девушек Андрей увидел Алису, сердце его учащ„нно забилось. В узких джинсах и белой рубашке, которые подчеркивали в солнечных лучах е„ маленькую, но удивительно ладную фигурку, она казалась доброй феей, спустившейся с облаков, нанес„нных нежными мазками кисти художника на синем холсте небосвода...

- Привет, - сказала Алиса, поравнявшись с Андреем.

- Привет, - ответил Андрей.

Они обменялись приветствиями, как и десятки других студентов, встретившихся после долгих - но так быстро пролетевших - летних каникул.

Но теперь Андрей, увидев ласковый взгляд зел„ных глаз Алисы, уже знал, что она не забыла его слов, сказанных ей в утешение после неудачи на экзамене.

И что сейчас не только, он, но и Алиса вложили в это короткое; но очень „мкое слово - "Привет!" - гораздо больше смысла, чем могло показаться на первый взгляд. И поэтому теперь между ними вс„ будет иначе...

Алиса была на полголовы ниже Андрея, она смотрела на него снизу вверх, чуть запрокинув голову. Зел„ные глаза сияли радостным блеском, на тонких губах блуждала приятная, возбуждающая желание нежно прикоснуться к ним своими губами, улыбка... Сердце Андрея забилось ещ„ быстрее - словно курьерский поезд промчался по рельсам, погромыхивая на неплотных стыках, и Андрей почувствовал себя смущ„нным.

С минуту они стояли напротив, глядя друг другу в глаза, и мимо них втекали в обитую дермонтином дверь волны студентов, которых было так много, что казалось, что они легко сомнут любое препятствие, случайно возникшее на пути. А Андрей ничего не замечал вокруг себя. Кроме Алисы...

- Ну, пошли, что ли, - наконец сказала Алиса, продолжая зовуще улыбаться.

- Скоро пара начнется...

- Пошли, - улыбнулся в ответ Андрей.

На лекции они сели рядом. Что вызвало пристальное внимание всех 120 пар глаз в их сторону. Дело в том, что, по возникшей ещ„ на первом курсе традиции, у каждого студента было сво„ место в "десятке" - аудитории номер 10 на первом этаже, где читались лекции. Своя, если можно так выразиться, "суверенная территория", посягательства на которую пресекались самым решительным образом. Андрей облюбовал себе место у окна на предпоследнем ряду, в окружении студенток тридцать пятой группы. Андрей шутливо называл свою территорию "малинником", и окружавшие его со всех сторон девушки намекали ему, что теперь он, как честный человек, должен жениться на всех своих соседках. Андрей был не без чувства юмора, и отвечал, что тогда он должен жениться на вс„м курсе, потому что куда не сядешь - все равно окажешься в женском окружении, то есть в таком же "малиннике", однако такой "гарем" ему не потянуть... Девушки-соседки смеялись и интересовались, в каком это смысле... Андрей отвечал, что стипендии на всех не хватит.

Место Андрея было очень удобно - когда присутствие на лекции было обязательно, и "препод" фиксировал отсутствующих, чтобы потом на сессии их беспощадно "топить" и "резать", - можно было, загородившись "широкими спинами" представительниц прекрасного пола, сочинять вместе с поэтессой Элькой Зверевой эпиграммы на однокурсниц и преподавателей, читать новую книгу Булыч„ва или Крапивина, или пытаться сочинить что-то сво„.

Алиса обычно садилась на первое место в третьем ряду у прохода между рядами, делившего "десятку" на две неравные части. Сидела она обычно обособленно от однокурсниц, либо с Анжеликой, подругой и соседкой в комнате общежития. Иногда рядом с Алисой - вспомнил Андрей - присаживался кто-нибудь из парней-однокурсников, и они на протяжении всей лекции о ч„м-то весело болтали, прич„м на губах Алисы постоянно играла приветливая улыбка. Алиса была мила и обаятельна, и хорошо знала, как привлечь к себе внимание парней, которые - и это Андрей тоже вспомнил - постоянно вились вокруг не„.

Андрей вспоминал эти эпизоды как бы между прочим, когда уже сидел рядом с Алисой, которая, как оказалось, умела делать одновременно два совсем разных дела - конспектировать лекцию ею самой придуманными стенографическими значками и бросать на Андрея такие т„плые взгляды, что он чувствовал себя Снегурочкой по весне. А за спиной начинали вырастать мощные крылья, готовые по первому зову поднять его ввысь, к горячему солнцу и синему небу.

Вместе с Алисой...

Так что Андрей совсем не пенял, о ч„м они говорили в тот день под заинтересованными взглядами девушек-однокурсниц.

Не помнил Андрей и о том, о ч„м они говорили на следующий день.

Через день...

Через неделю...

Помнил только, что на всех общих лекциях они садились рядом. Девушки из покинутого "малинника" обижались на Андрея, называли его - в шутку конечно же, - "изменником родины". Андрей тоже отшучивался...

А вот Элька Зверева, считавшая себя прирожд„нным психологом, явно поставила себе цель "открыть глаза" Андрею на Алису. Чего она этим хотела добиться, Андрей не понимал. Скорее всего, у самой Эльки были проблемы на "личном фронте", и она - невысокая, полнотелая, с очень большим бюстом, - по-ч„рному завидовала красавице Алисе. Впрочем, Элька, подобно всем известной Варваре, любила совать свой веснушчатый нос в чужие дела. Хобби, наверное, такое у не„ было...

Элька постоянно расспрашивала Андрея про Алису, пытаясь выяснить, как он к ней относится, и было ли что уже между ними. Словом, интересовалась всякой чепухой.

Андрей не имел ни малейшего желания откровенничать с Элькой. Да и ничего у него с Алисой ещ„ не было, и он не хотел признаваться, что не может вот так запросто, как другие ребята, затащить понравившуюся ему девушку в постель.

Молчание Андрея сильно злило Эльку, и та, чтобы досадить ему, утверждала, что Алиса - девушка весьма свободного поведения. То есть она уже и не девушка вовсе, так как умудрилась переспать чуть ли не со всей "общагой".

Андрей понимал, что в словах Эльки есть доля правды - если не вся правда.

Он знал, насколько свободны нравы, царящие в студенческих общежитиях, однако его не интересовали сплетни и пересуды.

Он любил Алису.

И Алиса любила его...

Так ему тогда казалось...

.. Он помнил их первый поцелуй.

Поцелуй горячий и нежный. Заставляющий возбужд„нно, с сухими перебоями, стучать сердце. Обещающий нечто ранее неизвестное, но тем не менее страстно желаемое - то, о ч„м начинают грезить ещ„ подростком, в один упоительно странный миг осознав, что девочки созданы не только для того, чтобы их д„ргать за длинные косички.

Андрей и Алиса медленно шли по тусклому переходу между двумя университетскими корпусами. Шли рядом, слегка касаясь друг друга локтями.

Как всегда, о ч„м-то разговаривали... Андрей смотрел на Алису, любуясь е„ лицом, на которое мягко падали солнечные блики, и е„ зел„ные глаза нежно светились неземным, волшебным сиянием.

- Ты очень быстро ид„шь, - вдруг сказала Алиса.

Андрей удивился - он ш„л не очень быстро, скорее - наоборот, очень медленно. Зачем ему куда-то спешить, если рядом с ним ид„т девушка, которую он любит? Которая любит его?

Но тем не менее он замедлил шаг.

Остановился...

Остановилась и Алиса. На ней было надето красное платье в белый горошек.

Длинное, по самые щиколотки. Без разреза сзади, так что при ходьбе не были видны маленькие стройные ножки. Но Андрею почему-то казалось, что на Алисе сейчас надета е„ любимая мини-юбка ч„рного цвета, которая открывает ноги гораздо выше колен. А колени у Алисы маленькие, круглые, гладкие. Так и хочется коснуться... И провести ладонью чуть дальше. Выше по ноге...

.. Платье чуть оттопыривалось в том месте, где скрывалась от постороннего взгляда не очень высокая грудь Алисы. А Андрей, стоя рядом с ней у окна посреди т„много коридора, не мог оторвать восторженного взгляда от этих невидимых за покровом одежды маленьких выпуклостей, которые влекли его ничуть не меньше, чем колени Алисы и то, что находиться повыше их. Ему давно уже снились эти сны...

Сны странные-пугающие и желанные одновременно. В этих снах Андрей попадал в закрытое т„мное помещение, из которого не было выхода, и он был со всех сторон окруж„н женщинами. Полностью обнаж„нными женщинами. И Андрей подходил к ним и клал ладонь на их огромные выпуклости на груди. И не просто клал, а истово мял, терзал налитые соками женские груди, ощущая внизу живота, в паху, как поднимается что-то тв„рдое, упругое, готовое разорваться, окропив сладким соком дрожащие в сладкой истоме женские тела...

После таких снов Андрей - пятнадцатилетний подросток - просыпался в холодном поту, и ему было ужасно стыдно от того, что произошло с ним, когда он принял за реальность кошмарный сон.

Но сон - это всего лишь сон. А сейчас он стоит рядом с Алисой, девушкой с маленькой грудью. И эта девушка совсем не похожа на тех большегрудых женщин, которые приходили за ним в кошмарных снах. И потому она должна будет вскоре - Андрей верил - стать его женщиной. Его первой женщиной, которую он выбрал из числа многих. Выбрал, потому что е„ звали Алисой.

Как ты девочку из фильма "Гостья из будущего", которую сыграла голубоглазая чаровница Наташа Гусева. В которую Андрей влюбился сразу, как только увидел фильм.

Влюбился искренне, платонически - и совершенно безнад„жно. Потому что Наташа Гусева жила в Москве. В принципе совсем недалеко от Староволжска - всего два с половиной часа езды на электричке. Но где искать человека в Москве, если не знаешь его адреса? Не бродить же в самом деле, по улицам и переулкам, по площадям и проспектам - в надежде встретить Е„. Так можно всю жизнь проходить, и никого не найти...

Но Андрею посчастливилось встретить свою Алису. Не в суматошной Москве, а в тихом Староволжске. Алиса училась вместе с ним на третьем курсе филологического факультета Староволжского государственного университета.

Правда, она совсем была непохожа на Наташу Гусеву. Но это не имело ровным сч„том никакого значения...

Потому что она была Алисой. Его, Андрея, "гостьей из будущего"...

..Андрей и Алиса стояли у заляпанного пот„ками краски окна, сквозь т-образный прол„т которого бледно пробивалось ж„лтое осеннее солнце.

Стояли и молча смотрели друг на друга.

И понимали друг друга без слов.

Андрей даже не заметил, как его ладони встретились за спиной Алисы.

А ладони Алисы оказались у него на плечах.

И как впервые встретились их губы...

Первый поцелуй получился жарким, страстным, испепеляющим. Андрей на всю жизнь запомнил его терпкий, но такой сладкий вкус.

Запомнил он и то, что вскоре последовало за поцелуем.

Два дня спустя. В студенческом общежитии. В комнате Алисы...

Анжелики - соседки Алисы - в комнате не было. Наверное Алиса попросила е„ об этом. А может быть, сама Анжелика к кому-нибудь ушла. Не суть важно...

Важно было другое - Андрею и Алисе никто не мешал. Этот сумеречный октябрьский вечер принадлежал только им двоим.

Алиса накормила Андрея наскоро приготовленным Куринным супом. Настоящим супом, а не пресным суррогатом из популярных ныне бульонных кубиков, которые дают только запах, но не вкус.

Потом они пили чай с клубничным вареньем.

Варенье прин„с из дома Андрей.

За чаем разговаривали. О ч„м угодно, но только ни о том, что вскоре должно было между ними случиться. Они беседовали о новых книгах, фильмах, обсуждали политические темы - неспокойно было в стране, некогда единая и могучая Федерация, с которой ещ„ три-четыре года назад считался весь мир, на глазах распадалась на составные части, и между вновь образованными государствами разрастались пожары военных конфликтов, и Алиса никак не могла понять, почему так произошло. Она боялась, что страна будет распадаться и дальше, и когда-нибудь война прид„т на тихие улочки Староволжска. И тогда будет совсем страшно...

Обсудили они и профессоров-доцентов. О том, кто и как принимает экзамены, кому легче сдавать.

Комната, в которой жила Алиса, была маленькая и уютная. Любовно обустроенная - как постоянное жилище. Стандартный набор общежитской мебели - две кровати у стены, по тумбочки у изголовья, письменный стол, несколько стульев. На подоконнике - искусственные цветы. На стенах - фотографии американских киноакт„ров, между которыми затесалась афиша "Наутилуса" с портретом Бутусова.

Песни "Наутилуса" Андрею нравились.

И, как выяснилось, любила их и Алиса.

На Алисе была л„гкая футболка-безрукавка. Мини-юбка соблазнительно открывала стройные ноги и круглые колени. Алиса сидела на стуле, закинув нога на ногу, и Андрей вс„ смотрел и смотрел на е„ маленькое колено, никак не решаясь дотронуться до него.

Когда допили чай, Алиса бросила взгляд на наручные часы и, легко вспорхнув со стула, включила телевизор.

По телевизору шла какая-то передача о народном творчестве. Девушки в нарядных русских сарафанах и кокошниках медленно кружились в хороводе и пели народные песни.

Андрей уже знал, что Алиса неравнодушна к русскому фольклору. Она пела и танцевала в факультетском ансамбле "Славяночка", и дипломную работу она решила писать по фольклору.

Девушки на экране затянули какую-то унылую песню, и Андрей увидел, как преобразилась Алиса.

Она лихорадочно встрепенулась, и взгляд Алисы, и без того нежный, ещ„ более потеплел, на губах заиграла радостная улыбка, и Алиса начала подпевать девушкам, отбивая острым каблучком туфли ритм.

- Алиса, - позвал Андрей.

Но она поднесла к его губам ладонь и тихо сказала:

- Погоди...

Андрей понял, что сейчас Алиса захвачена в плен народной песней. Он сидел рядом с ней, видел е„ одухотвор„нное лицо, е„ глаза сияли внутренним светом, а улыбка была зовущей, чарующей... Андрей понимал, что Алиса совсем не рисуется перед ним, не старается казаться чистой и романтичной - потому что она такая и есть, и любовь к русской народной песни - это составная часть истинной жизни е„ доброй и чуткой души.

.. Андрей вспомнил, как дней пять назад спросил Алису:

- Почему тебе так нравятся русские народные песни?

Алиса серь„зно посмотрела на Андрея, слегка нахмурила тонкие брови и спросила:

- А тебе разве не нравятся?

- Ну, нравятся, - отчего-то стушевался Андрей, - но не так, как тебе...

Зел„ные глаза Алисы потеплели:

- Я с детства жила в деревне, - сказала она, - у нас очень любили петь. К нам даже экспедиция из Ленинграда приезжала, песни записывать. И я тоже записывала, когда у нас после первого курса фольклорная практика была.

- После университета ты верн„шься домой? - поинтересовался Андрей.

- Вернусь? - Алиса ненадолго задумалась. - Не знаю. Я не люблю город. В деревне суеты меньше.

.. Девушки допели песню, и Алиса выключила телевизор. Нажала клавишу на старом обшарпанном магнитофоне, притулившимся на письменном столе, среди конспектов и учебников. Полились чистые звуки какой-то нежной, очень знакомой мелодии. Из тех, что известны всем, потому что их постоянно крутят по радио, однако название никто не знает.

- Белый танец, - с улыбкой провозгласила Алиса.

Андрей почувствовал смущение и хотел отказаться, но Алиса подошла к нему и положила на плечи ладони. Андрей понял, что сейчас растает от е„ прикосновения, и, боясь встретиться с Алисой взглядом, поднялся со стула, шагнул к девушке и положил руки ей на талию. Даже приобнял слегка...

И они закружились в медленном танце...

Щ„ки Алисы горели бордовым румянцем, волновался и Андрей, понимая, что это не просто танец, а прелюдия к тому неизбежному, что непременно должно произойти между ними через несколько мгновений. Андрей не знал, что у него получиться и как, и сможет ли он доказать девушке, что действительно любит е„. Любит нежно и страстно...

Однако ему казалось, что вс„ у них получиться, как надо. Алиса не будет разочарована...

- Что ты на меня так смотришь? - игриво спросила Алиса, запрокидывая голову. - Ты меня смущаешь...

- Ещ„ не известно, кто кого смущает, - проговорил Андрей, понимая, что эта словесная пикировка - продолжение прелюдии.

Андрей почувствовал л„гкое прикосновение груди Алисы - девушка слегка прижалась к нему. Андрей непроизвольно крепко сжал объятия, чтобы сильнее ощутить е„ грудь, и услышал:

- Ты чего прижимаешься?

Андрей испуганно прекратил сжимать объятия. Он чувствовал, что его щ„ки горят ярким пламене.

- Я не прижимаюсь, - пробурчал он, пугаясь, что сказка закончилась, так и не успев начаться...

Но когда он поднял глаза на Алису, то по е„ т„плому взгляду понял: девушка будет совсем не против, если он ещ„ раз прижм„тся к ней...

Совсем не против.

Наоборот...

А потом вс„ случилось как в сказке - само собой.

Сначала они исступленно целовались... Алиса сидела у Андрея на коленях, прижимаясь к нему всем своим маленьким, почти невесомым телом, и Андрей чувствовал маленькие бугорки Алисиных грудей, которые ещ„ были скрыты футболкой... А под футболкой ничего не было - кроме самой Алисы... Андрей видел сво„ отражение в больших - как небо - глазах Алисы, чувствует за своей спиной е„ ладони... Он нежно касается губами е„ пушистых ресниц...

Крепко-крепко сжимает е„ в своих объятиях... чувствует на своей груди бугорки е„ грудей... На Алисе уже нет футболки... когда она успела е„ снять?.. когда он успел снять рубашку?.. У Алисы груди очень маленькие, как у девушки-подротска... но такие горячие, обжигающие... как огонь, если не успеть вовремя отд„рнуть руку...

Андрей плохо помнил дальнейшее. Алиса была его первой женщиной, и он боялся, что у него ничего не получится. Но, видимо, опасения оказались напрасны. Получилось... Наверное его тело само, повинуясь заложенной в н„м программе, сделало вс„ само... А потом Андрей почувствовал себя парящим над облаками. Он летел над земл„й, и ему не хотелось опускаться с заоблачных высот...

А когда Андрей все-таки спустился на землю и осознал себя лежащим рядом с девушкой, которая только что помогла ему воспарить над грешной земл„й, когда увидел е„ нежный ободряющий взгляд - то понял, что станет самым счастливым человеком на свете, если эта девушка теперь останется с ним навсегда.

А пока он лежал рядом с Алисой, утомл„нный, но ничуть не уставший, и его рука гладила маленькую грудь девушки. Он ласкал грудь Алисы, и Алиса что-то шептала ему в самое ухо, щекотно касаясь губами шеи. И Андрей не сдержался - закрыл сладким и горячим поцелуем е„ пухлые, мягкие губы, с готовностью раскрывшиеся ему навстречу.

Ещ„ несколько мгновений они упоительно целовались, и правая рука Андрея сжимала грудь Алисы, а руки Алисы ласкали его чуть пониже живота, порождая ощущение не высказываемого блаженства.

Но поцелуи и ласки, даже самые долгие и страстные, не могут длиться вечно, и когда их губы разъединились, и Алиса накрыла своей маленькой ладонью руку Андрея, ласкавшую е„ грудь, - Андрей впервые услышал, как гулко, жадно и обнад„живающе бь„тся под его смелыми пальцами маленькое любящее сердце...

***

Уже много лет спустя, когда Андрей вспоминал Алису, рассматривая уже начавшие желтеть студенческие фотографии - в том числе и те, на которых они были сняты вместе, в обнимку, - он пытался понять: а было ли это в действительности? Был ли их первый поцелуй в переходе между корпусами университета? Было ли вс„ остальное? Или он придумал вс„ спустя годы - в горькие минуты невыносимого одиночества, когда накатывала ядовито-ж„лтая тоска, и хотелось стать волком и выть на луну...

Андрей не понимал, почему ему в голову лезут такие мысли. Было - не было... Ведь если следовать нормальной логике, то в памяти остается только то, что случилось на самом деле. А так называемая "ложная память" - и не память вовсе, а так - фантазии.

Андрей помнил в мельчайших подробностях тот вечер в комнате Алисы. Помнил сладкое ощущение поднебесного пол„та. Помнил, что домой он возвращался так, словно летел на крыльях. И верил, что теперь так будет всегда - потому что теперь с ним всегда будет Алиса.

Его Алиса...

А потом наступил тот ч„рный день.

Тридцатое октября...

День, расколовший на две части жизнь Андрея.

И если до этого дня Андрей жил надеждой и верой, то после не осталось ничего. Только пустота в душе. И саднящая боль, перемешанная с горечью от потери...

Алиса и Андрей поругались. Виноват был Андрей.

Не сумел сдержаться и сорвал на Алисе сво„ плохое настроение. Обложил - при всех - нецензурными словами...

И Алиса перестала разговаривать с Андреем.

Перестала замечать его.

Андрей по-прежнему видел Алису на факультете почти ежедневно. Однако на лекциях в "десятке" они уже не садились рядом. Андрей вернулся в уже порядком позабытый "малинник", где его возвращение было принято с подобающем восторгом.

А Алиса так и осталась на сво„м месте - первом в третьем ряду у прохода.

Вс„ вернулось на круги своя...

Позиция Андрея давала ему огромное преимущество - он мог постоянно видеть Алису. Мог постоянно смотреть на не„.

Иногда, словно почувствовав направленный на не„ взгляд, Алиса оборачивалась, и чтобы не встречаться с ней взглядом, Андрей спешил спрятать глаза. Делал вид, что занят конспектированием лекции... Но боковым зрением наблюдал за Алисой, за е„ лицом... Вспоминал е„ зел„ные, маленький курносый носик, мягкие алые губы, пахнущие земляникой... Да, почему-то в тот вечер, когда они стали близки, губы Алисы пронзительно пахли свежей земляникой... Андрей смотрел со своего предпоследнего ряда на Алису и понимал, что между ними вс„ кончено.

Алиса отворачивалась, и Андрей снова пялился ей в затылок, аккуратно обрамл„нный кудряшками т„мных волос... Чужих волос, которых уже никогда не косн„тся ладонью...

Однокурсницы Андрея, конечно, же, заметили, что Андрей и Алиса больше не общаются, а стараются избегать друг друга. Филологический факультет - факультет по преимуществу женский, перемывать косточки парням - любимое занятие "филолгинь" в свободное от уч„бы время. Впрочем разговоры о размолвке Андрея и Алисы продолжались не долго. Кумушки посудачили - и забыли. И только вездесущая Элька постоянно заводила с Андреем разговор об Алисе, интересуясь, что же такое случилось, что они вдруг перестали общаться. Андрей не горел желанием облегчить перед Элькой душу, но та и сама вс„ прекрасно знала - как известно, слухами земля полниться, к тому же свидетелями ссоры Андрея и Алисы было около пятнадцати девушек из е„ группы. Так что Элька, как могла, пыталась "утешить" Андрея:

- Да не расстраивайся ты очень, - говорила она Андрею, - незачем. Сам видишь, что я была права, когда открыла тебе глаза на эту... - Элька презрительно скривила пухлые губки.

