Автор :
Жанр : фэнтази

Кир Булычев

Рассказы о Великом Гусляре

Агент царя Берегись колдуна! Богомольцы должны трудиться! Братья в опасности! Вирусы не отстирываются Возвышение Удалова Воспитание Гаврилова Восьмого числа, вечером, Удалов и Грубин решили пойти к профессору Минцу Главному редактору журнала "Уральский следопыт" Глубокоуважаемый микроб, или Гусляр в космосе Градусник чувств Гусляр - Неаполь ДВЕ КАПЛИ НА СТАКАН ВИНА ДОМАШНИЙ ПЛЕННИК Два сапога - пара Девочка с лейкой Домашний пленник Женской доле вопреки Жильцы Звезды зовут! Как его узнать? Кладезь мудрости Клин клином Коварный план Когда Чапаев не утонул Копилка Космический десант ЛЕНЕЧКА-ЛЕОНАРДО ЛЮБИМЫЙ УЧЕНИК ФАКИРА Ленечка-Леонардо Любимый ученик факира Ляльки Международный день борьбы с суевериями Мечта заочника НЕДОСТОЙНЫЙ БОГАТЫРЬ Надо помочь Настой забвения Недостойный богатырь Новый Сусанин Нужна свободная планета О любви к бессловесным тварям Они уже здесь! Опозоренный город Ответное чувство Отражение рожи Отцы и дети ПИСЬМА ЛОЖКИНА ПОСТУПИЛИ В ПРОДАЖУ ЗОЛОТЫЕ РЫБКИ ПРОШЕДШЕЕ ВРЕМЯ Паровоз для царя Перерожденец Перпендикулярный мир Платье рэкетира Плоды внушения По примеру Бомбара Повесть о контакте Подоплека сказки Пойми товарища! Поступили в продажу золотые рыбки Пришельцы не к нам Профессор Лев Христофорович Минц, который временно поселился в городе Прошедшее время Прощай, рыбалка РЕТРОГЕНЕТИКА Разговор с убийцей Разлюбите Ложкина! Разум в плену Районные соревнования по домино Ретрогенетика Родимые пятна Роковая свадьба Сапожная мастерская Свободные места есть Свободный тиран Связи личного характера Сильнее зубра и слона Скандал Сны Максима Удалова ЧЕРНАЯ ИКРА

Кир Булычев, Фантастические произведения из цикла "Гусляр"

Повести

Алиса в стране фантазий

(Повесть также относится к циклу "Гусляр". Переработана из рассказа "Алиса в Гусляре")

Глубокоуважаемый микроб

(Также опубликована под названием "Многоуважаемый микроб". Опубликованы отдельные главы под названиями: "Беспощадная охота", "Восемнадцать раз", "Набег")

Марсианское зелье

Многоуважаемый микроб

(Также опубликована под названием "Глубокоуважаемый микроб")

Нужна свободная планета

(Ошибочно опубликована под названием "Прискорбный скиталец")

Перпендикулярный мир

Прискорбный скиталец

(Также опубликована под названием "Нужна свободная планета")

Рассказы

Агент царя

(Письмо в редакцию)

Алиса в Гусляре

(Рассказ также относится к циклу "Алиса". В последствии переработан в повесть "Алиса в стране фантазий")

Берегись колдуна!

(Также опубликован под названием "Не гневи колдуна!")

Беспощадная охота

(Глава из повести "Глубокоуважаемый микроб")

Богомольцы должны трудиться!

(Письмо в редакцию)

Братья в опасности!

(Письмо в редакцию)

Вирус не отстирывается!

(Также опубликован под названием "Вирусы не отстирываются")

Вирусы не отстирываются

(Также опубликован под названием "Вирус не отстирывается!")

Возвышение Удалова

Восемнадцать раз

(Глава из повести "Глубокоуважаемый микроб")

Воспитание Гаврилова

Вступление

Главная тайна Толстого

(Письмо в редакцию)

Главному редактору журнала "Уральский следопыт"

(Письмо в редакцию)

Глубокоуважаемый микроб, или Гусляр в космосе

Голова на гренадине

Градусник чувств

Гусляр - Неаполь

Гусляр - Саратов

(Второй рассказ из трилогии "Упрямый Марсий")

Дар данайца

(Третий рассказ из трилогии "Упрямый Марсий")

Два сапога - пара

Две капли на стакан вина

Девочка с лейкой

Для дома, для семьи

(Также опубликован под названием "Лекарство от всего")

Домашний пленник

Женской доле вопреки

Жильцы

Звезды зовут!

Каждому есть что вспомнить

Как его узнать?

Клад

(Также опубликован под названием "Опозоренный город")

Кладезь мудрости

Клин клином

Коварный план

Когда Чапаев не утонул

Копилка

Космический десант

Лекарство от всего

(Также опубликован под названием "Для дома, для семьи")

Ленечка-Леонардо

(Также опубликован под названием "Лешенька-Леонардо")

Лешенька-Леонардо

(Также опубликован под названием "Ленечка-Леонардо")

Любимый ученик факира

Ляльки

Международный день борьбы с суевериями

(Письмо в редакцию)

Мечта заочника

Набег

(Глава из повести "Глубокоуважаемый микроб")

Надо помочь

Настой забвения

Не гневи колдуна!

(Также опубликован под названием "Берегись колдуна!")

Недостойный богатырь

... Но странною любовью

Новое платье рэкетира

(Также опубликован под названием "Платье рэкетира")

Новый Сусанин

О любви к бессловесным тварям

Обида

Они уже здесь!

Опозоренный город

(Также опубликован под названием "Клад")

Ответное чувство

Отражение рожи

Отцы и дети

Паровоз для царя

Перерожденец

Платье рэкетира

(Также опубликован под названием "Новое платье рэкетира")

Плоды внушения

По примеру Бомбара

Повесть о контакте

Подоплека сказки

Пойми товарища!

Поступили в продажу золотые рыбки

Пришельцы не к нам

Пропавший без вести

Прошедшее время

Прощай, рыбалка

Разговор с убийцей

Разлюбите Ложкина!

Разум в плену

Районные соревнования по домино

Ретрогенетика

Родимые пятна

Роковая свадьба

Сапожная мастерская

Свободные места есть

Свободный тиран

Связи личного характера

Сильнее зубра и слона

Скандал

Сны Максима Удалова

Соблазн

Спoнсора!

Средство от давления

Съедобные тигры

Технология рассказа

Титаническое поражение

Уважаемая редакция!

(Письмо в редакцию)

Упрямый Марсий

(Рассказ-трилогия со вступлением. Также рассказы опубликованы отдельно под названиями: "Гусляр - Саратов", "Дар данайца" и "Черная икра")

Хронофаги

(Письмо в редакцию)

Цена крокодила

Чего душа желает

Черная икра

(Первый рассказ из трилогии "Упрямый Марсий")

62-я серия

Школьные каникулы Корнелия Удалова

Шпионский бумеранг

Эдисон и Грубин

(Письмо в редакцию)

Яблоня

Сценарии

Шанс

(По повести "Марсианское зелье")

ОТ АВТОРА

Теперь, по прошествии стольких лет, интересно вспомнить момент и мес- то рождения как самого города, так и первых гуслярских историй, которых уже накопилось около сотни.

Я не могу утверждать, что Великий Гусляр полностью возник в моем во- ображении. Не такое уж у меня богатое воображение, чтобы родить целый город, включая баню и автостанцию. Поэтому можно утверждать, что перво- начально существовал прототип города, а уж потом город этот был отражен в изящной словесности.

Прототип города назывался Великим Устюгом. Я попал туда в середине шестидесятых годов и прожил там несколько дней - гостевание в Великом Устюге было частью неспешного путешествия в Вологду, Кириллово-Белозерск и Ферапонтово.

Великий Устюг меня очаровал, особенно если учесть, что в те, дотурис- тические времена он существовал сам по себе я никто коллективно не ахал, глядя на сохранившиеся после бурной разрушительной деятельности советс- кой власти маковки церквей и фасады купеческих особняков.

Хоть в те дни я еще не знал, что стану писателем, а тем более не по- дозревал, что буду писать фантастику. Великий Устюг открывал мне больше, чем являл случайному наблюдателю.

Его относительно оторванное от великих свершений социализма существо- вание, тишина и простор его длинной, украшенной белыми фасадами особня- ков и стройными церквами, набережной, голубизна широкой реки, леса, под- бирающиеся к самым окраинам, приземистая уверенность в себе гостиных ря- дов и нелепое вторжение сборных пятиэтажек... - ощутимость истории и провинциальная тишина так и подмывали столкнуть подобный мир с миром космическим, мир Устюга и мир Альдебарана. Я помню, как, поддавшись оба- янию города, я посетил Елену Сергеевну, бывшую директоршу музея. Помню чистоту небогатого интеллигентного домика на окраине, помню ее внука и саму Елену Сергеевну - но, хоть убей, не вспомню, почему же я туда попал и о чем мы говорили.

Почему-то мне, от возникшей в те прозрачные дни обостренности чувств, стали интересны люди, встречавшиеся ежедневно. Провизор в аптеке, стран- ный лохматый веселый гражданин с воздушным змеем под мышкой, старик, с которым я разговорился в столовой и который утверждал, что в Устюге под каждой улицей подземные ходы и клады... И я непроизвольно принялся стро- ить биографии этим незнакомцам и вводить их в некие, несколько ирре- альные, но на вид обычные отношения. Я не знал, как их зовут, и это меня смущало. Я не считал себя вправе придумывать им имена и не смел спросить их о настоящих - впрочем, последнее меня и не привлекало. Мне ведь нужны были не слепки с живущих рядом, а образы, происшедшие от них, но им не идентичные.

Помогла Елена Сергеевна, которая подарила тонкую "Адресную книгу г. Вологды за 1913 годъ". И там, среди объявлений, я отыскал все нужные мне имена и наградил ими людей, виденных на улицах Великого Устюга двадцать пять лет назад.

В книге был Корнелий Удалов - владелец магазина скобяных товаров. Но мне не хотелось, чтобы Корнелий Удалов, которого я встречал каждое утро, когда он спешил до службы отвести в школу столь похожего на него сыниш- ку, занимался и в этой жизни скобяными товарами. И я сделал его на- чальником стройконторы. Правда, это случилось позже. Александр Грубин, также имевший в адресной книге торговое занятие, стал изобретателем, со- седом Уда-лова по дому, также там поселился Николай Ложкии, превратив- шийся в пенсионера... Потом я уехал из Великого Устюга и постепенно за- был о своих размышлениях и вмешательстве в биографии его обитателей, ко- торые, к счастью, об этом так и не догадались. Осталось лишь трога- тельное воспоминание о днях, проведенных там.

Вскоре я написал первый фантастический рассказ. Рассказ был детским и назывался "Девочка, с которой ничего не случится". Его напечатали в "Ми- ре приключений". Затем я принялся за приключенческую повесть для детей, действие которой происходило в Бирме. Повесть именовалась "Меч генерала Бандулы".

Так что, оказавшись в ноябре 1967 года в Болгарии, я имел некоторое право именоваться "молодым писателем из Москвы", а мои знакомые в Болга- рии, желая сделать мне приятное, даже познакомили меня с настоящими бол- гарскими писателями и редакторами. Один из них - редактор журнала "Кос- мос" Славко Славчев, после того как мы выпили с ним несколько рюмок коньяка "Плиска" и обсудили проблемы фантастики, вежливо спросил меня, не испытываю ли я нужды в деньгах. Нужду в деньгах я испытывал, в чем признался болгарскому коллеге.

- Ты едешь в Боровец, - сказал тогда Славко. - Там все пишут. Ты на- пишешь для нашего журнала рассказ, мы его напечатаем, а тебе заплатим гонорар.

Я приехал в Боровец и написал там первый гуслярский рассказ.

Конечно, в одной фразе это сообщение звучит буднично и никак не отра- жает моих терзаний и творческих мук.

В комнате было очень большое, во всю переднюю стену, окно, которое выходило на зеленый склон горы. По склону, к соснам, росшим чуть ниже, проходили овечьи отары. Овцы позвякивали колокольчиками, а пастухи лени- во покрикивали на них. В холле первого этажа был большой камин, возле которого болгарские писатели за творческими беседами проводили вечера. Кормили там сказочно вкусной форелью, а неподалеку, в центре этого ку- рорта, был ресторан, на веранде которого отдыхающие вкушали прохладное пиво. Очень хотелось гулять по лесу, пить пиво, есть форель, разговари- вать о жизни, куда меньше хотелось работать.

Я сидел за столом, глядел на горы и понимал, что я никогда в жизни не напишу никакого рассказа.

Но потом наступил час, когда все сложилось вместе - и время, и звон колокольчиков, и шум сосен, и лесная дорога.

В рассказе сразу же сошлись основные герои гуслярских историй, и сам город, и даже дом на Пушкинской, в котором моим героям предстоит прожить много лет.

Славко Славчев с трудом прочел написанный карандашом текст и, на мое счастье, будучи человеком слова, принял мой опус к публикации; мне выда- ли в кассе сто левов, что было по тем временам значительной суммой, поз- волившей благополучно довести до завершения визит в Болгарию.

А еще через несколько месяцев из Софии пришел пакет с номером "Космо- са", в котором был напечатан рассказ "Связи личного характера". Так что, зародившись в Великом Устюге, город Великий Гусляр материализовался в Болгарии.

К тому времени у меня на столе лежало уже несколько гуслярских исто- рий. Видно, найденный ход и интонация соответствовали моим собственным тогдашним настроениям и моему пониманию фантастики. Мне важно было для самого себя понять возможности взаимоотношений фантастического и ре- ального. Мне хотелось отыскать возможности для того, чтобы ирония чувствовала себя естественно и свободно в фантастической атмосфере. Я не претендовал на новые ходы и открытия в фантастическом сюжете или идее. Но мне хотелось поглядеть на испытанные мотивы под "гуслярским" углом зрения. И мне даже казалось, что в этом есть определенная новизна: я брал нашего провинциального современника, совершенно не приспособленного для космических подвигов, и пытался доказать, что на самом деле он может воспринимать марсианина без внутреннего трепета - дай ему немного при- выкнуть. Где великое, где смешное, а где - банальное? Разве все это не перемешалось в нашей жизни? И если сделать шаг за пределы ее ненор- мальной нормальности - не попадем ли в совершенно нормальный Великий Гусляр и не увидим ли мы сами себя в несколько изогнутом зеркале?

Через года два гуслярских рассказов накопилось уже столько, что они потребовали определенного обобщения. Поэтому для сборника, половину ко- торого занимал "гуслярский" цикл, я написал вступление, в котором попы- тался на основе доступных науке данных рассказать все, что известно о Великом Гусляре.

Сейчас я проглядел это вступление и понял, что кое-что в нем пора бы изменить. Но это было бы неэтично по отношению к тому времени, когда вступление было напечатано. Так что, предлагая вниманию читателя вступ- ление к гуслярским рассказам образца 1972 года и не изменив в нем ни слова, я оставляю за собой право написать предуведомления к некоторым рассказам, где и отразить перемены, имевшие место в Великом Гусляре за последнюю четверть века.

* * *

Иногда приходится слышать: почему пришельцы из космоса, избравшие Землю целью своего путешествия, опускаются не в Тихом океане, не на го- рах Памира, нее пустыне Такламакан, наконец, не в Осоке и Конотопе, а в городе Великий Гусляр? Почему некоторые странные происшествия, научного истолкования которым до сих пор не удалось найти, имеют место в Великом Гусляре!

Этот вопрос задавали себе многочисленные ученые и любители астроно- мии, о нем говорили участники симпозиума в Аддис-Абебе, об этом прошла дискуссия в "Литературной газете".

Недавно с новой гипотезой выступил академик Спичкин. Наблюдая за тра- екториями метеорологических спутников Земли, он пришел к выводу, что го- род Великий Гусляр стоит на земной выпуклости, совершенно незаметной для окружающих, но очевидной при взгляде на Землю с соседних звезд. Эту вы- пуклость никак нельзя путать с горами, холмами и другими геологическими образованиями, потому что ничего подобного в окрестностях Гусляра нет. Появление действующего вулкана у озера Копенгаген относится к 1972 году и к ранним появлениям пришельцев отношения не имеет.

Город Великий Гусляр расположен на равнине. Он окружен колхозными по- лями и густыми лесами. Реки, текущие в тех краях, отличаются чистой во- дой и медленным течением. Весной случаются наводнения, спадающие и ос- тавляющие на берегах ил и коряги. Зимой бывают снежные заносы, отрезаю- щие город от соседних населенных пунктов. Летом стоит умеренная жара и часты грозы. Осень здесь ласковая, многоцветная, к концу октября начина- ются холодные дожди, В 1876 году старожилы наблюдали, северное сияние, а за тринадцать лет до этого - тройное солнце. Самая низкая температура января достигала сорока восьми градусов ниже нуля (18 января 1923 года).

Раньше в лесах водились медведи, косули, кабаны, еноты, бобры, лиси- цы, росомахи и валки. Они встречаются в лесах и сегодня. В 1952 году бы- ла сделана попытка акклиматизировать под Великим Гусляром зубробизона. Зубробизоны расплодились в Воробьевском заказнике, естественным образом скрестились с лосями и приобрели в дополнение к грозному облику могучие рога и спокойный, миролюбивый нрав. Реки и озера богаты дичью. Не так давно в реку Гусь завезены гамбузия и белый амур. Неизвестно как за пос- ледние годы там же расплодился рак бразильский, ближайший родственник омара. Рыбаки по достоинству оценили его вкусовые качества. В местной печати сообщалось о появлении в окрестностях города мухи цеце, однако случаев сонной болезни не отмечено.

Население Великого Гусляра достигает восемнадцати тысяч человек. В нем проживают люди шестнадцати национальностей. В деревне Морошки обита- ют четыре семьи кожухов. Кожухи - малый лесной народ угро-финской груп- пы, говорящий на своеобразном, до сих пор не до конца разгаданном наукой языке. Письменность кожухов на основе латинской была разработана в 1926 году гуслярским учителем Ивановым, который составил букварь. В наши дни лишь три кожуха - Иван Семенов, Иван Мудрик и Александра Филипповна Ма- лова- владеют кожухским языком.

История города Великий Гусляр насчитывает семьсот пятьдесят лет. Впервые упоминание о нем встречается в Андриановской летописи, где гово- рится, что потемкинский князь Гавриил Незлобивый "пришех и истребил" не- покорных обитателей городка Гусляр. Это случилось в 1222 году.

Город быстро рос, будучи удобно расположен на перекрестке торговых путей, ведущих на Урал и в Сибирь, а также в южные и западные области Руси. Его пощадило монгольское иго, так как испуганные густотой и ди- костью северных лесов татарские баскаки ограничивались присылкой списка требуемой дани, однако жители города эту дань платили редко и нерегуляр- но. Возникшее в XIV веке соперничество за Гусляр между Москвой и Новго- родом закончилось окончательной победой Москвы лишь к середине XV века. В ходе соперничества город был трижды сожжен и дважды разграблен. Юдин раз новгородская дружина воеводы Лепехи сровняла городе землей, В после- дующие годы Гусляр подвергался чуме, наводнению, мору и гладу. Ежегодно бушевали пожары. После каждой эпидемии и пожара город вновь отстраивался и украшался белокаменными соборами, живописно раскинувшимися по берегу реки Гусь.

Из числа землепроходцев, пустившихся навстречу солнцу, более трети оказались уроженцами Великого Гусляра, который в шестнадцатом веке прев- ратился в процветающий город, стал соперником Вологде, Устюгу и Нижнему Новгороду. Достаточно вспомнить Тимофея Бархатова, открывшего Аляску, Симона Трусова, с пятьюдесятью казаками вышедшего к реке Камчатке, Федьку Меркартова, первым добравшегося до Новой Земли, открывателей Ку- рил, Калифорнии и Антарктиды. Все они возвращались на старости лет в родной город и строили двухэтажные каменные дома на Торговой улице, в Синем переулке и на Говяжьем спуске. Именно в те годы Гусляр стал зваться Великим.

Кстати, по сей день среди ученых не выработалось единого мнения: по- чему Гусляр зовется Гусляром? Если профессор Третьяковский в своей мо- нографии "Освоение Севера" полагает, что источником слова служит "гус- ляр" или даже "гусли" (гипотеза Райзмана), ибо производство этих музы- кальных инструментов было широко развито в этих краях, то Илонен и дру- гие зарубежные историки склоняются к мысли, что название городу дала ре- ка Гусь, на берегу которой он расположен. Однако существует версия Ти- хонравовой, полагающей, что в этих лесных краях нашли, убежище бежавшие от габсбургского ига сподвижники чешского реформатора Яна Гуса. Наконец, нельзя не упомянуть о точке зрения Иванова, выводящего слово Гусляр от кожухского "хус-ля", означающего "задняя нога большого медведя, живущего на горе", Среди кожухов и поныне бытует легенда о богатыре Деме, убившем в этих местах медведя и съевшем его заднюю ногу.

В конце XIX века в связи с тем, что железная дорога прошла стороной. Великий Гусляр перестал играть важную роль в торговле и превратился в заштатный уездный город и пристань на реке Гусь.

За последние годы в Гусляре развивается местная промышленность. Рабо- тает пивоваренный завод, освоено производство пуговиц и канцелярских кнопок на фабрике "Заря". Также имеются лесопилка, молочный комбинат и бондарные мастерские. В городе работают речной техникум, несколько сред- них и неполных средних школ, три библиотеки, два кинотеатра, клуб речни- ков и музей. В число памятников архитектуры, охраняемых государством, входят Спасо-Трофимовский монастырь, церковь Параскевы Пятницы (XVI век) и Дмитровский собор. Гостиный двор и несколько церквей были снесены в 1930 году при разбивке сквера имени Землепроходцев.

Великий Гусляр - город областного подчинения и является центром Вели- когуслярского района, где выращиваются лен, рожь, гречиха, имеется ско- товодство и лесной промысел. В распоряжении туристов, облюбовавших город в летние месяцы, находится гостиница "Великий Гусляр" с рестораном "Гусь", дом колхозника и баржа-общежитие. В городе за последние годы снимался ряд исторических фильмов, в частности "Стенька Разин", "Землеп- роходец Бархатов", "Садко" и " Гуслярская баллада".

Главная улица. Пушкинская, тянется параллельно набережной. На ней расположены универмаг, книжный и зоологический магазины. Одним концом улица упирается в мест через реку Грязнуху, делящую город на традицион- ные город и слободу, с другой стороны улица заканчивается у городского парка" где находятся эстрада, тир и карусель, а также летняя читальня"

Сообщение с Вологдой автобусам (шесть часов) или самолетом (один час). С Архангельском самолетом (полтора часа) или пароходам (через Ус- тюг и Котлас) - четверо суток.

Космические пришельцы начали появляться в городе начиная с 1967 года. Более ранние следы их не обнаружены.

* * *

Несколько лет назад в журнале "Уральский следопыт" была опубликована карта города Великий Гусляр и его окрестностей. Карта была интересна для меня самого - ее автор предпринял немалые усилия для того, чтобы совмес- тить порой противоречивые сведения, почерпнутые в рассказах и повестях, и преуспел. Я же внутренне с картографом не соглашался, потому что во мне живет другая карта, в значительной степени определенная планом Вели- кого Устюга. Что, разумеется, неправильно.

Одновременно с макропланом Гусляра для меня важен и микрокосм дома ј 16 по Пушкинской улице.

Сам дом ј 16 - лишь оболочка двора, который он ограждает с трех сто- рон двухэтажными строениями. Четвертая сторона занята сараями. Двор этот, где и происходит большинство событий, был идеально отыскан режис- сером Александром Майоровым для его фильма "Золотые рыбки". Затем он снимал его в фильме "Шанс" по повести " Марсианское зелье". Двор этот расположен в старой части Калуги, в тихом переулке, недалеко от музея.

Двор - место встреч, бесед, конфликтов и примирений. Там же играют в домино, для чего во дворе стоит крепкий стол.

Что касается жильцов дома ј 16, то уже в первом рассказе в качестве героя появился Корнелий Удалов. Что касается остальных персонажей расс- каза "Связи личного характера", то кое-кто из них остался жить в доме ј 16, Другие разъехались. Почему некоторые из героев захотели переходить из рассказа в рассказ, а другим эти рассказы показались неинтересными, я не знаю. В частности, из Гусляра уехало первое поколение доминошников - в последние годы мне не приходилось там встречать друзей-ал-кашей Каца и Погосяна, а также Василь Васильича. Мне кажется, что профессор Минц въехал как раз в квартиру Погосяна, тогда как остальные жильцы улучшили свои жилищные условия. Что касается матери-одиночки Гавриловой и ее сы- на, то они тоже приехали в Гусляр после 1977 года, но они поменялись с безымянной бабушкой, уехавшей к дочке в Саратов.

Наконец, возникшая уже в первом рассказе деталь внедрилась в последу- ющие опусы - это частое присутствие в Гусляре пришельцев из космоса.

В настоящем собрании гуслярские истории вместились в три тома. Первый из них, именуемый "Чудеса в Гусляре", повествует о ранних событиях в го- роде, не связанных, большей частью, с пришельцами из космоса, контактам с которыми посвящен следующий том "Пришельцы в Гусляре". Наконец, третий том "Возвращение в Гусляр" включает истории, либо не нашедшие по разным причинам места в первых двух томах, либо написанные в последнее время.

ЧЕРНАЯ ИКРА

К числу рассказов, которые увидели свет через много лет после того, как были написаны, относится и "Черная икра". Но повод, помешавший расс- казу появиться на страницах журнала "Химия и жизнь", для которого он был написан, оказался для меня неожиданным. Полежав некоторое время в редак- ции, рассказ вернулся с резолюцией, возражающей против публикации ввиду того, что рассказ наносит оскорбление (может, не так сильно - скажем, обиду) светлой памяти академика Несмеянова и его сотрудников, прославив- шихся изобретением синтетической черной икры, которая, к сожалению, по- лучилась почти такой же хорошей и питательной, как настоящая, но уступа- ла ей в чем-то неуловимом.., И хоть даже была дешевле, не стала более популярной.

Я менее всего хотел наносить ущерб репутации академика Несмеянова и осмеивать его черную икру. Моя черная икра соперничать с настоящей син- тетической не намеревалась.

Но редакторское слово сказано - вылетело в чистый воздух... Не дого- нишь. Так и остался рассказ бесхозным.

Несмотря на относительную дешевизну, консервативные гуслярцы вяло по- купали баночки с изображением осетра и надписью: "Икра осетровая". Ост- рое зрение покупателей не пропустило и вторую, мелкую надпись: "Синтети- ческая".

Профессор Лев Христофорович Минц знал, что по вкусовым качествам она практически не отличается от настоящей, по питательности почти превосхо- дит ее и в отличие от натуральной абсолютно безвредна. Поэтому профессор соблазнился новым продуктом.

Вечером, за чаем. Лев Христофорович вскрыл банку, намазал икрой бу- терброд, осторожно откуси", пожевал и признал, что икра обладает вкусо- выми качествами, питательностью и безвредностью. Но чего-то в ней не хватало. Поэтому Минц отложил надкусанный бутерброд и задумался, как бы улучшить ее. Потом решил, что заниматься этим не будет - наверняка эту икру создавал целый институт, люди не глупее его. И дошли в своих попыт- ках до разумного предела.

- Нет, - сказал он вслух. - Конкурировать мы не можем... Но!

Тут он поднялся из-за стола, взял пинцетом одну икринку и отнес к микроскопу. Разглядывая икринку, препарируя ее, он продолжал рассуждать вслух, эта привычка выработалась в нем за годы личного одиночества.

- Рутинеры, - бормотал он. - Тупиковые мыслители. Икру изобрели. Завтра изобретем куриное яйцо. Что за манера копировать природу и оста- навливаться на полпути?

На следующий день профессор Минц купил в зоомагазине небольшой аква- риум, налил в него воды с добавками некоторых веществ, поставил рядом рефлектор, приспособил над аквариумом гроздь радоновых ламп и источник ультрафиолетового излучения, подключил датчики и термометры и перешел к другим делам и заботам.

Через две недели смелая идея профессора дала первые плоды. Икринки заметно прибавили в росте, и внутри них, сквозь синтетическую пленку, с которой смылась безвредная черная краска, можно было уже угадать скру- ченные колечком зародыши.

Еще через неделю, когда, разорвав оболочки, сантиметровые мальки за- суетились в аквариуме, профессор отправился к мелкому, почти пересыхаю- щему к осени пруду за церковью Параскевы Пятницы и выплеснул туда содер- жимое аквариума.

Вода в прудике была грязной, потому что окрестные жители кидали в не- го что ни попадя и сливали воду после стирки. Так что в прудике даже ля- гушки не водились.

Стоял светлый, ветреный весенний день.

Минц, прижимая пустой аквариум к груди, вышел на дорогу и остановил самосвал.

- Чего? - спросил мрачный шофер, высовываясь из кабины и глядя сверху на пожилого лысого мужчину в замшевом пиджаке, обтягивающем упругий жи- вот. Мужчина протягивал к кабине пустой аквариум.

- У меня садик, - сказал лысый. - Вредители одолели. Травлю. Отлейте солярки.

Полученную солярку профессор тут же вылил в прудик. Он понимал, что совершает варварский поступок, но прудику придется дотерпеть для науки.

Профессор подкармливал синтетических осетрят не только соляркой. Как-то Удалов встретил профессора на окраине города, где с территории ткацкой фабрики к реке Гусь стремилась вонючая струя, мутной воды. Про- фессор на глазах Удалова набрал полное ведро и потащил к отравленному прудику.

- Вы что. Лев Христофорович! - удивился Удалов. - Это же из кра- сильного цеха! Опасно для здоровья.

- И замечательно! - ответил, не смутившись, профессор. - Чем хуже, тем лучше.

Вещества, залитые в прудик профессором Минцем, были многообразны, в основном неприятны на вид, и отвратительно пахли. Люди, привыкшие ходить мимо прудика на работу, удивлялись тому, что творится с этим маленьким водоемом, и начали обходить его стороной. Даже птицы его облетали сторо- ной.

В один жаркий, июньский день, когда отдаленные раскаты надвигающейся грозы покачивали душистый от сирени воздух, профессор привел к прудику своего друга Сашу Грубина. Профессор нес ведро и большой сачок, Грубин - второе ведро.

Прудик произвел на Грубина жалкое впечатление. Трава по его берегам пожухла, вода имела мутный, бурый вид, и от нее исходило ощущение без- жизненности.

- Что-то происходит с природой, - сказал Саша, ставя ведро на траву. -Экологическое бедствие. И вроде бы промышленности нет рядом, а вот, по- гибает пруд. И запах от него противный.

- Вы бы побывали здесь вечером вчера, - произнес, улыбаясь, профес- сор. - Я сюда вылил вчера литр азотной кислоты, ведро мазута в высыпал мешок асбестовой крошки.

- Зачем? - удивился Грубин. - Ведь сами же расстраиваетесь, что при- рода в опасности.

- Расстраиваюсь - не то слово, - ответил Минц. - Для меня это траге- дия.

Он извлек из кармана пакет, от которого исходил отвратительный, гни- лостный запах.

- С большим трудом достал, - сообщил он Грубину. - Не хотели да- вать...

- Это еще что?

- Ax, пустяки, - сказал Минц и вывалил содержимое пакета в прудик.

И в то же мгновение вода в нем вскипела, словно Минц ткнул в нее рас- каленным стержнем. Среднего размера рыбины, само существование которых в таком пруду было немыслимым, отчаянно дрались за отвратительную пищу. Грубин отступил на шаг.

- Давайте ведро! - крикнул Минц, подбирая с земли сачок. - Держите крепче.

Он принялся подхватывать рыб сачком и кидать их в ведра. Через три минуты ведра были полны. В них толклись, пуча глаза, молодые осетры.

- Несколько штук оставим здесь, - сказал Минц, когда операция была закончена. - Для контроля и очистки.

Пока друзья шли от прудика к реке Гусь, Лев Христофорович поделился с Грубиным сутью смелого эксперимента.

- Я жевал эту синтетическую черную икру, - рассказывал он, - и думал: природа придумала икру дорогую и вкусную, но ученые-химики создали икру подешевле и похуже. В результате - никакого прогресса. Прогресс возможен только при смелости мышления. Это свойственно мне, но, к сожалению, не свойственно официальной науке. Я же задал естественный вопрос: если есть синтетическая осетровая икра, как насчет синтетических осетров?

- Исключено, - возразил Грубин. - От неживого живое не рождается.

Грубин заглянул в ведро и встретил бессмысленный взгляд молодого осетра.

- Он синтетический? - спросил Саша.

- Разумеется, - сказал Минц. И тут же продолжил мысль: - Допустим, я вывел из синтетической икры синтетических рыб. Но зачем?

- Зачем? Пруды губить?

- Мысль твоя, Грубин, движется правильно, но скучно, - ответил про- фессор. - Не губить, а спасать. Если я выведу синтетического осетра, то он будет нуждаться именно в синтетической пище. То есть в том, что ни прудам, ни речкам, ни настоящим рыбам не нужно. Основа синтетической ик- ры - отходы нефти. Чего-чего, а этого добра, к сожалению, в наших водое- мах уже достаточно. Значит, коллега, если получится синтетический осетр, он будет жрать отходы нефти и прочее безобразие, которым мы травим реки.

Они вышли на берег. Неподалеку от мебельной фабрики в ткацкого предп- риятия, от которых к реке тянулись полоски нечистой воды, сливаясь с редкими пятнами радужного цвета, попавшими сюда с автобазы. Грубин сиял ботинки, зашел в воду по колени и выпростал ведро с осетрами.

-Эй! - кричали мальчишки с моста. - Рыбаки наоборот! Кто так делает?

Грубин принял из рук Минца второе ведро. Видно было, как проголодав- шиеся рыбы бросились к мазутным пятнам, поплыли к грязным струйкам...

Когда друзья шли обратно, Грубин осторожно спросил:

- А есть-то осетров твоих можно?

- Ни в коем случае! - воскликнул профессор. - Вот когда очистим наши реки, появятся там в изобилии настоящие осетры, тогда и наедимся с тобой вволю настоящей черной икры.

Грубин обеспокоился, сходил на следующий день в редакцию газеты "Гус- лярское знамя", побеседовал там со своим приятелем Мишей Стендалем, тот сходил к прудику у Параскевы Пятницы, поглядел, как молодые осетры жрут дизельное топливо, которое Грубин капал в воду у берегов, пришел в вос- торг и добился у редактора Малюжкииа разрешения опубликовать замет- ку-предостережение:

"Вниманию рыболовов-любителей!

В порядке эксперимента в реку Гусь выпущены специальные устройства для очистки воды от нефтяных и прочих отходов. Этим устройствам для практических целей придан вид осетровых рыб, которые в естественном виде в наших краях не водятся. При попадании подобного устройства а сеть или на удочку просим немедленно отпускать их обратно в воду. Прием устройств в пищу ведет к тяжелому отравлению".

Когда профессор прочел эту заметку, он сказал только:

- Наивный! Когда мой осетр попадет на удочку? Для него червяк - отра- ва.

Вскоре жители Гусляра привыкли видеть у фабрики или автобазы выросших за лето могучих рыбин. Осетров, которые остались в прудике, пришлось пе- ретащить в реку - уж очень накладно стало их кормить, да и очистившийся прудик стал им тесен.

К осени приехала из области комиссия по проверке эффективности очист- ки водоемов с помощью осетров. Комиссия была настроена скептически.

Река Гусь текла между зеленых берегов, поражая хрустальной чистотой воды. Тому способствовали не только осетры. Уже месяц, как пораженные наглядностью эксперимента руководители гуслярских предприятий перестали сбрасывать в реку нечистую воду и прочие отходы.

Директор автобазы, ранее главный враг чистоты, а ныне почетный пред- седатель общества охраны природы, встретил комиссию у реки. Он на глазах зачерпнул стаканом воды и поднял к солнцу. Искры засверкали в стакане.

- На пять процентов чище, чем в Байкале, - сообщил директор автобазы. - Можете проверить.

- Хорошо, - сказал председатель комиссии. - Отлично. А где же ваши так называемые осетры? Директор автобазы честно ответил:

- Осетры вас не дождались. Уплыли.

- Значит, раньше были, а теперь уплыли? - недовольно сверкнул глазом председатель комиссии.

- Им у нас жрать нечего! Чисто слишком. Скоро настоящих запустим.

- Так, - сказал председатель комиссии, глядя в голубую даль. - Были и нет...

- Их надо теперь в Северной Двине искать, - сказал директор автобазы. - Мы туда уже предупреждение послали, чтобы не вылавливали.

- Значит, мы ехали, теряли время... - В голосе председателя комиссии послышалась угроза. - И что увидели?

- Результаты успешного эксперимента, - ответил Минц. - Настолько ус- пешного, что кажется, будто его и не было...

- Но вода-то чистая! - воскликнул директор автобазы.

- Вода и должна быть чистой, - наставительно произнес председатель.

Наступила пауза. Все поняли, что надо прощаться... Чего тут докажешь?

И в этот момент послышался приближающийся грохот лодочного мотора. Директор автобазы нахмурился. В Великом Гусляре недавно было принято постановление о недопустимости пользования моторками на чистой реке. По- этому реку бороздили экологически стерильные яхты.

С моторки увидели людей на берегу, и лодка круто завернула к ним. Нос ее уперся в берег.

- Доктора! - закричал с лодки приезжий турист в панаме и джинсах. - Мой друг отравился!

- Чем отравился? - спросил Минц.

- Мы вчера рыбку поймали. С утра поджарили...

- Большую рыбку? - спросил Минц у туриста.

- Да так... среднюю...

-Осетра?

- А вы откуда знаете? - Турист вдруг оробел.

- Длина полтора метра? - спросил сообразительный директор автобазы. - Динамитом глушили?

- Разве дело в частностях! Человеку плохо!

- Чтобы не почувствовать бензино-кислотного запаха, - задумчиво ска- зал Минц, - следовало принять значительное количество алкоголя...

- Да мы немного...

- Так вот, уважаемая комиссия, - сказал тогда директор автобазы. - Я приглашаю вас совершить путешествие к месту стоянки этих браконьеров и ознакомиться на месте с образцом синтетического осетра, который, к сожа- лению, не успел далеко отплыть от родных мест. По дороге мы захватим доктора и милиционера...

- Там только голова осталась, - в растерянности пролепетал турист. - Мы ее в землю закопали.

- Головы достаточно, - оборвал его директор автобазы.

Члены комиссии колебались.

- Не надо туда всем ехать, - сказал Саша Грубин. - Не надо.

Он показал пальцем на расплывшееся бензиновое пятно за кормой лодки. Натекло от мотора.

И тут все увидели, как огромная рыбина с длинным, чуть курносым ры- лом, широко раскрывая рот, забирает с воды бензин. Радужное пятно уменьшалось на глазах...

- У меня идея, - тихо сказал Минц Грубину. - Когда будем выводить но- вую партию, подключим к аквариуму ток. Несильный, но ощутимый.

- Зачем?

- Будут они как электрические скаты. Ты его схватил, а он тебя, бра- коньера, током.

- Надо подумать, - сказал с сомнением Грубин. - Могут пострадать не- винные купальщики.

1979 г

Нужна свободная планета

Др. назв.: Прискорбный скиталец

Повесть

Цикл - "Гусляр"

Написан - 23-24.04.1973

Корнелий Иванович Удалов собирался в отпуск на Дон, к родственникам жены. Ехать должны были всей семьей, с детьми, и обстоятельства благоприятствовали до самого последнего момента.

Но за два дня до отъезда, когда уже ничего нельзя было изменить, сын Максимка заболел свинкой.

В тот же вечер Удалов в полном расстройстве покинул дом, чтобы немного развеяться. Он пошел на берег реки Гусь.

Большинство людей вокруг были веселы и загорелы после отпуска и, честно говоря, своим удовлетворенным видом удручали Корнелия Ивановича.

Удалов присел на лавочку в тихом месте. Сзади, в ожидании грозы, шелестел листьями городской парк. Вдали лирично играл духовой оркестр.

Невысокий моложавый брюнет подошел к лавочке и попросил разрешения присесть рядом. Удалов не возражал. Моложавый брюнет глядел на реку и был грустен настолько, что от него исходили волны грусти, даже рыбы перестали играть в теплой воде, стрекозы попрятались в траву, и птицы прервали свои вечерние песни.

Удалов еле сдерживал слезы, потому что чужая грусть совместилась с его собственной печалью. Но еще сильнее было сочувствие к незнакомцу и естественное стремление ему помочь.

- Гляжу на вас - как будто у вас беда.

- Вот именно! - ответил со вздохом незнакомец.

Был он одет не по сезону - в плащ-болонью и зимние сапоги.