- Вс„ равно она хороший человек, - отвечал Андрей.

- Да брось ты, - махнула рукой Элька. - Наш„л хорошую... Что в ней хорошего-то?

Он не был расположен доказывать кому бы то ни было свою правоту. На душе и так было тошно. И тоскливо... Если б кто знал, как невыносимо каждый день видеть любимую девушку - и не иметь возможности подойти к ней, чтобы поговорить. Просто подойти к ней и спросить: "У вас был сегодня семинар по русскому символизму, ты по каким пособиям готовилась?"

Полнейший абсурд...

Часто бывало так, что Андрей встречал Алису вместе с кем-нибудь из е„ одногруппниц. Чаще всего - с Анжеликой. И Анжелика о ч„м-нибудь спрашивала Андрея - при этом Алиса стояла рядом, потупив взор или глядя куда-то в сторону. То есть делала вид, что е„ здесь нет и не принимала участия в разговоре. Если Анжелика в процессе разговора с Андреем о ч„м-то спрашивала Алису, то та отвечала ей тихим, каким-то совсем бесцветным голосом, глядя куда-то мимо Андрея - словно сквозь стену. Андрей не раз думал - а если он сейчас что-нибудь скажет Алисе - она ответит ему, или снова промолчит? Но ему было не легко решиться провести такой простой эксперимент, потому что он заранее знал ответ - Алиса проигнорирует его.

.. Как-то раз, когда Андрей сидел на первом этаже, в коридоре, и читал недавно купленную книгу "Сочинения Барона Брамбеуса" Осипа Сенковского, к нему подсела Анжелика.

- Сидишь? - деловито спросила она.

- Сижу, - лениво отозвался Андрей.

- Прогуливаешь? - так же деловито осведомилась она.

- А что делать? - так же лениво протянул Андрей.

- Заш„л бы к Алиске, она сейчас дома, - сказала Анжелика.

- Зачем? - насторожился Андрей, опасаясь какого-нибудь неприятного подвоха.

- Ну, навестил бы девушку, она бы обрадовалась...

- Ты думаешь?

- Не думаю, а знаю, - парировала Анжелика.

- Откуда?

- От верблюда, - отрубила Анжелика. - Ты до сих пор ничего и не понял? - совершенно серь„зно спросила она.

- А что я должен был понять? - Андрей закрыл книгу и положил в "дипломат".

Честно говоря, этот беспредметный разговор начал тяготить его.

- Тогда сиди дальше, - парировала Анжелика, и поднялась со стула.

Отойдя на несколько шагов от Андрея, она остановилась, обернулась и в сердцах бросила:

- Она же тебя, дурака, любит...

И, отвернувшись, быстро застучала каблучками по коридору. Наверное, чтобы не услышать, что ей ответит Андрей. Чтобы оставить за собой последнее слово...

- Это не мои проблемы, - крикнул Андрей вслед Анжелике, ощущая себя предателем, который сж„г последний мост, по которому он ещ„ мог вернуться и смыть позор вероломства.

Анжелика, не оборачиваясь, на мгновенье застыла на месте...

Брезгливо - как показалось Андрею - повела плечами. И быстро скрылась в дверном про„ме, который в„л на лестничный марш.

А Андрей остался сидеть на прежнем месте, не понимая, почему сообщение Анжелики его совершенно не взволновало. Оставило равнодушным...

Наверное он уже принял решение - забыть Алису. Похоронить е„ образ в своей душе. Вычеркнуть из сердца любовь к ней. Забыть о ней... Он принял это решение, но ещ„ не сформулировал его, потому что оно вызревало медленно, как бы исподволь, однако уже достигло той ступени своего развития, когда сердце может спокойно выдержать брошенные в лицо убийственные слова:

"Она же тебя, дурака, любит.."

Выдержало сердце.

Не разбилось...

..Но почему ему так больно сейчас, спустя десять лет, вспоминать эти презрительно брошенные в лицо слова:

"Она же тебя, дурака, любит.."

Почему на сердце наваливается такая безысходная, невыносимая тоска?

Ведь прошло десять лет, пора бы обо вс„м забыть...

Но - не забывается...

"Она же тебя, дурака, любит.."

***

Неумолимо надвигалось 30 ноября - день рождения Алисы.

Когда-то, всего два месяца назад - целую вечность назад - Андрей обещал Алисе непременно поздравить е„ с дн„м рожденья и подарить лучший в мире подарок.

Однако вот уже почти месяц они были чужими людьми, и Андрей размышлял - а стоит ли тратить время и деньги на поздравление?

И в то же время Андрей понимал, что это его единственный шанс вернуть Алису.

Шанс, который он должен использовать на все сто процентов...

Потому что он ещ„ помнил тот вечер, случившийся миллионы лет назад, когда Андрей почувствовал себя счастливым.

Андрей купил Алисе самую красивую и дорогую открытку - с большими красными розами на лицевой стороне. Достал дома из книжного шкафа томик Цветаевой - небольшую книгу в ч„рном перепл„те, которую он купил три года назад, ещ„ до поступления в университет, переплатив спекулянту раза в три выше номинала. Алиса обожала стихи Марины Цветаевой, и Андрей помнил об этом, и ему не было жалко, что книга уйд„т к Алисе. Вс„ равно у него Цветаева стоит м„ртвым грузом, Алисе она будет нужнее...

Андрей долго ходил по городу выискивая хороший и недорогой букет.

Недорогой - потому что денег от стипендии осталось совсем немного, а просить у родителей Андрей не хотел.

Андрей долго присматривался к букету огромных огненно-красных роз, источающих столь сильное благоухание, что от запаха кружилась голова.

Однако они стоили 50 рублей - половину стипендии... И Андрей со вздохом пош„л дальше.

В итоге он приобр„л небольшой букет ярко-красных гвоздик. И недорого, и красиво. Красиво смотреть как нежно сияют бутоны в холодных лучах ноябрьского солнца...

Андрей приш„л на факультет к началу второй пары. Сидел до самого звонка на первом этаже, ловя заинтересованные взгляды знакомых и незнакомых девушек-студенток.

После звонка Андрей поднялся на третий этаж и подош„л к 34 аудитории - туда, где сейчас была группа Алисы.

Занятия закончились, и студенты медленно выходили из аудитории. Андрей остановился у окна, держа букет за спиной. И вдруг сердце обожгла случайная мысль: а что будет, если Алиса сегодня не пришла в университет.

День рождения - уважительная причина, чтобы пропустить занятия... Сердце Андрея гулко ухнуло - и упало. Если Алисы нет, надо будет идти в общежитие... Однако он, Андрей, и так сегодня сделал больше, чем мог, и на поход в "общагу" у него точно не останется никаких сил. Ни физических, ни душевных...

Андрей обрадовался, когда увидел Алису, которая выходила из аудитории самой последней. Как всегда скользнула по Андрею невидящем взглядом - словно перед ней было пустое место.

Андрей оторвался от окна и на ватных ногах подош„л к девушке. Алиса прибавила шагу, намереваясь уйти.

- С дн„м рожденья, Алиса, - едва выдохнул он.

Алиса остановилась. В уголках плотно сжатых губ возникло слабое подобие улыбки. В тусклых зрачках появились тусклые отблески радости - Спасибо, большое, спасибо тебе, Андрюшенька, - проговорила она, блестя весенней зеленью глаз.

Как давно он не слышал этого родного голоса - милого, тихого, доброго...

- Это тоже тебе, - Андрей протянул книгу с вложенной между страницами открыткой.

- Ой, спасибо... Цветаева... Ты не забыл, что это мой любимый поэт... - Алиса сияла, е„ лицо светилось, в глазах мелькали нежно-зел„ные огоньки. - Я думала, ты меня не поздравишь...

- Почему? - спросил Андрей.

- Ну, ты же на меня обиделся...

- А я думал, что это ты на меня обиделась...

Алиса не ответила. Она открыла книгу, извлекла поздравительную открытку, развернула, прочитала...

- Можно я тебя поцелую? - нежно проговорила она, глядя на Андрея бархатным взглядом нежных зел„ных глаз.

Андрей молчал. Он дивился на Алису, пораж„нный внезапной переменой в облике любимой девушки. И видел в е„ т„плых глазах ожидание. И понимал, что она тоже не забыла их сказочный вечер, когда они стали близки. Когда Андрей был счастлив, и когда Алиса чувствовала себя счастливой... Андрей только теперь понял, что в течение этого долгого, как вся жизнь, месяца Алиса пыталась сохранить в глубинах поникшей и опустевшей души светлые воспоминания о том вечере. Она и не надеялась больше на то, что прошлое повториться снова - на каком-то другом уровне, - и верн„тся ощущение вечного счастья...

Андрей смотрел прямо в глаза Алисе, и видел в ч„рных зрачках сво„ отражение, и понимал, что девушка прямо сейчас готова броситься ему в объятия. И в то же время он чувствовал, что девушка жд„т от него первого шага навстречу.

Она жд„т, когда Андрей первый обнимет е„, нежно прижм„т к груди и поцелует в горячие губы, готовые раскрыться в ожидании нежнейшего из поцелуев.

Но какое-то странное, неосознанное чувство останавливало Андрея. Он не мог понять, что мешает ему сделать шаг навстречу Алисе - шаг, который с одинаковым нетерпением они давно ждут оба.

Андрей и Алиса находились одни в пустой университетской аудитории. Никто не смог бы им сейчас помешать, никто не стал бы невольным свидетелем их примеряющего поцелуя.

Поцелуя, который наверняка стал бы прологом к новым встречам - встречам пылким, нежным и страстным, одинокого возвышающим тела и души.

Но Андрей вдруг со страхом осознал, что никогда больше не сможет обнять и поцеловать эту девушку. За месяц размолвки что-то надломилось в его душе, и он уже стал привыкать к одиночеству.

А ещ„ Андрей понял, что он устал. Устал ждать и надеяться. Устал верить и помнить.

Устал любить...

Андрей слегка попридержал за острый локоток руку Алисы, уже готовую коснуться его щеки.

- Не надо, - сказал он совсем тихо.

- Почему? - удивл„нно спросила девушка. Тонкие брови поднялись домиком.

- Не надо, Алиса, - повторил Андрей, стараясь не встречаться с ней трусливым взглядом.

- Давай помиримся, Андрюша, - ласково проворковала Алиса. Е„ тонкий, нежный голосок проникал в самое сердце, оставляя на н„м рваные раны.

- Не надо, Алиса, - хрипло повторил Андрей.

Привстав на цыпочки, Алиса тянулась губами к губам Андрея. В зел„ных кошачьих зрачках горел слабый огон„к надежды, на губах играла нежная улыбка. А ещ„ Андрей видел, как маленькая грудь Алисы - Грудь, которой он нежно касался ладонями целую вечность назад - слегка приподнятая красным платьем, тянется прижаться к его груди. Ещ„ мгновенье - и Андрей почувствует - сквозь свитер и рубашку - л„гкое, возбуждающее, будоражащее прикосновение. То нежное прикосновение, которое заставит Андрея забыть обо вс„м на свете, и ярким костром разгорится в памяти только одно воспоминание - как они лежали рядом в серой полутьме, касаясь друг друга горячими обнаж„нными телами, Чувствуя, как им сейчас хорошо и приятно вместе...

- Нет, - прошептал Андрей, понимая, что этим коротким, как взмах меча, словом он обрубает гордиев узел неразрешимых проблем. И вместе с тем, обрубает все нити, которые до сих пор связывали его и Алису.

Услышав короткое, но хл„сткое - как удар бича - слово нет, случайно сорвавшееся с уст Андрея, Алиса сразу как-то сникла. Яркая улыбка серой тенью слетела с плотно сжавшихся губ. И хотя в глазах ещ„ блестели живые искорки надежды, но и они начали медленно гаснуть, тускнея.

Андрей и сам не понял, как у него вырвалось это короткое, но жестокое слово - "Нет". Скорее всего, он не произносил его. Вместо Андрея это сказал кто-то другой. Тот неведомый, но всесильный, кто с недавних пор поселился в его душе и не хотел ничего менять в жизни Андрея.

Как бы то ни было, но за месяц Андрей свыкся со своим одиночеством и уже не хотел ничего менять.

Одиночество становилось его естественным состоянием.

Его образом жизни...

***

За прошедшие годы Андрей ещ„ больше свыкся со своим одиночеством и не стремился круто изменить свою жизнь.

То есть желание изменить жизнь, стремительно проносящуюся мимо, как поля, леса, деревни и города за окном скорого поезда, было, однако Андрей не предпринимал никаких попыток, чтобы желание обросло реальным "мясом".

Когда наступала весна, Андрей давал объявление о знакомстве в городскую газету бесплатных объявлений. Иногда сам писал письма девушкам и женщинам, которые хотели познакомиться - разумеется, не тем, кому требовались бойфренды с машиной, квартирой и прочим набором материальных ценностей...

Назначал встречи. Но никогда на эти "свидания" не приходил - боялся.

Боялся в первую очередь того, что его одинокая, но такая размеренная и устоявшаяся жизнь вдруг резко измениться и стремительно понес„тся под откос, потому что он уже не будет полностью предоставлен самому себе, а будет вынужден делить жизнь с кем-нибудь ещ„. И время, которое Андрей привык тратить исключительно на себя, теперь прид„тся тратить на кого-то ещ„. На какую-то женщину, за которой нужно ухаживать, которой нужно делать подарки, говорить дежурные комплименты, которую нужно ублажать в постели.

Сплошные хлопоты...

Так что прав, тысячу раз прав был чеховский Ионыч - "Сколько хлопот, однако..."

Точнее не скажешь...

Впрочем, одиночество Андрея было чисто кажущимся. Он был очень общительным человеком, у него было много друзей - как ни странно, в основном среди женщин. Видимо, сказывалось "тлетворное влияние филфака", который был по преимуществу женским факультетом.

Однако светлые студенческие годы остались далеко позади, - хотя изредка, по старой памяти, Андрей наведывался в родную "альма-матер", где вс„ было до боли родным и знакомым и наводило на приятные, но очень грустные воспоминания. Да и пообщаться на факультете было с кем - некоторые его однокурсники после окончания университета остались в аспирантуре, и теперь сами учили студентов. Да и среди студентов у Андрея были знакомые и друзья, и разница в возрасте между ними - почти десять лет - не имела никакого значения.

Бывало так, что Андрей влюблялся в своих друзей-женщин, но любовь так и оставалась нераздел„нной - в первую очередь потому, что он так никому из них и не признался в любви. Быть может, поступи Андрей по-другому, он бы познал радость взаимного чувства. А так, влюбл„нность исчезала, как исчезает утренний туман над рекой под лучами утреннего солнца, через три-четыре дня, возвращая утраченный было душевный покой. И Андрей с ироничной усмешкой вспоминал себя - неестественно взбудораженного, мятущегося, готового не спать ночами и думать о недоступном объекте своего воздыхания.

"Сколько хлопот, однако..."

Алиса так и осталась его единственной женщиной, с которой он однажды был близок, которую любил всей душой, искренне и нежно.

Потому что любовь случилась между ними как в сказке, сама собой.

И потому воспоминания об Алисе казались ему похожими на сон.

На сладкий, волшебный сон, который не забывается сразу, как только проснешься, а ещ„ очень долго оста„тся в памяти, вызывая странные ощущения - будто это и не сон вовсе, а самая настоящая явь...

***

Наверное, во сне он и сказал ей это короткое, но больно бьющее слово:

- Нет...

И снились Андрею потухшие глаза Алисы, которые смотрели на него так пронзительно, словно хотели пробраться в самую глубину души Андрея, где затаились его чувства к этой милой и доброй девушке. Чувства, которые он уже готов был навсегда похоронить...

- Почему? - звучал в пустоте тревожный голос Алисы.

- Не знаю, - сказал Андрей, понимая, что сейчас оборвутся все нити, что когда-то прочно связали его и Алису. Девушку, совсем не похожую "на гостью из будущего", но которая носила это замечательное имя...

Алиса отвела от Андрея потухший взгляд, горько вздохнула и на е„ лице возникла непроницаемая маска. Подобно сомнамбуле, Алиса положила в сумку томик Цветаевой, спрятала лицо в алые бутоны гвоздик и быстрым, но не очень уверенным шагом - словно ожидая, что е„ окликнут, вернут - вышла из аудитории.

А Андрей остался.

Один...

***

И на следующий день Алиса снова прошла мимо Андрея, ничего не сказав ему.

Прошла мимо, глядя куда-то сквозь него, стараясь не встречаться с ним взглядом.

Словно его и не было...

Словно он продолжал быть для Алисы прозрачнее стекла.

И снова Андрей сидел один в сво„м "малиннике" на лекциях в "десятке" и буравил взглядом затылок Алисы, мысленно умоляя е„ посмотреть на него.

И снова, когда она оборачивалась, почувствовав его настойчивый взгляд, трусливо отводил глаза.

Так продолжалось до конца декабря.

А перед самым Новым годом, не дожидаясь сессии, Алиса забрала документы и ушла с филфака.

Уехала в Москву.

Говорили, что она уехала не одна. С мужем.

Анжелика, Алисина подруга, сказала Андрею, что она вышла замуж за подающего надежды партийного работника, который полгода добивался е„ руки.

Алиса, конечно, спала с ним, но замуж выходить отказывалась наотрез.

А тут вдруг согласилась...

и уехала.

Только теперь Андрей понял, что потерял Алису.

Потерял навсегда.

Но - странное дело - почему-то эта невес„лая мысль не доставила ему ни капли душевной боли. Даже беспокойства не было.

Алиса вышла замуж, уехала - и Андрей успокоился. Почувствовал, что теперь его душа свободна от ощущения вины перед Алисой. Свободна от тяж„лого груза, который стопудовой тяжестью больше двух месяцев давил его, мешая не только жить без ненужных тревог и волнений, но и думать об уч„бе и близящейся сессии.

Андрей был очень рад, что все его проблемы решились так просто.

По старому принципу - если нет человека, то нет и проблемы.

Всегда бы так...

***

- У меня давно уже нет мужа, - сказала Алиса, - есть один хороший друг, мы четыре года жив„м вместе. И нам хорошо...

- Крутой, наверное, - усмехнулся Андрей.

- Просто бизнесмен, - спокойно ответила Алиса. - И я тоже кручусь в бизнесе.

- Тачку он тебе купил? - Андрей кивнул на стоящую чуть в стороне красную "Тойоту".

- Сама, - сказала Алиса. - Да, с деньгами у меня проблем нет, и я умею их зарабатывать. Но не в деньгах счастье, верно? Да и что такое счастье? - на лбу Алисы пролегли узкие борозды морщин. - Мне кажется, что счастье, когда жив„шь в согласии со своей душой. Верно?

- Не знаю, - неопредел„нно пожал плечами Андрей. Он не хотел сейчас задумываться о сложных философских проблемах.

Дыхнул холодный осенний ветерок, срывая с ветвей деревьев сырую листву, поднимая пыль. В глаз Андрею угодила соринка, и он часто заморгал, чтобы убрать е„. "Ещ„ не хватало прослезиться, - зло подумал Андрей. - Решит ещ„, что я вспомнил былое и расчувствовался..."

- Ну а ты как жив„шь? - спросила Алиса. Е„ голос звучал тихо, и, как показалось Андрею, участливо.

- Как все, кто не ездит на импортных тачках, - отчего-то зло ответил Андрей. - Ни шатко, ни валко...

- Это упр„к? - Алиса нахмурилась. - Но я не в ч„м перед тобой не виновата.

Просто мне повезло больше.

- Хочешь откровенно? - проговорил Андрей. Я вас всех, бизнесменов, спекулянтов, коммерсантов ненавижу! Вы - жулики, враги народа. Надеюсь, народ ещ„ вспомнит семнадцатый год, и вы будете молить о пощаде.

- Ты желаешь мне смерти? - удивл„нно вскинула брови Алиса.

- Не тебе, конкретно, - отчего-то стушевался Андрей. Он понял, что только что сказал глупость. Конечно, это были его мысли, он, Андрей, никогда ни от кого не скрывал, что придерживается "левых" убеждений, и считал, что даже сталинский вариант социализма был намного гуманнее того капитализма, который насадили в России те, кто ненавидел страну. Но легко рассуждать о буржуях как классе, но как трудно представить, что человек, который стал этим самым буржуем, был когда-то тебе очень дорог... - Я тебя ни в ч„м не обвиняю. Ты жив„шь свою жизнь, я живу свою. И наши жизни не должны пересекаться.

- Но мы же пересеклись в прошлом, - проговорила Алиса. Похоже, сейчас у не„ не было обиды на Андрея за е„ "классовую непримиримость".

- Да, - кивнул Андрей, - пересеклись. И даже, кажется, у нас что-то было.

И если бы я тогда не наговорил тебе гадостей... Если бы на следующий день подош„л и попросил прощения... Если бы... Сплошные если бы, - Андрей обреч„нно махнул рукой.

Алиса улыбнулась, взяла Андрея под локоток. Андрей хотел было убрать руку, но вдруг понял, что ему приятно это прикосновение.

- Вся наша жизнь состоит из сотен "если", - мягко сказала она. - Из сотен и тысяч случайностей. А может, и не случайностей. Есть же, наверное, кто-то, я не знаю, как его назвать - богом ли, провидением... И этот кто-то пишет книгу человеческих судеб. И что он напишет, то и происходит.

А нам кажется, что жизнью движут случайности. Знаешь, я случайно познакомилась с Виктором. Он чем-то похож на Гошу из фильма "Москва слезам не верит". Такой же над„жный...

- Даже так? - усмехнулся Андрей. - Новый русский Гоша - эта штука будет посильнее "Фауста" Г„те.

Он сейчас не смеялся над Алисой. Ему действительно отчего-то стало очень весело. "Москва слезам не верит" Андрей, конечно же, видел, и не однажды - но не верил, что в реальной жизни могут быть такие Гоши. Образ Гоши, выражаясь языком филолога-литературоведа, является образом собирательным...

- Вот и я о том же, - сказала Алиса, приятно улыбнувшись. Она сейчас улыбалась ему, Андрею. Как улыбалась когда-то очень давно, в уже забытой жизни. И держала своими мягкими пальцами его под локоть. - Если ты помнишь Гошу из фильма, ты пойм„шь меня.

- Да, - согласился Андрей, - любопытный сюжет.

Алиса убрала ладонь с локтя Андрея. Андрей был рад этому, потому что прикосновения Алисы вызывали в его памяти воспоминания, которые лучше было забыть. Особенно сейчас. Потому что их встреча совершенно случайна, и между ними уже ничего никогда не будет...

- Кстати как твои дела на литературном поприще? Спросила Алиса. - Я помню, ты сочинял фантастические романы. Я когда в Москве бываю, по лоткам смотрю, вдруг увижу знакомую фамилию, - в зел„ных глазах Алисы заж„гся нежный огон„к.

Неужели... между ними опять может что-то возникнуть?

- Не увидела бы, - сдавленно проговорил Андрей. - Я завязал с графоманией.

Андрей старался не смотреть Алисе в глаза, потому что нельзя дважды входить в одну и ту же реку. Во-первых, река вс„ равно уже будет другой.

Во-вторых, нельзя возвращаться туда, где тебе когда-то было очень хорошо.