Незнакомец в свою очередь разглядывал Удалова.

Его глазам предстал невысокий человек средних лет, склонный к полноте. Точно посреди круглого лица располагался вздернутый носик, а круглая лысинка была окружена венчиком вьющихся пшеничных волос. Вид Удалова внушал доверие и располагал к задушевной беседе.

- У вас, кстати, тоже неприятности, - заявил, закончив рассматривание Удалова, печальный незнакомец.

- Наблюдаются, - ответил Удалов. И вдруг, помимо своей воли, слегка улыбнулся. Ибо понял, что его неприятности - пустяк, дуновение ветерка, по сравнению с искренним горем незнакомца.

Они замолчали. Тем временем зашло солнце. Жужжали комары. Оркестр исполнял популярный танец "террикон", с помощью которого дирекция городского парка одолевала влияние западных ритмов.

Наконец Удалов развеял затянувшееся молчание.

- Закаты у нас красивые, - сказал он.

- Каждый закат красив по-своему, - сказал незнакомец.

Нос и глаза у него были покрасневшими, словно он страдал простудой.

- Издалека к нам? - спросил Удалов.

- Издалека, - сказал незнакомец.

- Может, с гостиницей трудности? Переночевать негде? Если что, устроим.

- Не нужна мне гостиница, - ответил незнакомец. Его голос заметно дрогнул. - У меня в лесу, на том берегу, космический корабль со всеми удобствами. Я, простите за нескромность, космический скиталец.

- Нелегкий труд, - сказал Удалов. - Не завидую. И чего скитаетесь? По доброй воле или по принуждению?

- По чувству долга, - сказал незнакомец.

- Давайте тогда рассказывайте о своих трудностях, постараюсь помочь. В разумных пределах. Зовут меня Удаловым. Корнелием Ивановичем.

- Очень приятно. Мое имя - Гнец-18. Чтобы отличать меня от прочих Гнецев в нашем городе. Так как я здесь в единственном числе, зовите меня просто Гнец.

- А меня можете называть Корнелием, - сказал Удалов. - Перейдем к делу. Давайте перекладывайте часть ваших забот на мои широкие плечи.

Гнец окинул взглядом умеренные плечи Удалова, но, видно, сильно нуждался в помощи и поддержке, поэтому сказал следующее:

- Мне, Корнелий, нужна свободная планета. Летаю, разыскиваю. В одном месте сказали, что на Земле, то есть у вас, свободного места хоть отбавляй. Только, видно, информация была устаревшей. Ввели меня в заблуждение.

- Может, тысячу лет назад и были свободные места, - согласился Удалов. - Но в последние годы нам самим тесновато. Да вы не расстраивайтесь. По моим сведениям, в беспредельном космосе свободных планет множество. Разве не так?

Мимо проходили влюбленные парочки, косились на скамейку и даже выражали недовольство, что двое мужчин средних лет заняли укромный уголок, как бы специально предназначенный для романтических вздохов. Да, не так уж свободно на Земле, если ты далеко не сразу и не всегда можешь найти укромное место для произнесения нежных слов.

- Планет много, - сказал Гнец-18. - Но нужна такая, чтобы имела растительность, воздух для дыхания и природные ресурсы. Мы проверили весь наш сектор Галактики, и, кроме Земли, нет ничего подходящего. Придется мне возвращаться домой, брать другой корабль и искать свободную планету в дальних краях. А вы же знаете, насколько ненадежны звездные карты.

Удалов кивнул, хотя звездных карт никогда не видел.

- И как я один за месяц справлюсь, не представляю, - сказал пришелец. - Сколько дел, столько трудностей...

- Вы кого-нибудь возьмите себе в помощники, - подсказал Удалов, - вдвоем будет легче.

- Ах, Корнелий! - сказал горько Гнец-18. - Вы не представляете себе, насколько у нас на планете все заняты. По нескольку лет без отпуска. Руки опускаются. Нет, вряд ли я смогу подобрать себе спутника. Да если и подобрал бы, пользы мало.

- Почему же?

- Мои земляки очень плохо переносят невесомость, - сказал Гнец-18. - И еще хуже перегрузки. Меня с детства специально тренировали для космических полетов. И все равно после каждого старта я два часа лежу без сил. Нет, придется мне лететь одному...

Горе пришельца было искренним и глубоким. Вдруг что-то дрогнуло в сердце Удалова, и он с некоторым удивлением услышал собственный голос:

- У меня как раз отпуск начинается, а мой сын Максим заболел свинкой. Так что я совершенно свободен до восемнадцатого июля.

- Не может быть! - воскликнул Гнец. - Вы слишком добры к нашей цивилизации. Нет, нет! Мы никогда не сможем достойно отблагодарить вас.

- Вот уж чепуха, - сказал Удалов. - Если бы не встреча с вами, мне, может, пришлось бы ждать космического путешествия несколько лет или десятилетий. А тут вдруг представляется возможность облететь некоторые малоизвестные уголки нашей Галактики. Это я вас должен благодарить.

- Вы, очевидно, не представляете себе трудностей и опасностей космического путешествия, - настаивал Гнец-18. - Вы можете погибнуть, дематериализоваться, провалиться в прошлое, попасть в шестое измерение, превратиться в женщину. Наконец, вы можете стать жертвой космических драконов или подцепить галактическую сухотку.

- Но вы-то летаете, другие летают! - не сдавался Удалов. - Значит, практически Галактика не очень опасна... И знаете, в конце концов, почетнее погибнуть в зубах космического дракона, чем дожить до пенсии без приключений.

- Я с вами не согласен, - возразил пришелец. - Мечтаю дожить до пенсии.

- Ваше право, - сказал Удалов. - Я - романтик дальних дорог.

Последние слова окончательно убедили Гнеца-18, его лицо озарила добрая улыбка, он произнес, глотая непрошеные слезы:

- Ты благородный человек, Корнелий!

- Ну что ты! - отмахнулся Удалов. - На моем месте так поступил бы каждый.

На следующее утро, солгав жене Ксении, что уезжает на дальнюю рыбалку, взяв с собой удочки, теплую одежду и резиновые сапоги, Удалов покинул свой дом, переправился на пароме через реку, углубился в лес и, послушно следуя указаниям Гнеца-18, нашел его небольшой космический корабль. Гнец-18 предложил удочки зарыть, а сапоги оставить на Земле, но Удалов не согласился, потому что ни он, ни Гнец-18 не знали толком, что их ждет в далеком путешествии.

Первая планета

Сначала надо было вернуться домой к Гнецу, поменять корабль на другой, помощнее, и заправиться всем необходимым для долгого пути. Перелет занял всего несколько часов, потому что корабль Гнеца-18 был гравитолетом, а гравитационные волны, как известно, распространяются почти мгновенно. Гнец-18 паршиво переносил путешествие, и поэтому Удалову пришлось самому осваивать приборы управления и готовить пищу. Корнелий был так занят, что не успел справиться у Гнеца, зачем ему понадобилась свободная планета. Он только спросил нового товарища, предлагая ему тарелку с куриным бульоном.

- Вы что, колонию основать хотите?

- Если бы так просто, - ответил Гнец. Тут ему опять стало плохо, и он даже не доел бульон.

На космодроме Гнеца-18 встретили встревоженные члены правительства. Гнец не успел даже представить Удалова, как они засыпали его вопросами на местном языке, который Удалову был понятен как русский, потому что Гнец-18 снабдил его универсальным транслятором.

- Ну и что? - волновался президент. - Земля свободна?

- Мы можем начинать? Дело не терпит, - сказал премьер-министр.

Удалов мог бы все объяснить правительству, но он, как человек деликатный, ждал, что скажет Гнец-18. Стоял в сторонке и дышал свежим воздухом, рассматривал странные одежды встречающих и общественные здания непривычных очертаний, окружавшие космодром.

Наконец Гнец-18 решительным жестом остановил министров и сказал:

- К сожалению, очередная неудача. На Земле живет множество людей, достигших высокой степени цивилизации, не такой, конечно, как наша, но довольно высокой.

Члены правительства расстроились и осыпали Гнеца-18 незаслуженными упреками, Гнец-18 выслушал упреки, но вместо оправдания сказал:

- Еще не все потеряно. Представитель Земли по имени Корнелий любезно согласился помочь нам в дальнейших поисках. У него богатый опыт космических встреч, и он отлично переносит межзвездные путешествия.

Члены правительства продемонстрировали Удалову знаки своего уважения и тут же пригласили в город, чтобы он смог провести ночь в нормальных условиях. А тем временем корабль подготовят к полету.

Комната в гостинице была невелика, лишена украшений, и в ней были только самые необходимые вещи: кровать, стул и умывальник. Вообще Удалов успел заметить, что в городе совсем нет украшений и излишеств. Словно его обитатели были очень сухими и деловыми людьми. Удалов вспомнил слова Гнеца-18, что все здесь так заняты, что по нескольку лет не бывают в отпуске.

Наступила ночь. Удалову не спалось. Он решил немного погулять.

Улица была пустынна, но хорошо освещена. Удалов пересек площадь со странным монументом посредине и свернул на широкую улицу, вдоль которой тянулись магазины. Витрины были не освещены, и на них рядами стояли те вещи, что продавались внутри. Без всяких попыток расположить их красиво.

Вдруг Удалов услышал шуршание шин. Из-за угла выехала странная процессия. Она состояла из двух десятков катафалков или платформ, которые показались Удалову схожими с катафалками, потому что на каждой стояло по прозрачному гробу. А то и по два. И в каждом гробу лежало по человеку.

Это были удивительные похороны. В них участвовали только водители платформ. И ни один родственник, ни один друг не пришел проводить умерших в последний путь.

Отзывчивое сердце Корнелия дрогнуло. Он не мог не принять каких-нибудь мер. Он сорвал с клумбы, окружающей монумент несколько цветков и, догнав процессию, прошел вдоль катафалков и возложил по цветку на каждый гроб.

Водители катафалков косились на него, но не препятствовали проявлять сострадание.

Украсив по возможности все гробы цветами, Удалов пошел в хвосте процессии, понурив голову и как бы замещая собой скорбящих родственников.

Процессия двигалась медленно. Удалов шел и размышлял о странных обычаях, которые встречаются вдали от дома. Потом подумал, что, может быть, на планете свирепствует эпидемия, и они не успевают хоронить своих умерших как положено. Но почему тогда никто не сказал Удалову об этом? Может, в этом таится причина того, что нет желающих полететь в космос? А может быть, привилегированные слои местного общества ищут свободную планету, чтобы избежать заразы?

Первый катафалк остановился перед громадным серым зданием. В полуподвале было открыто окно, и из него изливался теплый желтый свет. Катафалк развернулся, и его платформа поднялась как у самосвала. Гроб скользнул вниз и исчез в подвале. Удалов только ахнул.

Примеру первого катафалка последовал второй, третий. Лица водителей были безучастны, словно они перевозили картошку. Удалова так и подмывало вмешаться, но он взял себя в руки. Нельзя лезть в чужой монастырь со своим уставом. Лучше завтра поговорить с Гнецем, и он все объяснит.

Но тут любопытство пересилило Удалова. Он подумал, что ничего плохого не случится, если он заглянет в серое здание и выяснит, крематорий это или что иное.

Удалов дождался, пока последний катафалк свалил в подвал свою ношу. Убедившись, что его никто не видит, он осторожно обогнул здание, разыскивая вход.

Вот и дверь. Она была открыта, и никто ее не сторожит. Удалов вошел внутрь и направился по широкому, тускло освещенному коридору. Навстречу ему попался спешащий человек в белом халате, и Удалов уже приготовился ответить на вопрос, как он сюда попал, но человек не обратил на него внимания. Поэтому, когда за поворотом коридора Удалову встретился второй человек, он уже чувствовал себя смелее. Но на этот раз его заметили.

- Что за безобразие? - спросил человек. - Почему не в халате? Что за порочное небрежение к стерильности!

- Простите, - сказала Удалов. - Я здесь случайно. Шел, понимаете, вижу дверь...

- Случайностей быть не должно, - ответил человек, распахивая стенной шкаф.

Он вытащил оттуда белый халат и протянул Удалову. Удалов послушно натянул халат, который был велик, и поэтому пришлось закатать рукава. Человек нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

- Ну вот, - сказал Удалов. - Переоделся я. А дальше что?

- Дальше? Дальше - за работу. А вы на что рассчитывали?

Человек схватил Удалова за руку и потянул за собой. Удалов не сопротивлялся, семенил следом, потому что пребывал в полной растерянности.

Через сотню шагов они оказались в громадном зале. Там было зябко, морозно, ослепительный ледяной свет ламп под потолком освещал жуткую картину: вдоль стен, в несколько ярусов, стояли одинаковые гробы.

- Ой! - в ужасе сказал Удалов. - Вы их так содержите?

- А что прикажете делать? - строго спросил его спутник. - Вы можете предложить иной способ хранения?

По транспортеру, тянувшемуся через весь зал, медленно плыл гроб.

- А ну, беритесь! - сказал человек.

- Я боюсь, - возразил Удалов.

- Еще чего не хватало!

Пришлось взяться за холодный и страшно тяжелый гроб и тащить его к стеллажу.

Всю ночь Удалов трудился не покладая рук. Большей частью он работал у транспортера в большом зале, носил, ставил, перетаскивал гробы, к утру окончательно вымотался, притом робел перед своим напарником настолько, что не решался спросить его, что за странные обычаи на этой планете. Терпел до конца смены, решив подробно допросить Гнеца-18.

На рассвете сирена объявила о конце смены. Удалов, несколько привыкший к местным порядкам, повесил белый халат в стенной шкаф и поспешил в гостиницу. Солнце уже встало, на улице было тепло, и появились первые прохожие. Когда Удалов подбегал к гостинице, навстречу ему попалась еще одна длинная похоронная процессия. И никто, кроме Корнелия Ивановича, не обратил на нее ровно никакого внимания.

Только успел Удалов не раздеваясь прилечь на кровать, как в комнату ворвался Гнец-18.

- Все готово! - воскликнул он. - За ночь мы подготовили корабль.

- Я никуда не полечу! - отрезал Удалов.

- Как? Почему? Что стряслось? Как можно нарушить данное слово?

- Я бы рад не нарушать. Но знаешь ли ты, где я провел ночь?

- Не подозреваю.

И тогда Удалов вкратце поведал о своем ночном приключении.

- Я во всем виноват! - опечалился Гнец-18. - Я вселил в твое сердце недоверие, потому что не спешил с рассказом. Полагал, что в полете будет для этого достаточно времени. Но клянусь тебе, нет в этом никакой тайны и тем более никаких гробов.

- Но я же их собственными глазами видел, - возразил Удалов.

- Это поучительный пример того, как нельзя доверяться собственным глазам, если уж попал на чужую планету. На деле все наоборот: на нашей планете практически побеждена смерть. Мы - планета торжествующей жизни.

Но почему-то это оптимистическое заявление заставило говорившего грустно вздохнуть.

Затем Гнец-18 продолжал:

- Мы раньше, чем Земля, вступили на путь научного прогресса. И дальше ушли по этому пути. Были побеждены болезни и сокращены несчастные случаи. Мы раскрыли секреты старения и долголетия. Теперь у нас люди живут столько, сколько считают нужным. И как минимум двести лет.

- Это очень важное достижение, - согласился Удалов.

- Но мы не изобрели лишь одного - космических путешествий. Как ты мог убедиться на моем примере - мы типичные домоседы и к космосу относились с опаской и недоверием. Вот вы, к примеру, на Земле заранее решили осваивать космос. Мы же только сейчас спохватились. Когда поняли, что наша планета страшно перенаселена. Несмотря на наши достижения, нам приходится с каждым годом уменьшать площадь квартир и даже высоту потолков, что невыносимо для цивилизованного человека.

- Совершенно невыносимо, - согласился Удалов, кинув взгляд на низкий потолок гостиничного номера.

- У нас страшные очереди в библиотеки и на стадионы, хотя, например, мы пошли на то, чтобы увеличить число команд в первой лиге по цукенолу до тысячи восьмисот двадцати.

- Это что еще за игра? - удивился Удалов. - Такой не знаю.

- Трудно объяснить - ведь на разных планетах совершенно разные развлечения. В цукеноле собираются две группы игроков, и им выдают один круглый предмет. Цель игры - закатить этот предмет в сетку противника.

- Руками или ногами? - поинтересовался Удалов.

- Что ты, только ногами. Если кто-нибудь дотронется до круглого предмета рукой, с него берут штраф.

- Очень похоже на футбол, - подумал вслух Удалов. - А поле какое? А игроков сколько?

- Вот в этом еще одна наша трагедия. Когда-то, в недавнем прошлом, цукенолисты играли на поле длиной в сто метров. Но с современным перенаселением пришлось уменьшить поля в десять раз, а число игроков с десяти до трех. Сам понимаешь, что наши поклонники цукенола - самые несчастные люди во Вселенной.

- Да, на десяти метрах не разгуляешься!

- И вот наши ученые сделали очередное открытие: научились безболезненно усыплять людей, погружать их в анабиоз. И тогда те, кому надоело жить в тесноте, решили, что они поспят, пока наша проблема перенаселения не будет решена. Сначала их было сравнительно немного, но потом к ним присоединились несколько тысяч не очень красивых девушек, которые решили поспать до тех пор, пока наука не придумает, как всех людей сделать красивыми. Еще через год в анабиоз решили улечься два миллиона болельщиков цукенола, которые не в силах были глядеть на уменьшение спортивных полей. Когда вернутся славные времена, тогда и проснемся, заявили они. Но ведь многие засыпают со своими семьями...

Гнец-18 удрученно замолчал.

- И сколько же всего набралось сонных? - спросил Удалов.

- На сегодняшний день насчитываем чуть больше двух миллиардов человек.

- С ума сойти!

- Вот именно. Все больше нужных планете специалистов заняты строительством анабиозных ванн и хранилищ для них, половина нашей промышленности вырабатывает охлаждающие растворы и контрольные приборы, старых хранилищ не хватает, приходится все время строить новые. И ты, Удалов, как раз присутствовал при заполнении очередного "спального дома". Научный прогресс неизбежно замедлился, а население продолжает расти, так что даже если бы мы захотели сейчас разбудить всех наших спящих, им бы некуда было деваться.

- Положение! - сказал Удалов.

- Мы вынуждены были отказаться от многих искусств и даже музыки. Мы живем без отпусков и выходных, бережем наших спящих и лихорадочно ищем путей выхода.

- И свободную планету, - продолжил за Гнеца Удалов. Он уже все понял.

- Да. Привлекательную планету с умеренным климатом и богатой растительностью. Мы отвезли бы туда два миллиарда ванн, построили бы там дома и косметические кабинеты, разбили бы там скверы и цукенольные поля... Но такой планеты нет.

- А сами принялись бы развивать искусства и литературу, - предположил Удалов.

- Но нет такой планеты, - повторил печально Гнец-18. - Мы разыскиваем ее уже который год, но все напрасно.

- Найдем, - сказал Удалов. - Как не найти! У нас весь отпуск впереди.

Вторая планета

Перед отлетом Удалов с Гнецем изучили звездные карты и решили лететь в сектор 5689-бис. Сектор был неблизкий, триста световых лет, меньше чем за три дня туда не доберешься, но зато в тех краях было отмечено несколько очень перспективных планетных систем.

Премьер-министр приехал проводить разведчиков. На прощанье он сердечно пожал Удалову руку и сказал с надеждой в голосе:

- Сами понимаете, Корнелий Иванович...

- Понимаю, - ответил Удалов. - И постараюсь не обмануть доверие.

Гнеца-18 сразу укачало, чувствовал он себя паршиво, большую часть времени лежал на диване и думал. Удалов готовил пищу, прибирал на корабле, а в свободные минутки любовался пролетавшими за иллюминатором разнообразными звездами, планетами, кометами и метеорами. Картины звездного мира доставляли ему несказанное удовольствие. Отпуск начался удачно. Если бы не максимкина свинка, стоило бы взять мальчишку с собой. Набирался бы впечатлений, чтобы поделиться с товарищами по классу.

К вечеру третьего дня Гнец-18 сказал:

- Тормози, Корнелий.

Удалов перешел на капитанский мостик и начал торможение. Он освоился с управлением и посадку провел гладко, мастерски.

Уже при подлете было видно, что планета попалась спокойная, зеленая, поросшая большей частью кустарником и совершенно необработанная. Ни городов, ни деревень, ни дорог сверху не было видно.

Опустились на берегу реки. Река была широкая, прозрачная, текла медленно и величаво. За рекой начинался невысокий лес, в котором щебетали вечерние птицы и рычали какие-то звери.

- Ура! - сказал Гнец-18, когда отдышался после посадки. - Это то, что нам нужно. Климат, растительность и никакой разумной жизни.

- Погоди, - остановил его осторожный Удалов. - С утра возьмем катер, поглядим. Если бы ты на Земле сел в верховьях Амазонки, то тоже решил бы, что населения у нас нет. Был со мной в прошлом году случай. Отправился я затемно за опятами на Выселки. Прихожу, лес пустой, а грибы уже собраны. Оказывается, меня те, кто с ночи выехал, опередили.

- Это так, - согласился Гнец-18. - Я, когда сел в лесу у Великого Гусляра, тоже решил, что Земля необитаемая. А потом услышал, что лесопилка работает, и расстроился.

И космонавты легли спать.

Настало свежее, светлое утро. Белое солнце поднялось на небо, Удалов с Гнецем отправились на разведку. Они перелетели через реку, долго парили над безлюдным лесом, а когда началось поле, поросшее редкими кустами, Гнец сказал:

- Что-то мне летать надоело. Давай пойдем дальше пешком.

Они взяли бластеры, чтобы отбиваться от хищных зверей, и поставили катер на автоматику. Они шли пешком, а катер летел над ними, и это было очень удобно, потому что стало жарко, можно было получить солнечный удар, а под катером всегда была прохладная тень.

Удалов набрал букет душистых цветов и решил засушить наиболее красивые экземпляры, чтобы привезти их сыну для гербария, собрать который задала ему на лето учительница. Шли часа два. Потом Гнец сказал:

- Ну, теперь ты убедился, что здесь никто не живет?

- Нет, - сказал Удалов. - Нужна осторожность. Речь идет о судьбе двух миллиардов людей.

И он оказался прав.

Не успели они пройти и десяти шагов, как увидели, что из травы торчит ржавый железный штырь.

- Это свидетельство разумной жизни, - сказал уверенно Удалов.

- Совсем не обязательно. Может, сюда прилетали с другой планеты и забыли. А может, туристы-межпланетники. Ты же знаешь, какие они неаккуратные. Пробудут день, а напакостят, словно жили три года.

- С туристами бывают трудности, - согласился Удалов, - но туристы таких штук не забывают.

Он раздвинул кусты и показал Гнецу-18 поросшую мхом пушку с изогнутым стволом.

- Да, - согласился Гнец-18. - Туристы этого с собой не возят.

- Поехали обратно? - спросил Удалов.

Гнец подумал немножко и сказал:

- Давай получше исследуем. А вдруг они все погибли?

- Как так?

- Воевали до тех пор, пока друг друга не перебили.

Гнец с Удаловым забрались в катер и полетели вперед. Чем дольше они летели, тем больше попадалось им следов человеческой деятельности. То громадная воронка от бомбы, то взорванный завод, то целый город, разрушенный до основания. И что удивительно - все так заросло кустами и мхом, что если б Гнец с Удаловым не искали эти следы специально, можно было бы принять их за природные образования. С каждой минутой Гнец-18 все больше убеждался, что люди здесь друг друга взаимно уничтожили, но Удалов настаивал доисследовать планету до конца. Может быть, они куда-нибудь эвакуировались?

- Эвакуировались! - возмущался Гнец-18. - И потом сто или двести лет не догадывались вернуться назад! Что же они, дураки, что ли?

- Все бывает, - сказал на это Удалов, которому были свойственны здравый смысл и осторожность.

Они долетели до самого полюса, заглянули на экватор, пересекли океаны. И везде одно и то же. Следы войны и разрушения - и ни одного живого человека.

Удалов был уже готов согласиться с Гнецем. В самом деле, все друг друга перебили. Очень прискорбно, но что поделаешь?

- Для страховки мы сделаем вот что, - сказал вдруг Гнец-18. - Есть у меня на борту Искатель Разума. Специально сконструирован для подобных случаев. Определяет, есть ли разумная жизнь в радиусе тысячи километров вокруг...

Гнец достал белый ящичек с антенной и настроил его. Сразу же раздалось гудение и щелканье.

- Вот видишь, - сказал Удалов, - Значит, есть.

- Это на тебя показывает, - заметил серьезно Гнец-18. - И на меня тоже. Придется надеть шлемы, чтобы наши разумы ему не мешали.

Они надели специальные шлемы и посмотрели на прибор. Он продолжал щелкать, хоть и не так громко, как раньше. Еле-еле. Где-то на планете, далеко от них, теплился разум.

Гнец искренне огорчился, а Удалов сказал:

- Пообедаем сперва и полетим отыскивать твоего отшельника. Может, если он один, то сам будет умолять: "Пришлите мне переселенцев, не с кем поболтать длинными осенними вечерами".

Отправились они на поиски после обеда. Направление показывал сам Искатель Разума. Антенна, направленная куда надо, вела их к цели.

Они спустились к обширной холмистой равнине. Разум обитал где-то здесь. И это было странно. Ни деревца, ни кустика, лишь пахнет полынью, и столбиками у своих нор стоят грызуны.

- Может, врет твой прибор? - спросил Удалов.

- Когда он на тебя жужжал и показывал, то не врал, - заметил саркастически Гнец-18. - А когда на других показывает, то врет?

- Ну, тогда ищи сам, - обиделся Удалов. Пребывание на этой планете ему уже надоело, и хотелось отправиться дальше.

Гнец-18 долго бродил по равнине, прислушиваясь к прибору, и забрел далеко. Удалов снова занялся гербарием. Вдруг Гнец обернулся и закричал:

- Корнелий, иди сюда!

Удалов подошел.

Гнец-18 стоял перед грудой камней и металла. Прибор надрывался от обилия разума.

- Здесь, - сказал он, - был вход в подземелье.

Теперь входа не оказалось. Он был засыпан. И довольно давно.

- Какой ужас! - воскликнул отзывчивый Удалов. - Они замурованы и не могут выйти наружу!

Он попытался голыми руками расшвырять камни и железки, но его сил на это не хватало.

- Отойди, - сказал Гнец-18.

Он достал свой бластер и начал плавить преграду смертоносным лучом. Вскоре образовалась воронка, а еще через несколько минут последний камень превратился в раскаленную пыль, и перед путешественниками предстало черное отверстие.

- Нам туда, - просто сказал Гнец-18, который не любил тратить времени попусту. Он достал из кармана паутинную веревочную лестницу и прикрепил ее верхний конец к еще горячим камням. - Вперед!

Они долго шли по наклонному туннелю. В туннеле было темно и сыро. С потолка свисали небольшие сталактиты, и с них, словно с сосулек, капала вода. Стены были в ржавых подтеках и блестели в лучах фонарей. Потом они спустились по скользкой лестнице на следующий ярус, долго ковыляли по шпалам разрушенной узкоколейки и добрались до глубокой шахты. В шахту пришлось спускаться по скобам, укрепленным в стене, и Удалов опасался, что скобы могут сорваться. Маленький водопадик срывался с края шахты, струйкой летел рядом, и иногда Удалову попадала за шиворот холодная вода. Спускались они полтора часа, и Удалов с ужасом думал, как они будут подыматься обратно. Потом снова начались переходы и туннели, и лишь после сорок четвертого поворота впереди забрезжил тусклый свет.

- Я думал, что мы никогда их не спасем, - сказал Удалов.

- А ты уверен, что их надо спасать? - спросил Гнец-18.

Теперь они шагали по коридору, в котором были следы жизни. По стенам тянулись кабели и провода, изоляция, попорченная водой, кое-где была починена, обмотана тряпками. В куче земли, свалившейся сквозь большую трещину в потолке, была протоптана тропинка. Спустившись еще на один этаж вниз, они услышали шаги. Навстречу шел человек в изношенном пиджаке и трусах, сделанных из брюк. Он был бледен и тяжело дышал. В руке у него был потертый чемоданчик, подобный тем, какие на Земле носят водопроводчики. Человек несказанно изумился при виде путешественников.

- Как вы сюда попали? - спросил он.

- Мы ищем население, - сказал Гнец-18.

- Тогда вам ниже, - сказал водопроводчик. - Здесь только я. Чиню проводку. Трубы текут, изоляция никуда не годится, вентили заржавели. Вы там, внизу, скажите, чтобы прислали замазку, изоляцию и новые трубы.

- Обязательно скажем, - пообещал Удалов. - И давно вы здесь живете?

- Испокон века, - ответил водопроводчик. - А где же еще жить?

- Наверху, - сказал Удалов.

- Где? - Водопроводчик поглядел на Удалова как на сумасшедшего.

- Наверху! - Удалов показал пальцем.

- Там нельзя, - сказал водопроводчик. - Там темно и сыро. Там жить невозможно.

- Но я же имею в виду не туннели, а поверхность вашей планеты, - объяснил Удалов. - Там светит солнце, растет лес, текут реки и ручьи.

- Какой лес? Какое солнце? Вы откуда свалились?

- Именно оттуда, - сказал Удалов.

- Опасные вы слова говорите. Таким, как вы, не место на свободе.

- Пойдем отсюда, - вмешался Гнец-18, - пойдем скорей.

- Правильно, - одобрил водопроводчик. - Только не забудьте про трубы и замазку сказать.

Они спустились еще на несколько этажей и наконец попали в населенные места. Иногда им встречались люди. Двигались они медленно, лица у всех были бледные и тоскливые. В стенах коридоров были выдолблены ниши, в которых эти люди обитали. На перекрестке двух туннелей путешественники увидели человека в блестящей, хоть и поношенной, форме.

- Гляди, похож на полицейского, - сказал Удалов, - Он нам и нужен.

- Вы, случайно, не страж порядка? - спросил Гнец-18. - Скажите, пожалуйста, как нам пройти к...

- Одну минутку, - сказал человек в форме, вынул из-за спины палку и ударил по голове проходящего мимо старичка. - Ты где переходишь? - спросил он его.

Старичок послушно вынул из кармана монету и отдал полицейскому.

- Вам чего? - спросил полицейский.

- Нам надо пройти к вашему начальству, - сказал Гнец-18.

- Зачем? - спросил полицейский, размахивая палкой, как маятником.

- Мы хотим узнать, ваша планета свободная или занятая.

- Это как так? - удивился полицейский.

- Мы побывали наверху, - сказал Гнец-18. - Там все свободно. Но тут, внизу, занято.

- Что-то твои слова мне не нравятся, - сказал полицейский. - Я бы тебя отправил сейчас куда следует, только ты одет слишком хорошо. Ты, часом, не грабитель?

- Простите, - вмешался Удалов. - Там, наверху, водопроводчик просил прислать ему трубы, а то течет.

- Вечно ему что-то нужно. Обойдется, - ответил полицейский. - А вы зачем туда ходили?

Удалов потянул Гнеца-18 за рукав.

- Идем дальше, - сказал он.

- Нет уж, голубчики! - возразил полицейский. - Вы пойдете только со мной. Или платите шесть монет за переход улицы в неположенном месте.

- А где положенное? - спросил Удалов.

- Это только я знаю, - усмехнулся полицейский. - На то меня здесь и держат.

Тут полицейский поднял палку и повел путешественников вниз через переходы и лестницы, до большой ниши, в которой разместился полицейский участок.

В участке они долго не задержались. Там их допросили, для порядка избили палками и на скрипучем лифте отправили ниже, чуть ли не к центру планеты, в пещеру, которую занимал кабинет Начальника N 1.

- Итак, - сказал Начальник N 1, когда ему изложили суть дела - вы нагло утверждаете, что пришли сверху. Это чепуха, потому что наверху ничего нет. Там никто не живет. Человек не муха, чтобы ползать по потолку. Теперь остается только выяснить, зачем вы лжете.

- Да не лжем мы! - возмутился Удалов. - Погодите, я вам паспорт покажу. Он вообще прописан на другой планете.

- Я не знаю, что такое паспорт, - сказал Начальник N 1, - но в любом случае ваш паспорт здесь недействителен, потому что других планет не существует. Придется посадить вас в тюрьму, пока вы не сознаетесь, зачем пожаловали, кто вас подослал подорвать нашу бодрость.

- Не нужна нам ваша бодрость! - продолжал спорить Удалов. - Мы искали свободную планету. Ваша показалась нам ненаселенной. А обнаружилось, что вы спрятались под землей и носа наверх не высовываете.

- Для нас это загадка, - добавил Гнец-18.

Тогда Начальник N 1 приказал всем посторонним выйти из комнаты, запер дверь, заглянул под стол - не остался ли там кто-нибудь, поманил путешественников пальцем и сказал шепотом:

- Я-то знаю, что наверху жить можно. Но другим об этом знать не положено. Триста лет назад на нашей планете бушевала война. Она была такой всеобщей, что абсолютно все было разрушено. И люди сохранились только в глубоких бомбоубежищах. После войны жить наверху было нельзя. Даже выглянуть опасно. Там все было настолько разрушено и заражено, что даже комар через три минуты умирал. Вот мы и переселились под землю. В этом есть недостатки, зато очень удобно держать в руках население. Вот мы и внушаем, что никакого другого мира не существует. А вы для нас - опасные сумасшедшие и возмутители спокойствия. Так что придется вам провести остаток своих дней в тюрьме.

Закончив речь, Начальник N 1 вызвал стражу, путешественников затолкнули в темный каменный мешок и захлопнули за ними железную дверь.

- Вот попались! - сказал в сердцах Удалов. - У меня же отпуск скоро кончается. Так дело не пойдет.

Он хотел было барабанить в дверь и требовать справедливости, но Гнец-18 объяснил, что ничего из этого не выйдет. Они все равно проникли сюда без разрешения, а раз местные жители думают, что, кроме их мира, никакого другого нет, а если и есть, то он для жилья не приспособлен, значит, Удалов с Гнецем ниоткуда не приезжали, а они - местные жители с вредными мыслями.

- Все равно, - ответил упрямо Удалов, - я этого так не оставлю.

- А что можно сделать? - удивился Гнец-18. - Наш путь завершен. У нас даже ничего нет - ни фонарей, ни бластеров, ничего. Все отобрали полицейские. Жаль только, что мы не выполнили задания, и нас будут понапрасну ждать дома. Прощай, друг Корнелий. Прости, что я впутал тебя в эту историю.

- Ни-че-го подобного, - ответил Удалов, глядя в кромешную тьму. - У меня дела дома. У тебя дела дома. А ты собираешься просидеть здесь всю жизнь. Эй! - продолжал он, подходя к двери. - Здесь есть кто?

- Я на страже, - ответил голос из-за двери.

- Нас скоро выпустят?

- Из этих каменных мешков еще никто не выходил живым, - ответил глухой голос стражника.

- Я так и думал, - прошептал Гнец-18.

- Может, никто и не выходил, - сказал тогда Удалов, - Но все равно я обязан открыть тебе, стражник, глаза. Ты меня слышишь?

- Слышу, - ответил стражник.

- Мы пришли сверху, - сказал Удалов. - Там наверху светит солнце, растет трава, и поют птицы. Там светло и сухо. Планета уже забыла, что на ней была страшная война. Она ждет, когда снова вернутся люди. А вы сидите внизу, как кроты в подземелье.

- Наверху ничего нет, - сказал стражник.

- Это тебе вдолбили с детства, что ничего нет. Твои начальники боятся, что как только вы выберетесь на волю, то разбежитесь во все стороны.

- Наверху ничего нет, - повторил стражник. - Там пусто. Там смерть. Жизнь кончается на двадцать третьем ярусе. И не понимаю, зачем все эти разговоры? Может, вы сумасшедшие?

- Тогда зачем нас посадили в каменный мешок? Ведь сумасшедших надо отправлять в больницу.

- У нас нет больниц. Мы живем и умираем, когда наступает для этого время.

- Пойдем с нами наверх, - сказал Удалов. - Там тепло, светло и сухо.

- Не соблазняй меня, - сказал стражник.

- Там поют птицы и журчат светлые реки...

Стражник грустно вздохнул.

- Это похоже на сказку, - сказал он.

- Ты ничем не рискуешь, - сказал Удалов. - Если тебе не понравится, ты вернешься.

- Не соблазняй, - сказал стражник. - Ты говоришь - тепло, светло и сухо?

- И дует ветер. И шелестят листьями деревья. И жужжат пчелы, отыскивая путь к улью, и стрекочут кузнечики.

- Я не знаю, что такое деревья, и не слышал, как жужжат пчелы, - сказал стражник. - А если ты лжешь, незнакомец?

- Тогда ты приведешь нас обратно и никогда не выпустишь отсюда.

- Хорошо, - сказал стражник, - только я вам завяжу руки, чтобы вы меня не убили. Ведь не исключено, что вы сумасшедшие или хитрые преступники.

- Соглашайся, - прошептал Гнец-18. - Соглашайся на все.

Он воспрянул духом.

Стражник связал путешественникам руки и повел их коридорами к скрипучему грузовому лифту.

- Этот лифт поднимет нас на предпоследний ярус, - сказал он, подведя путешественников к ржавой клети, - а там посмотрим.

Лифт поднимался целую вечность. Гнец боялся, что за ними будет погоня, и спрашивал, нельзя ли поторопить лифт.

- Других нету, - мрачно отвечал стражник, который оказался сутулым мужчиной с бледным и рыхлым, как манная каша, лицом.

- Куда дальше? - спросил он, когда лифт через полчаса остановился. Он явно жалел, что поддался на уговоры, и вот-вот готов был повернуть назад.

- Теперь недолго осталось, - сказал Гнец-18, в котором, словно компас, было заложено чувство направления.

Они шли так быстро, что стражник еле поспевал за ними. Его керосиновый фонарь раскачивался как маятник, и оттого казалось, что туннель заполнен прыгающими тенями. Они миновали шахту, поднялись по лестнице, попали в тупик и пришлось возвращаться назад, пробежали через узкий проход, в котором ржавели автомобили и мотоциклы, и в тот момент, когда стражник, запыхавшись, сказал, что больше не сделает ни шагу, увидели впереди пятнышко света.

Удалов первым добежал до входа в подземелье и вскарабкался наверх без помощи рук, которые были связаны за спиной.

- Свобода! - закричал он, как джинн, выпущенный из бутылки. Следом выбрался Гнец-18.

- Вылезай, - сказал он стражнику, который, зажмурившись, стоял на дне ямы.

- Не могу, слишком светло, - сказал стражник.

Удалов и Гнец-18, повернувшись спинами друг к другу, развязали путы. Потом Удалов лег на край воронки, протянул руку вниз и помог стражнику выбраться на поверхность.

- Открывай глаза понемножку, - сказал Удалов. - Солнце зашло за облака, не страшно.

Стражник стоял на краю воронки, и у него дрожали колени.

Наконец он осмелился открыть глаза и, щурясь, огляделся. Вокруг расстилалась холмистая равнина, поросшая травой и полынью. Далеко, у горизонта, стеной стоял лес, и начинались голубые холмы. Это было не самое красивое место на планете, но все равно здесь было в миллион раз лучше, чем под землей.

Но стражник этого не понял. Он ухватился за Удалова и простонал:

- Не могу. Лучше умру.

- В чем дело? - спросил Удалов.

- Слишком много места и слишком много света. Лучше я пойду обратно. Я вам верю теперь, но под землей лучше. Спокойнее, и всегда стены под боком.

И как Удалов ни уговаривал стражника осмотреться, подождать, как ни соблазнял его полетом над лесами, тот говорил только:

- Нет, нет, я лучше под землю. Я там рожден и умру в четырех стенах.

- Оставь его, - сказал Гнец-18. - Каждый волен избирать тот образ жизни, который ему нравится.

- Человеку не свойственно жить под землей. Это место для кротов и червей, - возражал Удалов.

Но стражник был непреклонен.

- Прощайте! - сказал он и прыгнул вниз. Оттуда он крикнул: - Наверно, все это мне приснилось! Я постараюсь обо всем забыть. Только бы не проговориться случайно, а то придется самому вместо вас гнить в тюрьме.

И стражник убежал вниз, в привычную темноту, тесноту и сырость.

Когда Удалов с Гнецем вернулись на корабль, Корнелий сказал:

- Все-таки я надеюсь, что они когда-нибудь сами отыщут выход.

- Возможно, - ответил Гнец-18, - но мы не должны вмешиваться. Спасибо тебе, Корнелий, что ты помог мне выбраться из тюрьмы. Давай искать другую планету. Такую, чтобы и в самом деле была совершенно свободной.

Третья планета

На следующий день они заглянули на одну плотно заселенную и цивилизованную планету, где заправились гравитонами, купили сувениры и отправились в справочное бюро, чтобы узнать, нет ли по соседству подходящей свободной планеты.