Как и не надо пытаться найти старых друзей, чтобы при общении с ними не болело сердце от гнетущей ностальгии...

- Жаль, - выдохнула Алиса, - очень жаль. Ты был талантлив... - Она посмотрела на часы, - Ну ладно, мне пора... Надеюсь, ещ„ увидимся...

- Увидимся, - облегч„нно согласился Андрей, - ещ„ лет через десять. Я буду старым и лысым, а ты останешься молодой и красивой, - невольно вырвалось у него.

- Спасибо за комплемент, - засияла Алиса. Андрей был готов провалиться сквозь землю, только бы не видеть счастливых глаз женщины, которую он когда-то любил.

Которую, кажется, он любит до сих пор.

Нельзя дважды входить в одну и ту же реку...

- Думаю, десять лет ждать не нужно, - сказала Алиса. - Вс„ гораздо проще, - она открыла элегантную дамскую сумочку, порылась в ней и выудила на свет божий белый картонный четыр„хугольник. - Вот тебе моя визитка. Там номер мобильного телефона. Наверное с месяц я буду в Староволжске, у меня здесь дела. Расширяю свой бизнес. Так что звони. Посидим, поговорим. Может, на филфак родной сходим, тряхн„м стариной. Ты позвонишь?

- Позвоню, - тихо ответил Андрей, вертя визитку в руках. Он видел, как неестественно блестят зел„ные глаза Алисы и понимал, что наверняка может случится так, что они "посидят, поговорят", но и...

Вот именно. Старый приятель по университету, ничего не добившийся в жизни - чем не объект для развлечений богатой бизнес-леди с мобильником, иномаркой и Виктором-"Гошей" в придачу? Будет о ч„м потом вспомнить вместе с деловыми партн„рами...

Ну и пусть.

- Извини, мне нужно срочно успеть на одну важную деловую встречу, - сказала Алиса. - Звони...

И быстрым шагом направилась к своей машине. Машине, на которую она то ли заработала сама, то ли ей купил е„ незнакомый Андрею Виктор, чем- то похожий на Гошу из фильма "Москва слезам не верит".

В любом случае Алиса сейчас занимает место на вершине пирамиды, а он, Андрей, всего лишь один из камешков в е„ основании. Когда они были студентами, они были во вс„м равны - изучали одинаковые дисциплины, получали одинаковую стипендию, одинаково отдыхали. Теперь же между ними пролегла непреодолимая пропасть, которой не было даже десять лет назад, когда они перестали разговаривать друг с другом.

Возможно, эта пропасть никогда бы не пролегла между ними, если бы десять лет назад Андрей наш„л в себе силы удержать Алису.

Но он сам виноват в том, что не захотел быть с ней рядом. Рядом всегда - и в радости, и в печали. Когда променял приятные хлопоты на комфортное, но такое тоскливое одиночество...

Громко чихнул автомобильный мотор, и "Тойота" пролетела мимо Андрея.

Поднятые потоком воздуха ж„лтые листья почетным эскортом пролетели несколько метров вслед машине.

Да. Между ними лежит пропасть. Андрей и Алиса давно уже живут в совершенно разных мирах, которые, подобно параллельным линиям из школьного задачника по математике, никогда не пересекаются. И не должны пересекаться. Ибо мир, в котором жив„т Алиса, абсолютно чужд миру Андрея. А мир Андрея, скорее всего уже непонятен Алисе...

Андрей стоял у парапета набережной, мял в руках визитку.

И смотрел вслед уходившей машине.

Смотрел до тех пор, пока "Тойота" не скрылась за поворотом.

Андрей прощался с Алисой. Прощался, потому что знал, нельзя дважды войти в одну и ту же реку, и нельзя возвращаться туда, где был когда-то счастлив.

Андрей знал, что никогда не позвонит Алисе.

Никогда-никогда...

***

Кусочек картона, подхваченный порывом л„гкого ветерка, покружился немного в воздухе, а затем опустился на серую воду и медленно поплыл, увлекаемый ленивым течением...

Апрель-июнь 2000

© Алекс Бор, 2000

-------------------------------------------------------------------- "Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 09.07.2002 17:32

АЛЕКС БОР

ФАБИОЛА

"Звездные войны". Эпизод 135-й

1.

Все звуки исчезли через десять секунд после взрыва. Фабиола отметила это чисто автоматически, по давней привычке фиксировать время.

Но какое значение имели сейчас прошлые привычки...

Когда "Робингуд", небольшой разведбот, вынырнул из подпространства прямо перед носом вражеской эскадры, Фабиола, хорошо понимавшая, чем может закончиться эта случайная встреча для ее маленького корабля, отдала мнемо-приказ бортовому телескефу, с которым во время полета она составляла такое же целое, как плод с чревом матери: немедленно уходить по "струне" в нуль-пространство! Только там, где теряют смысл все привычные физические законы, можно запутать "следы", спрятавшись среди ирреальных сущностей на время, необходимое для того, чтобы сигнал бедствия дошел до Базы.

Сигнал Фабиола дать успела...

"Робингуд" - маленький, рассчитанный всего на восемь человек - являлся разведывательным спейсером Объединенных Вооруженных Сил Галактической Федерации, и не был приспособлен к длительным боевым действиям с более мощными крейсерами противника.

Однако противник не вчера на свет родился - Третья Звездная перемалывала обитаемую Галактику без малого двадцать условно-стандартных лет, воевать Цпехи умели, да и разведка у Имперцев работала ничуть не хуже, а иногда даже и лучше, чем у Федералов, так что в штабах империи были хорошо осведомлены о способностях "робингудов".

Несмотря на то, что у "Робингуда" не было на вооружении высокоимпульсных аннигиляционных пушек, способных превратить планету средних размеров в светящийся шлейф, состоящий из элементарных частиц, - зато его преимущество заключалось в высокой маневренности, в умении быстро уходить по "струне" в нуль-пространство и свободно перемещаться по структурным каналам. Еще ни одному спейсеру Империи не удалось застать врасплох юркий "Робингуд", экипаж которого был настолько дерзок и самоуверенен, что взял за правило, нарушая все договоренности между противоборствующими сторонами, возникать неожиданно в тылах противника и, что называется, "наводить шороху": двумя-тремя точными ударами поражать коммуникации Цпехов и их линейные корабли, и тут же быстро, пока Имперцы не успели очухаться, исчезать, заставляя вражеских генералов озадаченно чесать массивные затылки...

Ходили упорные слухи (информация об этом постоянно появлялась в анонимных сетях Галнета), что за голову Фабиолы Ксотос, капитана "Робингуда", император Цпех Пятнадцатый назначил очень привлекательную для искателей приключений сумму, в которой фигурировала единица с семью нолями. Правда, возникал вопрос, где обескровленная длительной войной Империя найдет столько денег, ибо сумма эта равнялась годовому бюджету небольшой планеты, да и то, если не секвестировать средства, направленные на социальные программы и зарплаты бюджетникам.

Сумма была немалая, однако до сих пор предателей среди милитаров Федерации не находилось, и "Робингуд" оставался неуловимым. Впрочем, если бы даже и появился негодяй, которые позарился бы на грязные деньги шелудивой Империи, то он все равно не смог бы указать точное местонахождение "Робингуда". Фабиола была женщиной гордой и отличалась независимым нравом, она никогда не делилась своими планами с командованием, предпочитая действовать в режиме "свободного поиска". Многозвездные генералы, которые, как утверждали злые языки на анонимных сайтах Галнета, не выиграли ни одного мало-мальски важного сражения, не говоря уже о более широкомасштабной военной кампании, раздраженно хмурились, едва услышав имя Фабиолы, однако ничего не могли поделать со строптивой женщиной. Формально Фабиола не служила в Вооруженных силах Федерации, так как стала капитаном боевого корабля благодаря случайному стечению обстоятельств.

Во время боя погиб прежний капитан "Робингуда", с которым Фабиола, как говорили, была близка. Близка настолько, что капитан не только выделывал с ней в постели разные фортели в свободное от боевых действий время, - что было вполне естественно для нормального мужчины, -но и обучал ее навыкам космонавигации. Поэтому никто не удивился, что после гибели капитана, случившейся три стандартных года назад, Фабиола сама взяла на себя командование разведботом.

Экипаж не был не против, а возражения штабных генералов никого на "Робингуде" не интересовали...

Фабиола никогда точно не знала, куда она направит свой корабль. Решения она принимала, как и всякая женщина, импульсивно. Можно даже сказать - интуитивно. И ни разу интуиция не подводила Фабиолу. Ей везло... Хотя иногда Фабиола думала, что везение не может длиться вечно - нельзя так долго играть с судьбой в русскую рулетку и оставаться неуязвимым. Когда-то ей не повезет. Крупно не повезет...

Пять минут назад "Робингуду" крупно не повезло.

В принципе, бортовому телескефу не хватило долей секунды на то, чтобы просчитать все варианты отхода и "выдернуть" корабль из привычного пространства, направив его по "струне" в нуль-переход.

Но именно этой ничтожной доли секунды оказалось достаточно, чтобы цпехи, не ожидавшие от злодейки-судьбы столь щедрого подарка, ударили по ненавистному "Робингуду" изо всех орудий...

"... странно, - подумала Фабиола, - оказывается, я еще жива..."

Она полулежала в уютном кресле спас-капсулы, которая отделилась от корабля за мгновение до взрыва, в полном соответствии с заложенной в телескефе программой, ушла по "струне" в нуль-переход, а затем через некоторое время "вынырнула" в привычное пространство, на расстоянии десяти световых лет от места гибели корабля.

Спустя несколько секунд напряженную тишину пространства оживил чей-то голос, который явно хотел казаться бодрым:

- Алло, говорит Ян. Меня кто-нибудь слышит?

- Я вас слышу, - ответила Фабиола. Она обрадовалась, узнав голос Яна - вольнонаемного комбатанта. Осознание того, что еще кто-то остался в живых после того, как "Робингуд" был испепелен лучом боевого импульсатора, придало ей уверенности в том, что положение не такое безнадежное, как могло показаться в первые секунды. Если выжила она, если выжил Ян - значит, можно надеяться, что живы и остальные...

- Капитан! - снова прорезался по-мальчишески звонкий голосок Яна. - Мне кажется, мы вляпались по самую задницу. И как нас угораздило вляпаться в эту кучу дерьма?

Фабиола усмехнулась: Ян явно хотел быть похожим на героев старинных космических боевиков, которые в большом количестве содержались в памяти бортового телескефа. В свободное от вахты время экипаж развлекался просмотром этих шедевров древней культуры матушки-Земли. Теперь, когда коллекция нетленок погибла вместе с кораблем, подобного рода высказывания могли вызвать лишь горькую улыбку. Однако Фабиола понимала, что Ян, которому не исполнилось еще и двадцати, нарочитой грубостью речи пытается справиться с волнением и снять стресс, чтобы потом неспешно проанализировать, как так получилось, сто их корабль угодил в ловушку...

Сама Фабиола ни на йоту не сомневалась, что это была ловушка. Женщина не верила, что неприятельская эскадра случайно развернулась в боевые позиции в этом квадрате ничейного пространства, лежавшего очень далеко как от населенных планет и пассажирских трасс, так и от театров военных действий.

Эта зона диаметром в два световых года считалась нейтральной, и Фабиола частенько направляла "Робингуд" сюда, давая возможность экипажу отдохнуть и восстановить силы перед новым броском. Координаты небольшой планеты земного типа, одиноко вращавшейся вокруг небольшой желтой звезды, не знали даже генералы Генштаба. Фабиола сознательно сообщила в Центр, что данная планета представляет собой каменную пустыню и совершенно непригодна для жизни...

Но, видимо, военное командование Империи решило любой ценой уничтожить ненавистный разведбот. Фабиола не сомневалась, что Цпехи давно уже следили за "Робингудом", им были хорошо известны маршруты движения спейсера, и они не сомневались, что когда-нибудь корабль вернется в свой тайный схрон.

Следовательно...

Да. Напрашивался единственный вывод. Но Фабиола приказала себе не думать о том, что лежало на поверхности. Иначе придется согласиться с мыслью, что "Робингуд" стал жертвой предательства. И предал кто-то из своих. Из членов экипажа...

- Так что же, капитан? - снова прозвенел голос Яна. - Отлетались мы, значит?

- Заткнись, сержант! - громко вскрикнула Фабиола. Совсем не для того, чтобы продемонстрировать молокососу, что она все еще капитан, хотя их корабля не существует... Просто Ян выражал и ее мысли, которые нагло лезли в голову непрошенными гостями, и пытались остаться в мозгу полноправными хозяевами. Фабиоле не хотелось признаться себе, что надежда на спасение была минимальной. Почти равной нулю... Правда, Фабиола не сомневалась, что бортовой телескеф за долю мгновенья до того, как испарился в огненном вихре, успел вбросить в закрытый спецканал связи сигнал бедствия с указанием приблизительных координат катастрофы и квадрата, в котором нужно искать спас-капсулы с членами экипажа...

Но Фабиола не имела представления, как далеко находились стационарные базы Вооруженных Сил Федерации, и как близко дрейфовали корабли противника.

Но она не сомневалась, что Цпехи тоже могли услышать сигнал бедствия. И сейчас они торжествующе потирают потные руки, радуясь тому, что наконец-то этот долбаный "Робингуд" перестанет докучать имперскому флоту, наконец-то прекратятся наглые партизанские вылазки. Впрочем, рассудила Фабиола, радоваться они будут только после того, как удостоверятся, что "Робингуда"

действительно больше не существует. Можно не сомневаться, что сейчас их боевые корабли находятся уже на полпути к тому месту, откуда доносятся сигналы бедствия. А спас-капсулы не приспособлены для ведения боевых действий, у терпящего бедствие из оружия имеется только личный бластер, да и тот пригодится только для того, чтобы поставить эффектную точку выстрелом в собственный висок, чтобы избежать позорного плена и связанных с ним мучений...

Правда, всегда есть надежда, что свои успеют раньше. Однако Фабиола сомневалась, что они вообще пошевельнут пальцем ради спасения оставшихся в живых "робингудов". Корабль погиб на нейтральной территории, где не ведется боевых действий - зачем раздражать противника, который и без того не в себе, потому что Цпехи медленно, но верно проигрывают войну, хотя их пропаганда твердит обратное? Чтобы спасти экипаж погибшего разведбота? Но ""Робингуд" официально не является боевой единицей Федерации, а его капитан Фабиола Ксотос не находится в непосредственном подчинении Федерального Совета Обороны и Генерального Штаба. Военные чиновники, которые успешно спасают свои толстые задницы на тыловых базах, надежно защищенных силовыми и прочими полями, осуждали партизанские методы ведения боевых действий, которые практиковала Фабиола. Генералы всерьез считали, что войну нужно вести по установленным им же правилам, тогда как Фабиола плевала на все правила, одерживая одну победу за другой, и генералы были вынуждены, скрепя сердце, признать, что Фабиоле принадлежит немалая доля заслуг в победах над общим врагом, жестоким и коварным. Тем не менее, они не спешили награждать ее боевыми орденами, ибо Пятый параграф Устава Вооруженных Сил Федерации гласил, что женщина не имеет права командовать боевым спейсером в военное время (впрочем, и в мирное тоже...) А если она не имеет права командовать боевым кораблем, то на нее не распространяется Конвенция о гуманных способах ведения войны. То есть если Фабиола - не дай Бог, конечно, - попадет в плен, ни одна толстая генеральская задница не пошевельнет и мизинцем, чтобы добиться ее освобождения, не говоря уже о том, чтобы обменять ее на какого-нибудь пленного цпеха...

Веселенькая перспектива - сгнить заживо в подземных казематах Империи...

Гораздо более веселенькая, чем медленно умирать в спас-капсуле, дожидаясь помощи, которой наверняка не будет...

- Тысяча космических чертей! - сквозь глухой треск темной космической пустоты доносился до Фабиолы срывающийся тенорок Яна. - И зачем я ввязался в эту авантюру? Дьявол дернул меня улететь с Земли. Повоевать мальчишке захотелось! Романтик долбаный! А теперь я должен глотать собственное дерьмо в открытом космосе...- Лексика Яна не отличалась излишним богатством и разнообразием. Фабиола подумала, что если она выживет и снова станет капитаном "Робингуда", то выкинет к чертовой матери все файлы с этим памятниками старины, чтобы у экипажа ее корабля не было повода перенимать дурные привычки киношных космических волков. И тут же поймала себя на мысли, что думает так, словно ничего не случилось, что верный "Робингуд"

ждет ее на одной из внешних баз... Она почувствовала, как в сердце проникает черная, как космическое пространство вокруг, тоска, и уже была готова составить компанию своему подчиненному и высказать этой черной пустоте все, что она о ней думает, не стесняясь в выражениях - Фабиола знала десятка три оборотов, произносить которые в светском обществе считалось дурным тоном. Но Фабиола, сколько она себя помнила, никогда не горела желанием стать светской дамой, да и леди назвать ее можно было лишь с очень большой натяжкой, и это несмотря на то обстоятельство, что приставать к ней с непристойными предложениями было далеко не безопасно.

Помнится, один очень бравый генерал, которые завоевал все свои звезды на штабном паркете, пытался по-хорошему договориться с Фабиолой насчет совместного ужина при свечах, но случайно начал распускать руки, и в итоге очутился не только в глубоком нокауте, но и, поговаривали, пришлось ему, бедолаге, пройти долгий лечебный курс, чтобы восстановить способность общаться с женщинами не только на вербальном уровне.

Фабиола улыбнулась, вспомнив эту давнюю историю. Правда, тогда ей было совсем не до улыбок. Генерал пользовался влиянием в правительстве Федерации, и Фабиолу едва не заключили под стражу...

- Ну почему я должен глотать собственное дерьмо в этом космическом гробу, - продолжал стенать Ян, - вместо того, чтобы лежать в постели со своей девушкой...

Нытье Яна уже начало надоедать Фабиоле, и она с раздражением крикнула:

- Заткнитесь, сержант! Вы же мужчина, черт вас дери! Или вы предпочитаете быть столь приятным вашему сердцу дерьмом?

Ян тут же замолк, но Фабиола чувствовала, что его молчание будет длиться недолго. Ян был молод, он всего три месяца назад пришел в экипаж, заменив погибшего Дана. И сразу стал своим в маленьком сплоченном коллективе "Робингуда"...

Фабиола прикрыла уставшие глаза, чтобы вспомнить, как выглядел Ян. Но его образ почему-то ускользал от Фабиолы. Она только вспомнила, что был он невысоким и худощавым. Черноволосым. С такими же черными глазами, большими и жгучими. Фабиола не сомневалась, что Ян, несмотря на свои неполные двадцать лет, наверняка нравился женщинам. И женщины тоже, вне всяких сомнений, поглядывали на Яна. Да и что греха таить - сама Фабиола была готова отдаться парню, забыв обо всем на свете! От безумного рокового шага ее удерживала... нет, не ответственность за экипаж, и даже не военная присяга, которую она никому так и не дала -черт с ними, с ответственностью и с присягой! Фабиолу останавливала память. Память о Максе. Именно Макс подобрал ее, умирающую, потерявшую память, на какой-то раздолбанной непрерывными бомбардировками планете, среди горящих руин. Именно Макс выходил ее, вернул к жизни... Правда, Максу так и не удалось вернуть Фабиоле память, она так и не вспомнила, как оказалась на этой планете. Скорее всего, она там жила. И, скорее всего, у нее там была семья, которая погибла при бомбардировке. Единственным воспоминанием о прошлой жизни осталось имя - Фабиола. Ее действительно так назвали родители - которых она, впрочем, так и не вспомнила. Выздоровев, Фабиола пыталась выяснить свое прошлое через Галнет, даже подавала запрос в поисковик по поводу фамилии Ксотос- но ничего не обнаружила. Если верить Галнету, она была единственной в Галактике носительницей этой фамилии, что само по себе было невероятным...

Впрочем, тогда Фабиолу занимали совсем другие проблемы, которые к теории вероятностей не имели ни малейшего отношения.

Ей было неприятно и больно чувствовать себя человеком без рода, без племени. На Фабиолу навалилась тоска. Такая невыносимая, что девушке не хотелось жить. Несколько дней Фабиола пролежала в своей каюте, ни о чем не думая, глядя в потолок.

А потом к ней пришел Макс...

То есть Макс заходил к ней и раньше - приносил еду, расспрашивал о здоровье, о прошлой жизни, которую Фабиола не помнила. Но она не притрагивалась к пище, а на все вопросы отвечала односложно - ей хотелось поскорее остаться одной, наедине со своими горькими мыслями. Иногда Макс присаживался на краешек кровати и что-то тихо говорил Фабиоле, но девушка не слушала его тихих, сбивчивых фраз. И лишь однажды бросила ему в сердцах:

- Зачем ты спас меня? Уж лучше бы я умерла там, среди развалин, чем узнать, что у меня нет семьи.

- Глупая, - ответил Макс, виновато улыбаясь. - У тебя теперь есть семья.

Весь экипаж считает тебя своей...

- Но я не знаю, кто мои родители. Я не помню их. Не помню, были ли у меня братья и сестры... - на глазах Фабиолы блеснули слезы. -Они, наверное, погибли при бомбардировке...

Фабиола уже знала из рассказов Макса, что планету, на которой ее нашли, и название которой она так и не могла запомнить, Цпехи подвергли массированной бомбардировке. Это была акция устрашения, потому что на планете не было никаких военных объектов, и имперцы сознательно уничтожали мирные города.

- Я даже не могу с ними проститься...

Макс кивнул: он лучше Фабиолы знал, что случилось на планете. После ядерной бомбардировке не выжил никто, Фабиола была единственной, кому удалось спастись из горящих радиоактивных руин.

- Мы уже отомстили за них, - твердо сказал Макс, и его взгляд сделался жестким. - Мы отомстили за всех жителей планеты...

Фабиола знала, что два дня назад "Робингуд" участвовал в рейде по тылам противника, было уничтожено несколько баз тылового обеспечения Цпехов и даже один случайно подвернувшийся эсминец, который стоял в доке, ожидая ремонта.

Пленных не брали...

- Все равно их не вернуть, - с горечью сказала девушка, отворачиваясь к стене и проваливаясь в глубокий, без сновидений, сон.

Она не слышала, как Макс ушел - на капитанский мостик. И не видела, какое у него было при этом лицо - лицо человека, готового в одиночку уничтожить всю Империю, лишь бы девушка, которая ему понравилась с первого взгляда, улыбнулась... нет, не ему - просто улыбнулась. Макс почему-то был уверен, что у Фабиолы должна быть приятная, милая улыбка...

Когда на следующий день Макс снова пришел к Фабиоле, девушка вдруг поймала себя на странной мысли, что ей хочется, чтобы он подольше побыл в ее каюте. А когда он уходил - слишком быстро, как показалось Фабиоле, - она пожалела о том, что он ушел. Ей хотелось, чтобы он остался с ней - на весь долгий день.

На весь вечер...

На всю ночь...

На всю жизнь...

Так оно вскоре и случилось.

Макс стал ее первым мужчиной.

Возможно, в прошлой, забытой жизни, у нее уже были мужчины, но Фабиола не помнила их, так что с полным правом могла считать, что Макс стал у нее первым.

Макс был у нее не только первым, но и единственным.

Позднее, вспоминая то, что произошло между ними в тот далекий вечер, Фабиола пыталась понять, почему она вдруг вот так просто, не задумываясь, отдалась Максу. И понимала, что не может ответить на этот вопрос. Скорее всего, это было не просто инстинктивное желание интимной близости - оно пришло чуть позже, когда Макс и Фабиола уже были близки не одну неделю, а стремление защититься, опереться на твердое, и вместе с тем ласковое мужское плечо. И Фабиола выбрала плечо именно Макса, который стал ее верным защитником и другом. Впрочем, никто из остальных мужчин, членов экипажа "Робингуда", не оспаривал права капитана на Фабиолу. Не только потому, что они были людьми военными, и, согласно субординации, не могли перечить старшему по званию. Нет. На "Робингуде" не было принято бездумное чинопочитание, экипаж был действительно единой семьей, братьями, которые одинаково делили между собой все радости и горести, победы и поражения.

Макс был старшим, но он был равным среди равных, экипаж доверял ему, как самому себе, и "робингуды" готовы были идти за Максом и в огонь, и в воду - как потом готовы были идти за Фабиолой.

Фабиола стала общей сестрой, весь экипаж полюбил ее именно в этом качестве. А Макс полюбил ее как женщину, и Фабиола полюбила его как мужчину. И им было хорошо вместе. Легко. И Фабиола чувствовала себя самой счастливой женщиной в объятой пламенем войны Галактике. Да, она тоже участвовала в вылазках против Цпехов - но, по большому счету, ей было наплевать на Имперцев - просто она хотела всегда быть рядом со своим Максом, который оживил ее, вернул к жизни, из которой она чуть было не ушла - по доброй воле. Потому что зачем жить, когда рядом нет ничего, кроме пустоты, когда ты не можешь вспомнить ни одного родного лица, когда от твоего прошлого осталось только данное тебе имя... Фабиола была благодарна Максу не только за то, что он разбудил в ней женщину - женщину горячую и страстную, но и за то, что он разморозил ее, вернул к жизни. Да, когда Фабиола лежала в своей каюте, уставившись в белый, как саван, потолок, она чувствовала себя замерзшей, ей казалось, что ее сердце представляет собой маленький кусок холодного, как космическая пустота, льда, который уже не гонит кровь по ее жилам. Но первая ночь с Максом, когда он пришел к ней, присел на краю кровати, и Фабиола поднялась с подушек, села рядом с ним, словно в ожидании чего-то... И Макс, который давно уже все понял, обнял девушку, коснулся сухими губами ее горячей щеки... И Фабиоле не оставалось больше ничего, кроме как поверить Максу, отдаться ему и душой, и телом, когда не осталось никаких мыслей, а было только одно счастье от того, что он рядом с ней... Эта ночь без сна растопила холодный лед, сковывавший сердце, и Фабиола почувствовала себя легко, как птица, ей хотелось взлететь в пронзительную голубизну неба и крикнуть так громко, чтобы ее счастливый голос услышала вся Вселенная: "Я люблю тебя, Макс!"

И все эти годы Фабиола чувствовала себя счастливой. Когда Макс был рядом, она ни о чем не думала, ей было легко и хорошо - хорошо, что он есть, и что он рядом, и что он любит ее, а не другую...

И Фабиола верила, что так будет всегда. Что они будут жить долго и счастливо, и умрут в один день - как герои одного древнего фильма, файл которого хранился в памяти корабельного телескефа.

Но Макс погиб...

И хотя Макса не было рядом с ней почти три стандартных года - а это для влюбленной женщины гораздо больше, чем вечность, - Фабиола никогда не думала о том, чтобы найти ему замену. Потому что знала: в любом мужчине она будет прежде всего пытаться найти Макса... И потому не только никогда не сможет стать счастливой сама, но и сделает несчастным своего партнера...

поэтому Фабиола дала себе зарок - никогда не смотреть на мужчин как на мужчин. Это было не так сложно, как могло показаться на первый взгляд - ведь во сне к ней всегда приходил Макс...

И только Ян возбуждал в ней давно забытые чувства и желания. И потому Фабиола старалась никогда не встречаться с ним взглядом, напоминая себе, что она - капитан, а Ян - ее подчиненный, и между ними не может быть ничего, кроме отношения "начальник-подчиненный". Фабиоле казалось, что Ян понимал чувство своего командира, потому что без особой необходимости старался не попадаться на глаза Фабиоле. А Фабиола... ей иногда казалось, что если бы она была вместе с Яном, то им было бы хорошо вдвоем. Почти так же, как когда-то с Максом. Но она гнала от себя эти мысли, потому что боялась, что даже в мыслях предает своего Макса, который на самом деле не погиб, а просто ушел за самый дальний космический горизонт на сверхбыстром спейсере выполнять самое секретное задание командования Федерации.

Ушел надолго - но не навсегда.

А это значило, что он мог вернуться в любой момент...

То есть Фабиола должна ждать.

Ждать и надеяться...

Или отправиться следом за Максом, на его поиски...

... Сейчас она как никогда была близка к встрече с Максом, если спасатели не сумеют отыскать ее...

Ее и Яна...

Любопытно, почему жизнь подсовывает такие совпадения?

Фабиола открыла уставшие глаза. Но лучше бы она этого не делала - перед ней расстилалась матовая чернота враждебно настроенного космического пространства. И только теперь она до самого конца поняла, что же случилось с ней и со всем экипажем. До этого мгновенья происходящее казалось Фабиоле таким же сюрреалистическим сном, как и вся ее прежняя жизнь. Сном, который уйдет сразу, как только ты проснешься и поднимешься капитанский на мостик верного "Робингуда" и поведешь корабль навстречу опасностям...

Но Фабиола лежала не в своей постели, а сидела в мягком, но почему-то болезненно неуютном кресле, перед приборной доской, в спас-капсуле, стенки которой снаружи были покрыты отражающим слоем.

- Ян, -позвала Фабиола, - ты меня слышишь?

- Слышу, - глухо отозвался Ян, и Фабиоле показалось, что в голосе парня проскользнули нотки обиды. "Какой же он еще все-таки мальчишка, - нежно подумала о Яне Фабиола, - будет жаль, если он погибнет..."

- А почему молчишь? - спросила Фабиола, понимая, что для постороннего наблюдателя выглядит сейчас крайне глупо, потому что она сама минуту назад велела парню замолчать.

Но вокруг не было никаких наблюдателей, за исключением темного космического пространства, перед которым Фабиола никогда бы не стала отчитываться за свои действия.

- Вы сами велели мне замолчать, - спокойно ответил Ян, но в его спокойствии было столько внутренней силы и несгибаемого достоинства, что Фабиола невольно почувствовала себя неловко. Парень был гораздо сильнее духом, чем она о нем думала, он был готов встретить смерть, если она придет. А его скулеж - это всего лишь игра на публику, так свойственная многим молодым людям. Да и не только молодым...

- Да, да, конечно, - быстро ответила Фабиола.

- Извините, я болтал всякую чепуху. Просто... - он недоговорил.

- Все в порядке, Ян, - примиряюще ответила Фабиола. - Ты как?

- Я в капсуле, приборы функционируют нормально, противника нигде не видно, до ближайшей звездной системы примерно десять парсеков, - четко отрапортовал Ян.

"Куда это нас занесло?" - удивилась Фабиола. А тонкие, но сильные и гибкие пальцы уже ловко барабанили по клавиатуре бортового телескефа.

Так. Скорость движения -30 тысяч миль в секунду.

Ускорение - отрицательное. Передатчик в норме: выдает сигналы бедствия на армейской частоте. А до ближайшей планеты, действительно, чуть больше десяти парсеков.

Только вот...

- Послушай, Ян, ты приближаешься к планете или удаляешься от нее?- быстро спросила Фабиола.

- Приближаюсь. Но очень медленно. Если не подвернется какой-нибудь спейсер, то... - он замолчал.

- Понятно, - сказала Фабиола, которой действительно было все понятно.

И, чтобы отогнать мрачные мысли, она спросила:

-Как ты думаешь, кроме нас еще кто-нибудь спасся?

- Не знаю. Но больше никто не выходил на связь...

- Понятно, Ян. Можешь не продолжать.

Фабиола говорила четкими, отрывистыми фразами, сейчас она снова была капитаном, от которого зависела судьба экипажа, пусть даже этот экипаж состоит всего из одного человека. Она перестала быть женщиной, все личные чувства перестали волновать ее - до того самого момента, когда спасательная команда доставит ее на базу.

- Связь через каждые пять минут. Докладывать обстановку. Задача ясна?

- Так точно, капитан! - бодро отрапортовал Ян.

- Не пропадай, - добавила она совсем другим голосом. Сейчас она снова была женщиной, а не капитаном. А женщина имеет право на свои маленькие слабости, о которых иногда должны знать мужчины. - Это не приказ, а просьба... - зачем-то добавила она.

Фабиола обманывала Яна. То есть не обманывала - просто скрывала от него правду. Она не сказала Яну, что их капсулы движутся сейчас в противоположные стороны. Наверное, взрывная волна раскидала их... хотя...

разве в космическом вакууме распространяются взрывные волны? Здесь же нет воздуха... Так что если быть более точным - некая неизвестна ей космическая сила раскидала их в разные стороны. Звучит крайне глупо, но Фабиола плохо разбиралась в физике пространства, хотя когда-то Макс пытался объяснить ей основные законы пространственной физики. Фабиола ничего не поняла, но ей было достаточно того, что она может использовать эти законы в своих целях, не особенно задумываясь о том, как что происходит. Она так и сказала Максу, который ласково улыбнулся в ответ... и дальше им было совсем не до законов пространственной физики...

Фабиола нажала клавишу на клавиатуре. Да, никакой ошибки, скорость спас-капсулы увеличивается...

Но это же полнейший бред! Спас-капсула может двигаться, дрейфуя, только в режиме отрицательного ускорения, то есть постепенно замедляя ход. Что происходит?

Впрочем, Фабиола не первый год была капитаном космического корабля, и потому сразу поняла, что может означать увеличение скорости дрейфа.

Капсула попала в поле притяжения небольшой черной дыры. А черная дыра - это известно любому школьнику - обладает способностью затягивать случайно пойманную в ее гравитационные сети жертву. Это происходит медленно, но неизбежно, и спастись может только крупный спейсер с мощным гравитационным двигателем. Спас-капсула по определению не могла быть крупным спейсером, так что...

Фабиолу сначала бросило в жар, а потом ей стало холодно, как будто ее окатили ледяной водой. Погибнуть в черной дыре - это еще хуже, чем попасть в плен к имперцам или умереть в бою. Фабиола была женщина не робкого десятка - война способна наложить отпечаток на любого, кто в ней участвует, - но тем не менее ощутила, как к сердцу медленно скользят ледяные щупальца страха. И не просто страха - ужаса, который сродни страху смерти, когда его впервые испытывает ребенок, до этого момента уверенный, что будет жить вечно.

Но Фабиола давно уже не была ребенком, более того - она даже не была уверена, что когда-то в ее жизни было детство, иногда ей казалось, что она сразу появилась на свет взрослой, тридцатилетней женщиной. Возможно, так оно и было - прежние воспоминания умерли вместе с прежней жизнью, но сейчас Фабиоле остро захотелось почувствовать себя ребенком, который верит в собственное бессмертие, и знает, что впереди у него - вечность, которой не нужно бояться, потому что она не причинит тебе зла...

"Нет, - сказала сама себе Фабиола. - Я не ребенок. И вечность - это синоним небытия..."

Она снова пробежала пальцами по клавиатуре, в надежде, что на экране телескефа высветится что-нибудь более ободряющее.

Но, к сожалению, даже самые умные машины не умеют лгать - люди, которые являются самыми лживыми существами во Вселенной, почему-то не догадываются запрограммировать их на ложь, которая порой бывает во спасение.

На матовом, чуть мерцающем экране высветилось безжалостное: "Внимание!

Опасность! Впереди - плотное тело. Гравитационная ловушка класса "К"!

Опасность первой степени!"

Фабиола быстро выключила экран, который не оправдал ее надежд на спасение.

"Опасность первой степени" - в переводе на нормальный человеческий язык это означает, что нужно готовиться к смерти. К смерти, которая может прийти за ней и через полчаса, и через сутки - в зависимости от того, какой объем занимает черная дыра, и как быстро она будет втягивать в себя окружающее пространство.

Но что означает час или сутки по сравнению с вечностью, которая вскоре распахнет перед Фабиолой свои крепкие объятия?

Жизнь кончится, а смерть - эта такая гостья, точного срока прихода которой не знает никто...

- Капитан, это Ян! Прием! - раздался в динамике знакомый голос.

Добрая весточка из мира живых...

- Прием! Как дела? - Фабиола постаралась придать своему голосу немного бодрости, и это, видимо, ей удалось.

- Нормально, капитан. Но что-то со связью, какие-то помехи...

- Помехи? - зачем-то переспросила Фабиола. Она уже поняла, что черная дыра гораздо ближе, чем она думала, раз уже начала поглощать гравитационные волны, которые движутся быстрее скорости света, и позволяют связаться с любым объектом, в какой бы точке Вселенной он ни находился, практически мгновенно. - Со связью все нормально, просто мы отдаляемся друг от друга.

Летим в разные стороны. Ты понимаешь, что это означает, Ян?

- Понимаю, капитан. Держитесь, все обойдется...

Фабиола улыбнулась: это зеленый юнец пытается поддержать своего капитана.

Вернее, женщину, попавшую в беду. Что ж, может быть, Ян и прав: он - мужчина, а обязанностью мужчины испокон веков была защита женщин от опасностей. Но ты еще очень молод и наивен, мой милый мальчик, и не знаешь, что твоя поддержка сейчас ничего не решает. Ровным счетом ничего...

- Спасибо, Ян, - тем не менее Фабиола нашла в себе силы поблагодарить человека, на которого при жизни... гм... я уже начинаю о себе думать как о покойнице... да, на которого при жизни я не обращала внимания, потому что хранила себя для Макса... для новой встречи с ним... в другой жизни - жизни, которая никогда не наступит... Может быть, я была не права?

Фабиола закрыла глаза, чтобы увидеть лицо Макса. Но перед глазами не возникло ничего конкретного - какой-то неясный, смутный образ, словно ты пытаешься рассмотреть его через закопченное стекло. Жаль... Сейчас я бы отдала все на свете, чтобы не только увидеть лицо Макса, но и ощутить его сильную мужскую руку на своих плечах... чтобы рядом было его обнаженное сильное тело... Но Макса сейчас нет рядом со мной. Рядом со мной нет никого, кроме... кроме Яна... Фабиола вдруг явственно увидела его лицо, сосредоточенное, но еще очень юное, его вьющиеся черные волосы, жгучие черные глаза... Лицо настоящего мужчины, который видел сейчас в ней не капитана, а слабую женщину. Да, именно так - женщину. Слабое существо...

Женщина имеет право быть слабой. А капитан - нет... но сейчас она уже не была капитаном, потому что ее корабль, которому она отдавала всю себя, словно этот корабль был ее любимым мужчиной, - ее "Робингуд" распался на атомы, сожженный имперской эскадрой. И теперь ей до острой сердечной боли захотелось, чтобы сейчас рядом с ней оказался сильный мужчина, который вселил бы в нее уверенность в себе и помог бы достойно встретить неизбежный финал. Финал, в неизбежность которого Фабиоле не хотелось верить.

... ах, как хорошо было бы сейчас оказаться на Земле, скинуть с плеч ставший почти что второй кожей космический комбинезон, и облачиться в легкий сарафан. Либо, как в детстве, натянуть льняную майку-безрукавку, надеть шорты - и выбежать во двор, набрать в легкие побольше воздуха, и с веселым криком броситься вниз по травянистым улочкам Староволжска, прямиком к реке, где уже собрались ее друзья... Как она плавала, когда ей было двенадцать! Все окрестные мальчишки завидовали... да, надо немедленно переодеться. Скинуть тесный комбинезон... но сначала нужно открыть дверь, проветрить душное помещение... чтобы было больше воздуха...

- Капитан! - донесся до Фабиола, как сквозь пелену, голос Яна. - Капитан, вы почему не отвечаете?

- Все в порядке, Ян, - Фабиола нашла в себе силы ответить. - Я просто немного задумалась. Как у тебя дела?

"Просто немного задумалась..." И чуть не открыла переходной люк, поддавший непонятному, неосознанному порыву. Словно кто-то невидимый подталкивал ее под локоток, и нашептывал ей: "Сними комбинезон, открой люк..."

... и еще какие-то странные видения. Какой-то город, весь в тополином пуху, узкие травянистые улочки сбегают к реке, и она, совсем еще девчонка, плещется в реке вместе с друзьями мальчишками. И город называется как-то очень знакомо - Староволжск....

... неужели ко мне начала возвращаться память о забытом прошлом? Или это - всего лишь галлюцинации, порожденные близостью черной дыры?

- У меня тоже все в порядке, капитан, - бодро отрапортовал Ян. - Если, конечно, порядком можно считать наше положение в пространстве, - Фабиола с удивлением уловила в голосе Яна нотки иронии. Или это - попытка преодолеть страх?

- Надеюсь, ты сумеешь спастись, - неожиданно вырвалось у Фабиолы.

- Что, капитан? Мы спасемся, нас найдут...

- Ян, слушай! - резко бросила Фабиола. - Меня несет в какую-то гравитационную ловушку. Очевидно, это черная дыра. Мне не вырваться...

- Не дрейфь, кэп, - бодро отозвался Ян. Это уже были слова из репертуара старых космических боевиков. - Мы спасемся! Мы еще полетаем с тобой на новом "Робингуде" и надерем задницу самому императору! Мы его отымеем по полной программе!

- Ян, я прошу тебя, - начала Фабиола, но Ян, похоже, не слушал ее, продолжая накручивать себя.

- Мы еще покажем этим ублюдкам! Они у нас свое дерьмо лизать будут!

- Хватит, Ян! - повысила голос Фабиола.

И вдруг, повинуясь какому-то неосознанному до конца импульсу, попросила:

- Спой что-нибудь, Ян...

- Наверное, сейчас не время, - неуверенно проговорил Ян. Фабиоле показалось, что он был удивлен.

- Время, как раз время, - твердо сказала Фабиола.

У Яна был старинный музыкальный инструмент, которым носил очень смешное название - "гитара". Ян говорил, что это земной музыкальный инструмент, но Фабиола никогда не бывала на Земле, и потому столь чудный агрегат был для нее в новинку. Впрочем, Фабиола, как уже было сказано, ничего не помнила из своей прежней жизни, как не помнила она и того, как оказалась на той планете, где ее нашел Макс, так что, вполне возможно, она когда-то могла не только бывать на Земле, но и жить там...

- Что вам спеть, капитан?

- Что сам хочешь...

Яна не нужно было долго упрашивать. Фабиола услышала вначале тихие переборы гитарных струн, а затем и негромкий голос самого Яна.

Она не прислушивалась к словам песни - это ей было сейчас не нужно. Слова не имели никакого значения - только интонации. Тихие, душеные интонации, вселявшие уверенность в опустевшую душу.

Фабиоле, как и всему экипажу, нравились песни Яна. Сам Ян говорил, что не все песни сочинил он сам, многие написали его друзья, о которых, впрочем, он предпочитал не распространяться. Как и о том, откуда он сам родом.

Когда к Яну приставали с расспросами, он сразу замыкался в себе, как бы надевал глухой колючий кокон, и его черные, как космическая пустота глаза наливались страданием и такой невыносимой болью, что даже у самого черствого человека начинало ныть сердце. Фабиола не была черствым человеком, она была женщиной, которой Ян нравился, и он был ее подчиненным, за которого она отвечала. Но даже она не знала всего прошлого Яна - кроме того, что он сам счел нужным о себе рассказать.

Иногда Ян надолго запирался в своем кубрике, отключая корабельную связь, и только тихо плакала его гитара. В такие минуты Фабиола, которая была способна физически ощутить душевную боль своего юного подчиненного, освобождала его от вахты до тех пор, пока к Яну не возвращалось прежнее расположение духа, и он не становился прежним весельчаком и балагуром.

Лишь недавно Фабиола поняла, почему Ян так часто замыкался в себе, когда его начинала расспрашивать о прошлой жизни. Поняла, когда услышала одну песню Яна, которую он прежде никогда не исполнял.

Три недели назад "Робингуд" пришвартовался к "Макромегасу" - одной из сотни стационарных военных баз, разбросанных по Галактике, и Фабиола отпустила экипаж в увольнение.

Они все вместе сидели в каком-то баре, потягивали холодное пиво, балагурили. Ян, который никогда не расставался с гитарой - даже когда стоял на вахте, - задумчиво провел ладонью по натянутым струнам. Полились негромкие звуки, которые заполнили все пространство маленького бара.

В баре было немноголюдно: кроме "робингудовцев" - еще шесть человек в форме милитаров. И маленький, похожий на подростка, прыщавый бармен, с морщинистым лицом и вороватыми глазенками. Бармен не понравился Фабиоле - от него за версту воняло Департаментом Галактической безопасности, а Фабиола испытывала сложные и противоречивые чувства к людям из Конторы.

Проще говоря - не любила их...

Как только зазвучала музыка, разноголосый гул стих, и Ян негромко запел:

В полнеба огонь, в полнеба звон, Сбегаются люди со всех сторон, Пронзают воздух мольба и стон, Взвилась от испуга стая ворон, Взвилась и летит над морем огня, Прощай, умирающая Земля!

Ян пел не профессионально, но, что называется, по-настоящему. Душой, а не голосом. Фабиола заметила, как заблестели металлом его глаза, и Ян рванул струны с такой силой, что Фабиола испугалась, что он испортит гитару.

Ян зажмурился, и из его души вырвались заключительные аккорды:

А мы на земле -ты и я.

Завтра вороны вернутся назад, И станут у трупов клевать глаза, Глаза, в которых застыла слеза, И пеплом будут лежать образа...

У Фабиолы невольно сжалось сердце, потому что Ян пел о том, что понятно каждому человеку, хотя бы раз в жизни пережившего потерю...

Когда Ян закончил петь и вернулся за столик, к нему подошел один из милитаров - красивый седобородый мужчина, с цепким волевым взглядом, правую щеку которого пересекал глубокий шрам, который, впрочем, ничуть не портил его мужественного лица. По золотистым нашивкам на шевронах можно было понять, что это - боевой капитан, на счету которого - не один десяток побед над Цпехами.

Капитан подошел к Яну, положил тяжелую руку ему не плечо:

- Ты был там? - глухо спросил он.

- Да, - выдохнул Ян, поднимая глаза на мужчину.

- Я тоже, - ответил тот. - Спасибо тебе, малыш...

- За что? - удивленно спросил Ян.

- За песню... - ответил мужчина.

И отошел к стойке бара, где продолжал в одиночестве цедить пиво.

Фабиола подошла к капитану, села рядом, держа в руке бокал с коктейлем.

Мужчина окинул женщину, облаченную в военную форму, оценивающим взглядом, скептически хмыкнул, но ничего не сказал. Видимо, решил подождать, что будет дальше.