- Точно не скажем, - ответили им. - Мы сами рады бы найти такое место, чтобы построить там дачи и туристские лагеря, потому что спасенья нет от собственных туристов. Жгут костры, ломают деревья... Попробуйте, впрочем, заглянуть к звезде Энперон, около которой вращается несколько планет. Мы туда не летаем, потому что боимся космических драконов.

- Драконы - не самое страшное в Галактике, - сказал Гнец-18. - Где у вас ближайший магазин?

В магазине путешественники купили бочку уксуса и распылитель, потому что каждому космическому страннику известно, что космические драконы не выносят уксусного запаха, и полетели к Энперону.

Надо сказать, что им повезло. Единственный дракон, встретившийся на пути, был сравнительно маленьким. Как он ни старался, корабль Гнеца не поместился в его пасти, а когда Удалов распылил уксус, дракон трусливо бросился наутек и спрятался в ближайшей туманности.

- Вот, погляди! - воскликнул Гнец, глядя на первую же планету. - Какая чудесная растительность! Зеленая и яркая! Какие разноцветные озера и реки! Какие сизые и зеленые облака плывут над ней! И вроде бы нет людей!

- Не нравится мне это разнообразие, - сказал Удалов. - Реки должны быть бесцветными или голубыми, в крайнем случае зеленоватыми, но никак не красными и не желтыми. И зеленые облака - тоже ненормальность. Ну что делать, раз уж прилетели, поглядим.

Они опустились на берегу оранжевого озера и вышли наружу. Черная туча надвигалась с запада. Пахло кислой капустой и соляной кислотой. От озера поднимался пар.

Удалов первым подошел к воде, прихватив удочки, потому что решил порыбачить, пока Гнец приходит в себя после посадки. Он закинул удочку с высокого берега. С озера тянуло гнилью, и надежд на хорошую рыбалку было немного. Крючок сразу зацепился за что-то, и Удалов с трудом выволок на берег ком гнилых водорослей. Он освободил крючок, насадил червяка из земных запасов и закинул снова. Тут же клюнуло. Удалов подсек, потащил осторожно к себе. Показался черный плавник, но это была не рыба. Это был скользкий червь с плавником. Пока Удалов, содрогаясь от отвращения, тащил червя к берегу, из оранжевой воды выскочил еще один червь, вдвое больше первого, и вцепился в добычу Удалова. А когда все это уже было на берегу, вода вздыбилась, и из нее выпрыгнул червь втрое больше второго. И проглотил обоих первых. Удалов бросил удочку и побежал наверх. Нет никакой гарантии, подумал он, что следующий червяк не сожрет и самого Удалова.

Навстречу ему шел Гнец-18.

- Ну, что новенького? - спросил он, потирая руки.

- Только черви в озере, - сказал Удалов. - Боюсь, что они всю рыбу сожрали.

- Пустяки, - отмахнулся Гнец-18. - Мы их выведем.

Ему очень хотелось, чтобы планета оказалась свободной.

- Ты лучше доставай свой Искатель Разума, - сказал Удалов. Он был мрачен, потому что лишился лучшей удочки с японской леской.

Только Гнец собрался последовать совету товарища, как их накрыла черная туча. Стало темно. Вонючий дождь хлынул сверху, как из помойного ведра. Пока они добежали до корабля, промокли насквозь и покрылись синяками - в дожде попадались гайки, ветки, гнутые гвозди и иная рухлядь.

- Не нужен нам твой Искатель, - сказал Удалов, захлопывая люк и вытаскивая из уха ржавый шуруп. - И без него предельно ясно.

- Не уверен, - сказал Гнец-18, включив обогреватель, чтобы просохнуть, и обрызгивая Удалова одеколоном. - Может, им не хотелось жить в таком безобразии. Вот они и улетели. А мы эту планету вычистим и приведем в порядок. По крайней мере, леса здесь зеленые.

Но когда дождь кончился, и они отправились в лес, оказалось, что листьев на деревьях нет и в помине, зато мириады зеленых тлей обгладывали кору, а жуки и гусеницы терзали стволы - деревья были такими трухлявыми, что, когда Удалов нечаянно задел одно из них плечом, дерево рухнуло и превратилось в пыль.

- Обрати внимание, - сказал Удалов, стряхивая с себя труху и насекомых, - здесь даже птиц нету. Не говоря уже о более крупных животных.

И тут они увидели местного жителя. Это был хилый карлик в рваной накидке, наброшенной на узкие плечики, с грязным мешком в руке. Притом в противогазе.

При виде незнакомцев карлик попытался скрыться в чаще, но ноги его подкосились, и он сел на землю.

- Здравствуйте, - сказал Удалов, протягивая вперед руки, чтобы показать, что не взял с собой никакого оружия. - Вы здесь живете?

- Разве это жизнь? - удивился карлик. - Это существование. А вы-то не боитесь?

- А чего нам бояться? - спросил Удалов.

- Как чего? Свежего воздуха, вони, заразы, червей и безнадежности. Вы, наверно, приезжие?

- Правильно, - сказал Гнец-18. - Мы ищем свободную планету. С воздуха ваша нам сначала понравилась. Она кажется такой разноцветной и пустынной.

- Что правда, то правда, - сказал карлик. - Разноцветная - это да. И пустынная - тоже. Пойдемте лучше ко мне домой, побеседуем, а то опять град собирается. Еще пришибет ненароком.

Путешественники последовали за карликом, который повел их по тропинке, усеянной проржавевшими железками, через черные лужи, в которых шевелились пиявки, мимо пустырей, заваленных смердящим мусором. Удалов просто поражался, как же он не заметил всего этого безобразия с воздуха. Но потом понял: все здесь было покрыто слоем разноцветной плесени, и только вблизи можно было удостовериться, насколько мрачен и безрадостен окружающий пейзаж.

- Городов у нас, простите, не осталось, - сказал карлик, - живем поодиночке.

Он пригласил их в подвал заросшего лишайниками и плесенью когда-то величавого замка. Внутри было множество помещений со сводчатыми потолками, но вонь, которая пронизывала их, была совершенно невыносима. Удалов очень удивился, когда карлик снял противогаз и глубоко вздохнул.

- Можно воспользоваться? - спросил Удалов, протягивая руку к противогазу.

- Пожалуйста, возьмите, носите на здоровье. Вот и запасной для вашего друга, - ответил карлик, и его бесцветные губы искривились в подобии улыбки. - Странные вы люди - в лесу, где дышать трудно, столько там ядовитого кислорода, вы без противогазов обходились, а здесь дышать не можете. Мне, например, от кислорода дурно делается.

Из соседнего подвала вырвался клуб серой пыли. Внутри него кто-то шевелился и хрипел.

- Моя супруга, - сказал карлик. - Занимается приборкой. Чистюля.

- Простите за нескромность, - сказал Гнец-18, - а почему ваша планета такая, можно сказать, запущенная? Что-нибудь случилось?

- Планета как планета, - ответил карлик. - Жить можно. Бывает хуже. Вот у вас, например.

- Почему вы так думаете?

- Если бы хорошая была, зачем вам другую искать?

- Вы ошибаетесь, - возразил Гнец-18, - наша планета чистая, благоустроенная. У нее только один минус - она перенаселенная.

- Ха-ха! - саркастически произнес карлик и подтянул штаны, которые расползались по швам. - Все это ложь и лицемерие.

- Мы бы рады вам помочь, - сказал Удалов. - Но не знаем чем.

- Так зачем нам помогать? Мы и так довольны.

Не сразу, фразу за фразой, удалось вытянуть из угрюмого карлика историю его планеты. Когда-то она была не хуже других - росли леса, в озерах водилась рыба, летали птицы и так далее. Но карлики, которые населяли планету, были законченными индивидуалистами. Не было им дела до окружающих, а тем более до всей планеты. Они вычерпывали рыбу из озер, не думая, что будет дальше, рубили леса, не заботясь о том, вырастут ли новые. И если один из них выбрасывал в речку мешок с ржавыми железками, то соседи спешили его перещеголять, и тут же каждый выбрасывал туда по два, а то и по три мешка. Когда передохли птицы и звери, расплодились вредные насекомые и принялись безнаказанно пожирать фрукты и овощи. Нет чтобы карликам объединиться - они даже вытаптывали последние посевы у соседей, чтобы всем было плохо. На месте полей выросли джунгли могучих сорняков, которые ничем не возьмешь - ни химией, ни прополкой. Наконец наступил день, когда на всей планете остались лишь карлики, крысы да вредители сельского хозяйства. С деревьев осыпалась последняя листва, в реках развелись хищные червяки, которые пожирали нечистоты и случайных купальщиков. Но и это никого не смутило. Каждый карлик доживал сам по себе, привыкал постепенно к отсутствию воздуха и даже радовался, что у соседа еще хуже, чем у него.

- И много осталось народу на планете? - спросил Удалов, совершенно потрясенный рассказом карлика.

- А я не интересуюсь, - ответил тот. - Чем меньше, тем лучше.

- А может, эвакуировать их отсюда? - подумал вслух Гнец-18. - Нет, поздно. Они уже даже нормальным воздухом дышать не могут. Да и как восстановишь животный и растительный мир, если ничего не осталось, кроме чучел и воспоминаний?

- Чучел нету, - сказал карлик. - Чучела жучок съел. Туда им и дорога.

Видно было, что гости ему уже надоели, ждет не дождется, когда уйдут. Но вдруг его осенила мысль.

- Скажите, а не купите ли вы нашу планету? Я вам ее дешево отдам. За кормежку. Будете меня с женой кормить, покуда мы не вымрем.

- Нет, никто вашу планету не купит, - сказал Гнец-18. - Ее же надо продезинфицировать и начать эволюцию сначала, с простейших.

- Так я и думал, - сказал карлик. - Нет добрых людей на свете. А вы пока присядьте в уголке, отдохните, если вам уходить не к спеху. Я обедать буду. Вам не предлагаю. Вы, наверное, сытые.

Из облака пыли выползла карлица. Она несла чашку с теплой водой и тарелку с кашей из плесени.

- Вы чего не раздеваетесь? - спросила она, показывая на противогазы.

- Не приставай к ним, они приезжие, - ответил за гостей карлик.

- Может, все-таки поедите с нами? - спросила карлица.

- Они не хотят! - поспешил ответить карлик.

- Спасибо, - сказали путешественники хором. - Мы сыты.

- Брезгуют, - сказал карлик. - Ничего, нам больше останется.

Карлица тоже присела за стол, и хозяева подвала начали быстро хлебать кашу, заедать глиной и запивать водой. - А на третье, - сказала карлица, не глядя на гостей, - будут блинчики из лишайников. Очень вкусные.

- Не может быть! - обрадовался местный житель.

Удалов с Гнецем потихоньку вышли наружу, сбросили противогазы и, кашляя от едкого дыма, приползшего в низину как туман, побрели по шевелящемуся лесу обратно к кораблю.

- Хоть эта планета и почти пустая, - сказал Гнец, - но я бы ее и злейшему врагу не предложил.

- И чего же они раньше не спохватились! - горевал отзывчивый Удалов.

- Как же они могли спохватиться, если каждый сидел в своей норе? Поучительно, хоть и горько смотреть на этих эгоистов.

- Надеюсь, - сказал Удалов с чувством, - что это - единственный прискорбный случай во всей Галактике. Надо будет обязательно рассказать об этом дома. Знаешь, у нас в Великом Гусляре директор кожевенной фабрики стремится таким же способом Землю загубить. Единственное, что меня утешает, - наша общественность резко выступает против, и не сомневайся - реку Гусь мы погубить не дадим.

- Обязательно расскажи, - согласился с Удаловым Гнец-18. - Что-то у тебя, Корнелий, по моей вине отпуск мрачный получается.

- Ничего подобного! - возразил Удалов. - Я отпуском очень доволен. Всегда бы так проводил время. Столько новых людей, столько встреч, столько всего поучительного! Нет, я тебе благодарен за приглашение.

Четвертая планета

Следующая планета показалась примерно через полчаса. Она вращалась вокруг той же звезды Энперон.

Удалов прильнул к телескопу, разглядывая ее материки и океаны.

- На вид ничего, - сказал он наконец, пропуская к телескопу Гнеца. - Но я теперь своим глазам не доверяю.

- Я тоже не доверяю, - сказал Гнец-18. - Но, может быть, она все-таки свободная?

Он с такой надеждой посмотрел на Удалова, словно Удалов мог ему помочь.

- Не обещаю, - сказал Удалов. - Городов нету. Заводов не видно. Кое-где в зелени и на полях виднеются черные проплешины. Происхождение их неизвестно.

За время путешествия Удалов стал экономнее в словах и точнее в формулировках.

Опустились. Вышли. Было тихо. Только чуть пахло гарью. Далеко-далеко слышался какой-то стук. Может быть, это стучал дятел?

- Поглядим, - предложил Удалов.

Они пошли вдоль низкорослого леса по зеленому лугу и, когда отошли уже на километр от корабля, наслаждаясь предвечерним миром и спокойствием, Удалов спросил:

- Гнец, а где твой Искатель Разума?

- Опять забыл, - ответил Гнец. - Ты знаешь, Корнелий, мне так хочется, чтобы не было разума, что я все время забываю этот Искатель. Ты не представляешь, как я переживаю за своих соотечественников! Им приходится трудиться не покладая рук, а мы здесь с тобой гуляем.

- Мы не просто гуляем, - возразил Удалов. - Мы проводим разведку.

- Все равно стыдно. Ну что здесь разведывать? Если бы я не боялся сглазить, я бы сейчас сбегал на корабль, взял Искатель и...

- Беги-беги, - добродушно сказал Удалов, усаживаясь на пенек.

"Благодать, - подумал он, - если бы у нас в Гусляре места были не лучше, взял бы семью и переехал сюда". Но тут же вспомнил, что скоро в эти мирные места могут прибыть два миллиарда совершенно незнакомых ему и, может, даже разочарованных людей.

В тишине и спокойствии теплого вечера что-то Удалова смущало. Интуиция подсказывала ему, что здесь не все ладно. Он ощущал, что за ним наблюдают. Удалов подошел к кустам, раздвинул их, но кусты были пустыми. Он вернулся на пенек. Что же неладно? Конечно же, сама тишина, зачарованность леса. Как будто кто-то поджидает, чтобы наброситься... А на чем он сидит? На пеньке. А почему в диком лесу пенек, да еще так ровно спиленный?

Мысли Удалова прервал Гнец-18.

- Так спешил, - сказал он, подбегая, - что не успел включить. Может, нам посчастливится?

И он протянул Удалову защитный шлем.

- Нам почти наверняка не посчастливится, - сказал Удалов. - Посмотри.

Гнец долго смотрел на пенек, а потом сказал, не веря собственным глазам:

- Знаешь, тут могут быть животные, которые так ровно отгрызают деревья.

- Бобры?

- У нас они иначе называются.

- Все может быть, - согласился Удалов, но про себя лишь усмехнулся: "Знаем мы этих бобров, с циркулярной пилой".

Включили Искатель Разума. И он тут же защелкал так, словно находился в московском магазине ГУМ.

- Может, это из-за нас? - сказал Гнец с надеждой. - Шлемы испортились?

- Нет. Пойдем посмотрим.

Но в каком бы направлении они ни двигались, щелканье, жужжание и мигание аппарата было совершенно невыносимым. Разум просто кишел вокруг.

- Ничего не понимаю, - сказал Гнец-18.

- А я полагаю, что здесь комары разумные, - ответил Удалов, шлепнул себя ладонью по шее.

- Такое маленькое тело, - серьезно заметил Гнец-18, - не может поддерживать в себе разум.

- Может, они невидимые?

- Ты веришь в чудеса?

- Скорее, нет.

- И я тоже нет. Невидимость противоречит законам природы. Все, что мы с тобой, Корнелий, видели и слышали за последние дни, имеет научное объяснение. Но невидимость - это жалкая выдумка фантастов.

Удалов был вынужден согласиться.

И тут раздался строгий голос:

- Невидимость - не выдумка. Каждый хороший солдат обязан быть невидимым для противника. Попрошу поднять руки. Вы в плену.

- Ну вот, - сказал Удалов. - Второй раз за неделю.

Пенек откинулся, и из-под него вылез солдат с ружьем. Кусты поднялись из земли, и в корнях их обнаружились солдаты с пулеметом. Стволы деревьев распахнулись, словно дверцы шкафов, и из них вышли офицеры и генералы.

Путешественники были вынуждены сдаться в плен.

Их привели в штаб, умело спрятанный под большим муравейником. Единственное неудобство заключалось в том, что муравьи часто падали сверху и больно кусались.

- Вернее всего, вы шпионы, хотя для шпионов вы вели себя очень неосмотрительно, - сказал полковник, который вел допрос.

Чины у них были, конечно, другие, но Удалов для удобства поделил их по числу и величине крестиков на погонах.

- Мы не шпионы, - возразил Удалов. - Мы совершенно штатские лица.

- Это еще не аргумент, - сказал молодой лейтенант в маскхалате. - Ни один шпион сразу не признается в своих преступлениях.

- Молчать! - рявкнул полковник. - Кто ведет допрос?

- Слушаюсь, ваше превосходительство! - Лейтенант присел на корточки и превратился в болотную кочку.

- Теперь обратимся к вам. Что вы предпочитаете, смерть на виселице, расстрел или вечное заключение в тюрьме?

- Как вам сказать, - ответил Удалов. - Вечное заключение мы уже испытали. Это очень неприятно. Так что лучше всего расстрел.

- Почему? - удивился полковник. - Вы не хотите жить?

- Хотим, - задумчиво сказал Удалов. - Я передумал. Мы выбираем виселицу.

- Объяснитесь, шпион, - потребовал полковник.

- Я надеюсь, что у вас плохие веревки, - сказал Удалов. - И они оборвутся.

- Приготовить тройные веревки, - приказал полковник. - Я сам лично проверю. Я сначала повешу на ней того сержанта, который на прошлой неделе чихнул на посту.

- Знаешь, - сказал Удалов Гнецу-18, - это явно несвободная планета.

- Что? - спросил полковник.

- Я сказал, что планета ваша несвободная.

- Так ты не только шпион, но и клеветник? У нас совершенно свободная планета.

- Если она и на самом деле свободная, - сказал Гнец-18, - то для нас это просто находка.

- Почему?

- А потому, что нам очень нужна свободная планета. Мы уже вторую неделю ищем такую. У нас есть два миллиарда людей, которых негде разместить.

- А где они сейчас живут? - спросил полковник.

- Сейчас они заморожены.

И Гнец-18 чистосердечно поведал полковнику о своих затруднениях. Удалову эта исповедь не понравилась. Он полковнику не доверял. Он с самого начала понял, что под словом "свободная" Гнец и полковник имеют в виду совсем разные вещи. Но перебивать товарища он не стал, хотя и решил уже, что не позволит везти сюда замороженных. Неладно здесь.

- Так, - сказал полковник, выслушав рассказ Гнеца. - В этом что-то есть. Подумаем. Сейчас вас отведут в камеру, а я пока проведу совещание.

По подземному коридору их провели в замаскированную тюрьму. Все это находилось в замечательно замаскированном городе, который ни за что не увидишь сверху. По замаскированным улицам ходили строем дети в военной форме, старушки в военной форме и девушки в полувоенной форме. Все при этом тщательно маскировались, изображая из себя кусты, деревья, камни и прочие неодушевленные вещи.

В камере, замаскированной в дупле старого дерева, путешественники пробыли недолго. Вскоре их снова провели в штаб, где, кроме полковника, их уже ждали восемь генералов, которые даже кренились под грузом галунов и позументов.

- Покажите документы, - приказал генерал-фельдмаршал.

Удалов показал свой паспорт, а Гнец-18 - свое поисковое удостоверение, но так как генералы не умели читать ни по-русски, ни на языке Гнеца, то они только повертели документы в руках, сверили фотографии с их владельцами и сделали вид, что удовлетворены.

- Если вы не врете, - сказал генерал-фельдмаршал, - вам нужна планета, на которой ваши замороженные соотечественники могли бы приобщиться к настоящей свободе. Что же, мы согласны их приобщить.

- Вы меня не совсем правильно поняли, - сказал Гнец-18, которого Удалов призывал, пока они были в дупле, к крайней осторожности. - Нам нужна планета, где не было бы людей.

- Правильно, - сказал генерал-поручик. - Народу у нас нехватка. Мы всех ваших соотечественников пристроим к делу. Всех используем.

- Как вы их используете?

- Для защиты свободы. Сейчас у нас перемирие, и мы, и наши противники, жалкие выскочки и коварные предатели, тщательно замаскировались. Потому что и у них, и у нас осталось мало солдат, а детские сады еще не успели подготовить нам достойную смену. У нас каждый человек на учете. У нас больше пушек, чем артиллеристов, больше самолетов, чем летчиков, нам не хватает рабочих на патронных фабриках и пороховых заводах. И если вы отдадите нам своих соотечественников, то мы согласны заплатить за каждого достойно. За стариков и старух по пуле, за женщин по целой обойме, а за здоровых мужчин и подростков не пожалеем и винтовок.

- Но нам не нужны пули и винтовки, - сказал Гнец-18.

- Чепуха, - сказал генерал-фельдмаршал. - Не набивайте цену. Всем нужны винтовки и патроны. У нас их сейчас избыток, и потому мы благородно делимся с нашими союзниками.

- Нет, ни в коем случае, - сказал Гнец-18. - Как вы могли подумать, что мы наших соотечественников отдадим вам в качестве пушечного мяса! Отпустите нас, мы улетаем.

- Ну, нет, голубчики, - сказал генерал-фельдмаршал. - Никуда вы от нас не улетите. Вы будете находиться в заточении, на хлебе и воде, до тех пор, пока не согласитесь с нашими справедливыми и законными требованиями.

- Не надейтесь, что вам это сойдет с рук, - возмутился Гнец-18. - Нас найдут, и вас сурово накажут.

- Не найдут, - возразил генерал. - Мы лучшие в мире мастера по камуфляжу. Вы пробыли у нас полдня и не заметили даже простых солдат-новобранцев, которые скрывались совсем рядом с вами. Подумайте, как вы будете через полгода гордиться своими соотечественниками, которые станут такими же мастерами камуфляжа.

- Нет, не уговаривайте нас, мы улетаем.

- Мы не такие наивные, - расхохотался генерал. - Мы вас отпустим, а вы сразу броситесь к нашим противникам. Не думайте, что они вам больше дадут.

- Никуда мы не бросимся.

Но генерал больше не слушал пленников. Он обернулся к полковнику и сказал:

- Замаскируйте их так, чтобы родная мать не узнала. И приготовьтесь к допросу восьмой степени.

Снова пленники оказались в дупле. Только на этот раз под сенью дерева рядом с дуплом поставили котел, в котором кипятили смолу, и свалили кучей железные орудия пыток.

- Нам бы дотянуть до темноты, и мы бы убежали, - смазал Гнец-18, который думал, что можно сбежать от генералов. Но Удалов отнесся к этому трезвее.

- Ничего не выйдет. Пойдем на военную хитрость.

- Нет, это не принципиально, - сказал Гнец-18. - Я этого не позволю.

Тогда Удалов махнул рукой и решил немного поспать. Если тебя собираются пытать, то нет ничего вреднее, чем сидеть и смотреть, как подготавливают к работе орудия пыток.

Его растолкал Гнец.

- Корнелий, - прошептал он, - я в ужасе. Я согласен на все. Только спаси меня.

- Что случилось? - сонно спросил Удалов, которому снилось, что он уже вернулся из отпуска и рассказывает о разных планетах своим соседям, а соседи не верят ни единому слову. Кстати, впоследствии оказалось, что сон был пророческим.

- Ты погляди наружу, - сказал Гнец.

Удалов выглянул из дупла, и его глазам предстало жуткое зрелище. Во-первых, на площадке, хорошо замаскированной сетями и листвой деревьев, уже установили виселицу и дыбу, разложили щипцы, зубья, колья и прочие страшные вещи. В котле кипела смола, а палач в красном мундире, замаскированный под пышный розовый куст, помешивал смолу медным черпаком.

- Хорошо, - сказал Удалов, протирая глаза. - Придется помочь. Только чтобы ни слова. Что бы ты ни услышал, соглашайся со мной, не сомневайся в моем дружеском постоянстве.

- Спасибо, друг, - сказал Гнец-18.

- Не спеши, - ответил Удалов. - Может, еще ничего не выйдет.

Он высунулся из дупла и, нарушая все правила маскировки, закричал:

- Срочно ведите меня на допрос к генералу!

- Тиш-ше! - рассердился палач, даже затрепетав от такого нарушения маскировки. - Ты нас выдашь своим криком. У меня есть приказ подвергнуть вас первой серии пыток, а когда вы уже кое в чем сознаетесь, вернуть на допрос.

- Эй! - закричал тогда Удалов еще громче. - У меня сведения государственной важности!

Тут же несколько кустов и пней по соседству поднялись и оказались младшими офицерами. Несмотря на ворчание и угрозы палача, лишенного любимой работы, младшие офицеры отвели пленников в штаб. Генералы сидели за столом, обменивались военными воспоминаниями и распивали едко пахнущий местный алкогольный напиток.

- Уже? - удивился генерал-фельдмаршал. - Что-то я не замечаю следов пыток.

- Мы не успели начать, - ответили младшие офицеры. - Они уже сломались.

- Великолепно. Отличная работа! - сказал генерал-фельдмаршал. Он пришел в благодушное настроение. - Хотите присоединиться? - спросил он у пленников, указывая на стол с напитками.

Удалов наотрез отказался. Гнец-18 последовал его примеру.

- Я, - сказал Корнелий, - готов обсудить с вами условия, но только, чтобы этого, - он указал на Гнеца-18, - здесь не было.

- Ага, раскол! - обрадовался генерал-фельдмаршал. Он просто ликовал. - Все правильно. Может, твоего напарника вообще ликвидировать?

Удалов долго раздумывал. Гнец дрожал и в ужасе глядел на него.

- Корнелий! - взмолился он наконец. - Я всегда был тебе другом.

- Когда дело идет о поставках оружия, - ответил хладнокровно Удалов, - о дружбе и прочих абстрактных чувствах приходится забыть.

- Молодец. Люблю прямоту! - сказал генерал-фельдмаршал. - Уведите второго и надежно изолируйте его.

- Не верьте Корнелию! - кричал Гнец-18, когда его вытаскивали из комнаты дюжие лейтенанты. - Он предал меня, значит, предаст и вас! Мы никогда не отдадим вам наших замороженных соотечественников!

- Отдадут, - заметил Удалов цинично, как только крики Гнеца стихли за дверью. - Ну, сами судите, кому нужны два миллиарда древних соотечественников? Так что я вам их с удовольствием уступлю. Только, конечно, не за ту жалкую цену, которую вы предлагаете.

- Что ж, стоит обсудить, - сказал генерал, замаскированный под клумбу незабудок, который раньше молчал и не вмешивался в беседу.

- Во-первых, - сказал Удалов, присаживаясь за стол рядом с генералитетом, - никаких патронов и никаких винтовок. У нас на Земле есть еще, к сожалению, оружие, перед которым ваши винтовки и патроны - жалкие детские игрушки, даже сравнивать стыдно.

- Какое оружие? - просто взвились генералы.

- Так я вам и раскрыл карты! - усмехнулся Удалов. - Как только сделка состоится, вот и узнаете.

- Ваши условия! - настаивали генералы, сверкая глазами.

И тут оказалось, что условий Удалов придумать не успел. Он сморщил лоб, старался, думал, но озарения не наступало.

Генералы приняли его молчание за преднамеренное. Им казалось, что Удалов хитрит, набивает цену. Они нервно переглядывались.

- Он знает, - шепнул генерал-фельдмаршал генералу-клумбе.

До ушей Удалова долетел этот шепот. Значит, генералам есть чего скрывать. Что ж можно рискнуть.

- Да, я знаю! - сказал он твердо. - И не пытайтесь меня обмануть.

- Но этого же никто не знает! Даже мы чуть было не забыли.

- Неважно, - отрезал Удалов. - Неужели вы думаете, что человек, готовый продать вам два миллиарда ничего не подозревающих живых душ да секретное оружие в придачу, так наивен, что прилетел сюда без предварительной разведки? Уж лучше бы я отправился к вашим врагам.

Генералы послушно закивали. Они поверили Удалову.

- Где это? - спросил Удалов.

- Закопано, - поспешил с ответом генерал-фельдмаршал, - и замаскировано под муравейник.

- Отлично. Везите сюда.

- А где же люди? Где же оружие?

- Послушайте, вы мне надоели, - обнаглел Удалов. - Я и так иду с вами на невыгодную сделку. Но я люблю...

"Ну что я люблю?" - лихорадочно думал Удалов.

- Вы любите искусство, - подсказал генерал.

- Не вмешивайтесь, - оборвал его Удалов. - Если бы я не любил искусства, меня бы здесь не было.

- А как вы докажете, что с вашей стороны нет обмана?

- Никак.

- Но мы не привыкли без гарантий.

- Тогда не получите оружие.

- Я придумал выход из положения, - сказал генерал-клумба. - Мы пошлем с вами наблюдателя. Наблюдатель не отстанет от вас ни на шаг. И если кто попробует крутить, пуля в спину - и готово.

Удалову совсем не нужна была пуля в спину. Но другого выхода не оставалось.

- Я отлетаю через час, - сказал он. - Моего слабонервного спутника прошу доставить на корабль в связанном состоянии.

- Будет сделано, - сказали генералы.

- Произведение искусства доставить к самой ракете. И чтобы без подделок.

- Ну как можно! - испугались генералы. - Вы же тогда не привезете свой товар.

- Угадали, - согласился Удалов и пожалел, что ему не хватает решительности на Земле. Если бы он так же умел находить выход из любого положения, когда работал в стройконторе, быть его конторе лучшей в области.

С Удаловым решил лететь генерал-клумба. Удалов дошел до корабля замаскированными тропинками и проследил за погрузкой связанного Гнеца, который сжигал Удалова презрительным взглядом.

Тяжелый сверток неизвестного назначения тащили восемнадцать замаскированных солдат. Генерал-клумба умудрился добраться от штаба до корабля, скрываясь в траве, и иногда зарывался в землю так, что Удалов, шагавший рядом, его периодически упускал из виду.

Остальные генералы вылезли из подземного хода, чтобы попрощаться с Удаловым, и напоследок генерал-фельдмаршал вежливо спросил его:

- Простите, если мой вопрос покажется вам нескромным, но какой у вас чин?

Удалов хотел было сказать правду, что он младший лейтенант запаса, но решил, что этим может испортить впечатление, и потому ответил просто:

- Маршал танковых войск.

- Я так и думал, - ответил фельдмаршал и пожал ему руку как равному. А остальные генералы отдали Удалову честь.

Удалов помахал им рукой из открытого люка. За спиной Удалова стоял замаскированный под клумбу генерал и прижимал к его лопатке пистолет. Планета казалась тихой, мирной и совершенно безлюдной. Генералы и солдаты растворились в траве и спрятались в стволы деревьев. Удалов проследовал на капитанский мостик и поднял корабль в воздух.

Прошло полчаса. Планета превратилась в зеленый кружочек. Удалов отправился в кубрик и развязал Гнеца-18.

- Я вас презираю, - сказал Гнец, но тут ему стало плохо, и Удалову пришлось бежать за водой, чтобы привести товарища в чувство.

Генерал-клумба стоял в проходе, держа пистолет. Из ушей у него торчали цветочки, на плече вырос мухомор.

- Вы так всегда будете стоять? - спросил Удалов, проходя мимо со стаканом воды.

- А что делать? - спросил генерал.

- Первым делом снимите с себя эти ветки и траву. Мне за вами убирать не хочется.

- Вы хотите сказать, что можно размаскироваться? - удивился генерал.

Но Удалов его не слушал. Он отпаивал Гнеца.

- Простите, маршал, - настаивал генерал, войдя за Удаловым в кубрик. - Но как я размаскируюсь, если в любой момент могут появиться враги?

- Не могут, - ответил Удалов. - Не догонят.

- Вы серьезно?

- Серьезно. Спрячьте пистолет. Еще выстрелит невзначай. Шелуху с себя снимите на кухне. И помойтесь немного. Жизнь в лесу вас не украшает.

Гнец пришел в себя.

- Корнелий! - сказал он с горечью. - Как ты мог меня предать?

- Послушай, - ответил Удалов, - мне это надоело. То ты говоришь, что согласен на все, только бы тебя не пытали, то вдруг начинаешь на меня кидаться.

- Но не такой ценой, Корнелий, не такой ценой!

- А какой? - удивился Удалов.

- Ты предал моих соотечественников! Два миллиарда человек!

- Я, правда, выменял их на какое-то произведение искусства, но это была военная хитрость.

- А почему на борту этот тип?

- Чтобы держать пистолет и стрелять при первом моем или твоем подозрительном движении.

Гнец тут же снова потерял сознание.

- Господин маршал! - раздался из кухни голос генерала-клумбы. - А каким полотенцем можно вытираться?

- Ну вот, - проворчал Удалов. - Даже полотенца с собой не взял. Возьмите голубое, - ответил он генералу. - Это мое. А завтра что-нибудь сообразим. Если нужно белье, то мое вам подойдет. Оно в левом шкафчике.

Удалов не успел снова привести Гнеца в чувство, как вымытый генерал появился в дверях.

- Могу ли быть чем-нибудь полезен? - спросил он.

- Вот так-то лучше, - сказал Удалов, оглядывая генерала.

Перед ним стоял мужчина средних лет, мирного вида, в удаловской ковбойке и черных трусах.

- Сейчас будешь приводить в чувство Гнеца-18. Учти, что он мой друг, а никакой не пленник. Я сам тоже не маршал, а зовут меня Корнелий Иванович. Никаких людей мы продавать вашим милитаристам не намерены. У нас на Земле это не принято. Войны больше не будет. Маскировки тоже. Пистолет можешь выбросить в мусоропровод. А пока я тебя включаю в число членов экипажа в качестве юнги.

- Спасибо, - сказал генерал, и на глаза у него навернулись слезы. - Я и не смел на это надеяться: мир и дружба.

- Мир и дружба, - согласился Удалов, а Гнец, который уже пришел в себя, все слышал и осознал, добавил:

- Ты, Корнелий, настоящий друг моей планеты.

Потом они втроем пошли на капитанский мостик искать новую свободную планету. На полпути Корнелий остановился и хлопнул себя по лбу.

- Забыл! - сказал он. - А что же мы от твоих генералов получили?

- Не беспокойтесь, Корнелий Иванович, - сказал бывший генерал, которого Удалов условно решил звать Артуром. - Это генералам совершенно не нужно. Когда на нашей планете еще не было всеобщей перманентной войны, там жил один великий скульптор. И он изваял из изумруда статую женщины. Все знают, какая она прекрасная и ценная, но последние пятьдесят лет она была замаскирована, а недавно мы обсуждали, как бы разбить ее на части и продать какому-нибудь ювелиру.

Тогда они вернулись в багажное отделение и распаковали статую. Она изображала собой женщину изумительной красоты в человеческий рост и с распущенными волосами. Статуя была зеленой и полупрозрачной.

- Нет, - сказал Удалов. - Статуе не место в багажнике. Поставим ее в кают-компании и будем ею любоваться в трудные минуты. А потом сдадим в музей или детский сад, потому что детям тоже надо приобщаться к прекрасному.

Пятая планета

Пятую планету отыскали лишь на четвертый день. Правда, планеты по пути встречались, но некоторые были негодны для жизни, а другие населены. За эти дни Артур стал всеобщим любимцем, потому что отличался добрым характером и изумительно готовил.

- Я, Корнелий Иванович, - признался он, - всю жизнь хотел стать поваром. Но повара нам не нужны, а нужны только кашевары. Я не люблю обижать других людей, но с детства меня учили быть жестоким. Вот я и терпел. Но больше в этом нет необходимости.

На планету сначала садиться не хотели, потому что с воздуха увидели постройки. Но так как устали летать без посадки, опустились.

Неподалеку был маленький городок, окруженный садами и полями. На лугу паслось стадо коров. Но никто не вышел встретить путешественников, никто не работал в поле и не пас стадо.

Они прошли к городу по дорожке между полями. В полях выросли сорняки, и васильков было больше, чем ржи. Коровы мычали, завидя людей, будто их неделю не доили. На улицах городка было много мусора, краска облупилась с вывесок, и машины, брошенные у тротуара, были покрыты пылью.

И на улицах не было ни единого человека.

- Новая загадка, - сказал Удалов. - Я уже устал от загадок. Он обернулся к Гнецу-18.

- Ты взял с собой Искатель Разума?

- Взял.

- Тогда давай отыщи, где они скрываются.

Гнец включил Искатель, но он молчал.

В какую сторону ни направляли они антенну, огонек в нем не зажигался. Разума в окрестности тысячи километров не наблюдалось.

- Но это совершенно невероятно, - сказал Артур, выходя из пустого магазина. - Они где-то неподалеку.

- А почему ты так думаешь? - спросил Удалов бывшего генерала.

- А потому, что в магазине есть свежее мясо и огурцы. Его хозяин был здесь по крайней мере сегодня утром.

Они обыскали весь город, заглянули в подвалы и на чердаки, но не нашли ни одного человека.

Уже стемнело, когда они решили вернуться к кораблю и облететь всю планету. Может, таинственные силы перевезли людей на другое полушарие? Гнец все время включал свой Искатель Разума, и Удалов подумал, что его спутник не имел бы ничего против, если бы жители исчезли бесследно. Планета вполне годилась для переселения.

Только путешественники направились к выходу из города, как внезапно раздался шум, и на улицах, в домах - всюду появились люди. Каждый из них тут же прятал в карман какой-то прибор и начинал заниматься своими делами. Люди бурно обменивались впечатлениями.

- Это неповторимо! - слышались голоса.

- Другой такой нету.

- Только бы дожить до завтра!

Удалов подошел к одному из возникших жителей города, почтенному старику в очках, и схватил его за пуговицу.

- Вы где были? - спросил он строго.

- Чудак, - ответил старик, не пытаясь сопротивляться. - А вы где были, позвольте вас спросить?

- Я? - удивился Удалов. - Последние два часа я хожу по вашему городу и удивляюсь, куда все запропастились.

- В последние два часа? - Старик был потрясен. - И вы хотите сказать...

Он обратился к прохожим.

- Люди! - кричал он. - Сограждане! Вы знаете, что эти люди делали последние два часа?

Вокруг собралась толпа.

- Они были здесь, в городе, и искали нас.

- Не может быть! - раздались голоса вокруг.

- Они, наверно, с неба свалились!

Удалов остановил крики, подняв руку.

- Да, - сказал он, - мы свалились с неба. Вернее, прилетели с другой планеты. И мы ровным счетом ничего не понимаем. Я должен указать, что вы невежливо обращаетесь с гостями, и, вместо того, чтобы объяснить, куда пропало население всей планеты, вы над нами смеетесь.

- Никто над вами не смеется, - сказал из толпы толстый мальчик. - Мы вас жалеем.

- Мы выражаем вам искреннее соболезнование.

- Но почему?

- Потому что вас с нами не было.

- А где вы были?

- Придется объяснить, - сказал старик.

- Объясните им, бургомистр, - поддержали старика в толпе.

- Нас не было. Никого не было. Ни в этом городе, ни в соседнем. Ни на дальнем континенте. Нигде. Мы были в прошлом году.

- Да, - раздались голоса, - мы все были в прошлом году.

- Вы умеете путешествовать во времени? - спросил Гнец-18.

- Да, умеем. Но не в этом дело. Мы смотрели дальнозор.

- Зачем? - Удалов представил себе нечто вроде супербинокля.

- Потому что ровно год назад на нашей планете, в Центральном зале концертов, выступала певица Кавалия Чух.

- Чух! - сказали все слушатели с глубоким волнением.

- Они не знают Кавалию Чух, - заметил толстый мальчик. - Они не дрожат при ее имени.

- Несчастные! - сказал старик. - Вы никогда не слышали, как поет Кавалия Чух?

- Нет, - сказал Удалов.

- Тогда вы самые несчастные и самые счастливые люди на свете. Вы завтра вместе с нами пойдете на ее концерт.

- Так она каждый день выступает? - не понял их Удалов.

- Как вы не понимаете! Она выступала один раз, год назад. После этого улетела дальше, но впечатление, произведенное ее чарующим искусством, было таково, что мы не можем его забыть. К счастью, у нас есть возможность путешествовать во времени. И вот уже год мы каждый вечер возвращаемся в тот день, когда она пела, и вновь слушаем ее выступление. А самые избранные счастливцы каждый вечер приходят в Центральный концертный зал и внимают ей наяву.

- Теперь понятно, - сказал Удалов. - Отравление искусством.

- Значит, у вас планета не свободная? - спросил Гнец-18.

- Она свободна каждый день с семи до десяти, - ответил старик. - В это время вы не найдете ни одного человека. В прошлое отправляются даже больницы и родильные дома.

На корабле, когда они вернулись, вышел спор. Гнец-18 хотел немедленно улетать дальше, потому что больше на этой планете делать нечего. Но Удалов воспротивился:

- В конце концов, я в отпуске. И ни одного развлечения. На Земле я бы хоть раза два сходил в кино. Вместо этого я должен бороться с черными полковниками, бегать из тюрьмы и глядеть на орудия пыток. Где справедливость?

- Но мои соотечественники ждут!

- Подождут лишний день.

И тут Удалова неожиданно поддержал Артур:

- Я бы тоже хотел слетать на год назад и послушать Кавалию Чух. Все последние годы я провел в лесу, замаскированный под клумбу. Мне очень хочется приобщиться к искусству.

Гнец понял, что он остался в меньшинстве, и сдался. Сел читать справочник по холодильникам, чтобы не терять квалификации.

На следующий день к вечеру Удалов и Артур переоделись, причесались и отправились в дом к бургомистру. Тот уже ждал их. Он вручил им по карманной машинке времени и пригласил садиться в приготовленные кресла. По улицам спешили люди, чтобы наскоро закончить свои дела и успеть к дальнозору, который оказался просто-напросто цветным телевизором.

- В вашем увлечении пением есть и отрицательные стороны, - заметил Удалов бургомистру. - Я, как работник городского хозяйства, должен заметить, что санитарное состояние города оставляет желать лучшего. Любовь к искусству сама по себе благородна. Мы, например, возим с собой на корабле изумрудную статую в человеческий рост. Но если потерять чувство меры, то...

- Тише, - сказал бургомистр. - Пора.

Они нажали кнопки на машинках времени и перенеслись на год назад, в значительно более прибранный и чистый город. И тут Удалов удивился так, как давно не удивлялся. В комнате возникли сидящие на стульях еще один бургомистр и еще одна жена бургомистра. Бургомистр поздоровался со своим двойником и поцеловал руку своей второй жене. А второй бургомистр поцеловал жену первого.

- С ума сойти, - прошептал Артур. - Я военный человек и ко всему привык, но не к этому.

- Не обращайте внимания, - сказал первый бургомистр. - Я тоже привык не сразу. Но потом привык. Это тот же я.

Второй бургомистр согласно кивнул.

- Ведь год назад я уже сидел в этой комнате и смотрел дальнозор. Вот я и сижу. А через год я снова уселся у дальнозора. Так что я дважды сижу. Неужели непонятно?

- Ага, - сказал Удалов и не стал больше спорить.

Так они и сидели. Артур, Удалов, два бургомистра и две жены бургомистра. Тут зажегся большой телевизионный экран, и еще минут через пять Удалов совершенно забыл о странностях этого вечера.

Кавалия Чух не отличалась особенной красотой или статностью. Это была скромная женщина из системы Альдебарана. Но она оказалась великой певицей и великой актрисой. Ее искусство так захватывало, увлекало и вдохновляло, что когда в перерыве Удалов смог перевести дух, он искренне пожалел, что Кавалию не слышат его соседи из Великого Гусляра и упрямый рациональный Гнец-18, который остался на корабле читать справочник по холодильным установкам, потому что на его планете искусство считают недопустимой роскошью, когда у тебя такая гнетущая ответственность перед предками.

К концу концерта Удалов вместе со всеми присутствующими бил в ладоши и кричал "бис!". Ему казалось, что он несется по могучим волнам музыки. А когда концерт кончился, зажгли свет и они попрощались с тем из бургомистров, который остался в прошлом году, все увидели, что в глазах Артура стоят слезы.

У дома бургомистра уже собралась толпа. Все хотели узнать, понравился ли гостям концерт. Удалов вышел к народу первым. Он поднял над головой сомкнутые руки и сказал:

- Спасибо, товарищи, вы доставили мне неизгладимое удовольствие.

- И только?! - возмутились жители города. - Вы не останетесь с нами, чтобы каждый день уходить в прошлое и вновь переживать сладкие мгновения?

- Я бы рад, - сказал Удалов. - Но у меня дела. Я должен найти свободную планету. Два миллиарда человек ждут от меня помощи. Кроме того, у меня скоро кончается отпуск.

- А я останусь! - крикнул Артур. - Я был генералом на жестокой планете и был замаскирован под цветочную клумбу. Но теперь я понял, что смысл жизни заключается в ином. Я остаюсь.

Все закричали "браво" и захлопали в ладоши.

Один Удалов оставался спокойным. Он не одобрял чрезмерного увлечения Кавалией Чух. Да, она была изумительной певицей, но ведь жизнь продолжается! Он не стал спорить, а сказал Артуру:

- Хорошо. Оставайся. Только проводи меня до корабля. Надо будет обсудить кое-что на прощание.

Артур с готовностью согласился. Он чувствовал себя обязанным Удалову. Они быстро дошли до корабля. Удалов молчал, а Артур объяснялся междометиями:

- Она... - говорил он... - Ах... Ну... Вот так... Да-аа!..

Гнец-18 все еще читал и подчеркивал ногтем важные места в справочнике.

- Ну как? - спросил он. - Можно лететь?

- Я остаюсь, - сказал Артур, - это было невыразимо.

Гнец посмотрел на Артура с удивлением.

Удалов развернулся и изо всех сил ударил Артура в челюсть. Артур свалился как подкошенный.

- Закрывай люк! - крикнул Удалов Гнецу. - Немедленно стартуем!

Гнец подчинился, но крикнул Удалову, который поспешил на капитанский мостик:

- Это очень нецивилизованно с твоей стороны. В культурной Галактике так не поступают.

- Он меня еще благодарить будет, - ответил Удалов и дал старт. Потом привязал Артура к креслу, чтобы не особенно буйствовал, когда очнется. Поступил с ним так же, как древние мореплаватели с Одиссеем, чтобы тот не нырнул в море, наслушавшись сирен.

- Люди, которые только слушают музыку и ничего больше не делают, - сказал он назидательно Гнецу-18, - постепенно деградируют. Меня вообще беспокоит судьба этой планеты. А Артуру надо еще учиться, чтобы стать полноправным членом Галактики.

Кроме того, у Удалова были свои планы в отношении Артура.

Шестая планета, и последняя

Когда Артур пришел в себя, он был ужасен. Он часа два буйствовал в кресле. В конце концов Удалову удалось убедить его, что, если решение Артура слушать каждый вечер один и тот же концерт будет неизменным, на обратном пути Удалов его отпустит. И Артур несколько успокоился, хотя был мрачен и говорил о насилии над личностью, что, впрочем, свидетельствовало о прогрессе в его образовании.

Опять потянулись длинные дни в космосе. Опять были планеты метановые, планеты безвоздушные, планеты обледенелые и планеты раскаленные, планеты, населенные высокими цивилизациями и цивилизациями молодыми.

И вот, когда до конца отпуска Удалова оставалось всего шесть дней, и он уже боялся, что придется вернуться домой, так и не выполнив задуманного, они увидели еще одну планету.

Светлые облака плыли над ней, закрывая легкими тенями озера, реки и сосновые леса. Ни единого города, ни единой деревни. Необитаемый остров!

- Теперь, пожалуй, все в порядке, - сказал Удалов, выходя из корабля и садясь на траву. - Записывай координаты и начинай работу.

- Ой, не доверяю я твоей интуиции, - сказал Гнец-18. - Сколько уже планет мы облетели, и ни одной свободной.

Он достал из кармана Искатель Разума и осторожно включил его.

Искатель защелкал, и лампочка в нем зажглась.

- Я же говорил, - сказал Гнец. - Полетели дальше.

- И все-таки интуиция подсказывает мне, что еще не все потеряно, - настаивал Удалов.

- Смотрите! - сказал Артур, показывая вверх. - Кто-то летит. Давайте собью.

- Ты свои шутки брось, - строго сказал Удалов. - Тоже мне, поклонник чистого искусства. Сразу сбивать.

Громадная белая птица опустилась рядом с путешественниками и сказала:

- Добро пожаловать в наши края.

- Здравствуйте, - ответил Удалов. - Вы здесь хозяева?

- Да, сказала птица. - Мы хозяева в небе.

- А мы думали, что это свободная планета, - сказал Удалов. - Вот товарищ ищет место, где бы разместить своих соотечественников. Если бы знали, не стали вас тревожить.

- Ничего страшного, - сказала птица. - Мы не возражаем.

- Против чего не возражаете? - спросил Гнец-18.

- Против ваших соотечественников. На что нам земля, раз наша стихия - небо? Если ваши соотечественники обещают не поганить воздух своими заводами и не запускать слишком громких самолетов, мы согласны.

- Конечно, обещаем! - обрадовался Гнец. - За нас вся Галактика может поручиться. Больше того, у нас очень хорошо развиты медицина и холодильная промышленность. Если вы питаетесь, например, рыбой, то мы можем ее для вас сохранять. И если вам нужно медицинское обслуживание, омолаживание, исправление физических недостатков, всегда рады помочь.

- Нам, по-моему, повезло, - сказала птица и полетела собирать своих товарок, чтобы сообщить им приятную новость.

На следующее утро было заключено официальное и торжественное соглашение между птицами, хозяевами неба и будущими жителями планеты. Удалов вздохнул свободно. Главное дело было сделано.

- Ты прямо домой? - спросил его Гнец, когда они, попрощавшись с птицами, покидали атмосферу планеты.

- Нет, - сказал Удалов. - У меня еще несколько дней осталось. Хочу кое-какие дела утрясти.

- Только смотри: главный закон Галактики - невмешательство!

- Что-то ты, Гнец, слишком проницательным стал, - заметил Удалов.

- И еще, - добавил Гнец-18, - я думаю, что лучше потеряю два-три дня, но составлю тебе компанию. В конце концов, наша планета тебе, Корнелий, многим обязана. Я лично тоже. Куда направляемся?

- Сначала завезите меня на планету, где в прошлом году пела Кавалия Чух, - напомнил Артур.

- Успеется, - сказал Удалов. Потом обернулся к Гнецу, обнял его и сказал: - Спасибо, друг. Я знал, что ты не покинешь меня. Я постараюсь не особенно вмешиваться, но ты знаешь, как трудно удержаться. И если я не попытаюсь кое-что сделать, меня всю жизнь будет мучить совесть.

- Ладно, располагай мной и кораблем, как считаешь нужным, - сказал Гнец.

- Тогда я должен первым делом вернуться на планету к генералам.

- Ты с ума сошел! - закричал в ужасе Гнец. - Я не имею права рисковать нашими жизнями. Как мои соотечественники узнают, что наша проблема решена, если мы погибнем?

- Тебе и не надо опускаться, - сказал Удалов. - Мы с Артуром все берем на себя.

- Ни за что, - сказал Артур. - Я ведь дезертир. Меня повесят, а я не хочу, потому что у меня есть цель в жизни.

- Постыдись! - сказал Корнелий Удалов. - Слушать музыку - это удовольствие, может, даже наслаждение, но настоящий мужчина не может избрать наслаждение целью жизни. Помогать другим - вот в чем цель жизни. Гнец помогает другим, я помогаю другим. А ты никому не хочешь помочь. Неужели тебе не горько, что все население твоей планеты сидит замаскировавшись и воюет друг с дружкой?

- Мне горько, - сознался Артур.

- И ты устраняешься?

- Нет, я не устраняюсь. Но ведь это бесполезно.

- А если я говорю, что не бесполезно?

- Тогда я с вами, Корнелий Иванович.

И корабль взял курс на планету, замаскированных генералов.

Снова четвертая планета

- Скажи, Артур, - спросил Корнелий, - а много среди вас таких, как ты?

- Каких?

- Которым надоело воевать и маскироваться.

- Таких большинство, - сказал Артур.

- Так я и думал. И они не смеют в этом признаться.

- Даже себе самим, - сказал Артур.

- А у ваших противников?

- То же самое.

- Замечательно. Этот ответ я и надеялся услышать. Ты хорошо разбираешься в маскировке?

- Отлично. Я лучший специалист по маскировке.

Тогда Удалов обратился к Гнецу.

- Сколько, - спросил он, - может взять людей на борт наш корабль?

- Если лететь недалеко, то человек тридцать.

И тогда Удалов поделился с друзьями своим планом.

Перед тем как подлететь к воюющей планете, они изготовили несколько снотворных бомб. Потом Артур показал, как найти главные штабы обеих армий.

Ночью корабль низко опустился над тщательно замаскированным штабом, в котором Удалову пришлось провести несколько неприятных часов, и бросил бомбу прямо в спальню генерал-фельдмаршала. Операция прошла совершенно бесшумно, потому что на той планете не было самолетов, и ночью никто не ждал опасности с неба.

Потом корабль опустился на поляне у штаба, второй бомбой Удалов привел в безопасное состояние стражу. Спящих генералов и солдат, общим числом в двадцать человек, погрузили на корабль, в багажное отделение.

Перед рассветом то же самое сделали и со штабом враждебных войск. Всего на борту накопилось около сорока сладко спящих военных. Перегруженный корабль снова поднялся в космос и взял курс к планете, где остатки населения бедовали в подземельях.

Артур с Удаловым тщательно следили, чтобы пленники не проснулись раньше времени, и в багажном отделении стоял туман от снотворного газа.

Когда корабль опустился на холмистой, поросшей полынью равнине у входа в подземный город, пленников поштучно перетащили ко входу в туннель и опрыскали нашатырным спиртом.

Удивлению солдат и генералов не было конца. Представьте себе, вы заснули в надежном и хорошо замаскированном штабе, а очутились среди голой равнины, обезоруженные, по соседству со злейшими врагами. Некоторые генералы и солдаты попытались зарыться в землю, другие старались превратиться в полынь, но это им не удалось. Удалов и Артур, на всякий случай вооруженные бластерами, приказали им встать.

- Предатель! - воскликнул генерал-фельдмаршал, узнав Удалова.

- Дезертир! - крикнул генерал-поручик, с трудом угадав в загорелом мужчине в ковбойке генерала-клумбу, шефа камуфляжного управления.

- Спокойно, ни с места! - сказал им Артур. - С вами будет говорить сам Корнелий Иванович.

- Маршал танковых войск, - подсказал генерал-фельдмаршал, потому что генералу всегда приятнее, если его побеждает достойный соперник.

- Так вот, господа генералы и товарищи солдаты, - сказал Удалов. - Мы вас привезли сюда не случайно. Мы хотим показать вам ваше собственное неприглядное будущее. Здесь, на этой планете, долгие годы бушевала война.

- Не может быть, - прервал его генерал-фельдмаршал. - Здесь негде маскироваться.

- Раньше было где. Вот они и воевали. Довоевались до того, что ни одного живого места на планете не осталось. И пришлось им, бедным, спрятаться под землю, в бомбоубежище. Прошло уже много лет, и они живут там, потому что люди со временем забыли, что есть другой мир, кроме подземного. Они влачат жалкое существование, словно кроты и черви. Им страшно вылезти на белый свет. Вот эта дыра - единственное место, через которое можно проникнуть внутрь. Еще через несколько лет они все вымрут. Такая же судьба ждет и вас. Я ясно выразился?

Генералы и солдаты были поражены, но не поверили.

- Тогда вот что, - сказал Удалов. - Желающие могут пойти внутрь вместе с Артуром и Гнецем-18. Идите осторожненько, чтобы вас не поймали. А мы, остальные, подождем здесь.

Так и решили. Пока часть визитеров пробиралась под охраной Артура по темным коридорам, остальные беседовали с Удаловым о жизни на других планетах и обсуждали актуальные проблемы. Удалов был доволен тем, что среди его слушателей в основном были солдаты, которые рады были не маскироваться и посидеть спокойно на солнышке.

В общем, к тому времени, когда вернулись экскурсанты, Удалов полностью разагитировал солдат, как балтийские моряки разагитировали казаков во время революции. Солдаты тепло братались и уже обсуждали мирные планы.

Экскурсанты вернулись из подземелья мрачные и потрясенные виденным.

- Это невероятно, - сказал генерал-поручик, который обзывал Артура дезертиром. - С этим надо покончить. Нам стыдно за наших братьев по разуму.

- Долой маскировки! Да здравствует мир! - сказал один из солдат, остававшихся с Удаловым.

- В ваших словах что-то есть, - ответил солдату генерал-поручик, который еще вчера с ним и разговаривать бы не стал.

Артур приблизился к Удалову и встревоженно прошептал ему на ухо, что генерал-фельдмаршала они потеряли. Он скрылся в темноте и убежал к начальству подземного города.

- Плохо дело, - заметил Удалов, но не потерял самообладания.

Генералы следовали примеру солдат и сбрасывали с себя маскировочные халаты. Тут и остальные заметили отсутствие генерал-фельдмаршала.

- Он заблудился? - спросил генерал-поручик.

- Нет, - ответил честно Удалов. - Я полагаю, что он сбежал. Для него, кроме войны, других дел не существует. Вот он и хочет объединиться с подземными милитаристами.

- Этого допускать нельзя, - сказал один из солдат.

- Погодите, не в этом дело, - остановил его Удалов. - Многих из вас я, пожалуй, убедил, но нельзя думать только о себе. Если мы не поможем подземным жителям, они вымрут. Уговорить их выйти наружу подобру-поздорову мы не сможем. Они боятся дневного света и отвыкли от свежего воздуха. Но оставлять их внутри тоже нельзя.

- Надо заставить их выйти наружу. Силой, - сказал генерал-поручик.

- Но нас ведь горстка, а внутри есть полиция.

Наступило молчание.

- Кстати, - заметил Артур, - генерал-фельдмаршал их наверняка уже предупредил, и они теперь организуют оборону.

- Мне нужны добровольцы, - сказал Удалов.

Десять солдат и пять генералов сделали шаг вперед.

- Остальные остаются здесь и принимают беженцев.

- Но что вы хотите сделать? - спросил генерал-поручик.

- Мы проникнем на самый нижний уровень и взорвем там баллончики с очень вонючим, отвратительным, слезоточивым газом. Я случайно обнаружил эти баллончики в корабле. Они предназначаются для того, чтобы отгонять хищных зверей. Газ распространится по подземелью, и его жители будут вынуждены отступать до тех пор, пока не выйдут наружу. Мы же пойдем сзади и, если какие-нибудь старики или больные не смогут идти сами, будем им помогать.

Удалов раскрыл чемоданчик и вынул из него подготовленные баллончики, противогазы для десантников и большой пакет с бутербродами.

Все поели бутерброды, потому что операция предстояла длительная, а генерал-поручик сказал так, чтобы все слышали:

- Корнелий Иванович настоящий стратег.

Удалов покраснел, но ничего не ответил.

Операция прошла, как было запланировано. Восемь часов добровольцам пришлось продвигаться по туннелям и коридорам, идя за волной газа, поднимаясь с уровня на уровень и подгоняя перед собой отстающих. Полиция была дезорганизована и не могла оказать сопротивления. На пятый час, прикрывая глаза от мягкого предвечернего света и обалдевая от свежего воздуха, показались первые жители подземелья. Солдаты встречали прибывших и успокаивали их.

Удалов выбрался из подземелья последним. Он гнал перед собой генерал-фельдмаршала и Начальника N 1. Они сдаваться не хотели, сопротивлялись, и пришлось их на ночь связать.

А утром, на первом собрании жителей двух планет, стало ясно, что пути назад нет, что война на одной планете и подземный плен на другой заботами неугомонного человека с Земли закончились. Лишь фельдмаршал и Начальник N 1 сказали, что жить в новых условиях не могут. На что их подданные заявили, что жить с ними не хотят.

- Ладно, - сказал тогда Удалов. - Я знаю, чем им заняться. Мы их будем перевоспитывать трудом.

- Расскажите, Корнелий Иванович! - попросили его.

- Есть тут одна планета, - сказал Удалов. - Я все мучился, что с ней делать. Люди на ней вели себя неразумно и полностью ее испакостили. Там предстоит большая работа, пока удастся ее очистить и как-то приспособить для нормального житья. Я на обратном пути намерен заглянуть в космический трест по очистным сооружениям. Они, конечно, дадут технику и подкинут кое-какие кадры. Но с людьми у нас всегда трудности. Все хотят быть или космонавтами, или врачами, или певцами. Я думаю, что для воспитания генералу и начальнику стоит потрудиться в ассенизационном обозе галактического значения. И специальность полезную заодно приобретут.

- И все одобрили предложение Удалова, лишь будущие ассенизаторы воздержались высказать свое мнение.

В эту последнюю ночь перед возвращением домой Удалов не спал. Было много дел. Плакали детишки, стонали старики и старухи, непривычные к свежему воздуху. Где-то перед рассветом, когда солдаты и генералы уже собирали вещи, чтобы грузиться на корабль и спешить домой, устанавливать там мир и убирать маскировочные сетки, Удалов случайно столкнулся с Артуром.

- Ну, как? - спросил он. - Тебя закинуть поближе к телевизору? Небось ждешь не дождешься сладкого момента.

- Куда? - не сразу понял Артур. - Нет, мне домой пора. Работать надо.

- Хорошо, - сказал тогда Удалов. - Обещаю тебе взамен, что если встречу певицу Чух, приглашу ее на твою планету дать концерт.

- Спасибо, Корнелий Иванович! - сказал с чувством Артур.

- Да, еще одна вещь, - сказал Удалов. - Там на корабле ценная статуя. Вернуть бы ее надо.

- Ни в коем случае! - возмутился Артур. - Это наш скромный дар чудесному человеку и великолепному организатору от населения всей планеты. Не отказывайтесь, Корнелий Иванович.

Корнелий искренне пожалел, что нет рядом товарищей из горсовета, часто журивших Удалова за недостаток организаторских способностей. А что, подумал он, может, просто масштабы на Земле для меня мелки? А здесь задачи как раз по плечу. И он внутренне улыбнулся.

Заключение

После того как завезли домой солдат и генералов и попрощались с Артуром, Гнец-18 высадил Удалова на межзвездном космодроме в Силярии. Сделал он это потому, что оттуда через день летел в сторону Солнечной системы пассажирский корабль. Он будет пролетать в каком-нибудь парсеке от Земли, и капитан обещал выделить для Удалова посадочный катер. А Гнец-18 спешил с добрыми вестями домой.

Он долго жал на прощание руку Удалову, обещал прилететь, как только выпадет возможность, расстраивался, что ничего не может подарить на память. Потом вдруг вспомнил.

- Держи, - сказал он, - наверняка тебе пригодится в будущем.

Он протянул Удалову Искатель Разума.

Удалов сначала отнекивался, не хотел брать такую ценную вещь, но пришлось согласиться. Может, и на самом деле пригодится, подумал он.

Они обнялись, Гнец пригласил Удалова в следующий отпуск побывать в гостях и, лукаво улыбнувшись, выразил надежду, что Удалову где-нибудь поставят памятник.

Потом Гнец-18 улетел, и Удалов остался один. До отлета был еще час, так что можно было выпить чашечку кофе и купить на память сувенир для Максимки. Максимка, уж наверно, выздоровел от свинки, а Ксения места себе не находит, волнуется, куда делся Удалов, что за рыбалка длиной в месяц? Ревнует, наверно, а может, в милицию заявила.

Но подарка Удалов купить не успел. Когда он проходил мимо ряда кресел, в которых отдыхали транзитные пассажиры, одно лицо показалось ему знакомым. Где же он его видел? В доме отдыха или на работе? И тут же Удалов понял бессмысленность подобных подозрений. Ну как мог человек из дома отдыха оказаться в другом конце Галактики?

- Вам автограф? - спросила его просто одетая женщина, заметив настойчивый взгляд.

- Вспомнил! - воскликнул Удалов. - Вы Кавалия Чух. Я только на днях видел вас по телевизору.

- Вы не могли меня видеть, - сказка знаменитая певица. - Я уже три месяца не выступаю.

- Что случилось?

- Вы присаживайтесь, - улыбнувшись очаровательной, но усталой улыбкой, сказала Кавалия. - Сами-то вы откуда?

- С Земли.

- К сожалению, там не бывала. Даже не слышала о такой планете. Так вот, у меня творческий кризис. Бросаю петь. Да, я знаю, что знаменита, что мне аплодируют, присылают цветы. Но глубокой, искренней любви к моему искусству я не ощущаю.

- Ясно, - сказал Удалов. - Такое случается с работниками искусства. Это и у нас называется - творческий кризис. Но вы неправы - вас помнят и ценят.

Кавалия Чух печально покачала головой.

- Не утешайте меня, незнакомец, - сказала она. - Вы меня не переубедите, потому что ваши слова объясняются добротой вашего сердца, а не действительным положением вещей.

- Еще как переубежу! - возразил Удалов. - Я отлично знаю, как вас излечить от меланхолии. Послушайте, в секторе 5689-бис есть одна планета, мне там пришлось недавно побывать. На этой планете каждый вечер все население, включая стариков и детей, уходит на год в прошлое. И знаете, почему? Потому что они не в состоянии жить без вашего искусства...

И Удалов, не жалея времени, подробно изложил Кавалии Чух события, которые имели место на планете, одурманенной ее искусством.

Кавалия Чух слушала, затаив дыхание. Она была так растрогана рассказом Корнелия, что прослезилась и только минут через десять смогла взять себя в руки и заявить:

- Я сегодня же, немедленно, откладываю все дела и лечу на ту планету. Вы мне открыли глаза, Корнелий Иванович! Как только я могла так заблуждаться в людях? В благодарность за такое теплое отношение я готова петь там двое суток подряд...

- Ни в коем случае! - прервал ее Удалов. - Именно этого делать вам не следует. Они же вообще переселятся в прошлое! Поймите же, что планета находится на краю гибели!..

- А что же делать? - Вы должны поступить иначе. Я предлагаю вам объехать по очереди все их крупнейшие города и спеть на стадионе в каждом из них. И взять с них слово, что они перестанут ездить в прошлое, а будут заниматься своими текущими делами и терпеливо ждать, когда вы приедете к ним собственной персоной.

- Хорошо, вы правы, - тут же согласилась великая певица.

В этот момент объявили посадку на космический лайнер, который должен был отвезти Удалова домой, и он тепло попрощался с певицей, которая тут же побежала к кассе, чтобы взять билет в другую сторону.

- Погодите!

Удалов вырвал листок из записной книжки и написал на нем адрес Артура. Догнав певицу, он передал ей листок с адресом и сказал:

- Дорогая Кавалия, если у вас выдастся свободная минутка, слетайте, будьте добры, на эту планету. Там у вас тоже есть верные ценители. Кроме того, планета только что пережила тяжелую и длительную войну, и ее обитатели очень тянутся к настоящему искусству.

Певица поцеловала Корнелия в щеку и на прощание подарила ему свою объемную фотографию с трогательной надписью.

А еще через два дня посадочный катер незаметно приземлился в лесу на окраине Великого Гусляра.

Было раннее дождливое утро. С елей осыпались холодные брызги. Из травы торчали оранжевые шапки подосиновиков. Вслед за Удаловым на траву спустили изумрудную статую, и катер улетел.

Идти было трудно. Удалов волочил за собой статую по земле и чуть не надорвался. Ему удалось дотащить ее только до городского парка.

Ну что ж, рассудил он, значит, здесь ей и место. Он остановился у детской площадки с качелями, гигантскими шагами и теремком, развернул драгоценную реликвию и взгромоздил ее на пустой постамент, где раньше стояла гипсовая девушка с веслом. Под голубым рассветным освещением статуя мерцала, словно сотканная из теплой тропической ночи.

Все. Дела сделаны. Отпуск прошел удачно, поучительно и интересно.

- Это я сделал, это я сказал, это я предупредил... - произнес вслух Удалов, вспоминая свои обязательства перед Галактикой. Теперь оставалось лишь спрятать куда-нибудь подальше фотографию великой певицы Кавалии Чух, чтобы жена Ксения чего не подумала, и предупредить сына Максимку, чтобы не отдавал ребятам на дворе Искатель Разума для всяческих детских конструкторских затей.

Удалов бросил последний взгляд на статую.

Статуя улыбалась загадочной неземной улыбкой.

- Я пошел домой, - сказал Удалов статуе. - До свидания.

(с) Кир Булычев, 1980, 1996. (с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998. (с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998-2000. (с) Корректор Екатерина Моноцерос, 2000. Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Перпендикулярный мир

Повесть

Цикл - "Гусляр"

Написан - 1988 (?)

За десять минут до старта к народу вышел старик Ложкин.

Он был в длинных черных трусах и выцветшей розовой футболке с надписью "ЦДКА". В раскинутых руках Ложкин держал плакат с маршрутом. Маршрут меняли каждый день, чтобы было интересно бежать.

Участники пробега сгрудились, разглядывая сегодняшнюю задачу.

Бежать следовало в гору, до парка. Затем - по аллее до статуи девушки с веслом, вокруг летней эстрады, к строительной площадке нового цеха пластиковых игрушек и площадью Землепроходцев до пруда-бассейна за церковью Параскевы Пятницы. Финиш - перед городским музеем.

Без пяти восемь грянул духовой оркестр.

Оркестр стоял у самой реки, в начищенных трубах отражались зайчики от утренней ряби. С воды поднялись испуганные утки и понеслись к дальнему берегу.

Две пенсионерки, которые бегать не могли, но хотели участвовать, держали натянутой красную ленточку. Ложкин свернул плакат в трубку, передал его одной из старушек, а сам, приняв у нее мегафон, занял место во главе забега. В задачу Ложкина входил краеведческий комментарий о памятниках архитектуры и истории, которые встретятся на пути.

Отдаленно пробили куранты на пожарной каланче. Старушки опустили ленту, и толпа разноцветно и различно одетых бегунов двинулась в гору, к вековым липам городского парка.

Николай Белосельский бежал рядом с Удаловым. Бежал он легко, не скрывая счастливой улыбки. Ежедневные забеги здоровья перед началом трудового дня были его инициативой, и за последние два года он старался ни одного не пропустить.

Жилистый старик Ложкин не отставал. На бегу он обернулся и крикнул в мегафон:

- Оглянитесь назад! Полюбуйтесь, как мирно несет свои прозрачные, очищенные от промышленных отходов, воды наша любимая река Гусь. Даже отсюда видно, как резвятся в ней осетры и лещи!

Удалов послушно оглянулся. Осетров и лещей он не увидел, но подумал, что надо будет в субботу съездить на рыбалку на озеро Копенгаген. Позвать, что ли, Белосельского? Пора ему отдохнуть. Третий год без отпуска. По самой середине реки весело плыли три дельфина. Дельфины были приписаны к спасательной станции, но работы у них было мало - к этой весне в Великом Гусляре обучили плаванию последних упрямцев.

Рядом с Белосельским бежала директорша музыкальной школы. Разговорчивая хохотушка Зина Сочкина. Удалов знал, что она опять доказывает предгору необходимость создания класса арф в ее учебном заведении. Но с арфами трудно, даже в области они - дефицит.

Бегуны растянулись по крутой тропинке. Оркестр заметно отстал. Только флейты держались в основной группе. Среди отставших оказался и профессор Минц, человек грузный и к физкультуре непривычный. Но упрямый. Он уже три недели бился над проблемой гравитации. И хоть утверждал, что гравитация нужна любимому городу в строительстве, Удалов подозревал, что действительная причина - желание с помощью такого изобретения прославиться в утренних забегах.

Удалова оттолкнул редактор городской газеты Малюжкин. Его небольшое квадратное тело несло громадную львиную голову. В двух шагах сзади бежал, сверкая очками, Миша Стендаль, корреспондент той же газеты. У Миши был редакторский портфель.

Малюжкин втиснулся между Белосельским и директоршей Зиной.

- Будем писать передовую? - строго спросил он.

Белосельский вздрогнул. Как и все в городе, он боялся Малюжкина, неукротимого борца за гласность, правду и демократию. Это "Гуслярское знамя", возглавляемое Малюжкиным, разоблачило коррупцию на городском рынке, добилось регулярной подачи горячей воды в баню N 1, свалило презиравшего экологию директора фабрики игрушек, поддержало по крайней мере шесть смелых инициатив и раскрыло несколько случаев очковтирательства, включая приписки на звероферме. В последнем случае досталось, и за дело, самому профессору Минцу. Это он вывел для зверофермы новую породу чернобурых лис с двумя хвостами, но не удосужился отразить в печати свое изобретение. А Пупыкин, который после снятия с должности предгора работал директором зверофермы, каждую лису сдавал государству за две, отчего перевыполнил все планы, получил множество премий и еще приторговывал хвостами на стороне. Борец за правду Малюжкин опирался на широкие круги разбуженной общественности, а общественность опиралась на Малюжкина. Белосельский, как исполнительная власть в городе, от Малюжкина нередко страдал.

- Передовую писать не буду, - откликнулся Белосельский, переходя на спринтерскую скорость. Он нарушил маршрут и свернул на узкие дорожки биологического городка, где были воспроизведены для детишек ландшафты планеты. Заверещали макаки, разинул пасть крокодил. Белосельский обогнул баобаб и полагал, что в безопасности, но тут ему дорогу перекрыли три мамонта, выведенные методом ретрогенетики и сбежавшие по недосмотру зоотехника Левочки из пригородного хозяйства. Белосельский затормозил, Малюжкин настиг его и приставил диктофон к лицу Белосельского. Предгор был готов сдаться на милость прессы, но, к счастью, одна из макак выхватила магнитофон у Малюжкина.

Белосельский нагнал Удалова на главной аллее, у статуи девушки с веслом.

- Трудно? - спросил Корнелий Иванович.

- Нелегко, - согласился Белосельский. - Но трудности нас закаляют. Сделаем рывок до музея? На время?

"И не подумаешь, что в одном классе учились, - вздохнул Удалов. - На вид он лет на десять моложе. Вот что значит активная жизнь и умеренность во всем".

- На рыбалку в субботу поедем? - спросил Удалов, стараясь не сбить дыхание.

- В субботу? В субботу у меня жюри. Конкурс детских танцев. Потом будем на общественных началах палаты купца Демушкина реставрировать. Давай в эту субботу вместе пореставрируем, а на рыбалку через неделю?

Удалов не ответил, потому что перед ним затормозил Ложкин и начал кричать в мегафон:

- Дорогие товарищи бегающие! Вы видите бывший пруд у памятника шестнадцатого века церкви Параскевы Пятницы. Этот пруд стараниями общественности и учащихся речного техникума превращен в лучший в области открытый бассейн. На нем установлена девятиметровая вышка. Желающие прервать забег могут нырнуть с вышки.

Белосельский сразу побежал на вышку прыгать. А Удалов вспомнил, что у него в девять совещание в стройконторе, которой он руководил. А он еще не завтракал.

Удалов повернул на Цветочную, чтобы срезать квартал у рынка. К рынку тянулись подводы и автомашины - окрестные жители везли продукты и цветы на продажу.

Вот и Пушкинская. Скоро дом.

Хлопнула калитка. Из палисадника выскочил бывший предгор и завзверофермой Пупыкин. Был он в тренировочном костюме фирмы "Адидас", который некогда привез из командировки в Швейцарию. Он догнал Удалова и спросил:

- Белосельский участвовал?

- И Малюжкин тоже, - ответил Удалов, прибавляя ходу. Пупыкина он не выносил - пустой человек, мелкий склочник и нечист на руку. Правильно сделали, что отправили его на пенсию.

- Скажешь Белосельскому, что я тоже участвовал, - сказал Пупыкин. - Я тренируюсь по индивидуальной программе.

Произнеся эти лживые слова, Пупыкин взмахнул руками, как крыльями, сделал разворот и потрусил обратно к дому.

"Всегда у него так, - подумал Удалов. - Даже в добровольном кроссе втирает очки".

Удалов перешел на шаг. Надо привести в норму дыхание.

Солнце поднялось высоко, припекало. От быстрорастущих кедров, которыми была засажена Пушкинская, на розовые и голубые плитки мостовой падала рваная тень. Белка соскочила с нижней ветки и перебежала улицу. Удалов наклонился над фонтанчиком, который предлагал прохожему газированную воду, и напился.

Римма Казачкина, непутевая пышногрудая девица из соседнего дома, по слухам новая пассия архитектора Оболенского, проходя мимо, умудрилась задеть Удалова крутым бедром. Удалов сделал вид, что не заметил намека.

Появился профессор Минц.

Минц устал, лысина блестела от пота. Он сопел и кашлял.

- Каждый забег, - сообщил он Удалову, - прибавляет мне день жизни. Я теряю четыреста граммов.

- Это пустое, Лев Христофорович, - возразил Удалов, входя вместе с профессором во двор дома шестнадцать. - За первым же обедом вы прибавляете полкило.

Минц насупился. Никто не любит горькой правды.

Ксения Удалова высунулась из окна второго этажа и крикнула:

- Два раза из конторы звонили. Каша тоже остыла.

Удалов взбежал по лестнице, легко перепрыгивая через две ступеньки.

- Ну как козел, - сказала Ксения, открывая дверь. - Для кого молодишься?

- А ты займись, - сказал Удалов, проходя в ванную. - Тоже помолодеешь.

- Нам это не надо, - возразила Ксения.

Она ценила свое тело, круглое, налитое, солидное.

- Максимка в техникуме? - спросил Удалов.

- Ты бы ему велел патлы остричь, - сказала Удалова. - Люди на улицах показывают пальцами.

- Перебесится, - ответил Удалов. - Ты тоже в мини-юбке ходила.

Снизу негромко застучало - значит, сосед Грубин включил вечный двигатель. Он у него по ночам отдыхал. Под окном гуднула машина, что развозила по квартирам молоко и сметану. Ксения брякнула на стол тарелку с кашей и побежала вниз.

Начинался трудовой день в городе Великий Гусляр.

* * *

Удалов и Минц вместе пошли на совещание к Белосельскому.

Минц достал платок и высморкался.

- Боюсь, - сказал он, - что я сегодня простудился. Не надо было мне прыгать с вышки.

Площадь перед Гордомом была запружена народом.

Ближе всех к дверям стояли пенсионеры. Тесной, крепкой толпой. Две бабушки, которых Удалов видел утром, развернули длинный плакат: "Спасем родной Гусляр от варварства!" Старик Ложкин уже в черном костюме, но с тем же мегафоном, медленно шел вдоль лозунга и проверял, нет ли грамматических ошибок.

Студенты речного техникума плакатов не принесли. Им достаточно было портретов архитектора Оболенского. Портреты были увеличены из паспортных фотографий, к ним были пририсованы усы, а сорочка с галстуком замарана зеленым, так что получался френч. Фотографии покачивались на палках, и при виде этого зрелища Удалов перенесся мыслями назад, в годы своего детства, когда первомайская демонстрация в Гусляре текла к трибуне на центральной площади, а над ней покачивались портреты вождя.

Удалов подумал, что студенты зашли слишком далеко. О чем и сказал профессору Минцу, который тоже шел на совещание в горисполком.

- Мы с вами - люди старшего поколения, - ответил профессор. - Чувство юмора мы склонны рассматривать как чью-то провокацию.

- Это уже не юмор, - откликнулся старик Ложкин. - Это недопустимый сарказм. Я думаю, что нам придется размежеваться с молодежью.

- Сейчас? - удивился Минц.

- Нет. Как только победим бездушных бюрократов!

Удалову стало стыдно под горящим савонароловским взглядом Ложкина. Но тут на площадь влетели рокеры на ревущих мотоциклах. Они тоже были одержимы гражданским чувством. Они носились вокруг толпы и выкрикивали нечто революционное. Сержант Пилипенко, который должен был следить за порядком, побежал к ним, размахивая жезлом, но рокеры умело уклонялись от его увещеваний.

В стороне от входа, без лозунгов и плакатов, но настроенная решительно, стояла интеллигенция - общество охраны памятников, общество любителей книги, общество защиты животных, общество защиты детей... Их Удалов всех знал, ходил в гости. Но сейчас чувствовал отчуждение.

Нет, хотелось крикнуть ему, нет! Я всей душой с вами! Я желаю охранять и множить памятники древности! Но я вынужден выполнять приказы вышестоящего начальства, я должен экономить народные деньги и продвигать наш город по пути прогресса. В нашем городе за годы Советской власти уже снесли семнадцать церквей и сто других памятников, зато почти решили жилищную проблему.

Тут Удалов оборвал этот внутренний монолог, потому что понял, что монолог этот принадлежит не ему: это буквальное воспроизведение речи начстроя Слабенко на последнем совещании.

А вот и Пупыкин! Он что здесь делает?

Пупыкин стоял в сторонке, с ним его семья - Марфа Варфоломеевна и двое детей. Все в зеленом, даже лица зеленые. Дети держат вдвоем портрет неприятного мужчины в папахе.