- Меня зовут Фабиола, - взяла женщина инициативу в свои руки. - Я капитан "Робингуда". Может быть, слышали?

- Рой, капитан "Пегаса", - представился мужчина. - Очень приятно. Я наслышан о "Робингуде"...

- К сожалению, ничего не слышала о "Пегасе", - с улыбкой ответила Фабиола.

- Но, судя по вашим шевронам, вы тоже не прохлаждались в тылу...

- Да, - кивнул Рой. И, немного помолчав, добавил. - Я был на Земле, когда туда прорвалась имперская эскадра. Пять лет назад...Вы, наверное, помните, какой тогда был ад.

- Помню, - кивнула Фабиола. Хотя на самом деле она ничего не помнила: о прорыве эскадры Цпеха к Земле ей рассказывал Макс. Он еще сожалел о том, что не успел направить корабль на помощь прародине человечества. Может, оно и к лучшему, что не успел: на Земле и в околоземном пространстве царил ад кромешный, Имперцам удалось прорвать оборону федералов и обрушиться на Землю всей своей мощью. Была сожжена почти вся Евразии, погибли миллиарды людей... Только благодаря эскадре, спешно переброшенной с Окраины, которая контролировала приграничье, удалось избежать полного уничтожения Земли и Солнечной системы...

Фабиола не сомневалась, что если бы Макс направил "Робингуд" к Земле, он бы погиб там. А значит, Фабиола никогда бы не встретила его, потому что никто не нашел бы ее несколько месяцев спустя, обессиленную, лишенную памяти...

И у Фабиолы не было бы нескольких лет счастья...

Но зачем рассказывать об этом Рою, которого она видела первый и, скорее всего, последний раз в жизни?

- Сколько лет этому парню? - спросил Рой, указывая на Яна кончиком сигары.

- Двадцать, - ответила Фабиола.

- Значит, тогда ему было пятнадцать, - вздохнул Рой. - Бедный мальчик, - он опрокинул стакан в себя, кадык судорожно задергался, проталкивая в желудок жгучий напиток. "Пангалактический бластерный очиститель", как любили шутить опытные покорители космических трасс. Фабиола не знала, чистили ли этим напитком бластеры, но горло он прочищал здорово, а заодно и мозги.

- Бедный мальчик, - повторил Рой. - Ему столько пришлось пережить...

Эти воспоминания пронеслись в памяти Фабиолы, пока звучала песня. Фабиола поймала себя на мысли, что жалеет о том, что между нею и Роем ничего не произошло, хотя Рой был не против продолжить общение с легендарной женщиной в более непринужденной обстановке, вдали от любопытных глаз. Он прямо не предлагал Фабиоле провести с ним ночь, но Фабиола была женщиной, и знала, что взгляды порой бывают красноречивее любых слов. И потому она была очень благодарна Рою за то, что тот лишь молча бросал на нее вопрошающие взгляды, не предпринимая никаких действий. Иначе ей пришлось бы поставить его на место. А так они расстались мирно, и почти что друзьями.

Теперь же Фабиола пожалела о несбывшемся. Но в тоже время она была благодарна судьбе за то, что между ними ничего не случилось. Иначе как она объяснила бы Максу свою измену...

Фабиола поймала себя еще на одной мысли: она никак не могла понять, думает ли она о Максе как о живом, либо о себе как об умершей. В первом случае она встретится с Максом, как только вырвется из притяжения черной дыры и ее найдут спасатели, во втором - она обнимет Макса сразу же, как только встретится с ним за порогом жизни.

И то, и другое походила на бред, но Фабиола чувствовала, что начинает понемногу сходить с ума, да и музыка, извлекаемая умелыми пальцами Яна из гитарных струн, начинает действовать на нее угнетающе.

Фабиола откинулась на мягкую спинку кресла, вытерла слезы, бегущие по щекам.

- Спасибо тебе, Ян... - глухо сказала она.

Музыка стихла, и наступила тишина. Ян молчал, словно ждал, что ему еще скажет Фабиола.

- Спасибо, Ян! - повторила Фабиола.

- Не за что, - ответил Ян.

- Спасибо, - в очередной раз повторила она, снова смахивая со щек предательски набегающие слезы.

Она уже приняла решение, но не знала, как сказать об этом Яну, чтобы тот понял и не начал отговаривать ее, потому что она была уверена, что сержант не одобрит ее действий.

Фабиола зажмурилась, стиснула кулаки и прижала их к плачущим глазам - прижала так сильно, что вокруг завертелись черные пятна, и Фабиола почувствовала, что ей не хватает дыхания - словно он поднялась на высокую гору.

Наконец она решилась...

- Прощай, - тихо сказала она.

И отключила связь. Вырвала из подлокотника кресла передатчик, бросила его на пол и с остервенением раздавила подошвой.

Она знала, что так будет лучше.

Иногда лучше оборвать все связывающие тебя с прошлым нити, какими бы крепкими они ни были, чем надеяться, что они смогут вытянуть тебя из бездонной трясины. Надежда умирает последней - но легче умирать, когда не веришь в последнюю надежду. "Ты достойно прожила свою короткую жизнь, Фабиола, - сказала она самой себе, -теперь же постарайся достойно уйти..."

Фабиола мельком бросила взгляд на браслет - пошла тридцать девятая минута одиночества. Странно... ей казалось, что уже минуло несколько часов...

2.

Прошло два часа. Фабиола еще дважды включала телескеф, словно хотела проверить правильность первоначальных выводов - и тут же разочарованно вырубала бездушную машину, которая не хотела подарить ей шанс на спасение.

Скорость спас-капсулы медленно, но неуклонно возрастала. Фабиолу стремительно несло в бездну.

Изменился космический пейзаж вокруг. Фабиола видела какие-то блестящие нити и ленты, которые медленно проплывали в разных направлениях. Один раз Фабиола увидела какое-то двуногое существо, облаченное в ослепительно белые одеяния, только крыльев за спиной не хватало. Призрак, похожий на библейского ангела, медленно проплыл перед экраном и исчез, помахав на прощание тонкой рукой в белоснежной перчатке. Фабиола помахала ему вслед, понимая, что у нее начались галлюцинации от одиночества.

Но какое это имело сейчас значение, когда впереди нет ничего, кроме небытия...

- Spen longan reseces, - громко проговорила она, глядя в уродливую черноту космического пространства. "Отложи надежды на будущее", - так, кажется, говаривал старик Гораций. И он мог себе позволить так сказать - у него было это будущее... Эта мысль была настолько неожиданной, что Фабиола расхохоталась.

Она смеялась долго, несколько минут, словно наслаждаясь своим истеричным смехом. Ей было все равно - ее никто не слышал, кроме безмолвной космической пустоты.

А мнение пустоты ее нисколько не интересовало.

Как ни странно, истерика ей помогла - Фабиолу больше не пугала мысль о неизбежности смерти. Удручало только то, что никто не найдет ее здесь, в этом ужасном, немыслимом мире, созданным злой волей какого-то звездного конструктора, который играючи сотворил его из замысловатого набора детских кубиков. А теперь сидит где-то в стороне, и смотрит, как в его мир случайно залетела микроскопическая мошка, единственным достоинством которой является наличие в ее крошечной голове разума. Мошка залетела в ловушку и, не находя выхода, назойливо тыкается в разные стороны... Конечно, сравнение было не совсем точным - у любой мошки хотя бы была возможность выбора, если ей надоедало тыкаться в стекло, она могла полететь в противоположном направлении, где наверняка мог находиться выход. Фабиолу же несло только в одну сторону - в эпицентр смерти. Но Фабиоле настолько понравилось это неожиданное сравнение, что она продолжила его: мошка металась в лабиринте чужого мира, а создатель этого мира лениво наблюдал за ней, решая, как ему поступить - то ли оставить все как есть, течь естественным чередом, то ли просто прихлопнуть эту назойливую козявку, чтобы она не досаждала ему...

Несколько минут Фабиола размышляла, как бы она поступила на мечте неведомого Создателя Мира - прихлопнула бы докучливое насекомое, или оставили бы его жить. И пришла к выводу, что наверняка убила бы несчастную мушку - чтобы та не мучилась.

Однако у неведомого Создателя, видимо, были совсем другие соображения на этот счет. Он не спешил облегчить Фабиоле страдания, ему хотелось чистоты эксперимента...

Фабиола понимала, что еще немного - и она может сойти с ума. Хотя... быть может, это не худший вариант... Спустя какое-то время она пришла в себя около стыковочного люка, не в силах понять, что за внезапный импульс заставил ее разорвать прочные ремни и рванутся из кресла... Под ногой что-то обиженно хрустнуло, и Фабиола бросила взгляд на пол. Это был браслет.

Вернее, то, что от него осталось... Она не могла понять, почему она растоптала и личный браслет - как несколько часов назад поступила с передатчиком. Наверное, она действительно сходила с ума...

Фабиола закрыла руками глаза, нажав на глазные яблоки - забегали какие-то черные круги, которые мешали сосредоточиться и прийти в себя, но ей уже было все равно. Фабиола вернулась в кресло, села в его уютное теплое лоно, стиснула подлокотники, словно опасаясь, что кресло исторгнет ее.

"Спокойно, Фаби, спокойно, -сказала она самой себе. - Ты просто очень устала. Ты попала в гравитационное поле черной дыры, ну и что? Почему ты решила, что это - смерть? Может быть, тебя ждет вечная жизнь. Ты же слышала теорию, что черная дыра - это путь в другой мир, в другое пространство. Значит, ты будешь жить там, где до тебя не доводилось жить никому...То есть твоя жизнь, Фабиола, теперь будет зависеть только от тебя..."

Но следом опять пришло понимание, что от нее сейчас ничего не зависит.

Ровным счетом ничего... Осознание этой истины было столь неприятным и пугающим, что Фабиола заставила себя думать о том, что она будет делать потом, когда ее найдут спасатели и вытащат из ловушки... Но мысли сами перескакивали из невозможного будущего к вполне реальному настоящему, и Фабиола, даже не открывая глаз, видела перед собой черную бездну, где должна закончиться ее жизнь...

Тогда Фабиола решила сменить тактику. Она решила не отгораживаться от пустого пространства, и во все глаза стала смотреть на экраны, чтобы привыкнуть к ужасному виду бездны, надеясь, что враждебный мир, протянувший к ней свои липкие щупальца, перестанет казаться таким ужасным.

Но игра в гляделки с пространством продолжалась недолго. Фабиола без сожаления выключила внешние экраны, понимая, что долго не выдержит, если будет пялиться на эту кладбищенскую тьму, которую не в силах рассеять лучи далеких, невидимых отсюда звезд. Звезд, вокруг которых шла своя жизнь.

Жизнь, малопонятная, если смотреть на нее отстраненно, с точки зрения невидимого Создателя, который с интересом наблюдает за суетой человеческого муравейника. Ведь что происходило все эти годы вокруг Фабиолы? Вокруг нее бушевали большие и малые войны - одни планеты, объединенные в коалиции, боролись с другими планетами, объединенные в другие коалиции. Боролись за идеалы, непонятные никому, кроме тех, кто эти войны начинал и вел. И тем более непонятные простым солдатам этих войн, пушечному мясу, которое направляли на бойню, не спрашивая его согласия.

Еще сутки назад подобное казалось Фабиоле вполне естественным - ведь она сама была солдатом войны, сама сражалась за свободу Галактической Федерации. Свободу, на которую покушалась Империя Цпеха, которая хотело уничтожить все, что было дорого человечеству. А значит, и Фабиоле...

Теперь же Фабиола поймала себя на странной мысли, которая прежде никогда не приходила ей в голову - она не может точно сформулировать, что же ей в действительности дорого. Единство Федерации, которое давно уже стоит под вопросом, потому что сепаратисты всех мастей пытаются расколоть галактическое единство человечества? Но это - пропагандистское клише, которое вдалбливается всем гражданам Федерации с самого рождения. Отдать жизнь за Федерацию - это ли не показатель патриотизма? Уничтожить Империю Цпеха - главного врага Федерации на пути к галактическому единству человечества - это ли не смысл жизни каждого гражданина Федерации? Но если остановится и подумать, то сразу задашься вопросом -кому мешает Империя?

Ведь известно, что Имперцы не претендуют на территории, подконтрольные Федерации, они просто хотят жить свободно, по своим законам, ни от кого не завися. Но об этом федеральная пропаганда умалчивает - наоборот, утверждается, что Империя стремится покорить Федерацию. И если это - гнусная ложь, как заявляет правительство, то почему свободным гражданам Федерации под страхом ссылки на отдаленные планеты, где нет никаких благ цивилизации, запрещено посещать имперские сайты Галнета? Впрочем, на этот вопрос есть ответ. Единственно правильный ответ - Департамент Галактической Безопасности надежно охраняет интересы Федерации и свободы ее граждан...

Однако всем, кто изучал историю человечества, хорошо известно, что несколько столетий назад человечество было единым, и миры, которые входят сейчас в состав Империи, были частью Федерации, но потом по каким-то причинам решили отделиться от метрополии, что пришло не по нраву Правительству Федерации. И вот уже лет двести Галактику перемалывают войны, гибнут миллионы людей и с той, и с другой стороны, и конца этому не видно...

Впрочем, об этом не пишется в учебниках по истории, в которых Империя всегда представлена как исчадие ада, которое стремится во что бы то ни стало уничтожить Федерацию и ее свободных граждан...

Фабиола узнала об этом от Макса, который в минуты откровения делился с ней запретными мыслями. Запретными, потому что, прознай о таких настроениях Макса Департамент, он не отделался бы лишь ссылкой на отдаленные планеты.

Макс не говорил Фабиоле, что ему грозило - скорее всего, он и сам не знал, но догадывался, что медаль за это ему не дадут. Возможно, острый язык Макса и стал одной из причин того, что "Робингуд" не жаловали не только генералы, но и агенты Департамента, для которых никому не подчиняющийся разведбот был постоянной головной болью. И только героизм экипажа и урон, который их маленький спейсер наносил Цпехам, до поры до времени охранял "Робингуд" от возможных репрессий.

То-то теперь обрадуются в Департаменте, когда узнают, что их головная боль прошла...

Фабиола вдруг подумала о том, что Департамент мог не только следить за "Робингудом" - а в том, что за ними была установлена слежка, Фабиола ничуть не сомневалась, - но и ненавязчиво так делиться информацией с противником о местонахождении корабля. И имперцам только оставалось дождаться момента, когда можно выполнить за Департамент всю грязную работу.

Впрочем, так считать может только человек, который разуверился в идеалах свободы и галактического единства человека... Чтобы Департамент пошел на сотрудничество с Империей... Это могло присниться только в страшном, кошмарном сне. Ведь Империя и Император - это исчадия ада...

Но Фабиола, лишенная памяти о своем прошлом, и раньше не считала себя полностью принадлежащей к тому миру, в котором была вынуждена жить, и потому могла не бояться своих мыслей. Да и Макс периодически открывал ей глаза...

И потому сейчас, глядя на матовую черноту пространства, Фабиола вдруг поняла, как мелки и ничтожны все эти человеческие интриги, все бандитские разборки и войны между Федерацией и Империей по сравнению с тем, что может преподнести человечеству природа. Людям, живущим по разные стороны Окраины, и в мирах Федерации, и в мирах империи, кажется, что они полностью покорило Вселенную, раз могут перемещаться в пространстве почти мгновенно - но внезапный взрыв сверхновой звезды может уничтожить несколько обитаемых миров, а одна небольшая черная дыра, странствующая по Вселенной, может проглотить сотни космических кораблей. Что вся мощь человеческой цивилизации по сравнению с мощью Вселенной, которая, если захочет, сможет легко уничтожить человечество, если то будет слишком досаждать ей? Точно так же человек прихлопывает докучливого комара, чтобы тот не жужжал у него под ухом, мешая спать.

Фабиола никогда не старалась мыслить вселенскими категориями, она была обычным человеком, лишенным прошлого. И потому она предпочитала жить настоящим, не задумываясь не только о прошлом, но и о будущем. Пять условно-стандартных лет она бороздила космические просторы, и у нее не было ни времени, ни желания осознать всю грандиозность мирозданья. Она не думала о бесконечности Вселенной, где может существовать такое, о чем человеческий разум не может иметь даже представления. Никогда не думала она и о том, какие сюрпризы может таить в себе черная дыра, и насколько страшно будет оказаться в ее гравитационном плену.

Мысли о черной дыре, которая находится совсем близко, вновь ввергли Фабиолу в панический ужас. Она до боли в костяшках пальцев вцепилась в подлокотник кресла. Сторонний наблюдатель, если бы он оказался сейчас рядом с Фабиолой, увидел бы, как мертвецки побелело ее лицо, а синюшные губы что-то бессвязно шептали - и решил бы, что женщина молится.

Но это не было молитвой - Фабиола никогда не верила в Создателя, считая, как и большинство людей, что богов придумывают сами люди.

Но сейчас, когда она чувствовала, как к сердцу подступает липкий, почти первобытный страх, - как тогда, когда ей было всего шесть лет, и она заблудилась в страшном черном лесу, и плакала в голос, звала маму, которая никак не приходила, а вокруг были черные корявые деревья, похожие на злых волков, которые собирались ее съесть - сейчас ей очень хотелось поверить в Бога, во всемогущего Создателя, который никогда не покинет ее, который поможет найти путь к спасению.

Ведь кто-то помог ей тогда выбраться из бесконечного дремучего леса через пять дней...

Каким-то краем сознания Фабиола поняла, что к ней снова возвращаются воспоминания, которых она была лишена долгие годы - но сейчас это не имело никакого значения, потому что ей не с кем было поделиться своей радостью, кроме черного пространства, частью которого она должна была скоро стать.

Но космосу безразличны судьбы людей, и ему не нужны человеческие воспоминания, и потому Фабиола заставила себя вернуться из иллюзорного прошлого в реальное настоящее.

И как ни велико было напряжение последних часов, - а может быть, именно и поэтому - но Фабиола уснула, провалившись в глубокий спасительный сон безо всяких сновидений.

Наверное, бог, если он есть, все-таки решил ненадолго сжалиться над ней...

3.

Когда Фабиола проснулась, то ей показалось, что она совсем не спала, а просто находилась в долгом обмороке. Сон не снял душевную усталость, а пробуждение вернуло прежние страхи.

Фабиола протянула ослабевшую руку к пульту телескефа, нажала нужную клавишу, и перед ней появился контейнер с пищей. Есть она не хотела, поэтому заставила себя проглотить две сладкие капсулы. Просто ей пришла в голову странная мысль: если уж умирать, то не с голоду. Это самая дурацкая и глупая смерть. И пока ее усталые челюсти медленно шевелились, пережевывая сладкую, но безвкусную массу, мозг не переставал размышлять, а глаза лихорадочно метались по интерьеру спас-капсулы, словно зверь в клетке в поисках выхода.

- Многие считали меня смелой, - сказала она, обращаясь к мерцающему экрану телескефа. Кроме кладбищенской черноты пространства это был единственный собеседник, с которым можно было поделиться своими мыслями. - Наверное, я была смелой. Я без раздумья бросалась в гущу схватки. Мною восхищались друзья, меня проклинали враги. И я страшно гордилась тем, что я не просто женщина, а женщина-воин. Амазонка. Бесстрашная Фабиола... А сейчас я трясусь от животного страха. Боюсь умереть... А кто из людей не боится смерти? Я не верю, что есть люди, которым не страшно умирать... Особенно когда смерть ходит где-то совсем рядом...

Фабиола с остервенением тряхнула головой - так что заныли шейные позвонки.

- Я разговариваю сама с собой? - удивленно спросила она у мерцающего экрана. - Я схожу с ума? Нет, я не могу сойти с ума, ведь я сильная... я ни в коем случае не могу разговаривать сама с собой, потому что так сходят с ума, а я не хочу сходить с ума.

Экран молча мерцал Фабиоле, словно соглашался с ней.

- Или я хочу сойти с ума? Чтобы не заметить, как умру?

Экран телескефа не знал ответа на ее вопрос, и Фабиола подняла глаза к потолку, за которым скрывался безжалостный космос.

- Боже, - одними губами сказала она, - я никогда не верила в Тебя. Но ты ведь великий и всемогущий, и творишь добро независимо от того, верят в Тебя или нет, так? Ты спасаешь всех, ведь правда, Боже? Я не знаю, как молиться Тебе, как просить Тебя о помощи. Но... если ты и вправду такой всемогущий и всесильный, если ты справедливый и бескорыстный... Тогда я попрошу Тебя. Попрошу первый раз в своей жизни...

Фабиола зажмурилась, и тишину пространства разорвал ее оглушительный крик:

- Господи, помоги мне...

И, обессиленная, она провалилась в пустоту беспамятства.

4.

Фабиола не знала, сколько минуло времени. Быть может, час. Может быть, сутки. А может быть, и неделя...

Она не хотела ни есть, ни пить. Жизнь потеряла для нее всякий смысл.

Фабиола сидела в кресле, зажмурившись, освободив мозг от каких бы то ни было мыслей - даже мыслей о собственной смерти, приближение которой чувствовалось все явственнее. Даже не глядя на приборы, можно было понять, что спас-капсула стремительно летела в центр черной дыры. Об этом свидетельствовало постепенное увеличение гравитации. Двигаться становились все тяжелее и тяжелее - впрочем, этому обстоятельству Фабиола даже была рада: не нужно было тратить энергию на бессмысленные движения. Стены спас-капсулы сотрясала мелкая вибрация, отчего звенело в ушах, а во рту возник неприятный металлический привкус. Но Фабиолу ничего не волновало - раз бог не ответил на ее молитвы, значит, его не существует, и никогда не существовало, и поэтому нужно оставить всякую надежду на спасение и ждать смерти, и пусть она будет быстрой, без тяжелых мучений.

Но какая-то малая часть души не хотела умирать, и Фабиола с радостным удивлением подумала, что она выпустила из виду анабиозную камеру.

Спас-капсулы оборудованы специальными ваннами, в которые можно погрузиться, ожидая спасения. Мысль была настолько греющей душу, что Фабиола тут же вывела на экран телескефа нужные параметры...

Но экран немилосердно выдал: "Устройство повреждено", и это известие стало последней каплей. Фабиола импульсивно набрала на клавиатуре код открытия аварийного люка. Но, видимо, создатели спас-капсулы оказались людьми очень предусмотрительными, потому что люк не открылся, вместо этого на экране сразу же возникла предупреждающая надпись: "Наденьте защитный костюм!".

Фабиола криво усмехнулась: надо же, какая забота... Неужели автоматика спас-капсулы, будь она проклята, следит не только за физическим состоянием спасаемого, но и за его, так сказать, состоянием духа? Пока эта посудина не врежется в черную дыру, Фабиоле умереть не дадут. И в открытый космос ее, скорее всего, не выпустят, даже если она наденет этот треклятый защитный костюм...

Фабиола не могла понять, почему конструкторы спас-капсулы не предусмотрели возможность добровольного ухода из жизни, когда нет другого выхода, когда смерть является не карой, а подарком судьбы, потому что жизнь становится не священным даром, подаренным человеку богом, которого на самом деле не существует, а продолжением невыносимых мук. В том, что ей предстоит долгая и мучительная смерть, Фабиола не сомневалась. Привыкнув к неизбежности смерти, трудно согласиться с мыслью, что смерть эта придет не сразу, что она будет бесцеремонно корежить ее тело, и никто не услышит ее последних стонов, кроме безжалостного пространства, которому, если честно, все равно...