Пупыкин нервно схватил Удалова за рукав и спросил шепотом:

- Ты ему сказал, что я участвовал в забеге?

- Скажу, - пообещал Удалов. - А ты что, покрасился?

- Мы всей семьей, - сообщил Пупыкин, - организовали неформальное объединение: партию зеленых. Мы охраняем природу.

- Похвально, - сказал Минц. - А чей это портрет? Что-то не припомню такого эколога.

- Это самый главный зеленый, - сообщил Пупыкин. - Мы его в книжке нашли. Атаман Махно.

- Пупыкин, советую, спрячь портрет. Этот зеленый экологией не занимался, - сказал Удалов.

- А чем занимался? - спросил Пупыкин.

- Совершал ошибки.

К тому времени, когда Удалов вошел в дом, Пупыкины успели растоптать портрет.

Минц с Удаловым поднялись по неширокой лестнице в кабинет Белосельского. Дверь была настежь. У Белосельского всегда так - дверь настежь.

Внутри уже действовал главный архитектор города, подтянутый, благородный Елисей Оболенский. С помощью юной архитекторши он прикнопливал к стене виды проспекта Прогресса.

Редактор Малюжкин стоял в отдалении, смотрел на перспективы в бинокль. Миша Стендаль записывал что-то в блокнот.

Начстрой Слабенко уже сел и крепко положил локти на стол. Он был готов к бою.

Музейная дама Финифлюкина смотрела ему в спину пронзительным взглядом, но пронзить его не могла.

- Начнем? - спросил Белосельский.

Начали рассаживаться. Разговаривали, кто-то даже пошутил. Происходило это от волнения. Предстояла борьба.

"Живем в обстановке гласности, - подумал Удалов. - Вроде бы научились демократии, пожинаем плоды. А силы прошлого не сдаются".

Сила прошлого в лице главного архитектора Оболенского получила слово, взяла в руку указку из самшита и подошла к стене.

Оболенский любил и умел выступать. Но сначала спросил:

- Может, закроем окна? Мы ведь работать пришли, а не с общественностью спорить.

- Ничего, - ответил Белосельский. - Нам не впервой. Чего нам народа бояться?

Часть толпы роилась за окнами. Шмелями жужжали винты, прикрепленные к наспинным ранцам. Эти летательные аппаратики, что продавались в спортивном отделе универмага под названием "Дружок Карлсон", были изобретены Минцем по просьбе туристов для преодоления водных преград и оврагов. Были они слабенькие, но, как оказалось, полюбились народу. И не все использовали их в туристических целях. Некоторые школьники забирались с их помощью в фруктовые сады, некий Иваницкий выследил свою жену в объятиях Ландруса на третьем этаже, были и другие нарушения. Удалов с грустью подумал: насколько гениален его сосед по дому Лев Христофорович! Все подвластно ему - и химия и физика. Но последствия его блестящих изобретений, как назло, непредсказуемы. Только вчера птеродактиль, выведенный методом ретрогенетики из петуха, искусал липкинского доберман-пинчера, который своим лаем мешал птеродактилю отдыхать на ветвях кедра. Хорошо еще, что не самого Липкина. А взять скоростные яблони - шестнадцать урожаев собрали прошлым летом в пригородном хозяйстве. В результате лопнула овощная база, не справившись с нагрузками. Нет, за Минцем нужен глаз да глаз.

Оболенский держал указку как шпагу и в поисках моральной поддержки посмотрел на начстроя Слабенко. Тот еще крепче сплел свои крепкие пальцы и едва заметно кивнул союзнику. Бой начался.

- Вы видите, - сказал Оболенский, - светлое будущее нашего города.

Широкий проспект был застроен небоскребами с колоннами и портиками и усажен одинаковыми подстриженными липами, которые водятся только в версалях и на архитектурных перспективах.

Над проспектом расстилалось синее небо с розовыми облаками. В конце его возвышались голубые горы со снежными вершинами. Неужели он хочет свой проспект дотянуть до Кавказа, испугался Удалов. Но потом спохватился, понял, что это - архитектурная условность.

В комнате царило молчание. Проспект гипнотизировал.

Оболенский победоносно окинул взглядом аудиторию, ткнул указкой в первый из небоскребов и заявил:

- Здесь мы расположим управление коммунального хозяйства.

* * *

Архитектор Елисей Оболенский в Гусляре человек новый, но уже укоренившийся.

Его импортировал Пупыкин.

Случилось это лет пять назад, когда Пупыкин совершал восхождение по служебной лестнице. Но пределов еще не достиг.

Как-то он прибыл в Москву, в командировку.

Помимо целей деловых, были у него идеалы. Хотелось найти в столице единомышленников, друзей. Особенно среди творческой интеллигенции. Пупыкин и сам был интеллигентом - учился в текстильном техникуме в Вологде, а затем на различных курсах. Он регулярно читал журналы и прессу.

Повезло Пупыкину на третий день. Он познакомился в гостиничном буфете с литературным критиком из Сызрани. Тот прибыл в Москву на семинар по реализму и хотел укрепиться в столице, потому что в Сызрани трудно развернуться таланту. Критик с Пупыкиным друг другу понравились, вместе ходили в шашлычную и в кино, а потом критик повез его к своему покровителю, молодежному поэту. У поэта сильно выпили, говорили о врагах и национальном духе. Поэт громко читал стихи о масонах, а когда жена поэта всех их выгнала из дома, поехали к Елику Оболенскому.

Елик Оболенский, разведясь с очередной женой, жил в мастерской. Мастерская располагалась в подвале, по стенам висели иконы и прялки, в углах много пустых бутылок. Сам Елик Оболенский с первого взгляда Пупыкину не понравился. Показался духовно чужим по причине высокого роста, меньшевистской бородки, худобы и бархатной кофты. Оболенский курил трубку и грассировал.

Но товарищи сказали, что Оболенский - свой парень, из князей, рюрикович. В мастерской тоже пили, ругали масонов, захвативших в Москве ключевые посты, поэт читал стихи о Перуне и этрусках, от которых, как известно каждому культурному человеку, пошел русский народ. Потом поэт с критиком, обнявшись, уснули на диванчике, а Оболенский показал Пупыкину свои заветные картины. Город будущего.

Эти картины Оболенский показывал только близким друзьям.

Картины были плодом двадцатилетнего творческого пути, который начался еще в средней школе.

Однажды мальчик Елик Залипухин - фамилию отчима Оболенского он примет лишь при получении паспорта, пошел с мамой на Выставку достижений народного хозяйства. Они гуляли по аллеям, любовались павильонами, сфотографировались у фонтана "Золотой колос". Так Елик ознакомился с архитектурой. И заболел ею. В тетрадках по алгебре он рисовал колоннады и портики, стену над своей кроватью обклеил фотографиями любимых памятников архитектуры - выставочных павильонов, греческих храмов, вокзалов на Комсомольской площади и станций кольцевой линии московского метро. Даже гуляя по городу с любимой девушкой, Елик всегда приводил ее в конце концов на ВДНХ, где забывал о девушке, очарованный совершенством линий павильона Украинской ССР.

Поступил он, конечно, в АХИ, то есть в Архитектурный институт, поступал четыре года подряд и все неудачно. Но настолько за эти годы примелькался в институте, что постепенно все, включая директора, уверовали в то, что Оболенский - давнишний студент. У него принимали зачеты и посылали в подшефный колхоз на картошку. Вскоре он стал первым специалистом по отмывкам классических образцов. Никто не мог лучше него изобразить светотень на бюсте Аполлона.

Оболенский стал своего рода знаменитостью.

В иные времена завершил бы образование с блеском, но тут для романтиков наступили тяжелые времена. В архитектуру стало внедряться типовое проектирование, а студенты принялись изучать творчество неприемлемых оболенскому сердцу Нимейеров и Корбюзье.

Успеваемость Оболенского пошла под уклон, он затерялся в толпе середнячков, обзавелся хвостами, а как раз перед дипломом обнаружилось, что в институте он не числится, как не прошедший по конкурсу.

Без сожаления Оболенский оставил институт, не отказавшись от своей великой мечты - перестроить должным образом все города мира. Устроился он не по специальности, но работал с удовольствием: изобретал и проектировал торты на кондитерской фабрике. Он соединил в тортах крем и архитектуру и тем прославился в кондитерских кругах. Ему персонально заказывали юбилейные торты для министров и народных артистов.

Но для интеллигентных друзей Елик Оболенский оставался архитектором и князем. Раздобыв через свою любовницу, что работала в отделе нежилых помещений, подвал и устроив там мастерскую, Оболенский подружился с борцами за национальный дух. В его мастерскую всегда можно было приехать с другом или девочкой, выпить и поговорить о насущных проблемах. Проекты городов будущего Оболенский показывал только близким, доверенным лицам, а молодежные поэты довольствовались лицезрением икон и прялок.

Как только Пупыкин стал предгором, он тут же выписал Оболенского. Дал ему квартиру и пост главного архитектора города. Оболенский привез с собой вагон планшетов и начал лихорадочно готовить снос и воссоздание Великого Гусляра. Но не успел: Пупыкин потерял свой высокий пост и неудержимо покатился вниз.

Оболенский, которому некуда было деваться, остался в главных архитекторах, может потому, что не завел себе врагов, если не считать обиженных мужей и брошенных девиц, может, потому, что сблизился с начстроем Слабенкой. Слабенке тоже хотелось снести Великий Гусляр, мешавший начстрою развернуться. Правда, от полной переделки Гусляра пришлось отказаться, но одну магистраль Оболенский со Слабенкой надеялись пробить.

Магистраль должна была разрезать город пополам и тем сразу решить все транспортные проблемы, а также обеспечить СУ-1 впечатляющей работой на десятилетку. Замыслил ее Пупыкин, чтобы возить по ней областные и иностранные делегации. Но общественность давно уже подняла свою многоголовую голову и начала возражать. Так что магистраль, ради которой надо было снести шесть церквей, последний гостиный двор и шестнадцать зданий позапрошлого века, оказалась под угрозой.

- Без магистрали, - говорил Оболенский, расхаживая вдоль перспективы и иногда указывая на тот или иной ее участок, - наш город обречен задохнуться в транспортных проблемах и оказаться за бортом прогресса. Некоторые мои оппоненты твердят, что историческое лицо города разрушится. Это не то лицо, которое нам нужно. Позвольте спросить - хотят ли они тащиться на работу по узким кривым уличкам наших дней или желают мчаться к воротам родного предприятия на скоростном автобусе по прямому проспекту...

Когда Оболенский кончил свою речь, в трубке раздался твердый голос Слабенко:

- Мы согласны.

Сам строитель, хоть и небольшого масштаба, Удалов понимал, что Слабенко куда удобнее и выгоднее получить для застройки большую, в полгорода, площадку и одним ударом развернуть эпопею. Когда куешь эпопею, не надо мелочиться. Что за жизнь у Слабенки сегодня? То на Грязнухе детский садик, то новый корпус для общежития, то втискиваешь жилой квартал над парком, то срываешь ремонт музыкальной школы - вот и бегаешь вдоль плотины, как тот самый голландский мальчик с вытянутым пальчиком. А вокруг бушуют зрители - то есть общественность, и все недовольны, что не так затыкаешь, как им хочется.

Ох и сердит Слабенко на общественность, ох и недоволен он Белосельским, который пошел у нее на поводу, развел гласность без пределов. Даже секретаршу отменил. Дверь не запирает. А если враг проникнет?

Клевреты спешат подражать предгору. Малюжкин, главный редактор газеты, уже второй год как переметнулся на сторону гласности. Пошел даже дальше, чем городское руководство. Сорвал с петель дверь в свой кабинет и выкинул на свалку. А над дверным проемом прикрепил неоновую вывеску: "Прием в любое время суток!" В "Гуслярском знамени" любое начинание поддерживают. Правда, Малюжкин всегда сначала позвонит Белосельскому: "Как, Николай Иванович, есть мнение?" И каждый раз отвечает ему Белосельский: "А как твое мнение?" Тогда Малюжкин смело идет вперед.

- Сколько лет горе-проектировщики измываются над нашим городом? - воскликнул, поднимаясь, Малюжкин. - У меня в руках печальная статистика тридцатых и сороковых годов. Снесено несчетное количество памятников архитектуры. В оставшихся устроены склады, а колокольня собора превращена в парашютную вышку...

- Разве мы пришли сюда слушать лекцию о парашютах? - спросил Слабенко.

- При чем тут парашюты! - закричал Малюжкин. - Вы меня не сбивайте. Вы лучше ответьте народу, зачем в позапрошлом году затеяли реконструкцию под баню палат купца Гамоватого?

- Под сауну, - поправил Слабенко. - Для сотрудников зверофермы. Труженики хотели мыться.

- Под личную сауну для пресловутого Пупыкина, - подала реплику директорша библиотеки.

Кипел большой бой.

Трижды он прерывался, потому что массы под окнами требовали информации о ходе совещания, и эту информацию массам, разумеется, давали, потому что в Великом Гусляре не бывает тайных дискуссий и закрытых совещаний.

Трудность была в том, что даже самые страстные ревнители города понимали: магистраль строить придется - иначе с транспортом не справиться. Но даже если отвергнуть планы Оболенского, часовня святого Филиппа и три старых особняка окажутся на ее пути.

На втором часу дискуссии Белосельский обернулся к профессору Минцу и спросил:

- А что думает городская наука? Неужели нет никакого выхода?

- Я держу на контроле эту проблему, - сказал Минц, - конечно, неплохо бы построить туннель под городом, но, к сожалению, бюджет Великого Гусляра этого не выдержит.

- Вот видите, - сказал Оболенский. - Даже Лев Христофорович осознает.

- Есть ли другой путь? - спросил Белосельский.

- Есть, и кардинальный, - сказал Минц.

- Подскажите, - попросил Белосельский.

- Гравитация, - сказал Минц. - Как только мы овладеем силами гравитации, мы сможем подвинуть любой дом и, кстати, обойтись без подъемных кранов.

- За чем же дело стало?

- К сожалению, антигравитацию я еще не изобрел, - виновато ответил Минц. - Теоретически все получается, но на практике...

- Чем вам помочь? - спросил Белосельский, переждав волну удивленных возгласов. - Может, нужны средства, помощники, аппаратура?

- Вряд ли кто-нибудь в мире сможет мне помочь, - ответил Минц и чихнул. - Второго такого гения Земля еще не родила... - Минц замолчал, медленно закрыл рот и задумчиво опустился на стул.

- Что с вами? - спросила Финифлюкина. - Может, воды принести?

Минц отрицательно покачал головой.

С минуту все молчали. Лишь с площади доносился ровный шум толпы. Наконец Минц поднял голову и оглядел присутствующих.

- Завтра я дам ответ.

- Это чепуха! - сказал Оболенский. - Это шарлатанство. Ни один институт в мире этого не добился, даже в Японии нет никакой гравитации. Надо хорошо проверить, из чьего колодца черпает Минц свои сомнительные идеи.

Слабенко лишь саркастически улыбался.

И тогда Белосельский сказал так:

- Я надеюсь, присутствующие здесь товарищи и представители общественности согласятся, что вопрос настолько серьезен, что лучше отложить его решение на два дня. Я лично глубоко верю в гений товарища Льва Христофоровича. Он не раз нам это доказывал.

Когда Оболенский стал выковыривать кнопки, чтобы снять свои радужные перспективы, Белосельский сказал:

- А вы, Елисей Елисеевич, оставьте эти произведения здесь. Пусть люди ходят в мой кабинет, смотрят, создают мнение.

* * *

Удалов проводил Минца до дома. Тот совсем расклеился. Чихал, хрипел - утренний пробег роковым образом сказался на его здоровье, подорванном мыслительной деятельностью.

- Вы что замолчали, Лев Христофорович? - спросил Удалов. - Что за светлая идея пришла вам в голову?

- А вы догадались? - удивился профессор. - Я думал, что никто не заметил.

- Я вас хорошо знаю, сосед, - сказал Удалов. - Вспомните, сколько мы с вами всяких приключений пережили!

Удалов остановился, приложил ладонь ко лбу профессора и сказал:

- Лев Христофорович, у вас жар. Сейчас примите аспирина и сразу в постельку.

- Нет! - воскликнул Минц. - Ни в коем случае! Я должен немедленно ехать... идти... перейти... Я дал слово. Город ждет!

- Лев Христофорович, - возразил Удалов. - Вы не правы. В таком состоянии вы ничего сделать не сможете. И если надо куда-то съездить, вы же знаете - я всегда готов. Тем более для родного города.

- Нет, - сказал Лев Христофорович, пошатываясь от слабости. Простуда брала свое. - Предстоящее мне путешествие очень опасно. Совершенно непредсказуемо.

- Путешествие?

- Да, своего рода путешествие.

Они дошли до ворот дома шестнадцать. Погода испортилась, начал накрапывать дождик. Желтые листья срывались с деревьев и приклеивались к мокрому асфальту. Минц остановился в воротах и сказал:

- Вам, Корнелий, я могу открыть опасную тайну, которая не должна стать достоянием корыстных людей и милитаристских кругов.

- Погодите, - перебил друга Корнелий. - Сначала мы пойдем домой, чайку согреем, аспиринчику хлопнем, а потом поговорим.

- К сожалению, у нас нет времени, - упирался Минц. - Вы же видите, в каком критическом положении оказался наш город. Слабенко имеет поддержку в области... От меня ждут быстрых решений. Я дал слово...

Все же Удалову, который был помоложе, удалось затащить Минца в подъезд. Он оставил его перед дверью в его квартиру и велел переодеться, а сам обещал тут же прийти.

Тут же прийти, конечно, не удалось. Пока сам умылся, да рассказал все Ксении...

За обедом включил телевизор, местную программу. Показывали общественный суд над Передоновым, который кинул на мостовую автобусный билет. Прокурор требовал изгнания из Гусляра, защитник нажимал на возраст и славную биографию. Преступник рыдал и клялся исправиться. Ограничились строгим порицанием. Потом была беседа с сержантом Пилипенко о бродячих кошках. Пилипенко полагал, что это происходит от недостаточной нашей любви к кошкам. Если кошку ласкать, она не уйдет из дома.

Вдруг словно звякнул внутри звоночек. Как там Минц? А вдруг он, презрев температуру, уйдет из дома?

В одну секунду Удалов сбросил домашние туфли, натянул ботинки и накинул пиджак. Еще через минуту он уже был у Минца, который без сил лежал на диване.

- Сейчас я согрею вам чаю, - сказал Удалов, включая плиту. - Вам нужен постельный режим.

- Нет! - закричал Минц.

Он попытался встать, но ноги его не держали.

Удалов принес чай и таблетки. Минц сдался. Он покорно выпил горячего чая, проглотил таблетки, и только потом Удалов согласился его слушать.

* * *

- Я знаю, - сказал Минц слабым голосом, - что за два дня проблему гравитации мне не решить. Слишком много еще не сделано. Но есть надежда, что один человек ближе меня подошел к решению загадки.

- И вы к нему собирались ехать?

- Вот именно.

- И куда, если не секрет? В Японию? В Конотоп?

В голосе Удалова звучала ирония. Уж он-то знал, что на Земле нет никого, кто сравнился бы гениальностью с профессором Минцем.

- Еще дальше, - улыбнулся Минц.

- Разумеется, за лесом вас ждет космический корабль.

- Вы почти угадали, мой друг, - сказал Минц.

- И как же зовут этого вашего благодетеля?

- Минц, - ответил профессор. - Его зовут Лев Христофорович Минц.

- Бредите, что ли? - испугался Удалов.

- Нет, я в полном сознании. Я хочу воспользоваться фактом существования параллельных миров.

- А они есть?

- Есть, и множество. Но каждый чем-то отличается от нашего. Я обнаружил тот из них, что развивается вместе с нами и различия которого с нашим минимальные.

- То есть существует Земля, - сразу сообразил Удалов. - Где есть Великий Гусляр, есть профессор Минц...

- И даже Корнелий Удалов, - сказал профессор.

- Это точно?

- Это доказано теоретически.

- И вы хотите поехать туда?

- Вот именно. Там живет мой двойник.

- Но если вы не изобрели этой самой гравитации, почему вы решили, что он изобрел гравитацию?

- Параллельный мир, назовем его Земля-2, не совсем точная наша копия. Кое в чем он отличается. И если верить моим расчетам, он движется во времени на месяц впереди нашего. А уж за месяц я наверняка изобрету антигравитацию.

- Ну и отлично, - сказал Удалов, который умом, конечно же, согласился с очередным открытием Минца, но душа его такого оборота событий не восприняла. Трудно представить, что где-то за миллиарды галактик или миллионы световых лет живешь ты сам, и жена твоя Ксения, и профессор Минц, и даже товарищ Белосельский.

- Не верите? - спросил Минц.

- Верю-то верю, да не знаю... А далеко до него?

- Этого наука сказать не может, - ответил Минц. - Потому что существование параллельных миров подразумевает многомерность Вселенной. Она изогнута так сложно, что параллельные миры фактически соприкасаются и в то же время отстоят на миллиарды световых лет. Нет, это выше понимания человека!

- Ну раз выше, то не надо объяснять, - согласился Удалов. - Выздоровеете, отлежитесь и отправляйтесь в ваш параллельный мир, поговорите с самим собой, может, и в самом деле поможет.

- Вы ничего не поняли! - воскликнул простуженный профессор. - Я же дал слово! Город ждет! Если через два дня я не изобрету антигравитацию, Оболенский начнет...

Голос профессора прервался.

- Не переживайте, - возразил Удалов. - Вы не один. С вами общественность.

- Я обещал, - слабым голосом повторил профессор.

Тут он принялся биться, бредить и довел Удалова своими стенаниями до того, что он заявил:

- Ладно уж, схожу вместо вас.

- Нет, это опасно!

- Почему?

- Мы не знаем, в чем разница между нашим и тем миром.

- А какая может быть разница, если миры параллельные?

- Параллельные, но не обязательно идентичные.

- Тогда тем более интересно.

- Я не могу взять на себя ответственность.

- Утречком, до работы и схожу.

- А если придется задержаться?

- Перекушу там. Деньги небось одинаковые?

- Удалов, вы задаете бессмысленные вопросы! - рассердился профессор. - Я там не был, никто там не был. Проголодаетесь, зайдите к самому себе, неужели не накормят?

- Значит, можно идти налегке, - сказал Удалов.

- По моим расчетам, путешествие займет часа два. Вам надо заглянуть в собственный дом, встретить меня, поговорить, все объяснить, взять формулы гравитации, если они есть, - и тут же обратно.

- Вот и договорились, - обрадовался Удалов. - Отдыхайте. Может, все же врача вызвать?

- Нет, мой организм справится, - ответил Минц.

- Дайте мне слово, что до утра с дивана не встанете!

После некоторого колебания Минц дал слово, и Удалов ушел к себе успокоенный. Слово Льва Христофоровича нерушимо.

* * *

К путешествию в параллельный мир Удалов отнесся без паники. Ему уже приходилось путешествовать. И в другие галактики, и в Вологду, и даже в Неаполь. Правда, новое путешествие давало пищу для размышлений. И Удалов размышлял.

В тот вечер они пошли с Ксенией в отреставрированный городской театр, где давал концерт камерный оркестр под управлением Спивака. Теперь, когда духовная жизнь Великого Гусляра оживилась, туда приезжали многие выдающиеся артисты, даже из-за рубежа. На некоторые концерты было трудно попасть. Например, на вечер Адриано Челентано съехались зрители со всего района, даже из Тотьмы и Пьяного Бора.

Гастролеры также были довольны Гусляром. И его памятниками старины, и мирным добродушным гуслярским населением, и энтузиазмом любителей искусства. Но больше всего они ценили гуслярский театр, построенный в конце XVIII века радением купца Семибратова, правда, к концу прошлого века, обветшавший и заброшенный. В годы первых пятилеток в нем был склад, затем его перестроили под галошную артель. Пупыкин, в краткую бытность свою главой города, хотел сделать в бывшем театре дом Приемов, но Оболенский уговорил его театр снести и на его месте воздвигнуть дом Приемов из белого мрамора. К счастью, Пупыкина сняли, а театр восстановили методом народной стройки. Каждый второй гуслярец выходил на эту стройку добровольно, а кто не мог выйти, способствовал в меру сил шитьем портьер, изготовлением бронзовых дверных ручек или выпиливанием деревянных деталей. Когда театр, скромный, уютный, открыл свои двери, специалисты всего мира были поражены его акустикой. Даже шуршание актерских ресниц долетало до последнего ряда, облагораживаясь в полете.

А что касается музыкальных инструментов, то их звучание в зале, созданном руками безвестных гуслярских умельцев, резко менялось к лучшему. Стоявший на сцене рояль фабрики "Красный Октябрь" звучал чуть-чуть лучше "Стенвея", а скрипки... Страдивари умер бы от зависти!

Удалов с Ксенией сидели в третьем ряду, наслаждаясь музыкой, вернее, Ксения наслаждалась, а Удалов думал. Если в том мире с гравитацией не выгорит, придется, видимо, искать еще один - ведь их бесконечное множество. Если с первого раза не удастся, придется взять отпуск за свой счет. Да, прав Минц: параллельные миры должны оставаться государственной тайной. Не дай бог, если мерзавец решит воспользоваться ими для своих целей... А что, если уже воспользовались? Что, если где-то другой Минц уже разработал такое путешествие, но у него нет верного друга в лице Удалова? Доверился он какому-нибудь проходимцу, и тот уже здесь... Зачем он здесь? А затем, чтобы похитить ценную вещь из музея!

Эта мысль Удалова испугала, и он стал крутить головой, опасаясь увидеть пришельца. Потом понял - не увидишь. Ведь все пришельцы - двойники. Ты смотришь на него, думаешь: вот провизор Савич со своей супругой Вандой Казимировной. А на самом деле это дубль Савича и дубль его супруги. Или еще хуже - дубль Савича, а супруга настоящая... Постой, постой, а как же с Ксенией? Значит, там есть вторая Ксения? Такая же или чуть другая?

Удалов поглядел на свою жену. Она ничего не видела вокруг, сжимала в пальцах платок - печальная музыка Сибелиуса привела ее в состояние экстаза.

Когда они шли домой из театра, Удалов сказал Ксении, что завтра поедет в местную командировку, может задержаться.

- Куда? - спросила Ксения рассеянно. Она вес еще находилась во власти искусства.

- Ты мне теплые носки приготовь. И пуговицу к плащу пришей.

Если бы не музыка, Ксения, конечно бы, выпытала у Удалова, куда он собрался. Но сейчас ей не хотелось ничего выпытывать. Вечер был тихий, чудесный, дождь перестал, ветер стих. По разноцветным плиткам новой мостовой медленно гуляли жители города, обогащенные искусством. Уютно светились витрины магазинов и кооперативных кафе. По дороге Удалов с Ксенией заглянули в гастроном, купили сервелата, немного красной икры, бананов и сливок - на завтрак. Продавщица Дуся очень жалела, что не смогла побывать на концерте, но говорили, что Спивак обещал дать утренний концерт для тех, кто не смог послушать его вечером.

Отослав Ксению с покупками домой, Удалов осторожно заглянул к Минцу.

Минц спал. Во сне он шевелил губами, бормотал, волновался.

* * *

Утром Удалов чуть было все не погубил. Когда оделся, сделал уже шаг к двери, обернулся, поглядел на Ксению и подумал: а вдруг я ее больше не увижу? Потому он вернулся, обнял жену и поцеловал.

Эта нежность встревожила Ксению.

- Ты что? - испугалась она. - Ты куда?

- К вечеру вернусь, - сказал Удалов, но голос его дрогнул.

- Что-то тут неладно, - сказала Ксения. - Признавайся, кто она?

- Клянусь тебе, Ксюша, - ответил Удалов. - Отправляюсь в деловую командировку, в интересах города. А поцеловал тебя от возникшего чувства. Неужели этого не может быть?

- Что-то раньше ты меня по утрам не целовал, - резонно ответила Ксения. - А раз раньше не целовал, а теперь полез, значит, дело нечисто.

- Господи! - возмутился Удалов. - Собственную жену уже поцеловать нельзя без скандала!

Обиделся он на Ксению.

Ушел, хлопнул дверью. Чем, правда, Ксению несколько успокоил.

К Минцу Удалов вошел шумно, распахнул дверь, чуть не свалил этажерку с журналами.

Минц уже проснулся, он сидел на диване, закутанный в одеяло.

- Удивительное дело, - сказал он при виде Удалова. - Не могу встать. Слабость такая, даже стыдно.

- Ничего, - ответил Удалов. - Давайте не будем терять времени даром. Лекарства принимали?

Удалов скинул плащ, быстро согрел чайник, по-товарищески приготовил завтрак, а тем временем Минц рассказал ему, что надо делать.

Переходить в параллельный мир придется в особой точке, которую вычислил Минц. Находится она в лесу, за городом, на шестом километре. И это хорошо, потому что переход сопровождается выбросом энергии, а выбрасывать ее лучше в безлюдном месте, чем среди людей, которых можно повредить. Для перехода надо вынуть из чемодана набор ограничителей, похожих на столовые ножи, воткнуть их в землю вокруг себя, затем нажать на кнопку энерготранслятора. Там, в параллельном мире следует также оградить место входа ограничителями и запомнить место - в другом не перейдешь.

Выслушав инструкции, сложив в портфель набор ограничителей и прикрепив к рубашке маленький энерготранслятор, Удалов был готов к походу.

- Учтите, мой друг, - сказал Минц. - Перейти может только один человек. Я не смогу прийти к вам на помощь. Но я убежден, что в любом параллельном мире профессор Минц останется таким же профессором Минцем, а Корнелий Удалов - таким же отважным и добрым, как здесь. Так что при любых трудностях обращайтесь ко мне или к себе.

Минц приподнял слабую руку.

- Жду! - сказал он вслед Корнелию. - Со щитом, но не на щите.

Удалов вышел, раздумывая над смыслом неизвестной ему поговорки. Что интересно имел в виду профессор под щитом? Но вскоре он выкинул эту мысль из головы и поспешил к автобусу.

Автобус был полон - час пик, все спешат на работу. Он долго крутил по узким улицам, минут пять стоял на перекрестке - такое интенсивное движение было в Гусляре. И Удалов проникся важностью своей миссии. Именно он призван разгрузить транспортные потоки и спасти город. Народу трудно.

У гастронома в автобус влез Пупыкин. Как всегда, подобострастный, улыбающийся.

Как странно, подумал Удалов, что этот человечек с потными ладошками целый год пробыл во главе города и, не возмутись общественность, не наступи эра демократии, сейчас продолжал бы сживать со света честных людей.

- Корнелий Иванович! - пискнул Пупыкин. - Какое счастье. А я на утренний пробег спешу. Вы не бежите сегодня?

- Дела, - сказал Удалов. - Некогда сегодня. Завтра побегу.

- Ах, у меня тоже дела, - признался Пупыкин. - Но надо показаться товарищу Белосельскому. Он может подумать, что я манкирую своим здоровьем. Правда?

- Не знаю, что думает товарищ Белосельский, - ответил Удалов. - У него и без вас забот много.

- Да, Николай Иванович страшно занят! Я лучше любого другого могу понять и разделить его заботы. Я слышал, что в управлении охраны природы ищут инструктора по пернатым. Вы не могли бы замолвить за меня словечко?

- Но я-то при чем? - с тоской спросил Удалов, глядя в окно автобуса.

- Вы имеете связи, - сказал Пупыкин убежденно. - Сам товарищ Белосельский с вами советуется.

- Какие уж там связи...

- Нет! - взвизгнул Пупыкин и попытался игриво ткнуть Удалова пальчиком в живот. - Есть связи, есть! А мне на пенсию рано. Бурлит энергия, хочу внести вклад!

Тут автобус остановился и водитель произнес:

- Пристань. Следующая остановка - городской парк.

Удалов сильно подтолкнул Пупыкина к выходу, и тот пропал в толпе.

Еще недавно ты был другой, подумал Удалов, совсем другой. А что настоящее? Этот Пупыкин или тот, кто вызывал Удалова на ковер и прочищал ему мозги?

* * *

В лесу на шестом километре Удалов отыскал нужное место.

Там Минц уже пометил мелом два ствола, между которыми надо ставить ограничители.

Он открыл портфель. В лесу было тихо, даже птицы не пели. Осень. Только случайный комар крутился возле уха.

Будем надеяться, сказал себе Удалов, что там, в параллельном, тоже нет дождя.

Он расставил ограничители, воткнул их поглубже в землю, чтобы кто из грибников не польстился на блестящие ножики, забросал их бурыми листьями.

Потом вошел в круг, нащупал у воротника кнопку на энерготрансляторе и, зажмурившись, нажал на нее.

И тут же его куда-то понесло, закрутило, он потерял равновесие и стал падать, ввинчиваясь в пространство.

В самом же деле он никуда не падал, и если бы случайный прохожий увидел его, то поразился бы полному, средних лет, человеку, который отчаянно машет руками, будто идет по проволоке, но притом не двигается с места. И постепенно растворяется в воздухе.

Когда верчение и дурнота пропали, Удалов открыл глаза.

Путешествие закончилось. А может, и не начиналось.

Потому что вокруг стоял такой же тихий лес, и точно так же звенел у уха поздний комар.

Потом далеко-далеко закуковала кукушка. Удалов стоял, слушал, сколько лет ему осталось прожить. Получалось тринадцать. Приемлемо. Как раз до пенсии. Откуда-то донеслись выстрелы. Неужели и здесь не истребили браконьеров?

Удалов огляделся, посмотрел, стоят ли ограничители.

Ограничителей не было. Земля пустая. А раз сказок и чудес на свете не бывает, значит, Удалов уже в параллельном мире. И надо его тоже пометить ограничителями.

Что Удалов и сделал. И так же, как в своем мире, он засыпал их сухими листьями.

Потом посмотрел на небо. Небо было пасмурным, дождь мог начаться в любую минуту. Куда идти?

"Глупый вопрос, - ответил сам себе Удалов. - Идти надо в город к себе домой".

Удалов решительно пошел к шоссе.

Первое различие с собственным миром Удалов заметил на автобусной остановке.

Сама остановка была такая же - бетонная площадка, на ней столб с номером и расписанием. Только столб покосился, а расписание было настолько избито дождями и ветрами, что не разберешь, когда ждать автобуса.

Время шло, автобус не появлялся. Мимо проехало несколько машин, но ни одна не остановилась, чтобы подобрать Удалова.

Тогда Удалов пошел пешком. До города шесть километров, но километра через два будут Выселки, а оттуда ходит двадцатка до самой Пушкинской.

Шагая, Удалов внимательно осматривался, отыскивая различия.

Различий было немного. Например, шоссе. В нашем мире его еще прошлой весной привели в порядок. Здесь, видно, недосуг это сделать. Встречались выбоины, ямы, кое-где большие трещины. Как специалист, Удалов понимал, что если не заняться шоссе в ближайшее время, придется вкладывать в ремонт большие деньги. Надо будет сказать... А кому сказать? Скажу Удалову, решил Удалов.

Наконец впереди показались крыши Выселков.

Удалов вышел на единственную улицу поселка. У магазина на завалинке сидели два грустных местных жителя. Дверь в магазин была раскрыта. На автобусной остановке ни души.

Удалов подошел к магазину и спросил у местного жителя:

- А автобус давно был?

- Автобус? - человек поглядел на Удалова, как на психа. - Какой тебе автобус?

- До центра, - сказал Удалов.

- Ему нужен автобус до центра, - сообщил человек своему напарнику.

- Бывает, - ответил тот.

Из дверей вышел еще один человек, постарше. Он нес в руке темную бутыль.

- Есть политура, - сказал он и быстро пошел прочь.

Собеседники Удалова помчались вслед за обладателем бутылки.

Удалов закричал:

- Автобус когда будет?

Мужчины не ответили, но старушка, что вышла из магазина вслед за человеком с бутылью, сказала:

- Не будет автобуса, милок. Отменили.

- Как отменили? Надолго?

- В виде исключения по просьбе трудящихся.

- А когда он придет?

- Никогда он не придет, - сказала старушка. - Зачем ему приходить, если у нас есть такая просьба, чтобы он не приходил.

- Но до города четыре версты пехом!

- А ты не спеши, воздухом дыши. Потому автобус и отменили, чтобы люди больше воздухом дышали. Для здоровья.

- Ты, бабушка, не шутишь?

- Не дай Бог! Васька Иванов пошутил. Где он теперь? Молчишь? То-то.

Удалов не знал ни Васьки, ни его местопребывания. Но спрашивать не стал. Пошел дальше.

Четыре километра не такое большое расстояние. Тем более, когда дождя нет, ветер не дует, погода прохладная.

Вскоре Удалов догнал молодую женщину с рюкзаком и чемоданом.

Женщина была одета в ватник и лыжные штаны. На ногах мужские башмаки, голова закутана серым платком.

- Помочь? - спросил Удалов, поравнявшись.

- Не надо, - ответила женщина, отворачиваясь.

Чем-то ее лицо Удалову было знакомо. Он пошел рядом, стараясь вспомнить.

- Чего смотрите? - спросила женщина, не глядя в его сторону. - Не признаете, что ли?

- Знакомое лицо, - сказал он. - Недавно видел... Вы простите, конечно, но одежда совсем у вас непривычная.

- Ну, Удалов! - рассмеялась тут женщина. - Ну, вы осторожный!

И по тому как женщина произнесла слова, и как улыбнулась, и как блеснула стальная коронка в правом углу рта, Удалов признал Зиночку Сочкину - хохотушку, резвушку, директоршу музыкальной школы и активную общественницу. Еще вчера они бежали рядом в утреннем забеге и она требовала открыть класс арф. Но перемена, произошедшая в этой милой интеллигентной женщине, была столь разительна, что ее не сразу узнал бы собственный отец. Лицо ее осунулось, обгорело под солнцем, покрылось сеточкой ранних морщин. Вчера еще курчавые волосы были скрыты под платком, ресницы не покрашены, губы обкусаны. Да и взгляд пустой, без смелости и озорства.

- Нет, - сказал Удалов, - я честно не узнал, Зиночка. Я же тебя совсем другой знаю. Что с тобой произошло?

И тут же Удалов спохватился: ты не дома, Корнелий, ты в параллельном мире! И изменение в Зиночке - еще одно отличие мира тутошнего от нашего.

- Шутите? - спросила Зина, спрятав улыбку. - Вам легко шутить.

И так горько сказала, что Удалов понял - допустил нетактичность.

Но сейчас ему было не до дипломатии. Считай, что повезло, встретил знакомую, которая тебя узнала. Надо осторожно вытащить из нее информацию, так, чтобы не поставить под удар собственного двойника, который и не подозревает, что ты разгуливаешь по его Великому Гусляру.

- Откуда возвращаетесь? - спросил Удалов.

При этом он сделал еще одну попытку отобрать у молодой женщины чемодан. Видно, от неожиданности она чемодан отпустила, но тут же спохватилась и стала тащить на себя. Чемодан был тяжелый, Удалов сопротивлялся и повторял:

- Я же только помочь хочу, понимаешь?

Но женщина упрямо продолжала тянуть чемодан, и тот не выдержал такой борьбы, распахнулся, и из него покатилась по асфальту картошка - мокрая, грязная...

Женщина в ужасе отпрянула, закрыла глаза руками и зарыдала.

- Ты прости, я не знал, - сказал Удалов. - Я не хотел.

Он поставил открытый чемодан на дорогу и, нагнувшись, стал собирать в него картошку.

Раздался скрип тормозов.

- Ты чего здесь расселся, мать твою так-перетак!

Удалов поднял голову.

Над ним стоял мотоцикл. В седле, упершись одной ногой об асфальт, сидел старый знакомый - сержант Пилипенко. Только он был при усах и в капитанских погонах.

- Ты что, не знаешь, какая это трасса! Я тебя живо изолирую!

- Сема, Пилипенко! - удивился Удалов. - Какая трасса!

- А, это ты, - сказал Пилипенко. Узнал все-таки. - Ты чего вырядился...

А ничего странного на Удалове не было надето - модный плащ, сделанный в Гусляре кооперативной фабрикой "Мода Парижской Коммуны", голландская шляпа, купленная в универмаге, и знаменитые армянские штиблеты - одежда как одежда.

- Что ты здесь делаешь? - спросил с подозрением бывший сержант, а ныне капитан Пилипенко.

- Видишь же, - ответил Удалов. - Картошку рассыпал.

- Картошку? Откуда взял?

- Послушай, Пилипенко, что ты себе позволяешь? - спросил Удалов. - Я же тебя с детства знаю.

Удалов оглянулся в поисках Зины, но ее нигде не было, и потому он решил взять все на себя - хуже не будет.

- Моя, - ответил Удалов, почти не колеблясь.

- Ты меня удивляешь, - сказал Пилипенко. - В твоем-то положении.

- А чем тебе не нравится мое положение?

- Шутишь?

- Не шучу - спрашиваю.

- Давай, скорей собирай, чего дорогу занимаешь? - совсем осерчал Пилипенко. Отталкиваясь правой ногой, он подкатил мотоцикл и стал подгонять носком сапога картофелины поближе к Удалову.

Вдали послышался тревожный вой.

- Долой! - взревел Пилипенко. Удалов, так и не закрыв чемодана, оттащил его в сторону.

- Закрывай! - крикнул Пилипенко и нажал на газ. Мотоцикл подпрыгнул и понесся вперед.

Удалов закрыл чемодан и распрямился.

Тут же из-за поворота вылетела черная "Волга" с двумя флажками, как у посольской машины - справа государственный, слева с гуслярским гербом: ладья под парусом, на корме сидит певец с гуслями, а над мачтой - медвежья нога под красной звездочкой.

В машине мелькнул чей-то знакомый профиль, на мгновение голова повернулась, и глаза уперлись в лицо Удалова. Удалов не успел угадать - кто же едет.

За первой машиной мчались еще две "Волги", серая и зеленая, потом "жигуленок" и напоследок - мотоциклист в милицейской форме.

Кортеж пролетел мимо и растворился, оставив газовый туман и ошметки пронзительных звуков.

Удалов обернулся к кустам у дороги, спросил:

- Зина, ты здесь?

- Я здесь, - послышалось в ответ.

Сочкина выбралась из кустов. Она была бледной, даже руки тряслись.

- Кто это был? - спросил Удалов.

- Он, - ответила Зина, - с охоты возвращаются. Неужели не догадались?

- Я пошутил, - сказал Удалов.

- А мне было не до шуток, - сказала Зиночка. - Думала, конец мне пришел.

- Да ты что? - удивился Удалов. - Что ты такого сделала, чтобы пугаться?

- А не понимаете?

- Ума не приложу.

- Корнелий Иванович, - сказала с укором Зиночка. - Вы со мной в одном городе живете, ваша роль мне, к сожалению, известна. Мне одно непонятно - почему вы на себя мое преступление взяли, головой рискуете?

- Ничем я не рискую, - признался Удалов, - но многого не понимаю.

Он поднял чемодан и пошел по шоссе. Зина шла рядом.

- Я знаю, в чем дело, - сказала она. - В вас совесть заговорила. Мне Ксения говорила, что вы не такой подонок, как кажетесь. Я ей не поверила.

- Где же она тебе это говорила?

Тут Зина остановилась, поглядела на Удалова и сказала загадочно:

- Там, где картошка растет. - И вдруг взъярилась: - Лицемер проклятый! Отдайте мне чемодан!

Удалов вернул чемодан.

- А теперь уходите, - сказала Зина. - Я не знаю, может, у вас в душе и шевельнулось что-то, но, скорее всего, - это страх перед расплатой. Прощайте. Я вас не видела, вы меня не видели. И в город я не ходила.

Удалову стало ясно, что вопросов лучше больше не задавать. Чего-то он не понимает, за что-то Зина его не любит. А ведь еще вчера у них были чудесные отношения. Правда, не здесь.

Зина свернула с шоссе на тропинку, а Удалов вошел в Великий Гусляр.

* * *

Начались одноэтажные домики окраины, спрятанные в облетающих садах, дальше - темная чаща городского парка. За ним дома повыше, колокольни и купола церквей. Издали - похоже на родной город.

Вот и первая, куда как знакомая Удалову улица. В нее превращается, вливаясь в город, шоссе. Ленивая улица - так ее испокон века кличут. Вряд ли потому, что на ней жили ленивцы или лентяи - просто, течет эта улица лениво, чуть изгибаясь, как речка.

На первом же заборе Удалов увидел свежую табличку. Белую, с черной строгой надписью: "Ул. Трудящаяся".

Еще одно различие, подумал Удалов. И внутренне согласился - пожалуй, давно пора переименовать, а то приезжают туристы, иностранные делегации, могут составить превратное представление о характере гуслярцев. Надо будет и у себя поднять вопрос.

Поперек улицы висел широкий красный транспарант. На нем белыми буквами: "Превратим наш город в образцовый!" Удалов и против такого призыва не возражал. К этому всегда надо стремиться.

Заборы были недавно покрашены, красиво, в зеленый цвет. Одинаково. И этому Удалов нашел объяснение: видно, бывают здесь с масляной краской перебои, а тут завезли зеленую, приятную для глаза, вот обыватели и покрасились. Мысль о том, что заборы покрашены, чтобы радовать глаз проезжающего после охоты начальства, ему в голову не пришла.

Тротуаров нет - пыльные тропинки среди пыльных лопухов. Тут у вас отставание, - подумал Удалов. Мы это все в позапрошлом году замостили. Ему было интересно идти и сравнивать. Как на картинке, какие бывают в детских журналах: отыщите десять различий в двух одинаковых рисунках. Вот и ломаешь голову - на одной стул с длинной ножкой, а на второй с короткой, на одной три птицы летят, на второй - четыре.

На пересечении бывшей Ленивой улицы с Торговым переулком, который здесь, как установил Удалов, именовался "Проспектом Бескорыстия", стоял большой деревянный щит на ножках. Щит изображал девицу в народном костюме с громадным снопом, который она прижимала к груди, как доброго молодца. Над ней надпись: "Завалим родную Гуслярщину хлебами!" Удалов вздохнул: у этих оформителей порой не хватает образования. Они, конечно, хотели как лучше, но получилось неточно.

Здесь надо повернуть налево, вспомнил Удалов. Так короче выйти к Горной. Мимо рынка, задами артели инвалидов.

Он свернул в проход: сейчас перед ним откроется бурная, привычная глазу картина продовольственного рынка.

Удалов обрадовался, углядев дыру в рыночном заборе, точно такую же, как дома. Единственная разница - там дыра как дыра, а здесь над ней небольшая надпись: "Проход воспрещен".

Тут Удалов увидел, как из прохода вылезает парнишка с соломенным веником в руке. Лицо вроде знакомое. Парнишка даже кивнул Удалову, и Удалов ему кивнул. Потом сообразил: вчера только его видел - длинноволосым рокером - младший брат Гаврилова! Но этот парень был коротко подстрижен, почти под нуль, а вместо кожаной куртки серый пиджачок. Вот и не узнал сразу.

Осмелев, Удалов тоже преодолел дыру и оказался на рынке.

С первого же взгляда рынок поразил Удалова. Если где и чувствовалась разница с нашим Гусляром, так это на рынке.

На нашем рынке жизнь кипит. Ближе к дыре должны быть ряды картофельные, свекольные и капустные. Там картошка одна к одной, отборная, рассыпчатая, кочаны крепкие, белые. Дальше ряд фруктовый. Там свои яблоки, да груши, персики, и хурма из экспериментального тепличного хозяйства, поздняя малина, и банки с вареньями, соленьями, маринадами. Тут же гости с юга: узбеки с виноградом "дамские пальчики", грузины с сухим вином и мандаринами, армяне с персиками славной формы и вкуса, индусы с кокосовыми орехами и плодами манго, китайцы... нет, китайцы большей частью в мясном павильоне. Там они торгуют пекинскими утками, мясом трепангов и особенной кисло-сладкой свининой. Рядом с датчанами - те привозят на гуслярский рынок лучшее в мире масло, да с исландцами - кто лучше их засолит селедочку?

Эти мысли пронеслись в голове Удалова, вызвав обычный образ обычного гуслярского рынка и даже вызвали слюноотделение. Но параллельная действительность предстала совсем иной.

Картофельный и свекольный ряды были пусты, если не считать одной женщины, что торговала семечками. Удалов подошел к ней, спросил:

- Попробовать можно?

Та пожала плечами.

Удалов взял семечко - было оно горелым и пересушенным.

- Плохо, - сказал он.

- Скажи спасибо, что такое есть.

Удалов направился мимо пустых прилавков, где не видно было ни кокосов, ни яблок, к мясному павильону, но увидел над ним яркий плакат: "Выставка-продажа веников".

И в самом деле - внутри торговали вениками, шибко торговали, люди в очереди стояли. А мяса не было и в помине.

"В неудачный день я попал", - подумал Удалов. Он взглянул на прилавки, где обычно продавали молоко, сметану и творог.

Там стоял одни мужик мрачного вида, перед ним - банки.

- Что есть? - спросил Удалов, полагая, что масло и сметана таятся под прилавком.

- Как что? - удивился мужик. - Не видишь, что ли? Банки.

- Пустые?

- А тебе полные, что ли, подавай?

- Понял, - сказал Удалов и пошел дальше. Присмотрелся к очереди за вениками, нашел в ней знакомые лица. Даже возникло желание - купить веник Ксюше. Правда, дома веник есть, но раз все стоят, очень хочется встать. Это атавизм, понял Удалов, превозмогая себя. Атавизм, оставшийся с тех времен, когда еще был дефицит. Это надо выдавливать из себя по капле, - так, кажется, учил писатель Чехов.

Удалов ничего на рынке не приобрел. Но от этого проголодался. Вроде бы обедать рано, но когда видишь, что пищи вокруг нет - начинает мучить голод. Удалов не стал заходить в музей рынка, что стоял на месте кооператива "Розы и гвоздики", а поспешил к выходу. Там, направо от входа, есть столовая "Пышка", славная столовая, сытная, недорогая, на семейном подряде Муссалимовых.

У выхода Удалов нагнал знакомого провизора Савича. Савич нес два веника.

- Никита! - позвал Удалов. - Ты почему не на службе?

Это он так сказал, в шутку.

- Что? - Савич испуганно оглянулся. - Я имею бюллетень!

Но тут узнал Удалова и оттаял.

- Чего пугаешь? - сказал он. - Так и до инфаркта довести недолго. Я уж решил, что дружинник.

Лицо у Савича было потное, мучнистого цвета. Свободной рукой он стянул с лица шляпу и начал вытирать ею лоб и щеки.

- Прости, - сказал Удалов. - Я и не подумал, что тебя испугаю. Вижу ты - вот, думаю, хорошо, родную душу встретил. Ты веники покупал?

- Вот, выкинули, - сказал Савич.

- Хорошие веники, - вежливо сказал Удалов. - А как вообще жизнь?

- Ты же знаешь, что жизнь отличная, лучшая жизнь, - сказал Савич странным, срывающимся голосом.

- Это правильно, - сказал Удалов. - В утренних забегах участвуешь?

- Ты что имеешь в виду? - насторожился Савич.

Они уже вышли с рынка и остановились.

- Так, к слову пришлось, - сказал Удалов, поняв, что опять проговорился.

- Корнелий Иванович, - сказал вдруг Савич. - Тебе направо, мне налево. Нехорошо, если нас вместе увидят.

- Чего в этом плохого?

- Не хочешь - как хочешь, - сказал Савич уныло. - Только учти - у меня бюллетень. Все по закону. И за Ванду я не обижаюсь.

- А что с Вандой? - спросил Удалов.

- С Вандой? Ты еще спрашиваешь? - лицо Савича было трагическое, вот-вот заплачет.

- Ну, привет ей передавай, - сказал Удалов. Пора прощаться, пока не наговорил еще чего лишнего.

- Ей? Привет? От тебя?

Савич повернулся и побежал прочь, волоча за собой два веника, как ненужный букет.

Надо срочно поговорить с самим собой, решил Удалов. Без этого тайны только накапливаются.

Поэтому он повернул направо. В сторону Пушкинской улицы.

Прошел под плакатом, натянутым над улицей: "Хозяйство должно быть хозяйственным!" Не понял его, посмотрел направо, где должен был стоять кооператив "Пышка". Кооператива там не было. На месте вывески - скромная надпись: "Прокат флагов и лозунгов".

Прохожих на улице было немного, некоторые лица знакомые, с ними Удалов по инерции раскланивался. Люди кланялись в ответ, но кое-кто при виде его прятал глаза долу и спешил мимо с опущенной головой.

Тут должен быть гастроном, сказал себе Удалов. Зайду, куплю своему двойнику что-нибудь. Ведь неудобно в гости сваливаться без подарка. Икорки возьму, шампанского - впрочем, неизвестно, что здесь есть, чего нет. Возьму, что есть.

Витрина гастронома обрадовала Удалова. Наконец-то все вернулось на свои места. Она почти такая же, как в родном Гусляре. Грудой лежит посреди витрины бычья туша, по бокам поленницами разные колбасы, за колбасами разделанная осетрина и лососина. Именно лососина Удалова и обрадовала, потому что такой розовой и крупной он давно не видел. Значит, с рынком ложная тревога - второй Гусляр кое в чем нас даже обогнал.

Удалов вошел в магазин и удивился его пустынности. Смотри-ка, сказал он себе: свято здесь соблюдают рабочее время. Даже домашние хозяйки по магазинам в рабочее время не ходят. А может быть, здесь разработана всеобщая система доставки товаров на дом?

Удалов подошел к рыбному отделу. Но на прилавке не обнаружил ни лососины, ни осетрины. Даже шпротов не было.

- Девушка! - позвал он продавщицу, что вязала в углу.

- Чего? - спросила она, поднимая голову.

Господи! - понял Удалов, это же Ванда Казимировна, жена Савича, директор универмага.

- Вандочка! - воскликнул Удалов в большой радости. - Ты что здесь делаешь?

- Корнелий? - Ванда отложила вязание. И замолчала, глядя враждебными глазами.

- У тебя неприятности? - спросил Удалов. - Я сейчас Никиту встретил на рынке, он веники покупал. Я его про тебя спросил, а он мне ничего не рассказал.

- И что же прикажете рассказывать? - спросила Ванда.

Она осунулась, выглядела лет на десять старше, глаза тусклые.

Удалов осознал: беда. Каждый торговый работник живет под угрозой ревизии. У нас в Гусляре милиции и общественности пришлось потрудиться, прежде чем всех торговых жуликов разогнали. Но Ванда! Ванда всегда честной была! Ее универмаг первое место в области занял! И хор продавщиц в Москву выезжал!

Здешняя Ванда была совсем другой. Может, согрешила? Человек слаб...

- Чего вам надо, Корнелий Иванович? - спросила Ванда.

- Я там на витрине лососину видел, - сказал Удалов. - Ты мне не свешаешь грамм триста?

- Что? - тихо спросила Ванда. Так, словно Удалов сказал неприличное слово, к которому она не была приучена.

- Грамм триста, не больше.

- И, может, еще осетрины захотел, провокатор? - спросила Ванда угрожающе.

- Кончилась, да? - спросил Удалов миролюбиво. - Если кончилась, я понимаю. Но ты мне можешь и с витрины снять.

- Слушай, а пошел ты... - и тут Ванда произнесла такую фразу, что не только сама знать ее не могла, но и Удалов лишь подозревал, что люди умеют так ругаться. - Мне терять нечего! Так что можешь принимать меры, жаловаться, уничтожать... Не запугаешь!

- Ванда, Вандочка, но я-то при чем? - лепетал Удалов. - Я шел, вижу продукты на витрине лежат...

- Какие продукты? Картонные продукты лежат, из папье-маше продукты лежат, на случай иностранной делегации или областной комиссии...

Тут Ванда зарыдала и убежала в подсобку.

Удалов стоял в растерянности.

Вокруг было тихо. И тут до Удалова дошло, что немногочисленные посетители магазина, стоявшие в очереди в бакалейный отдел за кофейным напитком "Овсяный крепкий", обернулись в его сторону. Смотрели на него и продавцы. Все молчали.

- Простите, - сказал Удалов. - Я не знал...

И он вышел из магазина.

С улицы он еще раз посмотрел на витрину. И понял, что только наивный взор человека, привыкшего к продуктовому изобилию - скажем, взор бельгийского туриста или жителя нашего, настоящего Гусляра, мог принять эти муляжи за настоящую лососину.

"Ой, неладно, - подумал Удалов. - Пожалуй, хватит гулять по городу. Скорей бы добраться до дома и все узнать у себя самого".

Изнутри к стеклу витрины прижались лица покупателей и продавцов - все смотрели на Удалова. Как голодные рыбки из аквариума.

Удалов поспешил домой.

Правда, ушел он недалеко. Дорогу ему преградила длинная колонна школьников. Они шли по двое, в ногу, впереди учительница и сзади учительница. Школьники несли флажки и маленькие лопатки.

Они хором пели:

Наш родной счастливый дом Воздвигается трудом, Чем склонения зубрить, Лучше сваю в землю вбить.

Левой - правой, левой - правой!

География отрава, Все науки ерунда, Без созида-ательного труда.

Учительница подняла руку. Дети перестали петь и приоткрыли ротики.

- Безродному Чебурашке! - закричала она.

- Позор, позор, позор! - со страстью закричали детишки.

- Тунеядцу Карлсону! - закричала вторая учительница, что шла сзади.

- Долой, долой, долой! - вопили дети.

Движение колонны возобновилось, и Удалов пошел сзади, размышляя над словами детей.

Но ему недолго пришлось сопровождать эту охваченную энтузиазмом колонну. Дети вышли на площадь. На такую знакомую площадь, ограниченную с одной стороны торговыми рядами, с другой - Городским домом. Там должна возвышаться статуя землепроходцам, уходившим с незапамятных времен из Великого Гусляра, чтобы открывать Чукотку, Камчатку и Калифорнию. Тут Удалова ждало потрясение. Статуи - коллективного портрета землепроходцев, сгрудившихся на носу стилизованной ладьи, - не было. Остался только постамент в виде ладьи. А из ладьи вырастали громадные бетонные ноги в брюках. Ноги сходились на высоте трехэтажного дома. Дальше монумент еще не был возведен - наверху суетились бетонщики.

Площадь вокруг монумента была перекопана. Бульдозеры разравнивали землю, экскаваторы рыли траншеи, множество людей трудилось, разгружая саженцы и внедряя их в специальные ямы. Школьников, с песней вышедших на площадь, сразу погнали в сторону, где создавались клумбы. И школьники, достав лопаточки, принялись вскапывать почву.

На балконе Гордома сгрудился духовой оркестр и оглашал окрестности веселыми маршевыми звуками.

Удалов стоял, как прикованный к месту, и лихорадочно рассуждал: кто из великих людей проживал в Гусляре или хотя бы бывал там проездом? Пушкин? Не было здесь Пушкина. Толстой? А может, Ломоносов на пути из Холмогор? Но зачем для этого свергать землепроходцев?

Тут Удалов узнал бульдозериста. Это был Эдик из его ремстройконторы.

Удалов пошел к бульдозеру, понимая, что вопрос следует задавать не в лоб, осторожно.

Бульдозерист Эдик тоже увидел своего начальника и удивился:

- Корнелий Иваныч, почему не в спецбуфете?

По крайней мере, Эдик на Удалова не сердился.

- Расхотелось, - сказал Удалов. - Как дела продвигаются?

- С опережением, - сказал бульдозерист. - Взятые обязательства перевыполним! Сделаем монумент на три метра выше проекта!

- Сделаем, - согласился Удалов, понимая, что к разгадке монумента не приблизился. Конечно, надо уходить, не маячить же на площади. Но любопытство - страшный порок.

- Внушительно получилось, правда? - спросил он.

- Чего внушительно?

- Фигура внушительная.

- Вам лучше знать, Корнелий Иванович, - ответил бульдозерист.

- Крупная личность? Большой ученый?

- Это вам виднее, - неуверенно ответил бульдозерист.

Значит, не ученый. Или писатель, или политический деятель.

- А когда он умер, не помнишь? - спросил Удалов, показывая на памятник.

Взгляд бульдозериста был дикий. Видно, Удалов сморозил глупость. И дата смерти человека, нижняя половина которого уже стояла на площади, была известна каждому ребенку.

- Нет, ты не думай, - поспешил Удалов исправить положение. - Я знаю, конечно, когда он умер. Просто тебя проверить хотел.

- Проверить?

Но тут бульдозер начал медленно разворачиваться лопатой на Удалова. В движении была какая-то угроза.

- Если бы не очередь на квартиру, - сказал без улыбки Эдик, - я бы иначе с тобой поговорил.

- Все! - закричал Удалов. - Ухожу. Я пошутил.

Он быстро пошел в сторону, стараясь не попасть под лопату бульдозера, и чуть не наступил на девчушку, которая ручками размельчала комья земли на будущей клумбе.

- Девочка, девочка, как тебя зовут? - спросил Удалов.

- Ниночка, - ответила девочка.

- Молодец, а ты в садик ходишь?

- В садик, - сказала девочка. - А ты кто?

- А я на работу хожу, - признался Удалов. - Скажи, крошка, это какому дяде памятник делают?

- Хорошему дяде, - сказала девочка уверенно.

- Он книжки пишет? - спросил Удалов.

- Книжки пишет, - подтвердила девочка.

- Он с бородой? - спросил Удалов.

- С бородой, - сказала девочка покорно.

- Это дядя Толстой? - догадался Удалов.

- Ой! - сказала девочка, дивясь такой догадливости Удалова.

Она вскочила и побежала к воспитательнице, которая в окружении других малышей высаживала в землю кусты роз.

- Марья Пална! - закричала девочка, - Марья Пална! А этот дядя говорит, что наш памятник толстый!

- Гражданин! - воспитательница оказалась статной красивой женщиной ниже среднего роста. - Вы что здесь делаете?

- Не обращайте внимания, - сказал Удалов. - Я обедать иду. Хотел девчушке помочь - пускай воспитывается. А она у вас молодчина. Знает, что памятник Толстому возводится.

- Что? - женщина дернула девочку к себе, чтобы добрая рука Удалова не успела опуститься на ее головку. - Уйдите! Не травмируйте ребенка! Я буду жаловаться!

На крик стали оборачиваться люди, и Удалов быстрыми шагами пошел к пьедесталу. Сзади был шум, какие-то объяснения, вроде бы готовилась погоня.

Он обогнул пьедестал и увидел, что там лежит отдельно громадная бетонная рука с зажатым в ней портфелем, другая рука с раскрытыми пальцами, куски бюста, но главное, под большим брезентом - голова. Шар в рост человека.

Ноги сами понесли Удалова посмотреть на голову. Хоть и призналась девочка, что памятник будет Толстому, все равно хотелось проверить.

Удалов деловито подошел к голове, протянул руку, приподнял край тяжелого брезента, но увидел только ухо. И в этот момент сзади раздался пронзительный свист - к нему бежал милиционер, за ним - другие люди и дети.

Удалов понял: дело плохо. Он кинулся бежать с площади.

Но далеко не убежал - с другой стороны уже ехала "скорая помощь". Она затормозила у раскопанной траншеи, оттуда выскочили санитары с носилками и также кинулись к Удалову. Удалов, как заяц, метался по полю, перепрыгивая через ямы, но кольцо преследователей все сужалось.

Удалова поймали бы, если бы не неожиданное отвлечение.

Внезапно воздух потемнел, на город наползла черная туча.

- Красная игрушка! - раздались крики в толпе. - Красная игрушка!

И тут же люди побежали прочь, ища укрытия, подхватывая на пути детишек.

Через полминуты Удалов остался один посреди площади.

Гроза идет, понял он и, благодаря природу за своевременное вмешательство, поспешил к торговым рядам, чтобы укрыться там. Но далеко отойти не успел, потому что все время оглядывался.

И с неба сорвались первые капли влаги.

Капли были черными, едкими, они жгли лицо и проникали сквозь одежду. Удалов побежал быстрее, но дождь становился все гуще. К тому времени, когда Удалов добежал до какого-то пустого подъезда, все тело горело от ожогов, а одежда начала расползаться и слезать с тела.

"Черт знает что", - рассердился Удалов. - Знал бы, никогда бы не согласился на такое путешествие. Вечно этот Минц с его открытиями!" Но внутренний голос поправил Удалова: Корнелий, сказал он, тебя никто не заставлял бегать по площадям и задавать вопросы. Пошел бы прямо на Пушкинскую, уже, наверное, возвратился бы обратно домой с формулами в руках. Сам виноват.

Удалов согласился с внутренним голосом, хотя ему было жалко костюма, плаща и шляпы, не говоря уж о ботинках.

Кислотный дождь прекратился, но туча еще висела над городом, и улицы были пустынными. Удалов побежал домой.

Бежал он с трудом. Тротуары были скользкими и черными от зловонной жижи, плащ расползся, костюм держался еле-еле, у правого ботинка отклеилась подошва, а брюки пришлось поддерживать руками.

В таком плачевном виде Удалов пробежал по Пушкинской, влетел в ворота своего дома и сразу нырнул в подъезд.

Вот и родная лестница, вот и привычная дверь.

Удалов нажал на кнопку и услышал столь знакомый звон, прозвучавший в квартире.

* * *

Дверь открылась далеко не сразу.

В дверях стояла чем-то знакомая молодая блондинка. Приятной внешности, в цветастом халатике, натянувшемся на высокой груди.

- Корнелий! - воскликнула молодая женщина. - Как же ты не уберегся!

- Я... понимаете... понимаешь... - тут Удалов совсем смешался, потому что ожидал встретить совсем другую женщину. Бывает, смотришь на человека и понимаешь: где-то ты его видел, или в детском саду с ним состоял, или в школу ходил, или в Ялте отдыхал. Но кто она? Кто она? Почему она здесь? Где Ксюша?

- Тебе лучше не заходить, - сказала молодая женщина, загораживая проход. - Сначала погуляй, обсохни.

- Я с тобой не согласен, - возразил Удалов. У него зуб на зуб не попадал.

- Только в комнаты не заходи, - женщина отступила, не скрывая отвращения от запаха и вида Удалова. - Все здесь сбрасывай и сразу в ванную!

Перед Удаловым стояла трудная проблема. Ему предлагали раздеться догола, полагая, что он не тот Удалов. Причем, ладно бы предлагала Ксюша - перед Ксюшей, даже чужой, можно было не стесняться. Но с этой молодой красоткой... как при ней разденешься?

- Ты что? - спросила молодая женщина. - Оробел, что ли, мой орел общипанный?

- Знаешь, - сказал Удалов, - я лучше так в ванную пройду. Там я разденусь.

- Чтобы всю ванную провонял? У меня там импортные шампуни стоят.

В голосе молодой женщины послышались пронзительные нотки, и этим она напомнила Удалову Ксению. Но только напомнила. Была она лет на двадцать моложе его жены, глаза намазаны, щеки подрумянены, во взгляде поволока...

Удалов, возя ногой по ноге, стянул с себя распадающиеся ботинки, с ними сошли и носки. Потом все же двинулся к двери в комнату.

- Стой! - молодая женщина загородила руками проход. - Убью!

Халат ее распахнулся, обнаружив кружевное нижнее белье, но это совсем не смутило красотку.

Тогда Удалов, понимая, что выхода нет, начал стаскивать с себя остатки костюма, делая это очень медленно, оттягивая время, в надежде, что другой Удалов придет и освободит его от позорного действия, и в то же время опасаясь, что другой Удалов может его неправильно понять.

- Ты чего домой пришел? - спросила тем временем красотка.

- Я... я обедать пришел, - вспомнил Удалов.

- Обедать? Домой? Ты же в спецбуфете обедаешь! Откуда у меня для тебя обед?

Костюм упал на пол, Удалов остался в трусах и майке - хорошо, что они не расползлись от кислотного дождя. Но были ветхими, ненадежными. Приходилось поддерживать трусы руками.

Удалов готов был сгореть от стыда, но понимал: если он сейчас признается, что он - не настоящий Удалов, может произойти трагедия.

От страха и полной растерянности Удалов стал агрессивным. Ну что за отношение к нему в собственном доме? Куда-то дели родную жену и еще приказывают!

- Дай мне халат какой-нибудь, - сказал Удалов.

- Вымоешься, получишь халат, - сказала молодая женщина.

А вдруг это моя новая жена, подумал Удалов. Все в этом мире так же как в нашем, только жена у меня не Ксения, а молодая и красивая.

И как только он об этом подумал, он поглядел на женщину совсем другими, можно сказать, хозяйскими глазами. Но в этом выборе что-то смущало, и было неловко перед Ксенией.

- Дай халат, - сказал он, делая еще один шаг вперед.

Женщина отступила, но не столько от страха перед Удаловым, сколько от нежелания о него испачкаться.

Прихожая в доме Удаловых невелика, так что в три шага Удалов достиг входа в комнату и повторил еще громче и смелее:

- Дай халат!

Тут произошло совсем уж странное событие - его халат возник в приоткрытой двери. Он двигался по воздуху, потому что его держала обнаженная мужская рука.

Удалов принял из мужской руки халат и увидел в щели главного архитектора города Оболенского, можно сказать, в одних кальсонах.

- Это что? - спросил Удалов, полностью переключаясь на роль своего двойника.

- А что? - спросила молодая женщина, стараясь закрыть спиной дверь.

"Может, не жена? - подумал Удалов. - Я тут бушую, а она, может, и не жена, а вовсе жена архитектора Оболенского?"

- Что Оболенский там делает? - спросил Удалов.

- Оболенский? - удивилась молодая женщина. - Какой-такой Оболенский?

- Архитектор! - воскликнул Удалов и, отодвинув женщину, распахнул дверь в комнату.

В окне мелькнула темная тень, послышался треск ветвей и глухой удар о землю.

Удалов кинулся к окну.

Оболенский с трудом поднялся с земли и, прихрамывая, заковылял к воротам. Он был полураздет, под мышкой нес недостающую одежду.

- Эй! - крякнул ему Удалов. - Стой! Поговорить надо.

Но архитектор Оболенский даже не обернулся.

Тогда Удалов обернулся к молодой женщине.

- Попрошу объяснений, - сказал он.

- Объяснения? - женщина была возмущена. - Кто ты такой, чтобы давать тебе объяснения!

- А вот такой! - ответил Удалов, потому что не знал, кто он такой.

- Человек в гости пришел, чаю попить.

Видно, не хватило наглости у молодой женщины - в голосе прозвучала попытка оправдаться.

- Чаю попить? - закричал Удалов. - Чаю попить в халате?

- А у него горячей воды нет, - ответила женщина, отступая перед яростью Удалова. - Воды нет, вот и пришел ванну принять. И в конце концов - какое твое дело?

- Какое мое дело? - Удалов понял, что открылась возможность выяснить, кем ему приходится эта женщина. - Ты мне жена или не жена?

- Ну, жена, - ответила женщина. - Ну и что?

- А то, что таких жен душат на месте!

- А ты придуши, придуши, Отелло! Посмотрим, какой ты завтра будешь!

- А мне плевать, какой я буду завтра! - зарычал Удалов и, подняв растопыренные руки, пошел на молодую жену.

Молодая жена отступала в комнату, нагло хихикая и покачивая бедрами. И по этим бедрам Удалов узнал непутевую Римку, что заигрывала с ним на улице. Может показаться невероятным, что Удалов не сразу узнал ее, увидев дома. Но встаньте на его место - придите домой, найдите там молодую малознакомую соседку, облаченную в халат вашей жены, еще посмотрим, сразу ли вы ее узнаете.

Тут Римма завопила, словно он ее уже начал душить.

Бешеными глазами она уставилась за спину Удалова.

А от двери послышался удивленный голос:

- Что такое?

Рот Риммы раскрылся, глаза закатились, и она медленно опустилась на пол.

Удалов тоже оглянулся и увидел, что в дверях стоит он сам, собственной персоной. Только в плаще, костюме и кепке, надвинутой на уши.

- Ты кто такой? - грозно спросил пришедший Удалов.

- Стой, стой, стой! - закричал первый Удалов. - Все в порядке! Все путем. Навожу порядок в нашей семье.

Но тут пришедший Удалов узнал первого Удалова.

Он, конечно, не поверил собственным глазам, потому что зажмурился и долго не разожмуривался.

А молодая жена лежала на ковре у его ног и почти не дышала.

- Слушай меня внимательно! - быстро сказал первый Удалов своему двойнику. Говорил он напористо, чтобы не дать двойнику опомниться. - Я - это ты, тут никакой мистики, одна наука. Все объясню потом. Возьми себя в руки, Корнелий.

- А она? - спросил, не разожмуриваясь, двойник.

- Римма пускай полежит в обмороке, - сказал Удалов. - Ничего не случится. Есть дела более важные.

- Вот это ты брось! - двойник открыл глаза. Характер у него был удаловский, упрямый.

Он резким движением сбросил плащ, присел на корточки возле молодой женщины и взял ее пальцами за кисть руки. Слушал пульс.

- Ну что я тебе говорил? - спросил Удалов. - Нормальный пульс?

- Пульс слабый, - ответил двойник.

- Давай ее на диван положим, - сказал Удалов.

- Я сам, - сказал двойник. - Ты же грязный.

Он поднатужился, поднял крепкое молодое тело и дотащил его до дивана. Молодая жена не проявляла признаков жизни.

Сделав это, двойник обратился к Удалову:

- Ты чего здесь в одних трусах делаешь?

В голосе его прозвучала ревность.

- Не по адресу обращаешься, - ответил Удалов. - Ты не меня подозревай, а того, кто через окно сбежал.

- Через окно? - двойник бросился к окну.

- Нет его там, - сказал Удалов.

- А кто был?

- Кто? Сам небось знаешь.

- Честное слово, не знаю, - ответил двойник.

- Архитектор Оболенский.

- Так я и знал! - сказал двойник. - Козел старый!

- А ты чего хотел? - вскинулся Удалов. - Если старую жену на молодую поменял, учитывай риск. Сам небось не Аполлон.

- Да помолчи ты! - огрызнулся двойник. Он смотрел на свою молодую жену со странным чувством, которого Удалов разгадать не смог.

- Она думала, что ты обедать будешь в буфете, - сказал Удалов.

- Буфет кислотным дождем затопило. Сквозь крышу просочилось. Даже Сам без обеда остался, - ответил двойник. - А ты откуда?

- Знаешь что, - сказал Удалов, - можно, я помоюсь сначала?

- У тебя что, дома своего нет? - спросил двойник.

- Есть, но далеко, в трусах не добежать, - сказал Удалов. - А мне с тобой поговорить нужно.

- О чем? - видно, двойник все еще был в шоке.

- Пойдешь со мной, - сказал Удалов. - Побудешь со мной в ванне, пока я буду мыться.

- Не хочу. Мне на совещание надо.

- Корнелий, не спорь, - разговор у нас секретный. А секретные разговоры лучше вести в ванной, когда там вода течет и никто подслушать не может.

Удалов решительно пошел в ванную, двойник колебался. Молодая неверная жена лежала без чувств, неизвестно было, то ли ее жалеть, то ли убить.

Для начала он накрыл ее пледом, потом все же пошел в ванную.

Удалов включил газовую горелку, разделся. Двойника он не стеснялся. Двойник с удивлением смотрел на большую родинку под правым плечом. Понятно почему - наверняка у него такая же.

- Потерпи, - сказал Удалов двойнику. - Сначала ополоснусь.

- А ты Оболенского точно видел? - спросил двойник.

- Точно, - ответил Удалов. Щадить двойника он не хотел.

- Этого не может быть, - сказал двойник. - Она меня любит.

- Дверь закрой на крючок, - сказал Удалов. - Чтобы Римма случайно не заглянула.

- Объясни, прошу, что это значит? - взмолился двойник.

- Все в свое время, - ответил Удалов, садясь на край ванны и указывая двойнику на табуретку. Теперь они могли говорить, сблизив головы. Головы отражались в зеркале - это было видно обоим, и оба этому дивились. "Ох и молодец Минц, - думал Удалов. - Вот гений человечества!" - "Что творится, - думал второй Удалов. - Неужели я сплю? Или это вражеская провокация?" Но когда он попытался ущипнуть себя, Удалов сказал ему:

- Не старайся, все это объективная реальность. Я - твой двойник из параллельного мира.

- Ага, - согласился двойник, но вроде бы не понял.

- Где Ксения? - спросил Удалов.

- Развод, - ответил двойник.

- А я в нашем мире с ней живу. И разводиться не собираюсь.

- Долг выше привычки, - сказал двойник.

- Ты меня удивил. Я, конечно, понимаю, что наша Ксения - не подарок. Но когда четверть века отбарабанили вместе... А где Максимка?

- С ней, - кратко ответил двойник. Говорить ему об этом не хотелось. "Ну ладно, - решил Удалов, - мы еще вернемся к этой проблеме".

- А новая, Римма? - спросил он. - Как она тебя подцепила?

- Она секретаршей была. У Самого. А когда я развелся, он мне ее рекомендовал.

- Кто, Белосельский?

- Белосельский?

- Ты что, Колю Белосельского не знаешь? Мы же с ним в одном классе учились. Он у нас предгор!

- Не знаю, - сказал двойник, косясь на дверь. - Тебе уходить пора.

- Что-то у вас здесь неладно, - сказал Удалов. - Я, когда сюда приехал, думал, что все, как у нас. А вижу, что у вас не параллельный мир, а в некотором смысле... перпендикулярный.

- Какой еще мир? Что ты городишь?

- Ты о параллельных мирах разве не слыхал? Известная теория. Наш профессор Минц ее разработал и отправил меня к вам, чтобы одно дельце решить... Ты что отворачиваешься?

- Не знаю никакого профессора Минца, - ответил ему двойник.

- Вот это ты брось, - сказал Удалов. - Этот номер у тебя не пройдет. Сейчас пойду к Минцу, он мне все объяснит.

- Не ходи.

- Почему?

- Нет там Минца.

- Как так нет Минца?

- Нет и - с концами.

- А где же он?

- Где положено.

- Мне трудно поверить глазам, - сказал Удалов. - Ты - это я. И в то же время ты - это не я. Как это могло произойти? У нас и мама с папой одинаковые, и в школы мы ходили одинаково. И характер должен быть одинаковый.

- Я не хочу тебя слушать, - сказал двойник.

- Почему?

- Потому что надо разобраться, на чью мельницу ты льешь воду.

- Ну - воще! - возмутился Удалов. - Сейчас же говори, что произошло в Гусляре, что за катаклизмы такие? И почему ты изменился? То-то я чувствую - Ванда на меня волком смотрела. И Савич. Они не на меня волком смотрели - они на тебя волком смотрели.

- Открой! - раздался голос за дверью. - Открой, мне надо!

Голос принадлежал Римме-секретарше.

- Подожди, кисочка! - испугался двойник. - Подожди, я к тебе выйду.

- Открой, тебе говорят! - воскликнула Римма.

- Что будет, что будет? - двойник стал крутить головой, искать, куда бы спрятать Удалова. Над их головами было небольшое окошко - оно вело на черную лестницу.

- Лезь туда! - шепотом приказал двойник.

- Не полезу!

- Лезь, ты погубить меня хочешь?

Дверь зашаталась - видно, Римма пыталась ее сломать.

- Открой, мерзавец! - вопила она. - Довел меня до инфаркта, это тебе даром не пройдет!

Двойник буквально на руках поднял Удалова, стараясь выпихнуть его через окошечко, но пролезала только голова. Двойник был в такой панике, что не понимал этого, а только шипел:

- Ну же! Скорей! Скорей!

Тут дверь все же распахнулась - не выдержал крючок, и Римма увидела, как ее муж пытается себя же, только совершенно голого, поднять на руках, как Атлант Землю.

От неожиданности двойник выпустил Удалова, тот упал в ванну, двойник на него, а Римма завопила, как зарезанная, и выпала из ванной на спину - снова в обморок.

Удалов поднялся, скользя по мокрой ванне, потер ушибленный бок и помог выбраться из ванны своему обалдевшему двойнику.

Тот лишь вздыхал, охал и не мог сказать ни слова.

И тут со двора послышался резкий звук сирены.

- Меня, - сказал двойник, глядя на распростертое тело жены. - Вызывают. Уже актив начинается, а я здесь...

И в голосе его была полная безнадежность.

Со двора снова донесся звук сирены.

- А ты пойди, - посоветовал Удалов. - Скажи, что не можешь, жена заболела.

- Да ты что? - удивился двойник. - Меня же вызывают! Я опоздал!

- Ну тогда я скажу, - заявил Удалов.

Двойник повис на нем, как мать, которая не пускает сына на фронт. Волоча двойника на себе, Удалов дошел до середины комнаты, но тут вспомнил о своем внешнем виде и, сбросив двойника, завернулся в штору - только голова наружу. Высунулся в окно.

Под окном стоял мотоцикл с коляской. В нем капитан Пилипенко. Давил на сигнал.

- Ты чего? - спросил Удалов. - Весь дом перепугаешь.

- Удалов! - ответил Пилипенко. - Личное приказание - тебя на ковер. Садись в коляску!

- Я не могу, я из ванны! - ответил Удалов. Он почувствовал, что сзади шевелится, вот-вот вылезет на свет двойник, и, не оборачиваясь, оттолкнул его подальше, а сам, сбросив штору, предстал перед капитаном в полной наготе.

- Видишь?

- Мне плевать, - ответил Пилипенко. - Если сам не спустишься, под конвоем поведу.

Тут, видно, нервы у двойника не выдержали, потому что за спиной Удалова раздался крик:

- Иду, спешу! Сейчас!