- Господи, если ты все-таки есть, помоги мне умереть быстро, без мучений, - прошептала она, обращаясь к пространству - пространству уже не черному, а чуть серебристому, словно кто-то рассыпал вокруг карнавальные блестки.

Дребезжание корпуса спас-капсулы усилилось, и Фабиола увидела, как раздвоился экран телескефа. Она не могла понять - то ли это просто видение уставшего мозга, то ли гравитация черной дыры начала менять структуру пространства. В ушах раздавался неприятный звон, и чей-то тихий голос ритмично нашептывал Фабиоле: "Спасение в смерти, спасение в смерти..."

И Фабиола поняла, что, пока она еще в сознании, она должна принять решение.

Единственно правильное решение...

Превозмогая возросшую многократно силу тяжести, Фабиола нажала несколько кнопок на клавиатуре телескефа, задавая машине программу.

Программу собственной смерти...

Как только из спинки кресла выдвинулась механическая рука с квадратным пультом там, где у человека начинается плечо, Фабиола нажала багрово-малиновую кнопку. Тотчас же один из "пальцев" робота удлинился, из узкого отверстия вылез тонкий шприц и медленно поплыл к Фабиоле. Когда игла дошла до предплечья, Фабиола почувствовала легкое ледяное прикосновение. Это ее удовлетворило: парализатор действовал.

И перед тем, как впасть в бессознательный сон, который должен закончиться смертью, Фабиола задала телескефу программу: робот должен вводить Фабиоле инъекцию, как только она придет в себя.

Теперь за ней ухаживал робот. Такое универсальное электронное приспособление, специально созданное, чтобы ухаживать за раненым.

Обессиленная Фабиола вначале ничего не имела против столь нежной заботы, ведь ей даже не приходилось протягивать отяжелевшую в несколько раз руку, чтобы взять питательную капсулу: ловкие манипуляторы, созданные из сверхпрочных сплавов, которые были в состоянии выдержать сверхвысокие температуры и силу тяжести, в несколько десятков раз превышающую стандартную норму, безболезненно вводили в вену питательный раствор, в котором было все, необходимое для поддержания жизни.

Когда Фабиола приходила в себя, тонкая игла на "плече" манипулятора осторожно касалась ее плеча, девушка чувствовала легкий холод, и тут же проваливалась в забытье. Перед этим она успевала подумать только о том, что если наступит смерть, она не увидит и не почувствует ее присутствия.

Фабиола лежала в кресле без сознания, и если бы она могла сейчас что-либо чувствовать, она бы поняла, как ей сейчас хорошо: не холодил душу ледяной страх, и не нужно было ни о чем думать.

Даже о собственной смерти...

А робот, пока Фабиола находилась вне сознания, исправно поддерживал ее жизнь: вводил в кровь необходимые вещества, которые люди обычно получают вместе с пищей. А когда Фабиола ненадолго приходила в себя, осознавая, что еще жива, робот не давал ей времени на отчаяние: парализующий укол был быстрым и безболезненным... Робот не знал, почему он должен одновременно выполнять две взаимоисключающие друг друга задачи: заботиться о поддержании жизни "пациента" и отнимать у него жизнь. Но робот был всего-навсего электронным существом, запрограммированным человеком, он должен был выполнять приказы человека, не задумываясь о том, противоречат они друг другу или нет. Робот не мог сделать только одного: он, в соответствии с законами, придуманными древним земным мудрецом Азимовым, не мог сознательно причинить вред человеку и допустить, чтобы кто-либо причинил человеку вред. То есть он не мог вколоть Фабиоле смертельную дозу парализующего состава - хотя, вне всякого сомнения, она бы очень рада, если бы он так поступил...

... На какой-то минуте, которая наверняка была зафиксирована телескефом, робот вдруг отключился, его длинная металлическая рука исчезла в изголовье кресла. И это не было ошибкой программы: робот уже ничем не мог помочь сидящему в кресле человеку...

В кабине сделалось совсем тихо - только чуть слышно потрескивал экран телескефа.

Еще через какое-то время из ниши в противоположной стене выдвинулись два манипулятора, похожие на руки сказочого великана. Эти руки осторожно подняли с кресла неподвижного человека - красивую женщину с длинными черными волосами, волнами спадающими на плечи, облаченные в серебристо-белый комбинезон звездного капитана. Впрочем, машины мало понимали, что такое человеческая красота, они были созданы лищь для того, чтобы четко выполнять функции, возложенные на них человеком. Поэтому она даже и не заметили, что лицо женщины было спокойным и умиротворенным, словно она уснула глубоким, как в давно забытом детстве, сном, который не в силах потревожить никакие вселенские катаклизмы, даже падение в гравитационную пропасть.

Если бы Макс сейчас был жив, и если бы он увидел в этот миг Фабиолу, он бы понял, что его любимая женщина счастлива...

Манипуляторы деловито втянули в темное нутро ниши неподвижное тело, и она закрылась, чтобы открыться уже на Земле, или на любой из планет Федерации, где погибший должен быть похоронен с надлежащими почестями.

Но Земля была очень и очень далеко.

А спустя некоторое время прочные стенки капсулы не выдержали давления окружающего пространства и раскололись, как орех.

Но этого уже никто не видел, кроме безжалостного и всемогущего Бога.

Который, скорее всего, ничего не заметил...

5.

"Вестник Галактической Федерации", 460 год Эры федерации, ј 12, с. 135.

"4 июля 460 года в 87 секторе разведывательный спейсер "Робингуд"

подвергся вероломному нападению цпехов. Корабль погиб, однако члены экипажа, за исключением капитана корабля, Фабиолы Ксотос, были спасены подоспевшим к месту катастрофы "Арматором", флагманом доблестных Вооруженных Сил Федерации. По словам штурмана Яна, который держал связь с капитаном до последнего момента, ее спас-капсула сбилась с курса и угодила в гравитационное поле черной дыры. К сожалению, данный район Галактики изучен плохо, поэтому спасательные работы пришлось прервать, чтобы избежать еще больших жертв.

Капитан Фабиола Ксотос объявлена пропавшей без вести.

Скорее всего, доблестный капитан Фабиола Ксотос погибла...

Командование Вооруженных Сил Федерации намерено представить Фабиолу Ксотос к высокой награде.

Память о Фабиоле Ксотос навсегда останется в сердцах граждан Федерации..."

20-25 июня 1994, ноябрь-декабрь 2001

© Алекс Бор, 2001

-------------------------------------------------------------------- "Книжная полка", http://www.rusf.ru/books/: 09.07.2002 17:56

АЛЕКС БОР

Этот Мир - мой

Фантазия

Олег безнадежно опаздывал на свидание. Он надеялся, что сумеет разобраться с делами до шести вечера, но неожиданно ему на голову свалились проблемы, которые истерично орали во весь голос, требуя немедленного решения, и Олегу пришлось сделать с десяток важных звонков, договориться о встречах с нужными людьми, от которых зависело если не все, то очень многое. Когда же стрелка часов приблизилась к семи часам, вдруг выяснилось, что кончается месяц и пора приводить в порядок бухгалтерские счета, а Олег, как назло, сегодня утром отпустил пораньше с работы своего бухгалтера. У бухгалтера домашнего телефона не было, так что Олегу пришлось самому врубать компьютер и разбираться с цифирью.

Словом, когда Олег наконец-то освободился, часы, словно издеваясь, показывали четверть десятого. А он договорился о встрече с Таней на двадцать один тридцать. Так что нужно было спешить. Но Староволжск - городок небольшой, из конца в конец его можно пройти всего за час с небольшим. А если под тобой быстрые немецкие колеса, то и получаса будет много. Так что Олег даже успел заскочить в цветочный магазинчик на Советской улице - глупо приходить на свидание с любимой девушкой с пустыми руками.

Свернув с моста на набережную Волги, Олег сразу же заметил Таню. Девушка стояла у гранитной балюстрады, окаймляющей полукруглую видовую площадку, с которой открывался прекрасный вид на Затверечье, на многочисленные церквушки на фоне современных блочных домов. У балюстрады часто останавливались автобусы с заграничными туристами, и пожилые экскурсанты восторженно цокали языками и щелкали "кодаками", стремясь запечатлеть русскую экзотику. Олег, как и большинство горожан, к интуристам относился с пониманием: они оставляли в гостиницах и сувенирных лавках так необходимые городскому бюджету доллары.

Таня стояла, облокотившись о перила балюстрады, и не видела машины Олега.

Рядом с девушкой враскоряку стоял ее ярко-красный мотоцикл.

Олег припарковался на платной стоянке у ресторана, расположенного в недавно отреставрированном особняке, памятнике архитектуры восемнадцатого века. Старинный фасад оживляли только три дорические полуколонны. Вывеска слепила глаза ярким неоновым светом.

Выйдя из машины, Олег расплатился с немногословным охранником братковской наружности и направился к девушке. Таня, наверное, услышала звук подъехавшей машины, поэтому стояла, повернувшись лицом к стоянке, опершись острыми локтями о гранитные перила. Даже издалека Олег заметил, что девушка недовольна его долгим отсутствием. Всем своим хмурым и слегка надменным видом она показывала Олегу, что опаздывать на свидание - это все-таки привилегия слабого пола.

- Привет! - Олег вытащил из-за спины огромную огненно-красную розу на длинной мясистой ножке и протянул ее Тане. При этом он подумал, что цветок хорошо смотрелся бы на руле мотоцикла.

- Привет, коли не шутишь, - хмуро ответила Таня. Но, увидев алый бутон, сразу растаяла, и по ее радостной улыбке Олег понял, что девушка не станет корить его за почти получасовое опоздание.

Они поцеловались, слегка коснувшись друг друга губами.

- Мы куда-то собрались? - Олег кивнул на мотоцикл, к сидению которого были приторочены два ярко-красных защитных шлема.

- Хочу показать тебе одно волшебное местечко, - ответила Таня, улыбаясь. - Если ты, конечно, не боишься быстрой езды, - тут же добавила она с мягкой усмешкой.

- Ну какой же русский боится быстрой езды, - в тон ей ответил Олег, тоже улыбаясь. Он знал, что Таня гоняет на мотоцикле не хуже любого заправского байкера.

- Ну, если ты такой смелый, то надевай шлем, и полный вперед" - скомандовала девушка.

Честно говоря, затея Тани пришлась Олегу не по душе. После тяжелого рабочего дня не хотелось никуда мчаться сломя голову, рискуя сломать голову отнюдь не в фигуральном смысле. Да и вообще, зачем куда-то ехать на ночь глядя, когда можно спокойно посидеть в ресторане "На набережной", выпить легкого вина, потанцевать в полутьме зала, оформленного в готическом стиле, или просто послушать легкую музыку, заставляющую забыть о тревоживших тебя в течение всего долгого дня проблемах... Но Олег понимал, что его отказ, высказанный даже в мягкой форме, может сильно расстроить девушку, которая решила приготовить ему очередной приятный сюрприз.

Они были знакомы чуть больше месяца, но Таня не переставала удивлять Олега. Дочь известного в городе предпринимателя, владельца сети продовольственных магазинов, коммерческие аппетиты которого, по достоверным слухам, простирались даже до Москвы, Таня недели две скрывала от Олега свое, если можно так выразиться, социальное происхождение.

Одевалась девушка неброско: линялые джинсы и мятый свитер, иногда - просторная футболка, но чаще всего - косуха в металлических заклепках, так что ее можно было принять за неформала. Какое-то время Таня была завсегдатаем молодежной тусовки, которая собиралась два раза в неделю, по четвергам и воскресеньям, на площади Ленина, рядом с памятником вождю пролетариата, и ее друзья-неформалы даже не подозревали о том, что девушка - дочь одного из самых состоятельных предпринимателей Староволжска. Олега удивляло, что данное обстоятельство так долго оставалось тайной для профессиональных тусовщиков: Староволжск - город небольшой, почти все его жители знакомы друг с другом, а если не знакомы сами, то имеют общих знакомых, так что трудно, если не сказать невозможно, скрыть даже незначительный факт своей биографии, все равно рано или поздно кто-нибудь да расскажет о тебе всю твою подноготную. За это, кстати, Олег порой люто ненавидел свой родной город...

Тем не менее Тане удалось скрыть от своих друзей-приятелей самое главное, и они так и не узнали о том, кто тусовался с ними два раза в неделю.

Тусовщикам было известно лишь то, что Таня посчитала нужным сообщить о себе.

Так что и Олег первоначально считал Таню бедной Золушкой, которой требовалась не столько духовная, сколько материальная поддержка. Ну посудите сами: разве будет родная дочь миллионера, разъезжающего по городу в "Джипе-Чероки" с тонированными стеклами, ходить в заштопанной футболке и джинсах с заплатами и вдевать в уши дешевые стеклянные сережки?

Таня не возражала, когда Олег называл ее Золушкой, лишь грустно улыбалась и тяжело вздыхала, из чего Олег сделал вывод, что девушка устала от беспросветной жизни, порожденной постоянными заботами о куске хлеба, и видит в своем новом знакомом прекрасного принца в белом "Мерседесе", который поможет ей вырваться из мира бедности и страданий в прежде недоступный ей мир богатства и счастья. Все женщины одинаковы, - считал Олег, - все насмотрелись по телевизору мыльных сериалов и мечтают если не выскочить замуж за состоятельных парней с машиной, квартирой и счетом в швейцарском банке, то хотя бы завести себе богатого любовника, имеющего аналогичные достоинства. Такова природа всех женщин, и Олег был уверен на двести процентов, что его новая подружка ничем от них не отличается.

Современные женщины рациональны до мозга костей, они знают, чего хотят от мужчин и чего мужчины хотят от них.

Однако Таня оказалась совсем другой. Она совсем не была похожа на своих сверстниц, с которыми был близко знаком Олег и которые, признаться, ему уже порядком надоели. Таня великодушно позволяла - именно позволяла, другого слова не подберешь - гулять с собой по городу и водить себя в ресторан, однако категорически отказывалась от денег и дорогих подарков.

Словом, вела себя так, словно была высокородной, но внезапно разорившейся аристократкой, чье родовое поместье было продано с молотка за долги.

"Нищая, но гордая", - с сожалением думал Олег в первые дни их знакомства.

"Просто гордая", - решил он, когда Таня рассказала ему, чья она дочь, и понял, почему она отказывалась от его подарков и денег - отец мог обеспечить девушку всем необходимым вплоть до ее собственной пенсии. Но Таня словно прочитала мысли Олега и сердито выпалила ему: "Не думая, что я из-за отца... Да, я ни в чем не нуждаюсь. Но если бы все было наоборот, я бы все равно не стала брать у тебя денег. Не люблю, когда меня покупают", - повторила Таня. Словом, в тот день они ничуть не поссорились, и Олег вдруг понял: он любит Таню. Причем любит уже несколько дней - с их первой встречи. Он влюбился в девушку с первого взгляда... Хотя начало их знакомства не предполагало возникновения никаких высоких "чуйств" - по крайней мере, у Олега.

Познакомились они случайно, в день города. Олег прогуливался вечером по многолюдным аллеям городского сада, надеясь завести очередное легкое, необременительное для души и тела знакомство. Девушек вокруг было очень много, одна краше и сочнее другой; казалось, в городском саду кто-то решил устроить конкурс красоты, столько вокруг было оголенных локтей и коленей, так что глаза разбегались и голова кружилась от предчувствия любви... И вдруг Олег увидел невысокую черноволосую девушку с большими карими глазами. Одетая в футболку-безрукавку и потертые джинсы, она медленно брела по парковой дорожке, улыбаясь каким-то своим мыслям. Увидев девушку, Олег решил, что этот экземпляр ему подойдет. Как раз то, что нужно, чтобы с пользой для тела провести ночь. Олег избегал длительных серьезных отношений, считая, что в двадцать пять лет еще рановато связывать себя прочными узами брака, хоть официального, хоть гражданского. Да и деньги целее будут... Так что программа действий предполагалась традиционной:

завязать знакомство, понравиться, пригласить в ресторан, угостить шампанским или коньяком, потом привезти к себе домой и развлекаться до утра по полной программе. А наутро, простившись, тут же забыть даже имя той, которая всю ночь согревала своим юным аппетитным телом его одинокую холостяцкую постель... Именно так Олег и жил последние лет пять. Он не считал, сколько девушек и женщин просыпалось утром в его постели, но предполагал, что сотни полторы набралось бы, надумай он, по примеру Пушкина, составить свой "донжуанский список". Жил Олег на окраине города, в коттеджном поселке, прозванном острословами Долиной нищих. Двухэтажный особняк из красного кирпича подарил Олегу отец на восемнадцатилетие. А два года спустя отец погиб - два киллера расстреляли его из автоматов у его московского офиса, за компанию отправив на тот свет шофера, телохранителя и двух случайных прохожих. Убийц, как это часто бывает, не нашли, потому что особо и не искали... Матери Олег не помнил - она умерла, когда ему не исполнилось и трех лет. Так что Олег давно уже был "сам себе режиссер" и ни перед кем не отчитывался за свою излишне бурную личную жизнь. Хотя, если честно, на личную жизнь у Олега почти не оставалось времени - после гибели отца к нему по наследству перешел его бизнес. Не весь, конечно, пришлось немного поделиться, пожертвовать московским и петербургским филиалами, ибо Олег не горел желанием отправиться на встречу с родителями в расцвете молодых лет, когда жизнь только начиналась. Но и того, что осталось, с лихвой хватало и на безбедную жизнь, и на развлечения с девочками... Олег любил женщин, и женщины отвечали ему взаимностью - кто рискнет отказать высокому стройному парню, жгучему брюнету с внешностью Киркорова, в карманах которого небрежно так шуршат деньжата, и не какие-то там вымороченные "деревянные", с которыми не пустят ни в одно приличное заведение, а самые что ни на есть настоящие - с портретами американских президентов. Нередко Олег подсаживал к себе в машину малолеток, девчат лет четырнадцати-пятнадцати, предлагая подбросить их до дома. И подбрасывал...

Но не сразу. Сначала он вез их к себе домой. "Нимфетки" были смышлеными, они хорошо знали, чего хочет от них парень из белого "Мерседеса", так что были совсем не против прокатиться по городу на шикарной "тачке". Олег нисколько не боялся, что его могут привлечь к ответственности за связь с несовершеннолетними. У него были деньги, и он знал, что за деньги можно купить все; а что нельзя купить за деньги, можно купить за большие деньги, и так далее... Так что Олег просто-напросто покупал их молчание. Девушки, как уже говорилось, были смышлеными. И циничными до мозга костей. Да и невинность свою они потеряли, наверное, еще задолго до своего рождения и уже давно своим прыщавым и неумелым сверстникам предпочитали мужчин лет на десять-пятнадцать старше. Так что ни о каком, пользуясь терминологией уголовного кодекса, "растлении малолетних" не могло быть и речи. Эти малолетние сами кого угодно растлят. Как в анекдоте: "Доченька, тебе уже тринадцать лет, нам надо поговорить о сексе", - "хорошо, мамочка, что ты хочешь узнать?"...

С Таней годами обкатанный сценарий неожиданно дал сбой. Девушка сразу призналась, что Олег ей нравится, однако сразу дала ему понять, что разделит постель только со своим законным мужем, брак с которым будет освящен Церковью. Таня, наверное, в силу своей наивности, всерьез верила в Бога, читала религиозную литературу, раз в неделю ходила в церковь и считала прелюбодеяние страшным грехом. Вначале Олег лишь саркастически ухмылялся: дескать, ты можешь верить во что угодно и в кого угодно, моя милочка, ты можешь сколько угодно пудрить мне мозги, но все равно станешь моей. "От Сан-Антонио еще никто не уходил!.." Не сегодня, так завтра сама прибежишь ко мне и запрыгнешь в мою постель... Олег начал ухаживать за девушкой - что называется, распустил хвост, как павлин, но цель была одна:

затащить Таню в свою постель. Затащить чисто из спортивного интереса - ему давно уже не попадались девственницы...

Однако случилось неожиданное - поухаживав за Таней неделю, Олег с ужасом понял, что влюбился в нее. Влюбился искренне и безнадежно. До такой степени, когда начинаешь терять рассудок и желаешь видеть предмет своего обожания каждую минуту.

- Может быть, лучше поедем на моей машине? - неуверенно предложил Олег, теребя в руках шлем.

- Все-таки ты боишься, - ответила Таня. - Думаешь, я задумала покушение на твою бесценную жизнь?

- Нет, я так не думаю, - торопливо ответил Олег, чувствуя, что краснеет.

Но над городом уже легли сизые вечерние сумерки, так что Таня не могла видеть краску, залившую щеки Олега. - Но опасаюсь. Говорят, что женщина за рулем мотоцикла будет пострашнее "Фауста" Гете.

- Ты читал "Фауста"? - удивленно вскинула брови девушка.

- Нет, - ответил Олег, - просто так говорят...

- Да, мужчины много чего говорят, - заметила Таня. - Когда они видят женщину за рулем, они трясутся от страха и их сердца убегают в пятки. Вот и ты трясешься...

- Трясусь, - выдохнул Олег, - но не от страха.

- А от чего? - Таня удивленно посмотрела на него.

- Мне страх как хочется тебя поцеловать...

И, не дожидаясь ответа, он порывисто обнял девушку и надолго приник к ее губам, податливым и твердым одновременно. Таня ответила на его поцелуй.

- Могу поспорить, - сказал Олег, с трудом отрываясь от горячих губ девушки, - что твоя колымага не проедет дальше ста метров!

- Могу поспорить, - улыбнулась Таня, - что она проедет гораздо дальше! - карие глаза девушки возбужденно сверкнули.

- Хорошо, спорим! - загорелся Олег. Он еще ощущал на своих губах сладкий вкус поцелуя. - На десять поцелуев принцессы. В роли принцессы - ты...

- А в роли принца, конечно же, ты, - насмешливо проговорила Таня. - Тоже мне, лорд с планеты Земля... - Олег не понял Таниной реплики, но переспрашивать не стал. - Хорошо, спорим. Если я проиграю, ты целуешь меня. А если проиграешь ты, то... - Таня пристально взглянула в глаза Олега, обжигая его сердце карим взглядом.

- Ты меня запутала, принцесса, - смущенно проговорил он, - получается, что я буду должен тебе в любом случае?

- Конечно, - кивнула девушка, хитро прищурившись. - Или ты против?

- Нет, конечно... Я только не понимаю, зачем нам спорить, если я могу тебя поцеловать и так?

Он снова хотел обнять девушку и прильнуть к ее горячим губам, однако на этот раз Таня отстранила его губы, прикрыв ладонью, и сказала:

- Не спеши...

Олег поцеловал ее холодные пальцы.

Пальцы остро пахли бензином, и это почему-то расстроило Олега.

Руки хорошеньких девушек не должны пахнуть бензином. Они должны источать тонкие ароматы самых изысканных французских духов...

- Не спеши, - повторила Таня, но тихие звуки ее мягкого голоса были такими нежными, такими обволакивающими, что сердце Олега заколотилось так быстро, словно оно было маленькой сизокрылой пташкой, запертой в железной клетке.

И эта пташка заметалась в тесном пространстве, ограниченном острыми железными прутьями, в поисках несуществующего пути на волю.

Олег едва сдержался, чтобы не стиснуть девушку в своих объятиях...

- Не спеши, - повторила Таня, которой, видимо, передалось возбуждение Олега.

Странные у них все-таки были отношения...

Таня категорически возражала против секса, однако ничего не имела против поцелуев. Причем поцелуев отнюдь не братских, то есть чисто символических, а самых что ни на есть настоящих, горячих и страстных. И целовалась она так, что Олегу казалось, что Таня боится, что этот поцелуй окажется последним в ее жизни. И она вкладывала в него всю свою нерастраченную девичью нежность, всю еще не раскрывшуюся женскую чувственность, полностью отдаваясь во власть стихийной, испепеляющей душу страсти, словно желая раствориться в губах Олега, так что у него, знающего толк в поцелуях, замирало сердце и захватывало дух, и ему тоже не оставалось ничего, кроме как умереть, когда застывшая от наложенных на нее волшебных чар душа покидала дрожащее от волнительной страсти тело, улетая куда-то очень далеко, полностью исчезая там, где не существует ни пространства, ни времени...

После таких поцелуев Олег долго не мог прийти в себя. А когда к нему возвращалась способность соображать, он думал о том, какой ненасытной и страстной должна быть эта невинная девушка в постели, если одним лишь поцелуем она способна довести до сумасшествия...

Таня нацепила на голову шлем, по-ковбойски оседлала мотоцикл. Олег со вздохом пристроился на заднее сиденье. Ему по-прежнему не нравилась эта затея. Не к месту вспомнилось, что недавно разбился насмерть какой-то байкер, который тоже любил лихо гонять по ночам. У почтамта до сих пор висит фото молодого смеющегося парня лет двадцати, перехваченное черной ленточкой.

- Держись крепче! - сказала Таня.

- Угу, - буркнул Олег и обнял девушку за талию.

Сердце вдруг ударилось о ребра и провалилось куда-то в область желудка.

Голова закружилась, в душу холодной змеей вполз липкий страх. Олегу показалось, что он вернулся лет на десять назад и был подростком, который впервые в жизни оказался рядом со своей сверстницей и ощутил пьянящее кровь желание физического обладания. Желание приятное и пугающее одновременно, зовущее в такой уже близкий взрослый мир.

Олег зажмурился, мотнул тяжелой головой. Наваждение прошло, оставив после себя соленую сухость во рту и судорожное сердцебиение.

"Это нервное, - подумал он. - Я много работал в эти дни, мне нужно отдохнуть, а то так свалюсь где-нибудь..."

- Ты готов? - Таня бросила на него короткий взгляд из-за плеча.

- Готов, - судорожно выдохнул Олег, сглатывая вязкий комок.

Таня стремительно рванула вперед зверем взревевший мотоцикл, словно была заправским байкером. Впрочем, возможно, она и была байкером. Что Олег знал о Тане? Они были знакомы больше месяца, но девушка по-прежнему оставалась для него чистым листом бумаги. Таня не любила рассказывать ни о себе, ни о своем крутом отце, и Олег позволил себе сделать вывод, что она с ним не очень ладит. Таня в ответ не стала ни разубеждать Олега, ни соглашаться с ним, и он еще сильнее укрепился в своем предположении. Понятно, что у человека, который занимается бизнесом, нет времени на общение со своим выросшим ребенком. Олег знал, что Тане недавно исполнилось восемнадцать, что она слушала Шевчука и Цоя, которые "поют о других мирах". Наряду с религиозной литературой увлекалась она фантастикой и фэнтези, в первую очередь книгами Крапивина, Перумова, Лукьяненко и Олди. Оттого и ходила раньше на тусовку к памятнику Ленину, где еще год-два назад можно было встретить единомышленников. Теперь же у Ленина тусуются одни хиппи да металлисты, с которыми Тане стало неинтересно, а все любители фантастики перебрались в клуб ролевых игр, но они заняты инсценировкаи фэнтезийных романов, так что о книгах с ними тоже особенно не поговоришь...

Олег и до знакомства с Таней краем уха слышал о ролевом клубе. Как-то раз даже видел репортаж по местному телеканалу: подростки - парни и девчонки - бегали по лесу, нацепив цветастые накидки, размахивая деревянными мечами и копьями, а один парень, на котором пахать можно было, позировал перед кинокамерой с огромной секирой из папье-маше. У них была какая-то ролевая игра, и они называли себя то ли эльфами, то ли гоблинами. Или даже хоббитами - что, впрочем, одна хрень. Нечем ребяткам заняться, вот они фигней и страдают.

Книг Олег давно уже не читал, названные Таней имена писателей были для него пустым звуком. Однако Олег пообещал Тане, что, как только у него появится свободная минутка, он непременно ознакомится с творениями ее любимых писателей. И даже взял у нее два толстенных романа Перумова, что-то там о мечах, алмазных и деревянных. Но книги так и залегли в его офисе мертвым грузом рядом с компьютером. Времени на чтение беллетристики у Олега не оставалось, круглые сутки он думал лишь о своем бизнесе, просчитывая разные варианты. Даже прогуливаясь вечерами по набережной с Таней или ужиная с ней в ресторане, он ни на секунду не переставал думать о делах. Где уж тут осилить два толстенных "кирпича" по пятьсот страниц каждый...

Правда, как-то зашел к нему в офис знакомый бизнесмен, увидел книги Перумова и спросил: "Читаешь?" - "Нет времени", - ответил Олег. - "Ну и зря. Культовый писатель. Продолжение Толкиена написал..." Олег не знал, кто такой этот Толкиен, но уточнять не стал. Да и Витек заскочил не о литературе и искусстве разговаривать, нужно было обсудить более важные проблемы...

Таня свернула с набережной в узенький переулок, который вливался в центральный проспект.

Проспект проложили лет тридцать назад, для чего пришлось пожертвовать старинными кварталами, возведенными еще лет двести назад по проектам Казакова и Росси. Олег знал это потому, что его отец в доперестроечное время возглавлял одну из городских стройконтор, и именно ему поручили снос ветхого жилья. Отец в сжатые сроки выполнил указание партийного начальства, хотя ему всячески пытались мешать старички-краеведы, которые требовали остановить вандализм. Аркадий Корнелиевич - так звали отца Олега - посылал этих умалишенных радетелей старины по одному короткому адресу, известному с младых ногтей каждому русскому человеку. Но, видимо, старики-краеведы успели попортить отцу немало кровушки, потому что даже спустя десяток лет он не мог вспоминать о том времени, не прибегая к услугам крепкого соленого словца. Полжизни проработав строителем, возведя немало многоэтажных домов, отец и выражаться любил многоэтажно, особенно когда выпивал по праздникам... И "Братков" он, наверное, тоже посылал по матушке, когда они пришли к нему в офис и сделали взаимовыгодное предложение, от которого нельзя было отказаться без риска потерять здоровье. Но отец, в душе которого с началом перестройки проснулась спокойно дремавшая до этого деловая жилка, хотел иметь все и сразу, а, как известно любому школьнику, жадность никогда никого еще не доводила до добра... Вот и получил любимый папаша контрольный выстрел в голову, и отдыхает теперь от дел праведных на старинном Румянцевском кладбище...

Олег вздохнул. Что-то очень часто за последние дни он вспоминает отца.

Надо будет в воскресенье съездить на могилку, посмотреть, что да как. И свечку в церкви нелишне будет поставить за невинно убиенного раба Божьего...

Мотоцикл летел по широкому проспекту, обгоняя редкие автомашины. Олег не мог помнить, каким было это место раньше, однако он видел фотографии, на которых был запечатлен Великокняжеский переулок. Фотографии хранились в письменном столе отца, и он увидел их, когда разбирал бумаги после убийства. Олег рассматривал пожелтевшие от времени черно-белые снимки и не понимал, из-за чего подняли пену краеведы. Из-за двух десятков приземистых и неуклюжих развалюх, которые, наверное, ремонтировались последний раз в 1913 году? Радоваться нужно, что на месте этого убожества подняли этажи современные жилые дома, куда перебрались обитатели снесенных трущоб. А теперь первые этажи многоэтажек занимают магазинчики и офисы разных мелких фирм. Удобно и современно... Так что не стоит жалеть об исчезнувшем прошлом - тем более что в городе осталось еще немало каменных и даже деревянных избушек, построенных еще во времена царя Гороха, поэтому Староволжск еще долго будет соответствовать своему имени. Одно слово - глухая провинция! И это в трех часах быстрой езды до Москвы, которая давно уже вступила в новое тысячелетие, как и весь цивилизованный мир по обе стороны Атлантики, а мы все еще держимся за деревянный девятнадцатый век!

Вечерело, смеркаясь, и на фасадах многоэтажек, стоящих вдоль Великокняжеского проспекта, зажглись неоновые рекламные огни, призывая горожан приобретать одежду, обувь и бытовую технику известных западных фирм, а также воспользоваться услугами местных банков. Но Олегу почему-то казалось, что современная реклама выглядит провинциально, если не сказать убого, словно рекламщики сами не до конца уверены в том, что в городе наступили новые рыночные времена, хотя социализм, долгое время господствовавший на территории нашей отдельно взятой страны, приказал долго жить еще лет десять назад.

Было около десяти вечера, но проспект был почти пустым, что тоже можно было объяснить лишь глухой провинциальностью города. В столице автомобильное движение не прекращается до самого позднего вечера, там не промчишься на мотоцикле с ветерком. То есть промчаться, конечно же, можно, однако потом, при удачном стечении обстоятельств, придется недельки три-четыре погостить у господина Склифосовского.

Если будет что соскрести с асфальта после лобового столкновения с каким-нибудь "джипом"...

"Так что есть некоторые преимущества у небольших городов", - подумал Олег с каким-то теплым чувством.

Словно услышав его мысли, Таня прибавила газу, так что мотоцикл на короткий миг даже привстал на заднее колесо. У Олега от испуга захватило дух, и он невольно вспомнил радостное лицо парня-байкера, улыбающегося с траурной фотографии. Он почему-то представил себя на фотографии, наклеенной на бетонное основание фонарного столба, и его передернуло от суеверного ужаса.

Мотоцикл, зарычав по-звериному, помчался прямо по разделительной линии.

"Где эти чертовы гаишники? - с сожалением думал Олег. - Когда не надо, они под каждым кустом..." Почему-то у Олега было такое ощущение, что его сегодняшняя поездка на мотоцикле кончится для него печально. Два колеса ему никогда не внушали доверия. Он где-то слышал, что двухколесная конструкция менее устойчива, чем четырехколесная.

Прядь Таниных волос выбилась из-под шлема. Волосы били Олега в лицо, что никак не улучшало его настроения. Ему приходилось постоянно придерживать эти пряди рукой, так что он мог держаться только одной рукой. Чтобы не сверзиться на мостовую, он обхватил девушку за живот, почти под самой ее грудью. И с ужасом понял, что под футболкой у девушки ничего не было! Олег давно заметил, что Таня не надевает лифчиков, и это обстоятельство сильно возбуждало его, особенно когда они целовались, и Олег прижимал девушку к себе, ощущая легкое прикосновение маленьких холмиков, скрытых тонким слоем материи, и его лихорадочное воображение рисовало картины, одна фантастичнее другой: как они лежат рядом в чистой постели и Олег медленными, но уверенными движениями рук освобождает девушку от ее одежды, а затем наклоняется и нежно касается сначала языком, а затем и губами острых бугорков набухших сосков...

К сожалению, дальше эротических фантазий у Олега дело пока не доходило, и его тревожила смутная мысль, что Таня никогда не станет его женщиной...

Встречный ветер хлестал Олега в лицо, охлаждая пылкое воображение. Но ему все равно было жарко - наверное, воздух еще не успел остыть после знойного летнего дня. На лбу выступила испарина, во рту почувствовался терпкий вкус остывающего асфальта. Олег ощущал лихорадочное возбуждение, помноженное на странную мальчишескую робость - от того, что в любой момент мог как бы невзначай коснуться пальцами груди девушки, и в то же время понимая, что не станет так поступать. И отнюдь не потому, что его действия могут возмутить Таню - просто на лихой скорости нужно думать не о чувственных наслаждениях, а о том, как удержаться в седле.

А сама Таня, наверное, и не подозревала, какие душевные муки терзают ее спутника. Ее тело было напряжено, она слилась сейчас со своим стальным конем в единое целое и летела вперед, как летит быстрая стрела, выпущенная из тугого лука.

Они домчались до нового здания железнодорожного вокзала, которое построили лет двадцать назад на месте древнего монастыря. Сам монастырь разорили еще раньше, в тридцатые годы, но главный монастырский собор не взорвали, а обезглавили, превратив в винный склад. В таком виде собор и простоял до начала восьмидесятых. Олегу порой казалось, что он даже помнил, как ломали остов собора - хотя о чем может помнить пятилетний мальчишка...

Подъехав к вокзалу, Таня сбросила скорость и свернула на Московское шоссе.

Когда позади остались похожие одна на другую, как сестры-близнецы, серые пятиэтажки, началась промышленная зона. Со стороны кожевенного завода пахнуло какой-то тухолью. Олег брезгливо зажал нос, а Таня резко увеличила скорость, чтобы побыстрее миновать ареал душистых ароматов, вызывающих острое желание опорожнить желудок.

Спустя некоторое время показалась березовая роща, которая входила в городскую черту и была любимым местечком отдыха горожан. Олег и сам любил расслабиться под кудрявыми березками с друзьями и девицами, готовыми если не на все, то на многое всего за десяток баксов. Помнится, вон за той корявой березкой с поврежденным стволом в прошлое воскресенье пылал костер, осыпая небо огненным дождем иск - еще чернеет за кустарником кострище. Колька колдовал над шашлыками, Сенька-братан терзал расстроенную гитару, а обнаженная по пояс шалава Катька по-змеиному извивалась в ярком сиянии костра и была похожа на ведьму, только метлы ей не хватало, но где в роще можно найти метлу?

Приметная березка осталась далеко позади - быстрее, Чем Олег успел вспомнить ту бурную ночь на природе, когда неутомимая Катька по очереди удовлетворяла их пьяную братию...

Асфальтированное шоссе пересекла бугристая грунтовка, и Таня свернула в проселок, сбрасывая скорость, чему Олег несказанно обрадовался, потому что боялся, что и по не очень ровной проселочной дороге она будет гнать свой ярко-красный "байк" изо всех сил и эта гонка закончится тем, что они перевернутся.

С грунтовой дороги девушка свернула на просеку, которая больше была похожа на широкую тропинку. Вначале просека была прямой, как стрела, но метров через пятьдесят вдруг завиляла, петляя между посадками березок и елей.

Проехав еще немного вперед, Таня остановилась, огляделась, а затем свернула направо, на еще одну лесную тропинку, едва заметную в стремительно наступавших сумерках.

Наконец она остановилась и заглушила двигатель.

- Приехали, - сказала она, по-ковбойски соскакивая со своего "железного коня".

Олег вздохнул с облегчением - езда, пусть и не очень быстрая, по сумеречному лесу совсем не вдохновляла его.

Олег снял шлем, огляделся. Смешанный елово-березовый лес отступил, открыв взору небольшую полянку, заросшую такой густой и сочной травой, что в ней, наверное, можно было играть в прятки. Олег усмехнулся: странные, однако, мысли лезут в голову... Хоть жаль, что тебе сейчас не восемь лет и ты не можешь спрятаться в густых травяных зарослях, представляя, что ты - бесстрашный Следопыт с берегов Онтарио, выслеживающий в девственной северо-американской сельве, которая не очень любит чужих, коварных краснокожих, которые тоже охотятся за скальпами своих бледнолицых братьев...

Олег вспомнил: о Следопыте писал Фенимор Купер, его книгами Олег зачитывался в детстве. И играл в индейцев вместе с ребятами из соседнего двора.

Но детство давно ушло, и забыты детские игры, и нет рядом с тобой прежних друзей... Олег грустно вздохнул, повесил шлем на руль мотоцикла и вопросительно посмотрел на Таню.

- Пошли, - сказала девушка.

И направилась к поляне.

- А мотоцикл? - зачем-то спросил Олег.

- Здесь с ним ничего не случится, - не оборачиваясь, ответила Таня.

Ее слова прозвучали очень странно в безмолвии ночного леса, однако Олег почему-то поверил девушке. Он до сих пор не понимал, зачем Таня увезла его из города, лишь предполагал, что этой ночью между ними произойдет что-то такое, что сблизит их еще сильнее. Будь на месте Тани другая девушка, он бы ничуть не сомневался, что именно случится с ними на природе, вдали от шума городского...

Но это была Таня, и предположить, что она вдруг решила изменить своим прежним принципам и приняла решение стать женщиной Олега, можно было только обладая очень изощренной фантазией. С фантазией у Олега было бедновато, поэтому, если отбросить в сторону предположение, что она хочет заняться любовью под соснами и елями, в сухом остатке не останется ничего.

Даже самого сухого остатка... Так что Олег пребывал в невнятном состоянии легкого возбуждения, соединенного с недоумением, он не мог точно сформулировать, что творится в его душе, так как никогда не занимался анализом своих чувств и ощущений, считая самокопание уделом психов или неудачников. Но тем не менее он чувствовал, что должно что-то измениться в нем самом, после чего он уже не сможет оставаться прежним. И, чтобы эти изменения прошли благоприятно, нужно отрешиться от всего суетного и наносного, настроить душу на ожидание и ждать...

Так что, услышав странные слова Тани: "Здесь с ним ничего не случится", - он вдруг неожиданно для себя понял странную вещь: ЗДЕСЬ действительно ничего не случится с ее железным конем. И постижение этой ИСТИНЫ было сродни внезапному откровению, и Олег с легким сердцем пошел за девушкой, машинально прихватив с собой мотоциклетный шлем.

За поляной начинался сосновый лес. Но это был совсем ДРУГОЙ лес, Олег никогда не видел ничего подобного. Высокие деревья были, казалось, высажены потомками древних атлантов, чтобы их стволы помогали держать им на плечах небесный свод. Стволы деревьев были ровные и гладкие, так что - Олег улыбнулся странной мысли - можно было и не пытаться забраться по ним верх. Короны сосен терялись в черноте ночного неба. До слуха Олега доносился легкий шорох - наверное, ветерок запутался в гигантских ветвях и никак не мог выбраться на свободу.

- Я здесь ни разу не был! - восхищенно проговорил Олег.

- Корабельная роща, - ответила Таня, бросая на Олега короткий взгляд из-за плеча. Олег заметил, что ее лицо сияло, а зрачки горели маленькими небесными звездочками. - Мое любимое место в этом Мире...

Именно так, с большой буквы, она произнесла слово "Мир". Олег вдруг ощутил небывалое волнение: вот сейчас он поймет нечто очень важное для себя...

Однако ничего не произошло - ни вокруг Олега, ни в его душе, готовой, как никогда раньше, к постижению чуда.

Таня сняла с головы шлем, положила на траву и направилась к соснам.

Деревья зашуршали скрытыми в небе зелеными вершинами, приветствуя девушку.

Олег двинулся следом за девушкой, ощущая необыкновенную легкость во всем теле.

Проходя мимо брошенного в заросли трав шлема, Олег хотел было забрать его с собой, чтобы тот не потерялся в густой травяной сельве, но, вспомнив, что так же легко девушка оставила мотоцикл, понял, что лучше пройти мимо.

Откуда-то снова пришло неведомое ЗНАНИЕ, что со шлемом, как и с мотоциклом, ЗДЕСЬ ничего не случится. Они не затеряются среди высоких густых трав, пахнущих душистой свежестью. Когда придет время, Таня легко найдет все, что ей нужно...

- Кстати, - девушка остановилась у одной из высоченный сосен и прислонилась спиной к ее стволу. Ствол был таким объемным, что обхватить его могли только человек пять. - Без меня ты никогда не попал бы в этот Мир.

- Почему? - удивился Олег. - Всего полчаса езды от города, можно запомнить дорогу...

- Ты не понял меня, - тихим, ровным голосом сказала Таня. - Ты никогда не нашел бы дорогу сюда...

Это было сказано таким значительным голосом, что Олег почувствовал, как по спине побежали холодные мурашки. Словно он сидел один в темной комнате с занавешенными окнами и смотрел по видео жутковатый триллер Стивена Кинга...

- Почему? - шепотом спросил он.

- Потому что это мой мир, - совершенно серьезно ответила девушка, гладя ладонью мшистый ствол сосны-великана. - Это мой Мир...

Дунул слабый ледяной ветерок, облизнув шершавым язычком разгоряченное лицо Олега. Высокие метелки травы низко склонились к земле и зашептали на разные голоса, словно подтверждая слова девушки.

Олег хотел о чем-то спросить у нее, но Таня, легко оттолкнувшись от ствола дерева, углубилась в лес. Олег бросился следом за девушкой, чтобы не потерять ее из виду. Он понял, что будет лучше, если все вопросы он оставит на потом. Он чувствовал, что происходит что-то не совсем обычное, почти волшебное, и боялся, что его неумелый вопрос спугнет сказочное ощущение, которое сейчас овладело им.

Он шел следом за Таней по узкой тропинке, проложенной кем-то сквозь пушистые заросли высокой травы. В этом Мире трава явно спешила вслед за гигантскими соснами, и Олег, глядя на деревья, подумал, что роща эта никогда не слышала ни веселых перестуков звонких топоров, ни визгливого голоса бензопилы. Поэтому сосны и выросли почти до самого неба и подпирают его своими кронами.

Воздух стремительно темнел, влажнея и густея, на рощу опускалась теплая летняя ночь, и окружающие предметы утрачивали присущие им четкость и объем и делались как бы плоскими, как на картине, наскоро набросанной углем или карандашом.

А воздух был так чист, густ и свеж, что хотелось наслаждаться им, пить его, как сладкое вино. Только сейчас, вдыхая пьянящие лесные ароматы, Олег понял, каким грязным и пыльным был город, оставшийся где-то далеко позади - быть может, действительно, совсем в другом мире...

Если смолистый воздух корабельной рощи можно было сравнить с благородным вином, то в городе он напоминал, скорее всего, гнилой самогон.

- Я бы остался здесь, - проговорил Олег, вдыхая полной грудью пьянящий воздух, - остался... Вместе с тобой. - Эти слова сорвались с его губ неожиданно, и Олег смутился.

Таня ничего не ответила. Она быстрым шагом шла вперед, к какой-то своей цели, ведомой ей одной, и, скорее всего, не слышала слов Олега. А если и слышала, то не подала виду.