И послышался топот.

Удалов понял, что в таком состоянии его двойник - не боец. Нет, не боец. Он догнал его у дверей ванной, где двойник замер над распростертым телом Риммы.

- Послушай, - сказал Удалов. - Давай рассуждать спокойно. Нельзя тебе в таком состоянии на актив. Отговорись чем-нибудь.

- Ты ничего не понимаешь! Дело идет о жизни и смерти!

Римма пошевельнулась, попыталась открыть глаза.

- Сейчас она в себя придет, - сказал Удалов. - Если ты ей не сможешь доказать...

- Она к нему побежит! Она меня погубит!

- Не рыдай, - сказал Удалов. - Есть выход. Я сейчас с Пилипенко поеду на этот самый актив. И отсижу там...

- Тебя узнают!

- Кто меня узнает? Я же - ты.

- Но тебе надо будет говорить, и они догадаются!

За окном снова взревела сирена.

- Я буду молчать. Не впервой отмалчиваться на совещаниях. Я привычный. У тебя специфических грехов нету?

- У меня вообще грехов нету!

Римма снова пошевелилась, и двойник вздрогнул.

- Улаживай свои семейные дела, и - бегом на центральную площадь. Затаись там, за памятником. Я в перерыве к тебе выбегу, и ты меня заменишь. Ясно?

Двойник кивнул и лихорадочно прошептал:

- Только молчи! Кивай и молчи. Ты ничего не знаешь, а погубить меня - проще простого.

Удалов не стал тратить времени даром, кинулся в комнату, распахнул шкаф. Слава богу - шкаф на месте и вещи лежат, как положено. Вытащил выходной костюм, тот, что Ксюша в Вологде покупала, начал было натягивать на голое тело, сообразил, вытащил белье - и с бельем в руке, как с белым флагом, выскочил к окну, помахав Пилипенко:

- Айн минут! - крикнул ему.

Сжимая галстук в кулаке, вбежал в коридор. Его двойник сидел на корточках перед своей молодой женой - ничего не соображал.

Удалов повторил:

- За памятником! Черные очки надень, помнишь, где лежат?

И выбежал на лестницу.

Но не сразу вниз: метнулся по коридору до минцевской квартиры, хотел предупредить Минца, что скоро придет, потом остановился в изумлении: на месте замочной скважины - веревочка, на ней пластилиновая пломба - опечатана квартира. Значит, и в самом деле - умер старик? Да какой он старик? Шестидесяти нет. Но что случилось? Сердце у Льва Христофоровича как мотор... Эх, зря связался со спасением двойника - скорее надо узнать, что произошло с профессором - ведь такая же опасность ему может грозить и в нашем мире. Не думаем мы о здоровье, а потом становится поздно.

С этой мыслью, под вой сирены Пилипенко, Удалов выбежал во двор, с ходу вскочил в коляску. Пилипенко лишь рявкнул:

- Убью! - и дал газ. Мотоцикл, как норовистый конь, выскочил на улицу.

С Пилипенко говорить невозможно: мотоцикл ревет, Пилипенко матерится, люди шарахаются с улицы.

В пять минут долетели до Гордома, Пилипенко затормозил так, что Удалов вылетел головой вперед из коляски, и его подхватил какой-то незнакомый молодой человек.

- Эх, Корнелий Иванович! - сказал он укоризненно, помогая Удалову подняться. - Ждут вас, серчают. - И он буквально поволок Удалова наверх по знакомой лестнице, к кабинету предгора. Удалов старался на ходу завязать галстук.

В приемной было тесновато - три стола, за ними три секретарши. Все молодые, яркие, наглые, наманикюренные, перманентные, все похожи на Римму.

А у двери, обитой натуральной кожей, по обе стороны стояли два молодых спортсмена в серых костюмах, как часовые джинны из восточной сказки, но с красными повязками дружинников на рукавах.

Молодой человек подтолкнул Удалова.

Один из спортсменов быстро подтянул его к себе, второй провел ручищами по бокам.

- Ты чего? - удивился Удалов. А спортсмены даже не стали отвечать, правда, может, и не умели. Молодой человек раскрыл дверь, и спортсмены втолкнули Удалова внутрь кабинета.

Там сразу насупила тишина.

* * *

Знакомо, буквой "т", стояли полированные столы.

За главным столом, на месте Белосельского, сидел Пупыкин.

Именно Пупыкин, никто другой.

Оттого, что он сидел, он казался крупнее, даже выше ростом. Но Удалову настоящий рост Пупыкина был известен.

Пупыкин здешний от нашего Пупыкина отличался разительно.

И не только потому, что отрастил усы и еще более облысел, и не только потому, что одет был в строгий черный костюм с красным галстуком - но взгляд - Боже мой, у него же другой взгляд! Разве такой человек смог бы участвовать в утренних забегах и пресмыкаться перед Удаловым? Разве такой Пупыкин мог бы таиться на краю общественности, измазанный зеленкой, и ратовать за сохранение часовни Филиппа? Взгляд у Пупыкина был тигриный, тяжелый, из-под сведенных бровей.

Другой Пупыкин, куда добрее, с лукавой усмешкой, глядел на Удалова с большой картины, что висела на стене, за живым Пупыкиным. На картине он принимал букет роз от девчушки, в которой Удалов сразу угадал младшую дочку Пупыкина. На заднем плане толпились рукоплещущие зрители, среди них, как ни странно, и сам Удалов.

Тяжелым взглядом Пупыкин уперся в Удалова.

И все люди, что сидели за ножкой буквы "т", тоже уперлись в Удалова тяжелыми взглядами.

Встречаясь с этими взглядами, Удалов узнавал их обладателей, но порой с трудом.

Вот смотрит на него главстрой Слабенко. Ох и тяжел этот взгляд! Вот уставился, наглец какой, архитектор Оболенский. Забыл уже, как из окна выпадал? А это взгляд редактора Малюжкина. Тоже не без тяжести. Неужели и Малюжкин, радетель за гласность, так переменился? Вот смотрит Финифлюкина, директорша музея, - куда делась приветливость во взоре? А старик Ложкин...

Удалов не успел рассмотреть остальных, как Пупыкин открыл рот, медленно открыл, с оттяжкой, показал неровные мелкие зубы и рявкнул:

- Садись, с тобой потом разберемся!

И тут же все отвернулись от Удалова. Будто его и не было.

Удалов нашел место с краю стола, сел, а Малюжкин, что был рядом, отодвинулся, скрипнув стулом.

И наступила тишина.

- Нас прервали, - сказал Пупыкин. - Но мы продолжим.

И Удалов вздрогнул от угрозы в голосе Пупыкина.

- Продолжай, Мимеонов, - сказал Пупыкин.

- Спонтанный выброс в атмосферу незначительного количества загрязненного воздуха, - сказал, покорно поднявшись, Мимеонов, уже год как снятый с должности директора фабрики пластмассовых игрушек, потому что был ретроградом; он принялся перебирать бумажки, что держал в руках.

- А ты нам не по бумажке, - сказал Пупыкин. - По бумажке каждый наврет, недорого возьмет. Бумажки ты для ревизии подготовь, а с нами, со своими товарищами, говори открытым текстом. Опозорился?

- Опозорился, - сказал Мимеонов, - но имею объективные причины. - Он все же развернул бумажку и быстро начал читать: - За прошедший год вверенная мне фабрика перевыполнила план на два и три десятых процента, выпустив для нужд населения изделий номер один - шестьсот двадцать пять, изделий номер два-бис - двести тридцать четыре, в том числе восемнадцать сверх плана. Изделий номер пять...

- Стой! - остановил Мимеонова Пупыкин.

- Расшифровать?

- Ты с ума сошел! Ты лучше расскажи, почему ты наш родной город чуть не погубил.

- А я неоднократно писал, говорил даже вам, Василий Парфеныч, - сгнили фильтры, кончились. Надо из Вологды специалистов звать, производство останавливать. Сами знаете...

- Какие будут предложения? - спросил Пупыкин.

- Я думаю, что сделаем фельетон, - предложил Малюжкин. - О некоторых хозяйственниках. Не пощадим.

- Хорошая мысль, - согласился Пупыкин. - Пускай народ знает, что мы ни одного отрицательного факта без внимания не оставим.

- А вдруг в области прочтут? - спросил Оболенский, нагло улыбаясь. - И комиссию к нам, а?

- А пускай прочтут. Нам гласность не страшна, - ответил Пупыкин твердо. - Пускай весь мир читает.

- И там тоже? - выкрикнул старик Ложкин. - Империалисты тоже?

- Это ты, Ложкин, брось! - рассердился Пупыкин. - Тебя здесь как ветерана держат, а не как провокатора.

- У меня есть предложение, можно? - спросил Савульский, - его Удалов тоже знал, он работал санитарным главврачом.

- Говори. Только короче, надоел ты нам со своими речами, - поморщился Пупыкин.

- Я буду краток, - сказал Савульский и потер ладоши, - факт вопиющий. Он еще почему вопиющий - многие не ожидали, попали под дождик и потеряли одежду. А при том напряженном положении, которое существует в торговле...

- Савульский, я тебе сказал, - пригрозил Пупыкин. - Не рассусоливай. Про положение в торговле я лучше тебя знаю и знаю, что оно улучшается, правда?

Пупыкин взглянул на начальника торга, и тот сразу с места ответил:

- Принимаем меры!

- Видишь, человек меры принимает, а ты обезоруживаешь. Ты к делу. Но учти, если твое предложение будет неподходящим, головы тебе не сносить. Давно уже общественность тобой недовольна, плохо ты охраняешь нашу экологию. Так что на растерзание тебя можно в любой момент кинуть, правда, Малюжкин?

Лицо редактора газеты озарила лукавая усмешка.

- Фельетон уже готов, - сообщил он. - Лежит у меня в столе.

Савульский побледнел и качнулся.

- Ничего, продолжай. Что ты нам хотел сказать?

- Мы провели анализы, - сказал Савульский глухо, будто набрал полон рот картошки. - И выяснили, что выброса с завода детской игрушки не было.

- Вот это да! - даже Пупыкин удивился.

- А что же было?

- А была туча неизвестного происхождения, которая прорвалась в наше родное небо из-за пределов района.

- А что, идея? - спросил Пупыкин.

- Можно поправку? - спросила директорша музея.

- Только по делу.

- Мне кажется, что туча могла прийти и из-за пределов нашей области.

- Слушай, а что если... - голос Пупыкина замер.

И тут Удалова черт дернул за язык.

- Я думаю, - сказал он, - что этот дождик вернее всего к нам приплыл из Южно-Африканской республики, от тамошних расистов.

- А что? - Пупыкин даже привстал в кресле. - А что? Расисты - они плохо к народу относятся... - Но тут до него дошло, что Удалов шутит и допускает перебор. Он сел обратно, насупился и сказал:

- Ладно. Ты, Малюжкин, подготовь материал про тучу из Тотемского района. А ты, Удалов, считай, уже допрыгался.

Люди стали отодвигать стулья подальше от Удалова, а тот себя проклинал: ведь ему-то что - он сегодня дома будет, а все неприятности достанутся его двойнику.

- И учти, Мимеонов, - закончил Пупыкин, - твой вопрос с повестки дня не снят. Допустишь еще такой выброс - выброшу тебя из города. Сам знаешь куда.

- Но ведь план...

- А план ты нам дашь. И с перевыполнением. Какой следующий вопрос?

- Градостроительство, - сказал Оболенский.

- Вот это мне по душе. Это настоящий прогресс. Давай сюда изобразительную продукцию.

По знаку Оболенского молодой порученец открыл дверь. Десять юношей и девушек втащили десять стендов и установили их рядком, чтобы было общее ощущение.

Удалов с ужасом понял, что позывы и надежды Оболенского, который хотел в нашем мире изгадить магистраль, здесь достигли сказочных масштабов.

- Вот наша главная улица. Наше завтра, - сказал Оболенский тихо и радостно. Но непроизвольно почесал ушибленное бедро.

- Улица имени Василия Пупыкина, - прошелестел чей-то голос.

- Кто сказал? - нахмурился Пупыкин. - Молчите? А ведь знаете, чего я не терплю. Ты, Ложкин?

Пойманный на месте преступления Ложкин потупился, встал, как нашкодивший первоклассник, и сказал:

- Вы, Василий Парфенович, не терпите лести и подхалимства.

- И заруби себе это на носу. Народ будет решать, как назвать наш проспект. Народ, а не ты, Ложкин.

- Ну, это вы неправы! - вдруг взвился Малюжкин. - Ложкин - представитель народа. Лучшей его части, ветеран труда.

- Ладно, ладно, без прений, - смилостивился Пупыкин, - Садись, ветеран, чтобы больше с такими предложениями не лез.

Оболенский дождался паузы и обернулся к перспективе.

Через весь город, как стало ясно Удалову, протянется широкая магистраль. Шириной в полкилометра. По обе стороны ее возвысятся различные, но чем-то схожие здания. Каждое здание опирается на множество колонн, над каждым рядом колонн - портики с одинаковыми фигурами. На крышах зданий также стоят статуи. Все здания при этом украшены финтифлюшками и похожи на торты, сделанные к юбилею древнегреческой церкви.

Как же пройдет у них эта магистраль? - лихорадочно старался представить Удалов. Видно, от всего центра ничего не останется.

Конечно же - вот она, центральная площадь, вот он, выросший вдесятеро, напоминающий одновременно египетскую пирамиду и китайскую пагоду Гордом, вот она - десятиэтажная статуя в центре... Уже с головой, с портфелем... Статуя самого Пупыкина!

Удалов говорил себе: только не смеяться! Только не улыбаться. Все это меня не касается, а засмеюсь - накажут двойника.

- Мы с вами шествуем, - донесся до обалдевшего Удалова голос архитектора Оболенского, - мимо городского театра. Здание его, прекрасное, выдержанное в стиле гуслярского социалистического ампир-барокко, встанет на месте устаревшей развалюхи, которая была построена космополитически настроенными купцами...

"Молчи, Корнелий, - повторял про себя Удалов, - молчи, крепись..." Но язык его предал.

Язык сам по себе сказал:

- В старом театре лучшая в мире акустика. Сюда симфонические оркестры приезжают.

Оболенский поперхнулся.

- Вы что хотите сказать, Корнелий Иванович, - мягко спросил он, - наш новый театр хуже старого?

Что здесь поднялось! Как все накинулись на Удалова! Он оказался ретроградом, отсталым элементом и уж, конечно, чьим-то наймитом. Слово "наймит" носилось по воздуху и било наотмашь Удалова.

Но язык Удалова - о враг его! - не выдержал снова и, выискав паузу в хоре осуждения, крикнул:

- Это бред, а не проект!

- Что? Он ставит под сомнение мою компетентность?

Оболенский так растерялся, что обернулся за поддержкой к Пупыкину. А Пупыкин молча покручивал ус, ждал, хотел, видно, чтобы Удалов окончательно высказался.

- Меньше по чужим женам бегать надо! - крикнул неуправляемый Удалов. - Лучше бы архитектуре учился!

Тут и у Оболенского нервы не выдержали.

В наступившей роковой тишине он закричал в ответ:

- Она меня любит! У нас любовь! Ты ее недостоин!

- Поговорили? - раздался громовой голос.

Удалов взглянул на Пупыкина и понял, что говорит тот в мегафон - достал откуда-то трубу раструбом. Видно, берег для особых случаев. - Поговорили и хватит! Всем сидеть!

Все сели. И замолчали.

- Оболенский, сядь. С тобой все ясно, старый козел. Заключительное слово по данному вопросу имеет товарищ Слабенко. После этого перерыв. После перерыва обсуждение персонального дела бывшего директора стройконторы, бывшего члена городского президиума, бывшего, не побоюсь этого слова, моего друга, Корнелия Удалова.

И так всем стало страшно, что даже твердокаменный Слабенко не сразу смог начать свою речь. Он отпил воды из графина, стоявшего перед ним, и руки его дрожали.

А от Удалова не только все отодвинулись, но даже стол отодвинули. Он теперь сидел один на пустынном пространстве ковра.

- Снос, - сказал Слабенко, - начинаем с понедельника. Мобилизуем общественность. Она уже подготовлена, радуется.

- Это хорошо, - сказал Пупыкин. - Пресса, от тебя зависит многое. Если что не так - ответишь головой!

- Я вам завтра полосу принесу, - сказал Малюжкин. - У меня уже голоса народа подготовлены, пожелания трудящихся, все как надо. Народ жаждет преобразований.

- За полгода управимся, - сказал Слабенко.

- Что? За полгода?

- Техники маловато. К тому же эти чертовы эксплуататоры из кирпича строили...

- Взорвать! - сказал Пупыкин.

- Там жилые кварталы - трудно.

- Выселить, - сказал Пупыкин. - Пилипенко ко мне вызовешь и прокурора, подумаем, как оформить. Чтобы за две недели центр снести.

- Постараемся, конечно, - Слабенко сомневался.

Удалов поглядел на Оболенского. Оболенский прожигал его ненавидящим взором и скалился, но укусить не мог - далеко.

- Ты мне не старайся, ты сделай. Сносить это барахло будем методом народной стройки. Главное - энтузиазм, ясно, Малюжкин?

- Надо будет трудящимся перспективу дать, - сказал Малюжкин. - Надо будет сообщить, что всем нуждающимся на проспекте вашего имени будут отдельные квартиры.

- Этого делать нельзя, - вдруг возразил Ложкин. - Это будет неправда. Народ нас не поймет. У нас же на проспекте только общественные здания.

- Как так общественные? - вскинулся Оболенский. - А жилой дом для отцов города?

- Но это же один дом... и для отцов.

- Ложкин, - перебил его Пупыкин. - Учти, что у нас в Гусляре нет проблемы отцов и детей, и даже конфликтов таких нету. Они надуманные. Так что если мы строим для отцов города, значит, строим и для детей. У меня у самого двое детей. Все знают.

Тут людей прорвало, все начали аплодировать, а когда отаплодировали, постановили намекнуть на квартиры в следующем номере газеты. Без деталей.

Хотелось, конечно, Удалову встать и объяснить, что он думает, но удерживался - и без того уже погубил карьеру своего двойника.

Потом выступали другие отцы города. Каждый рапортовал, какую лепту внесет в общий котел. Тут Удалову открылась тайна - что же за изделия изготавливались на фабрике пластмассовых игрушек, которая чуть не отравила город. Оказалось, что изделие номер один - это статуя Пупыкина в полный рост для украшения крыш на проспекте, а изделие номер два - Пупыкин в детстве. Такие статуи народ требовал для детских садов. И делали те статуи не из гипса, а из долговечного пластика под мрамор. Вот и работала фабрика с таким напряжением, что допускала выбросы в атмосферу.

Потом Слабенко снова выступил по вопросу о главной статуе, что возводилась на главной площади.

- Саботаж, - произнес он твердо, - до которого докатился так называемый якобы профессор Минц, поставил нас в тяжелое положение.

- Тяжелое, но не безвыходное, - сказал Пупыкин.

- Безвыходных положений, конечно, не бывает, - согласился Слабенко. - Но как нам, простите, вашу голову поднять на такую высоту, куда ни один кран не достанет - мы еще не решили. Без этого, гравитатора, не уложимся. Да и в сооружении проспекта он нам нужен.

- Мы эти речи слышали, - поморщился Пупыкин. - Я бы назвал их капитулянтскими. Тысячи лет различные народы строили великие сооружения и без башенных кранов, а тем более - без профессора Минца.

- Еще надо выяснить, на какую разведку он работает, - крикнула с места директорша музея Финифлюкина.

- Ясно на какую, - сказал Ложкин. - На сионистскую.

"Господи, - испугался Удалов. - Что же это происходит? Даже Ложкин - милый сварливый старик, всю жизнь рядом прожили! Он же Минца как брата уважает". Но тут же Удалов себя поправил - ведь это в нашем мире. А тут перпендикулярный.

- С Минцем ведется разъяснительная работа, - сказал Пупыкин. - Мы не теряем надежд. Однако должен предупредить тебя, Слабенко, что пирамиды в Египте и колокольня Ивана Великого строились без башенных кранов.

- Так на них голов нету, - неудачно возразил Слабенко.

На него так зашикали, что ему пришлось сесть.

И тут Пупыкин объявил перерыв.

- Идите в буфет, - сказал он, - крышу починили, икру привезли. А ты, Удалов, задержись.

Удалов задержался. Те, кто спешил в буфет есть икру, обходили Удалова по стенке.

- Что-то ты у меня сегодня не трепещешь? По глазам вижу, что не трепещешь, - сказал Пупыкин.

"Проницательный, черт, - подумал Удалов. - И в самом деле не трепещу. Но по какой причине - ему не догадаться. А ведь жил бы я здесь, наверное бы, трепетал. У него весь город в руках".

- Для меня твое провокационное выступление на активе не неожиданность, - сказал Пупыкин, задумчиво покручивая усы. - С утра мне сигналы на тебя поступают. Но я тебе не враг, мы с тобой славно вместе поработали - ты от меня ничего, кроме добра, не видел. Потому хочу сначала разобраться. Может быть, обойдемся без персонального дела , как ты думаешь?

Удалову стало жалко своего двойника, и он ответил:

- Лучше, чтобы без персонального.

- Ну и молодец, Корнюша, - сказал Пупыкин. - Ты садись, в ногах правды нет.

Пупыкин подождал, пока Удалов сел, и сам уселся напротив Удалова.

- Смешно прямо, - сказал он, - как барбосы, ну прямо, как барбосы. Стоило мне неудовольствие к тебе выразить, как они уже тебя растерзать готовы. А я понимаю - у тебя душевный стресс. В самом деле Оболенского с Римкой поймал?

- Поймал, - признался Удалов. - Он в окно выскочил, со второго этажа.

- То-то хромает, бес в ребро! Я-то, когда тебе Римку передавал, можно сказать, с собственного плеча, думал, что достигнешь ты простого человеческого счастья. А сейчас вижу - ошибся я. Виноват, я свои ошибки всегда признаю. Жаль только, что другие не следуют моему примеру. Знаешь что, ради дружбы я тебе Верку уступлю. Огонь-баба - блондинка. А хочешь, Светку? Она справа сидит, новая, у нее в роду цыгане были, честное слово! Ты ее дома запрешь, чадру повесишь, как занавеску. В виде исключения. А если нужно справку - директор поликлиники выдаст: экзема лица. Ну как, подходит? А Римку мы Оболенскому всучим. Лежалый товар!

И Пупыкин зашелся в смехе, совсем под стол ушел, такой махонький стал, одним ногтем придавить можно.

- Не в этом дело, - сказал Удалов. - Мне и с Ксюшей неплохо было.

- Ну это ты брось! Нам такие Ксюши не нужны. Пускай знает свое место. Нет, дорогой, мы с тобой еще молодые, мы еще дров наломаем, на всю Землю прославимся. Так что об этой интриганке забудь!

"Ага, - подумал Удалов, - значит, Ксения чем-то Пупыкину не угодила. Может, двойник ее все же любит? Хорошо бы любил - приятнее так думать".

- Чего задумался? Не согласен?

- Как скажете, - ответил Удалов.

- В покорность играешь? Ой, непрост ты, Удалов, ой непрост. Скажи мне, дружище, ты чего сегодня утром на шоссе картошку собирал? Или тебе из распределителя мало картошки выдают?

- А вы как думаете? - нашелся Удалов.

- Есть у меня подозрение, - сказал Пупыкин. - Но такое тяжелое, такое, можно сказать, страшное, что и не смею сказать.

- А вы скажите.

- А я скажу. Я скажу, что, может быть, ты врагам нашего народа картошку носил?

- Каким таким врагам?

- Вот, видишь, таишься, значит - врешь! По глазам вижу, что врешь! Кому носил? Все равно донесут, все равно дознаюсь!

- Нет, просто так, - решил спасти своего двойника Удалов. - Увидел, что рассыпанная, вот и собрал.

- Это чтобы в моем городе кто-то картошку рассыпал? опять врешь. И что делал в такое время на шоссе - тоже забыл?

- Гулял, - сказал Удалов.

- А о чем с Савичем на рынке разговаривал? - Пупыкин вскочил и побежал по комнате. Удалов увидел, какие у него высокие каблуки. Вопросы сыпались из него быстро, один за другим: - Зачем в магазине изображал черт знает что? Зачем хотел картонную лососину покупать? В оппозицию играешь? А на площади, у моего монумента, зачем крутился? Зачем народ агитировал, что я уже умер?

- Я Льва Толстого имел в виду.

- Кто у нас предгор? Я или Толстой?

- Вы.

- Ты меня свалить захотел?

- Все - набор случайностей.

- Случайность - это осознанная необходимость, - сказал Пупыкин. - Учить теорию надо. Ну что, будешь каяться или разгромим, в пример другим маловерам?

- Как знаете, - сказал Удалов и посмотрел на часы. Скоро перерыв кончится. А надо еще настоящего Удалова предупредить, что его ждет.

- Тогда идейный и организационный разгром, - подвел итог беседе Пупыкин.

- Ну, вы прямо диктатор, - сказал Удалов.

- Не лично я диктатор, - ответил Пупыкин, - но осуществляю диктатуру масс. Массы мне доверяют, и я осуществляю.

- Ох, раскусят тебя массы, - сказал Удалов.

Он тоже поднялся, и от этого движения Пупыкин метнулся в угол, протянул руку к кнопке.

- Не зови свою охрану, - сказал Удалов. - Я пойду перекушу в буфет.

- А вот в буфет тебе вход уже закрыт, - осклабился Пупыкин. - Мне на таких, как ты, тратить икру нежелательно.

- Значит, еще до начала разговора со мной знал, чем он кончится?

- А моя работа такая - знать заранее, что чем кончится. Подожди в приемной, далеко не отходи. Никуда тебе от меня не скрыться.

Удалов вышел из кабинета. Спортсмены с повязками дружинников его пропустили. Удалов поглядел на секретарш. Вот черненькая - могла бы стать его женой и таить личико под занавеской, а вот и беленькая - тоже мог получить. Где же ты, Ксюша, где же ты, родная моя? И Удалов затосковал по Ксюше за двоих - за себя и за своего двойника.

* * *

На улице моросил дождик, но работы вокруг монумента не прекращались. Детишки вскапывали клумбы, воспитательницы сажали рассаду, монтажники крепили к боку статуи руку с портфелем, бригада дорожников сыпала щебенку под асфальтовое покрытие.

Удалов, отворачиваясь от людей, быстро прошел к памятнику. За массивным постаментом таился невысокий полный мужчина в плаще с поднятым воротником, в шляпе, натянутой на уши, и в черных очках. Значит, вот как я выгляжу со стороны, подумал Удалов и подошел к двойнику.

- Ждешь? - сказал он.

- Тише! Тут люди рядом. Ты куда пропал?

- Пупыкин меня допрашивал.

- Ой, тогда я пошел! Лучше сразу в ноги!

- Погоди, разве не хочешь послушать, что тебя ждет?

- А что?

- И переодеться не хочешь?

- Зачем?

- Затем, что Удалов не может выйти на перерыв из кабинета в одном костюме, а вернуться в другом. Вижу, ты, мой брат, совсем поглупел.

- Тогда бежим - вон там подсобка, вроде пустая.

- Бежим.

Они побежали, а Удалов сказал по пути двойнику:

- Ты хорошенько подумай, прежде чем туда возвращаться.

- А что?

- Как только они икру съедят...

- Сегодня икру в буфете дают? - с тоской спросил двойник. С такой искренней тоской, что Удалов даже остановился.

- Ты что, серьезно?

- Но мне же положено, - сказал двойник.

- А раз положено, надо взять?

- Как же не взять, раз положено?

Они побежали дальше, забрались в вагончик. Он в самом деле был пуст. На крючках висели пиджаки, на столике стояли пустые миски.

Двойник сразу начал раздеваться. Удалов последовал его примеру.

- Смотрю я на тебя, - сказал он, - и думаю: если ты, мой полный двойник, смог так превратиться в такое... значит, и во мне это сидит?

- Что сидит? - не понял двойник.

- Рабство. Лакейство.

- Я, прости, не раб и не лакей, - ответил второй Удалов, - я на ответственной работе, не ворую, морально устойчив...

- И воруешь и морально неустойчив, - отрезал Удалов. - Только сам уже этого не замечаешь. Если икру тебе в буфете дают, а другим не положено, значит, ты ее воруешь. Понял?

- Ты с ума сошел! Разве ты не понимаешь, что мы, руководящие работники, должны поддерживать свои умственные способности? У нас же особенная работа, организационная!

- А в детском саду икру дают?

- Не знаю. Там молоко дают.

- Ну и погряз ты, Корнелий, - не ожидал я от тебя.

- А чем ты лучше?

- Я светлое будущее строю.

- Я тоже. Под водительством товарища Пупыкина. А ты под чьим водительством?

- Дурак ты, Корнелий. У нас водительство демократическое.

- У нас тоже.

- Не путай демократию с круговой порукой.

Второй Корнелий начал натягивать брюки. Разговор с двойником его встревожил и даже разозлил.

- Может, у вас и демократия, - сказал он. - Только твоей заслуги в том нет. Не прижали тебя, вот и гордый. А попал бы на мое место, куда бы делся? Некоторые сопротивлялись. Что это им дало? Что это дало народу? Где Стендаль? Где Клава? Где Минц? Где Ванда?

- Где?

- В разных местах. Наш народ еще не дорос до демократии. Нам твердая рука нужна. Хорошо служишь - тебя ценят.

- Как ценят, не знаю, но сейчас будут разбирать твое персональное дело.

- Чего? - двойник сжался, как от удара в живот.

- Не чевокай, а слушай. Меня утром на шоссе видели, что я картошку собирал. Решили, что это ты.

- А зачем ты картошку собирал?

- Зиночке Сочкиной помочь хотел. Она ее в город несла.

- Это же преступление! Картошка по талонам, а она ее с поля украла!

- Помочь человеку, учти, это никогда не преступление. Потом я в магазине хотел купить лососины...

- Откуда лососина в магазине? Что за глупость?

- Я и говорю, что нет лососины в магазине. Так что эту глупость тебе припишут. Потом я на этой площади сказал, что Пупыкин уже помер...

- Я тебя убью! Ты меня погубить вздумал?

- Откуда я знал, что у вас такие порядки? Но главное то, что я на вашем активе Оболенскому про его моральный уровень сообщил.

- Ну кто тебя просил! Оболенский же пупыкинский друг!

- А никто меня не просил, кроме чувства собственного достоинства. Честь твою защищал.

- Что ты понимаешь в чести!

- А ты?

- Я-то понимаю. Честь - это дисциплина.

- Вот именно. В этом у нас расхождение. Так пойдешь на свою казнь или смоемся, пока не поздно?

- Я все объясню. Василий Парфенович меня простит.

- Ты там от всего отпирайся, - посоветовал Удалов. - Я не я, корова не моя.

Но двойник уже не слушал. Он рвался прочь.

- Погоди! - крикнул ему вслед Удалов. - Где мне Минца отыскать?

Двойник ничего не ответил. Ежась от дождя, он бежал через площадь к входу в Гордом, навстречу своей горькой судьбе.

Тогда Удалов, избегая людных мест, поспешил к своему дому. Он знал, кого ему искать. Старый друг и сосед, изобретатель Грубин не мог измениться.

* * *

Но и Грубин изменился.

Удалов заглянул к нему со двора. Комната была еще более захламлена, чем обычно. В ней почему-то было много частей человеческого тела, изготовленных из белой пластмассы, и Грубин сидел на продавленной кровати, держал голову в руках, будто хотел отвинтить. И медленно раскачивался.

Наверное, зубы болят, решил Удалов и постучал в окно.

Грубин поднял голову, посмотрел на Удалова тупым взглядом и вновь опустил голову.

Удалов тихонько вошел в дом, поглядел наверх - не смотрит ли кто со второго этажа - и толкнул дверь к Грубину. К счастью, она была открыта.

Удалов вошел в комнату и сказал:

- Привет, Саша. Ты чем-то расстроен?

- А ты не знаешь? - спросил Грубин, не поднимая головы.

- Пытаюсь понять.

- Тебе все ясно, - ответил Грубин. - Ты нашел свое место.

- А ты?

- Вот в том и ужас! - закричал Грубин. - Как же я так мог попасться? Ты мне скажи, как я мог попасться? Ну ладно, ты человек слабый, угодил в силки, даже биться не стал. Куда несут, туда и идешь. Но я-то творческая интеллигенция, всю жизнь гордился своей независимостью. И вот - стал соучастником преступления!

- Погоди, не все сразу, - сказал Удалов. - Давай по порядку.

Удалову захотелось понять, что произошло с Грубиным. Может быть, изменения только внешние, тогда еще не все потеряно.

- Мне с тобой говорить не о чем, - сказал Грубин.

- Почему же?

- Сам знаешь. Ты - номенклатура. Я - продавшаяся интеллигенция.

- А ты все-таки скажи. Допусти, что перед тобой не Удалов, а какой-то другой человек.

- Какой-то другой к Пилипенко доносить не побежит. А Удалов побежит.

- Не побегу, - сказал Удалов. - Честное слово.

- Ты правды захотел? Тогда держись! Скажу тебе, Корнелий, что за последние три года ты сильно изменился. С тех пор как тебя этот Пупыкин приблизил, ты сам на себя не похож. Готов землю за ним лизать. А с Ксенией что вы сделали?

- А что?

- Только не говори, что ты подчинился силе! Другой бы никогда жену не отдал. Залег бы в прихожей с пулеметом, отбивался бы до последнего патрона. А ты выбрал Пупыкина. Ну, выбрал и пресмыкайся.

- А еще что? - спросил Удалов. Горько ему было слушать такие слова о своем двойнике. Но надо слушать. На чужих ошибках учатся.

- А с Минцем ты как поступил? Ты зачем Минца топил?

- Я? Минца?

- Зря я с тобой разговариваю - время впустую трачу. Только удивительно - как быстро меняются люди.

- Тогда слушай ты, - сказал Удалов. - И постарайся мне поверить.

Он произнес эти слова так значительно, что Грубин в удивлении уставился на него...

- Я не Удалов, - сказал Корнелий Иванович. - То есть я Удалов, но вовсе другой Удалов. А настоящий Удалов сидит сейчас в Гордоме, на активе, и соратники топчут его ногами.

Вот что удивительно - Грубин поверил Удалову мгновенно!

- У тебя глаза другие, - сказал он. - У тебя глаза прежние. Может, даже смелее. Объясни.

И Удалов объяснил. И про изобретение Минца и про то, как Минц простудился и пришлось Удалову идти в параллельный мир вместо друга.

По мере того как он рассказывал, лицо Грубина светлело, морщины разглаживались, даже волосы начали завиваться.

Грубин вскочил, принялся бегать по комнате, опрокидывая предметы и расшвыривая пластиковые руки и ноги.

- Сейчас же! - закричал он, не дав Удалову договорить. - Сейчас же обратно! Беги отсюда! Тебе здесь не место. И если можешь, возьми меня с собой. Больше я здесь жить не могу!

- Спокойно, - сказал Удалов. - Без паники. У меня задача - найти Минца. И вторая - во всем разобраться. А как исправлять положение, подумаем вместе. Рассказывай. Коротко, внятно. Начинай!

Последнее слово прозвучало приказом, и Грубин подчинился ему. Он остановился у стола, задумался и сказал:

- Даже не знаю, как начать. Произошло это три с половиной года назад. Был у нас предгором Селиванов.

- Помню, - сказал Удалов. - У нас он тоже предгором был. Потом на пенсию ушел.

- И занял то место его заместитель Пупыкин, Василий Парфеныч.

- У нас тоже, - сказал Удалов. - Все пока сходится.

- Времена, ты знаешь, были тихие, ни шатко ни валко... Утвердили Пупыкина предгором, он сначала ничего вроде бы и не делал. Все повторял: как нас учил товарищ Селиванов... продолжая дело товарища Селиванова...

- Смотри-ка, у нас тоже так начинал!

- Потом начались кадровые перестановки. То один на пенсию, то другой, того с места убрали, того на новое место назначили... и тон у Пупыкина менялся. Уверенный тон становился. Ботинки заказал себе в Вологде на высоких каблуках... Пилипенко приблизил... Это наш старшина милиции.

- Знаю, у нас он и до сих пор старшина. Простой мужик, душевный. Председатель общества охраны животных.

- Против Пупыкина боролись. Был у нас такой Белосельский, не знаешь? Коля? В классе с нами учился.

- Еще бы не знать, - улыбнулся Удалов.

- Так этот Белосельский выступил. Потребовал, чтобы покончить с приписками и обманом, а развивать трудовую инициативу и демократию... да, демократию...

Удалов кивнул. Он эту историю отлично помнил.

- Не знаю уж каким образом, все было сделано тихо - куда-то Пупыкин написал, кому-то позвонил, что-то против Белосельского раскопал. Только слетел Белосельский со своего места. И пришлось ему уехать за правдой в область. Не знаю уж, отыскал он ее там или нет - только в город он не вернулся. А для многих его поражение стало хорошим уроком. Поняли: опасно идти против Пупыкина.

- Вот как у вас дело повернулось, - вздохнул Удалов. - Теперь мне многое понятно.

- А дальше - пошло, покатилось. Пупыкин всюду выступал, говорил, какие мы счастливые, как наш город движется вперед семимильными шагами. И чем меньше товаров в магазинах становилось, тем громче выступал Пупыкин. И что грустно - как только люди убедились, что Пупыкин твердо сидит, не сковырнуть его, они по углам разбежались, каждый у себя дома боролся за демократию и гласность, а на собраниях голосовали, как надо.

- Понятно, - сказал Удалов.

- Через год и ты, прости, Корнелий, сообразил, что лучше быть при начальнике, чем против. Как-то на собрании ты выступил против Пупыкина. И тут же тебе - выговор за выговором, а потом открыли против тебя уголовное дело за хищение стройматериалов.

- Да чтобы я похищал!

- Верю, что не похищал. Только ты после этого сник, со мной даже разговаривать перестал, а стал рядом с Пупыкиным на трибуне стоять.

- Быстро вы ко всему привыкли!

- А что откладывать в долгий ящик? Если тебе с утра до вечера объясняют, как повезло тебе с таким хорошим начальником, то лучше согласиться.

- И ты тоже согласился?

- В этом мое преступление! - воскликнул Грубин. - Ты же знаешь, я неплохой изобретатель. Я предложение сделал, чтобы пластмассу усовершенствовать, из которой игрушки на фабрике делали. И формы новые изобрел - думал сделать для дома отдыха шахматы в виде рыцарей ростом в человека, но легкие. А директор фабрики Мимеонов в то время решил Пупыкину угодить - наладить массовое производство его бюстов. Для того чтобы в каждом учреждении и в каждой квартире стояли. Вот он этим способом и воспользовался. Пупыкину эта инициатива понравилась. Меня консультантом на фабрику пригласили, премию дали. А когда Мимеонов начал для будущего счастливого города Великого Пупыкина статуи в натуральную величину изготавливать, приложил я руку к этому безобразию. Теперь мучаюсь.

- Значит, другие не мучились и воспевали, а ты мучился, но тоже воспевал? - спросил Удалов.

- Только не надо иронии, - сказал Грубин. - Я же все понимал. И даже предупреждал Мимеонова - умерь свой пыл! Фильтров на заводе нету, отбросы у нас вредные, прорвет - весь город погубим. Ты когда к нам приехал?

- Сегодня утром. Видел я, до чего ваша деятельность довела. Костюм погубил и вообще всю одежду.

- Больше я на фабрику не выйду! Лучше пусть меня выселяют на сельское шефство, лучше на принудотдых... Что угодно - больше я с ними вместе шагу не сделаю.

- Погоди, не части, - сказал Удалов. - Мне ваша система не совсем понятна.

- А у вас иначе?

- Мне сейчас некогда тебе объяснять - скажу только, что твой Пупыкин уже на пенсии, уголовное дело против него возбуждено...

- Что? Не может быть! Какое счастье!

- Не суетись. Будет время - расскажу. Мне сейчас главное - узнать, где Минц, что с ним, здоров ли, почему его дверь опечатана?

- Не знаешь? Он же на принудотдыхе. За саботаж.

- Минц? За саботаж?

- Он не оправдал. Гравитационный подъемник собственными руками сломал, чтобы статую не воздвигать.

- Говоришь, гравитацию изобрел?

- Точно знаю - изобрел, мы с ним вместе испытывали.

- А для Пупыкина - ни-ни?

- Он принципиальный.

- Значит, есть все-таки принципиальные?

- Принципиальные, конечно, есть. Немного, но есть, - признался Грубин. - Но за принципы приходится дорого платить. И Минц заплатил. И Ксюша твоя...

- Да, совсем забыл. Что это за история с Риммой?

- Когда Ксюшу на сельхозшефство отправили...