Неожиданно Олег понял, что Таня и раньше приезжала сюда, в открытый ею волшебный мир. Приезжала, когда ей было так худо, что не хотелось жить, когда безжалостные кошки острыми коготками царапали в кровь душу... Олег вдруг ощутил, насколько Таня была одинока в нашем суетном мире: ее отец занялся бизнесом (Олег знал, что это такое), а мать... Он так и не понял, была ли у Тани мать. Спрашивать он не хотел, опасаясь причинить девушке боль своим любопытством. Захочет - сама расскажет, решил он. Однако Олегу почему-то казалось, что Таня тоже была наполовину сирота - может быть, именно по этой причине они нашли друг друга. Конечно, их встреча произошла случайно, но ведь и жизнь дается человеку случайно, и уже от него самого зависит, как распорядиться неожиданным даром небес... "Странно, - подумал Олег, - почему сегодня меня тянет вспоминать детство и философствовать?

Никогда прежде не замечал за собой такой привычки..."

Таня оступилась, споткнувшись о выступивший из травы корень, и Олег бросился к ней - поддержать, чтобы девушка не упала, не ушиблась.

- Спасибо, - сказала Таня, задержав ненадолго его руку в своей ладони. И добавила тихо, почти неслышно:

- Это мой Мир. Он не сделает мне ничего плохого...

И Олег снова понял, что она права. Таня СОТВОРИЛА свой Мир, потому что была одинока. Отец-бизнесмен день и ночь зарабатывал деньги, ему некогда было заниматься дочерью, особенно когда она выросла. Со сверстниками девушка тоже не могла найти общего языка. Оставались только книги - фантастика и фэнтези, которые уводили ее из реального мира серой обыденной жизни в миры волшебных сказок и сладких грез. А еще у нее был любимый мотоцикл, который, скорее всего, ей на день рождения подарил отец.

Ярко-красный, как лесной пожар, "байк". И когда ей становилось настолько плохо, что никого и ничего не хотелось видеть, она седлала своего стального коня и мчалась подальше от города - в лес, чтобы вдали от любопытных, но равнодушных глаз побродить среди сосен и елей, подышать чистым воздухом. Или даже поплакать, поведав траве и небу свои печали. А потом, зарядившись энергией от корабельных сосен, она возвращалась домой, в свое привычное одиночество.

Все это в один миг пронеслось перед мысленным взором Олега, и его сердце пронзила острая, щемящая жалось к девушке.

Впервые в жизни ему было жалко другого человека. Впервые в жизни он подумал не о себе...

Ибо каким нежно быть одиноким в этой жизни, чтобы суметь придумать себе Мир.

И не только придумать, но и вдохнуть в него жизнь.

Олегу показалось, что теперь он лучше стал понимать Таню.

Понял он и то, зачем она привезла его сюда...

Раньше она никого не посвящала в тайну своего Мира, потому что опасалась, что над ней станут смеяться. Рядом с ней не было человека, которому она могла доверять. Доверять безоглядно - больше, чем самой себе.

Теперь же...

Теперь она нашла того человека, которому могла доверить свою душу.

И Олег был искренне благодарен девушке, что этим человеком оказался он - прожженный циник, который не верил в сказки и считал душевные порывы проявлением презренной слабости.

Но Таня сумела разглядеть в душе Олега что-то светлое и доброе, раз решила довериться ему...

Сосновая роща кончилась как-то внезапно, и Таня с Олегом вышли на очередную поляну. Впрочем, это была не совсем поляна - скорее, небольшая луговина на лесной опушке, заросшая, как и все в этом Мире, душистой травой в половину роста взрослого человека. "Здесь, наверное, обитают великаны", - с легкой улыбкой подумал Олег, и эта мысль почему-то не показалась ему ни странной, ни глупой. Великаны так великаны. Даже в сказках, которые Олегу читали в детстве, они не всегда были злыми чудовищами. Иногда добрые великаны помогали - Олег снова усмехнулся - хорошим парням в борьбе с плохими парнями... Да, все-таки что-то странное сегодня со мной творится, - подумал Олег. Взрослый человек, преуспевающий бизнесмен, прожженный циник, который привык относиться к женщине лишь как к бессловесному существу, данному мужчине для удовлетворения его сексуального влечения, а потому считал романтические порывы - любовь там и все такое прочее, ахи-вздохи при луне - уделом неудачников, и вот на тебе:

готов, как в детстве, поверить в сказку. Смешно... Нет никаких сказок, и не существует никаких параллельных миров, их придумывают писатели-фантасты, которых Олег не читал, потому что у него не было лишнего времени забивать голову разной ерундистикой... отец сказал бы грубее, то есть точнее... Хотя все-таки жаль. Жаль, что не существует сказочных миров, в которых можно укрыться, как медведь в берлоге, когда жизнь становится настолько невыносимой, когда она так заедает, что хочется сбежать на край света от неразрешимых проблем, в наивной надежде, что за время твоего отсутствия они разрешатся самостоятельно...

"Спасибо тебе, Таня, - думал Олег, следуя за девушкой, - спасибо, что ты поверила мне и помогла мне увидеть твой Мир. Спасибо тебе, Таня..."

Олегу вдруг захотелось встать на голову и кувыркнуться раз-другой в зеленой траве. Он почувствовал себя так, словно снова стал десятилетним ребенком, и ему казалось сейчас, что все те проблемы, которые волновали его днем, на самом деле являются такими мелкими и ничтожными по сравнению с вечностью, что вообще не стоит думать о них. "Мелкие и ничтожные, - усмехнулся Олег. - Ну да. Контракт на сто тысяч долларов - это такая мелочь..."

За луговиной виднелось матовое зеркало реки, озаренной желтым сиянием луны.

А за рекой, насколько хватало глаз, можно было угадать бескрайние луга и поля, заботливо укутанные серой дымкой легкого тумана.

- Удивительное место, - сказал Олег, подходя к Тане и обнимая ее. - Рядом с городом, а кажется, что здесь не ступала нога человека...

- Здесь не ступала нога человека, - тихо повторила Таня, словно соглашаясь со словами Олега. - Этот Мир - мой! Это моя сказка...

Олег кивнул, соглашаясь. Здесь и не должна ступать ничья нога, кроме стройной ножки Тани. И он, Олег, сделает все, чтобы об этом Мире не узнал никто. Иначе сюда навалятся предприимчивые москвичи, и годика через два среди сосен вырастут стройные ряды кирпичных коттеджей. А число самих сосен изрядно поубавится...

Обнявшись, они стояли над отвесным берегом Реки - именно так, с большой буквы, хотелось Олегу называть эту неширокую речушку.

Таня высвободилась из объятий и пошла вдоль отвесной кручи по тропинке, едва заметной среди высокой травы.

Тропинка вывела девушку к более пологому склону, и она вприпрыжку сбежала вниз, к песчаному пляжу.

Олег бросился следом за ней, раскинув руки в стороны, словно крылья. Он действительно хотел взлететь в небеса и породниться с ветром, летящим ему навстречу. Но подняться в небо не получилось, а озорник-ветер лишь вздыбил рубашку, остудив разгоряченное тело.

Таня ждала Олега внизу. Даже в темноте было видно, что на ее губах сияет радостная улыбка, а глаза весело блестят. Олег кинулся к ней, чтобы заключить девушку в объятия, закружить, расцеловать - но она выпорхнула из-под его раскинутых в разные стороны рук и, звонко смеясь, побежала к ветвистому кустарнику, растущему под отвесным обрывом, чтобы спрятаться в густой листве. Олег бросил на песок шлем, который, сам не зная почему, все это время нес в руке, и хотел было погнаться за Таней - но вдруг передумал.

Он подошел к воде. Легкая волна беззвучно выплеснулась на песок. Олег не успел отскочить, и вода намочила его кроссовки.

Сев на теплый песок, Олег разулся. Он совсем не злился на Реку, понимая, что та так поприветствовала его.

Он наклонился, зачерпнул сложенными в виде лодочки ладонями воду.

Вода была очень теплой - как парное молоко...

Речная гладь разошлась икристыми кругами под ладонями Олега. Из стороны в сторону заметались потревоженные отражения звезд. Луна недовольно нахмурила свой морщинистый лик.

- Искупаемся? - услышал Олег.

Он оглянулся на голос. Таня стояла на бугристом валуне, вросшем в желтый песок. Девушка была в одном купальнике. "Интересно, - мелькнула у Олега ленивая мысль, - когда она успела переодеться?" Они только что спустились к Реке, Олег только успел снять мокрые кроссовки и намочить ладони рук, а Таня... Олег вдруг вспомнил, что, когда они ехали на мотоцикле и он держался за девушку, под футболкой у нее не было ничего, что хотя бы отдаленно было похоже на лифчик или купальник. Под футболкой у нее вообще ничего не было, кроме ее собственного тела - близкого и недоступного одновременно... И в руках она не держала сумочку, в которую можно было положить эти предметы женского туалета. Или они лежали у нее в кармане джинсов?

Олег вдруг понял: он думает совсем не о том! Он же впервые видит Таню без одежды! То есть почти без одежды... Сердце ударило в ребра пожарным набатом, голова закружилась, и Олегу показалось, что он теряет сознание.

Странно, у него было столько женщин, а он чувствует себя так, словно никогда прежде не видел обнаженных женщин. Тем не менее Олегу казалось, что он был застигнут врасплох, когда рассматривал откровенные картинки в журнале "Плейбой" - как когда-то, лет в четырнадцать, когда его за этим неблаговидным занятием застукал отец. Он ничего не сказал сыну, не стал ругать его - но все равно стыд жег щеки Олега, и он два дня не мог смотреть отцу в глаза...

Олег поспешно отвел взгляд от полуобнаженной Тани, стал смотреть на темную речную волну, по которой серебрилась лунная дорожка. Однако наваждение никуда не исчезло - он по-прежнему видел невысокие холмики Таниной груди, спрятанные за матерчатые полушария купальника. Они были совсем рядом - протяни руку, и исполнится твоя заветная мечта...

- Искупаемся, - глухо выдавил из себя Олег. - А что потом?

- Потом? - донесся до него голос девушки. Олег не видел ее лица, но откуда-то знал, что Таня насупилась, нахмурив черные брови и поджав тонкие губы. - Извини, я еще не готова...

Она замолчала. Спрыгнула с камня... И тут до Олега дошло, что Таня совсем не собиралась ни соблазнять, ни испытывать его. Ее клятва, данная Богу, оставалась в силе и здесь, в сказочном мире, и она надела купальник, полностью открывающий взору ее стройную фигурку, только для того, чтобы искупаться. Ни для чего больше... А он, Олег, подспудно надеялся, что она...

Повинуясь какому-то неосознанному порыву, он вскочил на ноги, повернулся к девушке. И замер, не в силах оторвать от нее взгляда. Таня была как никогда очаровательна и мила. Белый купальник чуть оттенял ее бархатистую кожу, озаренную желтым светом луны, и она казалась более смуглой, чем была на самом деле. Олегу на миг показалось, что он видит перед собой не реальную земную девушку, а маленького небесного ангелочка, сошедшего с облаков.

Он поднял лаза к небу. Стемнело уже достаточно, и небо было сплошь усеяно мерцающим звездным ковром. Здесь, вдали от города, звезды горели ярче и были видны отчетливее. И их было так много, что Олег чуть не растерялся, - никогда прежде он не видел такого огненного великолепия...

Он попытался отыскать ковш Большой Медведицы, Кассиопею, Орион и другие созвездия, известные ему с детства. Но звезды почему-то не хотели складываться в знакомые картины созвездий. Наверное, звезд было так много и они так ярко горели, что трудно было найти нужные, даже если знать, где искать.

Иначе придется поверить, что ты действительно очутился в другом мире и стоишь под иным небом, и на тебя пронзительно смотрят чужие звезды...

- Как называется эта река? - спросил Олег, пытаясь подавить холодный скользкий страх, изворотливой змеей медленно вползающий в душу.

- Не знаю, - чуть улыбнувшись, ответила Таня. Она внимательно смотрела на Олега, и ее глаза светились в темноте, как две яркие звезды. - Я еще не придумала ей название. Да и какая разница? Река - она Река и есть.

И Олег кивнул, соглашаясь. Он понимал, что девушка права.

Действительно, какая разница, как называется река, если она - Река?

Какая разница, что звезды не складываются в знакомые созвездия?

Какая разница, что дверь в другой Мир находилась совсем рядом, но только Тане удалось найти ее и открыть?

Но как трудно поверить в существование других миров человеку, рационалисту до мозга костей, который привык жить в мире реальном, изо дня в день решать реальные земные проблемы, у которого не было времени даже помечтать, пофантазировать... Гораздо проще поверить, что девушка, которую ты всей душой любишь, веселая выдумщица и фантазерка, решила немного разыграть тебя, а ты согласился подыграть ей, потому что тебе, честно говоря, давно уже обрыдла эта однообразная серая жизнь.

Но если это игра, то как объяснить, что ты не смог отыскать ковш Большой Медведицы? Неужели виной тому огромное количество звезд, большинство из которых ты не мог увидеть в городе, залитом ярким светом уличных фонарей?

Но ведь в последнее время ночное освещение перестало быть очень ярким, а иногда его и вовсе отключают - город не в силах рассчитываться за электричество и порой погружается в первобытный мрак.

Но звезд от этого на небе не становится больше...

"Наверное, я сплю, - подумал Олег. - Я уснул в своем офисе, сидя за компьютером, и мне снится волшебный сон. И как только я проснусь, все исчезнет..."

Олег изо всех сил ущипнул себя за локоть и чуть не взвыл от жгучей боли. И вздохнул с облегчением, потому что понял: никакой это не сон. Все - на самом деле... "Может быть, оно и к лучшему", - подумал Олег. Потому что будь окружающий Мир порождением сна, он исчез бы сразу, как только Олег проснулся от острой боли. Исчезла бы корабельная роща, пожухли душистые травы на лесных полянах, пересохла тихая река, раскололось незнакомое звездное небо.

И пропала бы смуглая девушка в ярком купальнике, так похожая на кроткого ангелочка, зачем-то спустившегося на землю с чужих небес.

А Олег не хотел, чтобы Таня пропадала или исчезала.

Даже во сне...

Потому что очень часто сны становятся явью.

Таня задумчиво улыбнулась Олегу, кивнула ему, словно соглашаясь с ним Олег вдруг понял, что ничуть не удивился бы, если бы узнал, что она действительно прочитала его мысли...

- Ты как хочешь, а я пошла купаться, - сказала Таня Она подошла к реке, потрогала воду кончиками пальцев ноги - и медленно вошла в Реку. Лунная дорожка разбилась, заиграли желтые блики, похожие на осколки янтаря.

Постояв с минуту по колено в воде, Таня взмахнула руками, прогнулась и нырнула. Вынырнув, она тряхнула головой - волосы разлетелись в разные стороны, капли воды заиграли алмазным блеском.

- Ну, чего же ты? - крикнула девушка. - Айда за мной!

И поплыла к противоположному берегу.

Река была неширокой, без омутов и водоворотов, так что Таня очень быстро добралась до берега. Повернулась к Олегу, помахала ему рукой. И, довольная, упала на мягкий песок, раскинув в стороны смуглые руки, готовые радостно обнять родное звездное небо.

Олег снял рубашку и брюки. Как хорошо - подумал он - что я постоянно ношу плавки, иначе так оконфузился бы... Сложив одежду у камня, рядом с Таниной, он с разбегу кинулся в воду.

Река коварно обожгла его антарктическим холодом, так что Олег чуть не закричал. И тут же откуда-то извне к нему пришло ЗНАНИЕ: Мир решил охладить его излишне горячий пыл. Решил напомнить, что не позволит обидеть Таню... Олег понял, что Мир оберегает девушку от всего, в том числе и от слишком смелых желаний других людей...

Но Олег не собирался ей делать ничего плохого! Увидев, что Таня, искупавшись, легла на песок, Олег подумал: "Вот если бы сейчас она стала моей женщиной!" Это было бы так необычно: любить друг друга на теплом речном песке, еще не остывшем после жаркого летнего дня, у самой кромки набегавших на берег волн, под завистливым взглядом незнакомых созвездий...

Олег подумал об этом просто так, он не собирался ничего предпринимать, чтобы его мысли стали реальностью.

Смертельный холод, казалось, проникал в каждую клеточку тела Олега, и, чтобы не окоченеть окончательно, он лихорадочно заработал руками и ногами, стараясь быстрее выбраться на берег. Однако от этого противоположный берег не стал ближе... Наоборот, Олегу показалось, что песчаная полоса стала стремительно отдаляться от него, словно он мчался в курьерском поезде. И не только отдаляться, но и скрываться в пелене плотного и густого, как кисель, тумана.

Олег обернулся: может быть, лучше повернуть назад? Однако ближайшего берега вообще не было видно, он тоже исчез в белесой пелене плотного тумане. Олега, и без того озябшего, пронзила ледяная дрожь, застывшие конечности свело вязкой судорогой, и ему привиделось, что кто-то, огромный и мерзкий, поднялся со дна Реки, где мирно дремал сотни лет, и обвил тело Олега скользкими щупальцами, намереваясь утянуть его вниз, в свое гиблое подводное логово и с аппетитом пообедать...

- Таня! - что было сил закричал Олег. - Помоги...

Однако голос не слушался его, холодные и липкие пальцы подводного монстра коснулись горла и сдавили кадык, прерывая дыхание, и обессиленные голосовые связки сумели выдать только слабые стоны и хрипы.

И Олег с ужасом понял, что Таня не услышала его. И уже никогда не услышит.

Он вдруг увидел, как на киноэкране, что девушка по-прежнему лежит на гостеприимном песке, раскинув в стороны тонкие руки, закрыв глаза, и наслаждается звездной тишиной...

Лежит, улыбается каким-то своим мыслям, добрым и приятным, и не подозревает, что всего в нескольких метрах от нее погибает Олег, которого она больше никогда не увидит - по крайней мере, в этой жизни.

Жизни, которая должна вот-вот так нелепо и страшно прерваться...

Нет! Нельзя сдаваться! Никто не поможет тебе - кроме тебя самого. Для Мира ты - жалкая, ничтожная песчинка, которую и раздавить не жалко... Олег разозлился, стиснул зубы так, что перед глазами поплыли разноцветные круги, а в голове разорвалась многотонная бомба, разлетевшись острыми осколками жгучей боли - и он изо всех своих угасающих сил рванулся вперед, к несуществующему берегу, уже не надеясь ни на что...

И неожиданно его ноги коснулись твердого каменистого дна.

Мир почему-то сжалился над Олегом, и Река отпустила его. Подводный монстр уполз в свое мрачное и холодное логово...

Выбравшись на берег, Олег без сил повалился на песок, который после ледяной купели показался ему горячим, почти раскаленным, словно сковородка, стоящая над газовой горелкой. Однако Олег согрелся не сразу.

Он еще долго лежал, не в силах пошевелиться, обнимая себя за плечи, и зубы выбивали барабанные марши. Его руки покрывали пупырышки "гусиной кожи".

Недавний холод, казалось, выморозил все нутро.

Но вскоре горячий песок сделал свое дело, и Олегу стало теплее.

Он открыл глаза. И увидел звезды, сияющие на небосводе. Две яркие звезды горели очень близко, и Олег понял, что это глаза Тани. Девушка сидела на корточках, наклонившись над Олегом, и внимательно смотрела на него. Он заметил тревогу в ее больших, похожих на небесные звезды карих глазах и понял, что Таня ЗНАЕТ, что случилось с ним. Знает она и то, почему это с ним случилось. И его сердце на мгновение обжег огонь стыда...

И вслед за этим он почувствовал - ЗНАНИЕ в очередной раз пришло откуда-то извне, - что он должен благодарить Таню за свое спасение. Мир, придуманный - найденный? созданный? - девушкой, показал ей душу Олега и спросил: "Что мне делать с ним?" - "Отпустить", - не поколебавшись ни секунды, ответила Таня, и Мир подчинился ее воле...

И Олег понял: она ответила так, потому что любила его.

Любила искренне и самозабвенно с самой их первой встречи, случившейся чуть больше месяца назад в городском саду, когда они волею судеб нашли друг друга. И теперь, увидев душу Олега, осознав, что в ней есть все: и хорошее, и плохое, и доброе, и злое, и прекрасное, и безобразное, - Таня еще сильнее полюбила Олега. И искренне пожалела его - такого непутевого и неуверенного в себе, но при этом желающего казаться крутым и самодостаточным. Так еще и не разобравшегося, чего же он хочет от такой короткой... действительно, короткой... жизни.

Таня пожалела Олега, потому что любила его... И Олег, осознав все то, что поведал ему Мир, понял главное: Таня никогда не бросит его, не оттолкнет.

А это означает, что и он, Олег, никогда не должен предавать ее, потому что теперь у них одна жизнь и одна судьба. Одна на двоих... Теперь они пойдут по жизни вместе - от церковного алтаря и до могилы. Они будут жить долго и счастливо, и умрут в один день - почти как в сказке, придуманной древним писателем, имени которого Олег не помнил, потому что читал его книги в давно уже забытом детстве, когда в его мальчишеской душе еще жила наивная, но искренняя вера в добрые сказки со счастливым концом. Но, повзрослев, Олег разуверился в сказках, он вообще перестал верить во что бы то ни было - кроме денег, которые могли открыть любую дверь и исполнить самое экзотическое желание. И в жизни Олег привык полагаться исключительно на себя и на пачки баксов... Теперь же, когда Олег впервые в жизни прикоснулся к тому, что нельзя купить ни за какие деньги, даже самые большие - ему как никогда хотелось поверить, что детские сказки не врали, и в мире - мире нашем, реальном, земном - есть место для настоящего - то есть сказочного - счастья...

И он поверил - поверил легко, без натужных усилий.

Искренняя, неподдельная вера вошла в его душу, открытую Миру, легким плеском речной волны, шорохом степной травы, слабым шелестом зеленой листвы и беззвучным шепотом далеких звезд. И за спиной Олега выросли тугие, как паруса на старинной каравелле, обнятые свежим ветром, крылья. И ему захотелось превратиться в птицу - нет, даже не в птицу, а в небесного ангела. Да, теперь Олег страстно желал стать ангелом, живущим в далеких и недоступных человеку горних высях. Он хотел стать ангелом, чтобы всегда быть вместе с Таней - этим маленьким кротким ангелочком, чтобы навсегда, без остатка, раствориться в ее черных, как ночное небо, глазах, которые сейчас смотрели на него с любовью, и сияющие зрачки пылали в темноте двумя яркими небесными звездочками...

Наваждение длилось недолго - не больше мгновения, но Олегу показалось, что пролетела вечность, за время которой успели родиться, умереть и снова родиться тысячи звездных миров.

В том числе и тот, в котором за четверть века до этого мига появился на свет Олег...

Но ему не было жаль исчезнувшего во вселенских катаклизмах прежнего мира.

Олега больше ничто не связывало с ним. Он знал, что новорожденный мир, куда Олег вскоре вернется - не один, а вместе с Таней - будет намного лучше мира прежнего.

Он будет справедливее. А значит - добрее и чище...

Олег сел на песок рядом с девушкой, обнял ее за смуглые плечи. Таня доверчиво прильнула к нему. А Олег безмерно удивился, когда ощутил, что и тело девушки, и ее купальник были абсолютно сухими, словно она и не купалась вовсе. Только кончики волос были немножко влажными...

"Это действительно ее Мир", - подумал Олег.

- Прости меня, - виновато проговорила Таня, ее голова доверчиво лежала на плече Олега. - Я не думала, что ты замерзнешь...

Но Олег понимал, что она просит проще