- Понятнее!

- У нас сельское население разбежалось, - объяснил Грубин. - По другим областям. Хозяйства обезлюдели. А Пупыкин в область всегда рапортует, что у нас постоянный прогресс. Что ни год, сеем на пять дней раньше, собираем на три дня раньше, и растут урожая на три процента в год. Поставки он всегда выполняет. Только из-за этого в городе жрать нечего, а в поле работать отправляют всех, кто несогласный или подозрительный или кто не нужен. Половину учителей отправили, врачей больше половины, весь речной техникум там копает и пропалывает... А из футболистов и самбистов Пупыкин создал дружины, которые людей придерживают. Их на усиленном питании держат.

- Значит, крепостное хозяйство?

- Нет, это сельхозшефством у нас называется. Но что странно, Корнелий, - те, кто в городе остался, считают, что с сельским хозяйством все нормально. Потому что каждый день в газете нам рассказывают, как мы хорошо живем.

- А что случилось с Ксюшей?

- Как-то товарищ Пупыкин лично к тебе домой, то есть к Удалову, приехал, чтобы показать свое к нему расположение. А Ксения вместо обеда ему скандал закатила, всю правду выложила. Ты знаешь Ксению - она неуправляемая. Обиделся Пупыкин, на следующее утро ее скрутили, посадили на мотоцикл к Пилипенко - и в деревню, перевоспитываться, на сельхозшефство без права возвращения в город.

- А я? То есть, а он?

- А он... он побежал к Пупыкину, просит - верни мою жену! А Пупыкин, говорят, погладил его по головке и говорит: не нужна тебе такая старая и непослушная жена. Она меня не уважает, значит, и тебя не уважает, и нашу великую родину не уважает. Мы тебе сделаем сегодня же развод, и отдам я тебе любую из своих секретарш. Так и сделал. Развел, на Римке женил. Она мне сама рассказывала.

- Ясно, - сказал Удалов. - Общая картина мне понятна, Пошли к Минцу. Где он отдыхает?

- Принудотдых, Корнелий, это по-старому тюрьма. Находится она в подвалах под гостиным двором, где раньше склады были. Там особо недовольные отдыхают.

- Ты хочешь сказать, что профессор Лев Христофорович Минц, лауреат двадцати премий, профессор тридцати университетов находится в подвалах инквизиции?

- Ну, не то, чтобы инквизиции, - смутился Грубин. - Но в подвалах...

- Срочно едем в область! Это не должно продолжаться.

- До области ты не доедешь, - сказал Грубин. - Некоторые пытались. В область специальное разрешение нужно. Его лично Пилипенко подписывает. Только проверенные оптимисты туда попадают. Так что в области о Великом Гусляре самое лучшее представление.

- Но ведь кто-то приезжает!

- Если приезжает, то на витрины с картонной лососиной смотрят, а потом в предгорском буфете обедают. Ясно?

- Минца надо освободить!

- Надо. Но не знаю, как.

- Может, прессу поднять?

- Малюжкина? Ты сам видел. Его голове нужна ясность. А ясность он получает сверху.

- Ну что ж, - сказал Удалов, - тогда пошли в подвал.

- Подвалы заперты, там дружинники.

- Саша, ведь недаром я столько лет ремонтами занимаюсь. Неужели мне подземные ходы в этом городе неизвестны?

- А есть ход?

- Должен быть. По крайней мере, в моем мире есть и даже расчищен археологами. Его воры в пятнадцатом веке прокопали - тюки из гостиного двора выносили.

Когда они с Грубиным вышли во двор, Удалов вдруг услышал:

- Корнелий, ты куда? Ты почему домой не идешь?

Голос был женский, жалобный.

Удалов поднял голову. В окне его квартиры стояла молодая жена Римма, неглиже, лицо опухло от слез.

- Я раскаиваюсь! - крикнула она. - Это была минутная слабость. Он старался меня безуспешно соблазнить. Вернись, Корнелий. И не верь клевете Грубина. Он тебе завидует! Вернись в мои страстные объятия!

- Не по адресу обращаетесь, гражданка, - ехидно ответил Удалов.

А Грубин добавил:

- Чего на тебя клеветать? На тебя клевещи, не клевещи - пробы ставить некуда.

И молодая жена Римма плюнула им вслед.

* * *

По бывшей Яблоневой, а ныне Прогрессивной улице мимо лозунга на столбах: "Пупыкин сказал - народ сделает!", мимо дома-музея В.П. Пупыкина друзья спустились к реке, в том месте, где к обрыву примыкают реставрационные мастерские. В удаловском мире эти мастерские кипят жизнью и деятельностью. В этом они стояли пустынные, ворота прикрыты, всюду грязь.

Удалов уверенно прошел за сарай, там отодвинул гнилую доску, и перед ними обнаружился вход в подземелье, кое-как укрепленный седыми бревнами. Грубин достал заготовленный дома фонарик.

Идти пришлось долго, порой Удалов останавливался, заглядывал в боковые ответвления, выкопанные то ли кладоискателями, то ли разбойниками, но ни разу дороги не потерял. Ход кончился возле окованной железными полосами двери.

- Здесь, - сказал Удалов. - Теперь полная тишина!

И тут же раздался жуткий скрип, потому что Удалов стал открывать дверь, которую лет сто никто не открывал.

К счастью, никто скрипа не услышал.

Его заглушил отчаянный человеческий крик.

Они стояли в подземных складах гостиного двора, превращенных волей Пупыкина в место для изоляции и принудотдыха.

Впереди тянулся низкий сводчатый туннель, кое-где освещенный голыми лампочками. Крик доносился из-за одной из дверей - туда и поспешили друзья, полагая, что именно там пытают непокорного профессора.

Но они ошиблись.

Сквозь приоткрытую дверь они увидели, что в побеленной камере на стуле сидит удрученный Удалов. Перед ним, широко расставив ноги, стоит капитан Пилипенко.

Пилипенко Удалова не бил. Он только читал ему что-то по бумажке.

- Нет! - кричал Удалов. - Не было заговора! И долларов я в глаза не видал.

Пилипенко подождал, пока Удалов кончит вопить, и спокойно продолжал чтение.

Было слышно:

- "Получив тридцать серебряных долларов от сионистского агента Минца, я согласился поджечь детский сад номер два и отравить колодец у родильного дома..."

- Нет! - закричал Удалов. - Я люблю детей!

- Ну что, освободим? - спросил шепотом Удалов у Грубина.

- Не стоит тебя освобождать, - искренне возразил Грубин. - Не стоишь ты этого. А то вмешаемся в драку, сами погибнем и Минца не спасем.

Нельзя сказать, что Удалов был полностью согласен с другом. Трудно наблюдать, когда тебя самого заточили в тюрьму и еще издеваются. Но Удалов признал правоту Грубина. Есть цель. И цель благородная. Она - в первую очередь.

Они прошли на цыпочках мимо камеры, в которую угодил двойник Удалова, и остановились перед следующей, которая была закрыта на засов.

Грубин резко отодвинул засов и открыл дверь.

В камере было темно.

- Лев Христофорович, - позвал Грубин. - Вы здесь?

- Ошиблись адресом, - ответил спокойный голос. - Лев Христофорович живет в следующем номере. Имею честь с ним перестукиваться.

- А вы кто? - спросил Удалов.

- Учитель рисования Елистратов, - послышалось в ответ.

- Семен Борисович! - воскликнул Удалов. - А вас за что?

- За то, что я отказался писать картину "Пупыкин обозревает плодородные нивы", - ответил учитель.

- Выходите, пожалуйста, - попросил Грубин.

- Это официальное решение?

- Нет, мы хотим вас освободить.

- Простите, я останусь, - ответил учитель рисования. - Я выйду только после моей полной и абсолютной реабилитации.

- Тогда ждите, - сказал Удалов.

Времени терять было нельзя. В любой момент в коридоре могли появиться охранники. Они перебежали к следующей двери. Грубин открыл и ее.

- Лев Христофорович?

- Собственной персоной. Вы почему здесь, Саша?

- Я к вам гостя привел, - сказал Грубин.

Они вошли в камеру, закрыли за собой дверь. Грубин посветил фонариком. Профессор Минц, сидевший на каменном полу, подстелив под себя пиджак, прикрыл глаза ладонью.

- Потушите, - сказал он. - Мои глаза отвыкли от света.

- Я к вам гостя привел, - сказал Грубин.

- Кого? Кто осмелился залезть в это узилище? Кто мой друг?

- Это я, Корнелий, - сказал Удалов.

- Отказываюсь верить собственным ушам! Разве не вы первый на разборе моего персонального дела предложили изолировать меня в этом доме подземного отдыха?

- Нет, не я, - честно ответил Удалов.

- Не вы ли заклеймили меня званием врага народа и иностранного агента?

- Нет, не я.

- Вы лжец, Удалов! - сказал Минц. - И я не намерен с вами разговаривать.

- Тот Удалов, который голосовал и призывал, - ответил Корнелий, - сейчас сидит через две камеры от вас. Пилипенко ему террористический заговор шьет. А я - совсем другой Удалов.

- Не понял!

- Я живу в параллельном мире. Меня послал сюда наш Лев Христофорович. По делу. Но когда я узнал, что у вас творится...

- Стойте! - закричал профессор. - Это же великолепно! Грубин, посветите фонариком.

И Минц бросился в объятия к Удалову.

- Значит, параллельные миры существуют! - радовался ученый. - Значит, мои предположения и теоретические расчеты были правильны. Да здравствует наука! И что же просил передать мой двойник?

- Лев Христофорович стоит перед проблемой, - сказал Удалов. - Нам нужно прокладывать магистраль через Гусляр, а у него никак не получается с антигравитацией. Он сам простудился и просил меня сгонять к вам и взять расчеты.

- Вы говорите правду? - насторожился Минц.

- А зачем мне врать?

- А затем, что это может быть дьявольской выдумкой Пупыкина. Ему нужна моя гравитация. Ради нее он пойдет на все. Он способен даже выдумать параллельный мир.

- Нет, Удалов правду говорит! - сказал Грубин. - Я верю.

- А я не верю! - сказал Минц. - Если в вашем параллельном мире тоже прокладывают магистраль, мой двойник никогда не согласится участвовать в преступлении против нашего города. Он бы, как и я, предпочел бы кончить свои дни в темнице, но не пошел в услужение к варварам.

- Но в нашем мире, - возразил Удалов, - антигравитация нужна, чтобы подвинуть часовню Филиппа и не разрушить памятники.

Минц все еще колебался.

Тогда Грубин сказал:

- Есть выход. Хотите доказательства?

- Хочу.

- Тогда пошли с нами, я покажу второго Удалова.

Минц поднялся и, поддерживаемый Грубиным, вышел в коридор.

Через минуту они были у камеры, где Пилипенко допрашивал второго Удалова.

Минц заглянул в дверь, потом обернулся к Удалову и сказал:

- Простите, что я вам не поверил. Но доверчивость нам слишком дорого обходится.

- Как мне приятно это слышать, - сказал Удалов. - Я сначала испугался, что здесь все смирились с тираном.

- Это не тиран. Это мелкий бандит, - сказал Минц. - Тираны отжили свой век, но тиранство еще живет.

Последние слова он произнес слишком громко. Пилипенко услышал шум в коридоре, метнулся к двери, отворил ее и увидел Минца.

- Выскочил? Бежать вздумал? - заревел капитан, засовывая руку в кобуру.

Минц оторопел. Он не знал, что делать в таких случаях. Но Удалов, который вырос без отца, на улице, отлично знал, что надо в таких случаях делать. Он отодвинул в сторону Минца, шагнул вперед и сказал:

- Все, Пилипенко. Доигрался ты.

У Пилипенко отвисла челюсть. Он, как кролик на удава, смотрел на Удалова. Потом метнул глазами в открытую дверь и увидел там второго Удалова.

- Аааа, - лепетал Пилипенко...

Грубин не терял времени даром.

- Корнелий! - крикнул он двойнику Удалова. - Выходи!

А первый Корнелий тем временем отобрал у оторопевшего милиционера пистолет, а самого его затолкал в камеру и закрыл дверь на засов. Пилипенко даже не возражал.

- Теперь бежать! - сказал Грубин.

Они побежали по коридору к подземному ходу.

И вовремя. Потому что Пилипенко опомнился, стал молотить в дверь, звать на помощь и издали послышались шаги - от входа в подземелье бежали дружинники-самбисты.

Но дверь в подземелье уже была закрыта и, незамеченные, наши герои поспешили к реставрационным мастерским.

* * *

Если погоня и была, она их потеряла.

Без приключений они выбрались из-под земли, уселись за сараем, чтобы перевести дух.

Был хороший осенний вечер. Солнце уже спряталось за строениями, небо прояснилось, было бесцветным, а редкие облака подсвечивало золотом по краям, словно они были большими осенними листьями.

Удалов смотрел на своего двойника - у того синяк под глазом, царапина на щеке, и вообще вид потрепанный.

- Били? - спросил Удалов с сочувствием.

- Пилипенко, - сказал двойник. - Я до него доберусь.

- Нет, - сказал профессор Минц. - Судить его будет народ.

- Кто? - вздохнул двойник Удалова. - Прокурор? Судья? Так они все у Пупыкина в кармане.

- Бригаду пришлют, из области, - сказал Грубин. - Или даже из Москвы. Неподкупную.

- Революция! - сказал Удалов-двойник мрачно. - Только революция сможет смести этот вертеп.

- Революцию устраивать нельзя, - сказал Грубин. - Мы живем в социалистическом государстве, у нас законы, профсоюзы, против кого ты хочешь революцию устраивать?

- Без революции не обойтись.

- А как ты ее организуешь? - спросил Грубин.

- Пойду к народу, раскрою ему глаза.

- Скажи, - спросил Грубин, - а у тебя до сегодняшнего дня глаза что, закрыты были?

- Нет, я видел, конечно, недостатки... - Удалов смешался, замолчал.

- И заедал их черной икрой из спецбуфета, - закончил за него фразу Грубин. И горько улыбнулся. И все улыбнулись, потому что в словах Грубина была жизненная правда.

- Надо писать, - сказал Минц, - пришлют комиссию.

- Многие писали, - сказал Грубин. - Только все письма на почте перехватывают, а потом где этот писатель? На трудовом шефстве. Да еще, как назло, наш город железной дороги не имеет и окружен непроходимыми лесами.

- Не такими уж непроходимыми, - сказал Удалов.

- Я боюсь, Пупыкин справится с любой комиссией. У него по этой части опыт. У него документация отработана. Комар носу не подточит.

- Странно мне смотреть на вас, друзья, - сказал Удалов. - Вы все такие же самые, как и в настоящем мире. И внешне, и по голосу. И в то же время - не такие. Ну, мог ли я когда предположить, что Корнелий Удалов, человек честный, прямой и даже добрый, может стать прислужником у мелкого диктатора?

- Не надо, - сказал двойник. - Это в прошлом. Я все осознал.

- Что же, одного Пупыкина достаточно, чтобы вы из энтузиастов, строителей светлого будущего, превратились в болото.

- Пупыкин не один, - сказал Минц. - Это целое направление: пупыковщина. Подлая личность не может изменить историю, если не сколотит банду таких же подлецов. У них на словах все так же, как в нормальных местах. А бумаги фиксируют счастье и прогресс. Пупыкин многим нужен. При Пупыкине можно не думать. А служить. Хорошо служишь - все имеешь. Даже жену молодую тебе могут на дом доставить. Не проявляешь верности... сами понимаете. И с каждым днем становится все больше верных служителей. И пресса у него в руках.

- Вернусь домой - скажу Малюжкину, какую он роль играет при Пупыкине, - он меня убьет, собственными руками убьет. Он же жизнь отдаст за свободу и демократию, - сказал Удалов.

- И ветераны, - продолжал Минц.

- Вы Ложкина не знаете - он вчера на площади демонстрацией руководил за спасение часовни Филиппа!

- Нет, я сам видел, как Ложкин эту часовню собственными руками на субботнике рушил, - возразил Грубин.

- А ты, Грубин, молчи. Я-то знаю, на что ты в самом деле способен. Весь наш город гордится твоими изобретениями!

Стало прохладно. Облака потемнели, снова подул ветер.

- Мне пора возвращаться, - сказал Удалов. - Только желательно от Минца формулы получить.

- Формулы у меня в голове, - сказал Минц, - я все бумаги сжег.

Ситуация была какая-то ненастоящая, мистическая, словно приснилась. Стоял Удалов в своем родном Гусляре, окруженный не только друзьями, но и самим собой. Сейчас бы пойти посидеть в кафе или в театр махнуть, как культурные люди. А вместо этого они таятся за сараем на опустевшей базе реставраторов и даже не знают, куда деться и что делать дальше.

- Я в подшефное хозяйство пойду, - сказал вдруг двойник Удалова. - Пойду Ксюшу проведаю. Мне ведь тоже домой нельзя.

Слова двойника Удалова обрадовали - значит, все же не чужие они люди.

И он принял решение.

- Значит, так, - сказал он, и все его внимательно слушали.

Потому что Удалов приехал из нормального мира.

- В наш мир сейчас отправится Лев Христофорович. Он сразу пойдет к нашему Минцу и все ему расскажет. Заодно и формулы сообщит. У Минца голова государственная, что-нибудь придумает. А два Минца тем более придумают. Если нужно, сходите к Белосельскому, он может подсказать, к кому в области обращаться. А то и в Москву. Как решите - сразу обратно. Мы будем ждать.

- А вы, Корнелий Иванович? - спросил Минц.

- А я вместе с моим близнецом на сельскохозяйственные работы отправлюсь. Боюсь, что ему без меня у Ксюши прощения не получить.

- Спасибо, ты настоящий друг, - сказал второй Удалов, и скупая слеза покатилась по его грязной исцарапанной щеке.

Удалов достал платок, вытер ему слезу.

- А мне что делать? - спросил Грубин. - Я тоже хочу участвовать.

- Ты будешь ждать. В резерве, - сказал Удалов. - Веди пропаганду в народе, готовь перевыборы.

Все послушались Удалова и, выйдя из-за сарая, стали подниматься вверх, переулком, чтобы не попасться на глаза противникам.

Уже поднялись до половины склона, как вдруг Минц остановился.

- То, что вы предложили, Корнелий, - сказал он, - очень разумно. В каком-нибудь фантастическом романе, наверное, так бы и произошло. Я бы отправился в параллельный мир, оттуда получил бы совет и помощь, вы бы с Удаловым подняли восстание в подшефном хозяйстве, где много горючего человеческого материала. И был бы счастливый конец. Но я сейчас сообразил: мы же не в романе!

- Ты прав, Лев Христофорович, - сказал Грубин. - Мы в реальной жизни. И действовать должны, как будто никаких параллельных миров и нет. Может, их и в самом деле нет?

- Как так? А я? - спросил Удалов.

- А ты нам только снишься, - сказал Грубин.

- Точно, - сказал второй Удалов. - Ты прав, Саша. Сами мы Пупыкина вырастили, сами и ликвидируем.

- У нас не может быть революции! - напомнил Удалов.

- Кто говорит о революции? - ответил Минц. - Мы собираемся навести порядок в своем доме.

Трое друзей переглянулись и согласно кивнули головами.

- Минутку, - сказал Минц и вытащил из кармана записную книжку. Быстро набросал на ней три строчки цифр и сказал Удалову:

- Вот это передай моему двойнику. Это, конечно, не расчеты, но если бы я был на его месте, то обязательно бы догадался, каким путем идти.

- Спасибо, - сказал Удалов. - Хотя все равно считаю, что вас, как ведущего ученого, мы должны эвакуировать в наш мир.

- Эвакуировать пришлось бы весь город, - ответил Минц. Он протянул Удалову руку и добавил: - Спасибо, что к нам заехали. Вы нам сильно помогли. Действием и примером.

- Спасибо, Корнелий, - сказал Грубин, прощаясь с Удаловым. - Рад был встретиться.

Последним с ним попрощался двойник.

- Надеюсь, что Ксения поймет, - сказал он.

- Все образуется, - успокоил его Удалов. - Она у нас отходчивая.

И они втроем, как три мушкетера, так и не объясняв Удалову, что намерены делать, быстро пошли вверх по улице.

Страшно за них было. И приятно смотреть на мужскую дружбу. Прямо, как крейсер "Варяг", подумал Удалов, когда он уходит в свой последний неравный бой.

Удалову стало одиноко.

Он сложил вчетверо бумажку с формулами, спрятал в ботинок. Если задержат, может, не найдут.

Когда распрямлялся, услышал сверху короткий хлопок.

Выстрел?

Он вгляделся. Нет, не выстрел. Это хлопнула калитка. Кто-то вышел на улицу и пошел рядом с тремя мушкетерами.

Удалов потоптался на месте еще с минуту...

И припустил в гору за друзьями, которые уже скрылись за ее гребнем.

А когда догнал их, увидел, что рядом с ними идет человек десять, не меньше. А двери и калитки все раскрываются...

Кир Булычев

Агент царя

Письмо в редакцию

Авт. назв.: "Письмо о Иване Грозном"

Цикл - "Гусляр"

Написан - 18.05.1973

Уважаемая редакция!

Вы меня, надеюсь, хорошо знаете, несмотря на мою личную скромность. Я имел честь неоднократно Вам писать, и, хотя большинство моих писем, к сожалению, остались без ответа, я отношу это не к личным отрицательным качествам сотрудников редакции, а к отсутствию достаточной гражданской смелости и научного предвидения с Вашей стороны. Разрешите напомнить Вам, что к числу безответных писем относились мои предложения по переводу комаров, бича наших лесов, в разряд перелетных насекомых, которые, перезимовав в нашей зоне, с наступлением тепла откочевывали бы в просторы Ледовитого океана. Разрешите также освежить Вашу память напоминанием о моем письме с идеей ввести приливы и отливы на протекающей возле нашего города реке Гусь с последующим использованием дешевой энергии для нужд городского хозяйства.

Однако в настоящем письме я обращаюсь к Вам не с очередной идеей или открытием. Я бью тревогу!

В Вашем журнале мне попалось на глаза в целом любопытное исследование о загадочных обстоятельствах, сопровождавших трагическую смерть царевича Дмитрия. В ином случае я не стал бы обращать на это исследование специального внимания, потому что не чувствую себя компетентным в этой области. Но неожиданная встреча в городе-курорте Ялте заставила меня изменить моим принципам.

Напоминаю, что в вашей статье говорилось, будто смерть юного царевича произошла от естественных причин (под таковой подразумевается ножик) и в том не было злого умысла со стороны тогдашнего правительства, возглавлявшегося Борисом Годуновым. То есть историческое высказывание А. С. Пушкина, указывающее на наличие умысла, опровергается с помощью привлеченных для этой цели документов следствия, которые якобы велись объективно.

Итак, находясь на отдыхе в городе-курорте Ялте и наслаждаясь природой и климатом, мне попался в руки журнал "Знание - сила" номер семь за текущий год. Я отдыхал душой и телом, когда ко мне подошел незнакомый мне человек в белой сорочке-водолазке и брюках-джинс. Этот человек был немолод и имел бороду клиновидного типа.

Человек присел рядом со мной и обратился ко мне с незначащим вопросом о погоде и очереди в столовую, а затем разговор перешел на другие темы, и мой собеседник показал себя компетентным в истории России отдаленных эпох. Когда отношения между нами приняли характер приятельских, этот человек обратился ко мне с просьбой оказать ему финансовое содействие, так как ему задерживают высылку командировочных. Не обладая нужной суммой денег и не считая себя вправе делиться трудовой копейкой с малознакомыми людьми, я спросил его, что же это за учреждение направляет человека к Черному морю и при этом не обеспечивает его содержанием.

Человек тогда заплакал и признался, что уже три дня ничего не ел. Увидев слезы на его глазах, я отвел человека в кафе на открытом воздухе, где купил ему тарелку супа и порцию шашлыка. Насытив свой аппетит, человек проникся ко мне благодарностью и потому рассказал удивительную историю своей жизни, которую подкрепил соответствующими документами и удостоверением личности.

Вкратце эта история заключается в следующем.

Известный в истории царь Иван Васильич Грозный однажды вызвал к себе своих ученых и техников, в том числе заграничного происхождения, и потребовал от них создания ничего иного, как Машины времени. Оказывается, в последние годы жизни царя мучили опасения о том, как его потомки воспримут память о нем. Для того чтобы быть уверенным, что ученые и техники все-таки изобретут нужную машину и не станут отговариваться низким уровнем современной им науки, Иван IV (Грозный) указал, что в случае неудачи их ждет смертная казнь. И все мольбы ученых и беспокойство их о том, как будет развиваться наука в случае их четвертования, Иван Грозный отверг как не имеющие принципиального значения.

В таких условиях ученые и техники были вынуждены изобрести Машину времени, хотя к моменту завершения работы примерно 80% их поплатилось жизнью или убежало в Запорожскую Сечь.

Оставшихся в живых ученых, а также ряд дипломатов царь направил в будущее на полном казенном довольствии, снабдив документами и выписками из столбцов для того, чтобы они создавали благоприятное представление о деятельности этого монарха.

Однако результат этого начинания оказался сравнительно незначительным, так как ученые и дипломаты предпочитали не возвращаться за премиями и наградами, а оставались на месте командировки.

Со смертью Ивана Грозного деятельность дезинформаторов не прекратилась. Перемена правительства не влечет отказа от научных достижений. Борис Годунов захватил не только трон, но и идеи.

Мой собеседник приступил к работе уже после смерти Ивана Грозного, с воцарением Бориса Годунова. В его задачу входило убеждать потомков в том, что царь Борис не причастен к гибели царевича Дмитрия. Для этой цели посланец Бориса Годунова получил диплом Архивного института, защитил кандидатскую диссертацию по знакомому ему периоду и теперь неустанно выступает на научных дискуссиях и в популярных журналах, обеливая жестокого монарха. Он был бы рад остаться у нас и преподавать в каком-нибудь техникуме, но привязанность к семье, детям, престарелым родителям, оставшимся заложниками в суровом XVII веке, заставляет его выполнять надоевшие и неприятные обязанности.

В Ялте лже-кандидат оказался ввиду того, что должен был встретить там своего сообщника, доставляющего его командировочные и нужные (большей частью изготовленные в Пыточном приказе) документы, которые лже-кандидат "открывает" в наших архивах.

После удовлетворения голода мой случайный знакомый показал мне удостоверение личности, подписанное лично Борисом Годуновым, и под видом посещения туалета скрылся от меня.

Дорогая редакция, я ни в коем случае не намерен утверждать, что опубликованная Вами статья принадлежит перу этого лазутчика. Однако чувствую моим долгом обратить Ваше внимание на возможность подобных инцидентов в будущем. К сожалению, мне неизвестно имя этого человека. Не знаю я и где они скрывают Машину времени.

На всякий случай сообщаю Вам приметы агента царя Бориса Годунова. На вид он среднего возраста, скорее пожилого, нервный в манерах, в белой водолазке, в брюках-джинс и с бородой. Он похож на некоторых народных депутатов, но не такой нервный.

В случае, если кто-то отвечает этому описанию, берегитесь!

С уважением, Николай Ложкин.

Пенсионер, г. Великий Гусляр.

Кир Булычев

Берегись колдуна!

Др. назв.: Не гневи колдуна!

Рассказ

Цикл - "Гусляр"

Написан - 1977

В наши дни никто в колдунов не верит. Создается впечатление, что они вымерли даже в литературе. Изредка мелькнет там волшебник. Но волшебник - это не колдун, а куда более воспитанный пришелец с Запада. Пока наши деды не начитались в детстве сказок братьев Гримм и Андерсена, они о волшебниках и не подозревали, а теперь вот какой-нибудь гном нам ближе и понятнее, чем простой колдун.

Этим феноменом и объясняется то, что когда колдун вышел из леса и направился к Удалову, тот даже не заподозрил дурного.

Колдун был одет неопрятно и притом претенциозно. На нем был драный тулуп, заячья шапка и хромовые сапожки со шпорами и пряжками, какие бывают на дамских сумочках.

- Ловится? - спросил колдун.

Удалов кинул взгляд на колдуна, затем снова уставился на удочку. Ловилось неплохо, хотя и стояла поздняя осень, с утра примораживало, и опавшие листья похрустывали под ногами, как вафли.

Колдун наклонился над ведром, в котором лежали, порой вздрагивая, подлещики, и сказал:

- Половину отдашь мне.

- Еще чего, - улыбнулся Удалов и подсек. На этот раз попалась плотвичка. Она прыгала по жухлой траве, стараясь нырнуть обратно в озеро.

- Поделись, - сказал колдун. - Я здесь хозяин. Со мной делиться надо.

- Какой год сюда приезжаю рыбачить, - сказал Удалов, кидая плотвичку в ведро, - хозяев не видал. У нас все равны.

- Я здесь недавно, - сказал колдун, присаживаясь на корточки и болтая пальцем в ведре. - Пришел из других мест. Мирный я, понимаешь?

Тогда-то Удалов впервые пригляделся к колдуну и остался недоволен его внешним видом.

- Вы что, - спросил он, - на маскарад собрались или больницы сбежали?

- Как грубо, - вздохнул колдун. - Ниоткуда я не сбежал. Какую половину отдашь? Здесь у тебя шесть подлещиков, три ерша и плотвичка. Как делить?

Удалов понял, что этот человек не шутит. И, как назло, на всем озере ни одного рыбака. Хоть шаром покати. Кричи не кричи, не дозовешься. А до шоссе километра три, и все лесом.

- А вы где живете? - спросил Удалов почти вежливо.

- Под корягой, - сказал колдун. - Холодно будет, чью-нибудь пустую дачу оккупирую. Я без претензий.

- А что, своего дома нету?

Рыбалка была испорчена. Ладно, все равно домой пора. Удалов поднялся, вытащил из воды вторую удочку и начал сматывать рыболовные орудия.

- Дома своего мне не положено, потому что я колдун, вольное существо, - начал было колдун, но, заметив, что Удалов уходит, возмутился. - Ты что, уйти хочешь? Перечить вздумал? А ведь мне никто не перечит. В старые времена от единого моего вида на землю падали, умоляли, чтобы я чего добровольно взял, не губил.

- Колдунов не бывает. Это суеверие.

- Кому и суеверие, а кому и грустная реальность.

- Так чего же вас бояться?

Удочки были смотаны. Удалов попрыгал, чтобы размять ноги. Холодно. Поднимается ветер. Из-за леса ползет туча - то ли дождь будет, то ли снег.

- Ясное дело, почему боялись, - сказал колдун. - Потому что порчу могу навести.

- Это в каком смысле?

Глаза колдуна Удалову не нравились. Наглые глаза, страшноватые.

- В самом прямом, - сказал колдун. - И на тебя порчу могу навести. И на корову твою, и на козу, и на домашнюю птицу.

- Нет у меня скота и домашней птицы, - сказал Удалов, поднимая ведро и забрасывая на плечо удочки. - Откуда им быть, если я живу в городе. Так что прощайте.

Удалов быстро шел по лесной тропинке, но колдун не отставал. Вился, как слепень, исчезал за деревьями, снова возникал на пути и все говорил. В ином случае Удалов поделился бы с человеком рыбой, не жадный, но тут уж дело принципа. Если тебе угрожают, сдаваться нельзя. И так много бездельников развелось.

- Значит, отказываешься? Значит, не уважаешь? - канючил колдун.

- Значит, так.

- Значит, мне надо меры принимать?

- Значит, принимай.

- Так я же на тебя порчу напущу. Последний раз предупреждаю.

- Какую же?

- Чесотку могу. И лихорадку могу.

- Противно слушать. От этого всего лекарства изобретены.

- Ну хоть двух подлещиков дай.

- И не проси.

- Стой! - колдун забежал вперед и преградил путь. - В последний раз предупредил!

- Не препятствуй. Я из-за тебя на автобус опоздаю, домой поздно приеду, завтра на службе буду невыспавшийся. Понимаешь?

- На службу ходишь? - удивился колдун. - И еще рыбку ловишь?

- А как же? - Удалов отстранил колдуна и проследовал дальше. - Как в жизни без разнообразия? Так и помереть можно. Если бы я только на службу ходил да с женой общался, без всякого хобби, наверное, помер бы с тоски. Человеку в жизни необходимо разнообразие. Без этого он не человек, а существо.

Колдун шел рядом и соглашался. Удалову даже показалось, что колдун сейчас сознается, что и у него есть тайное хобби, к примеру, собирание бабочек или жуков. Но вместо этого колдун вдруг захихикал, и было в этом хихиканье что-то тревожное.

- Понял, - сказал колдун. - Смерть тебе пришла, Корнелий Удалов. Знаю я, какую на тебя напустить порчу.

- Говори, - Удалов совсем осмелел.

- Смотри же.

Колдун выхватил клок из серой бороды, сорвал с дерева желтый лист, подобрал с земли комок, стал все это мять, причитая по-старославянски, и притом приплясывать. Зрелище было неприятным и тягостным, но Удалов ждал, словно не мог оставить в лесу припадочного человека. Но ждать надоело, и Удалов махнул рукой, оставайся, мол, и пошел дальше. Вслед неслись вопли, а потом наступила тишина. Удалов решил было, что колдун отвязался, но тут же сзади раздались частые глухие шаги.

- Все! - задышал в спину колдун. - Заколдованный ты, товарищ Удалов. Не будет в твоей жизни разнообразия. Такая на тебя напущена порча. Будет твоя жизнь идти по однообразному кругу, день за днем, неделя за неделей. И будет она повторяться точь-в-точь. И не вырвешься ты из этого порочного круга до самой смерти и еще будешь меня молить, чтобы выпустил я тебя из страшного плена, но я только захохочу тебе в лицо и спрошу: "А про рыбку помнишь?"

И сгинул колдун в темнеющем воздухе. Словно слился со стволами осин. Только гнетущая влажная тяжесть опустилась на лес. Удалов помотал головой, чтобы отогнать воспоминание о колдуне, и поспешил к автобусной остановке. Там уже, стоя под козырьком и слушая, как стучат по нему мелкие капли дождя, подивился, что колдун откуда-то догадался о его фамилии. Ведь Удалов колдуну, естественно, не представлялся.

Еще в автобусе Удалов о колдуне помнил, а домой пришел - совсем забыл.

Утром Удалова растолкала жена.

- Корнелий, ты до обеда спать намерен?

Потом подошла к кровати сына Максимки и спросила:

- Максим, ты в школу опоздать хочешь?

И тут же: плюх-плюх - на сковородку яйца, жжик-жжик - нож по батону, буль-буль - молоко из бутылки, ууу-ууу-иии - чайник закипел.

Удалов поднялся с трудом, голова тяжелая, вчера перебрал свежего воздуха. С утра сегодня заседание. Опять план горит...

- Максим, - спросил он. - Ты скоро из уборной вылезешь?

В автобусе, пока ехал на службу, заметил знакомые лица. В конторе была видимость деловитости. Удалов раскланялся с кем надо, прошел к себе, сел за свой стол и с подозрением оглядел его поверхность, словно там мог таиться скорпион. Скорпиона не было. Удалов вздохнул, и начался рабочий день.

Когда Удалов вернулся домой, на плите кипел суп. Ксения стирала, а Максимка готовил уроки. За окном стояла осенняя мразь, темно, как в омуте. Стол, за которым еще летом играли в домино, поблескивал под фонарем, а с голых кустов на него сыпались ледяные брызги. Осень. Пустое время.

Незаметно прошла неделя. День за днем. В воскресенье Удалов на рыбалку не поехал, какой уж там клев, сходили в гости к Антонине, Ксениной родственнице, посидели, посмотрели телевизор, попили чаю, вернулись домой. Утром в понедельник Удалов проснулся от голоса жены:

- Корнелий, ты что, до обеда спать собрался?

Потом жена подошла к кровати Максимки и спросила:

- Максим, ты намерен в школу опоздать?

И тут же: плюх-плюх - о сковородку яйца, жжик-жжик - нож по батону, буль-буль - молоко из бутылки, ууу-ууу-иии - чайник закипел.

Удалов с трудом поднялся, голова тяжелая, а сегодня с утра совещание. А потом дела, дела.

- Максим! - крикнул он. - Ты долго будешь в уборной прохлаждаться?

Как будто перед мысленным слухом Удалова прокрутили магнитофонную пленку. Где он все это слышал?

В конторе суетились, спорили в коридоре. Удалов прошел к себе, сел и с подозрением оглядел поверхность стола, словно там мог таиться скорпион. Скорпиона не было. Удалов вздохнул и принялся готовить бумаги к совещанию.

В воскресенье Удалов хотел было съездить на рыбалку, да погода не позволила, снег с дождем. Так что после обеда он спустился к соседу, побеседовали, посмотрели телевизор.

В понедельник Удалов проснулся от странного ожидания. Лежал с закрытыми глазами и ждал. Дождался:

- Корнелий, ты до обеда спать собираешься?

- Стой! - Удалов вскочил и с размаху босыми пятками в пол. - Кто тебя научил? Других слов не знаешь?

Но жена будто не слышала. Она подошла к кровати сына и сказала:

- Максим, ты намерен в школу сегодня идти?

И тут же: плюх-плюх - о сковородку яйца...

Удалов стал совать ноги в брюки, спешил вырваться из дома. Но не получилось. Поймал себя на нервном возгласе:

- Максим, ты скоро из уборной... - осекся.

Опомнился только на улице. Куда он едет? На службу едет. Зачем?

А в конторе была суматоха. Готовились к совещанию по итогам месяца... Но стоило Удалову поглядеть на потертую поверхность своего стола, как неведомая сила подхватила его и вынесла вновь на улицу. Почему-то побежал он к рыбному магазину и, отстояв большую очередь, купил щуку, килограмма три весом. Завернул щуку в газету и с этим свертком появился на автобусной остановке.

...Сыпал мокрый снежок, таял на земле и корнях деревьев. Лес был молчалив. Внимательно прислушивался к тому, что произойдет.

- Эй, - сказал Удалов несмело.

Из-за дерева вышел колдун и сказал:

- Щуку принес? В щуке костей много.

- Откуда же в щуке костям быть? - возмутился Удалов. - Это же не лещ.

- Лещ-то лучше, - сказал колдун. Пощупал рукой висящий из газеты щучий хвост. - Мороженая?

- Но свежая, - сказал Удалов.

- А что, допекло? - колдун принял щуку, как молодой отец ребенка у роддома.

- Сил больше нет, - признался Удалов, - плюх-плюх, пшик-пшик...

- Быстро, - сказал колдун. - Всего две недели прошло.

- Я больше не могу, - сказал Удалов.

Колдун поглядел на серое небо, сказал задумчиво:

- Что-то я сегодня добрый. А казалось бы, чего тебя жалеть? Ведь заслужил наказание?

- Я вам щуку принес. Три кило двести.

- Ну ладно, подержи.

Колдун вернул щуку Удалову и принялся совершать руками пасы. На душе у Корнелия было гадко. А вдруг это шутка?

- Все, - сказал колдун, протягивая руку за рыбой. - Свободен ты, Удалов. Летом будешь мне каждого второго подлещика отдавать.

- Обязательно, - сказал Удалов, понимая уже, что его провели.

Колдун закинул щуку за плечо, как винтовку, и зашагал в кусты.

- Постойте, - сказал Удалов вслед. - А если...

Но слова его запутались в мокрых ветвях, и он понял, что в лесу никого нет.

Удалов вяло добрел до автобусной остановки. Он покачивал головой и убеждал себя, что хоть колдун - отвратительная личность, шантажист, вымогатель... Пока Удалов добрался до дому, он так измучился и постарел, что какая-то девушка попыталась уступить ему место в автобусе.

В страхе он улегся спать и со страхом ждал утра, во сне ведя бесцельные и озлобленные беседы с колдуном. И чем ближе утро, тем меньше он верил в избавление...

Но обошлось.

На следующее утро Ксения сварила манную кашу, Максимка заболел свинкой и не пошел в школу, а самому Удалову пришлось уехать в командировку в Вологду, сроком на десять дней.

(с) Кир Булычев, 1977, 1990.

(с) "Госснаб СССР. Тиман", 1990.

(с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998, 1999.

(с) Корректор Андрей Зараев, 1999.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Богомольцы должны трудиться!

Рассказ

Цикл - "Гусляр"

Написан - 1976 (?)

Уважаемая редакция!

Позвольте поделиться с вами некоторыми плодотворными соображениями, пришедшими мне в голову в процессе ознакомления с напечатанной в ј 4 статьей "Богомольная пальма из Фаридпура", посвященной деятельности индийского естествоиспытателя Джагдиша Чандра Боса (1858 - 1937).

Замечательный ученый раскрыл тайну "богомольной пальмы", которая в определенное время суток, совпадающее с часами вечерней молитвы, склонялась перед храмом. После тонких наблюдений обнаружилось, что пальма, как таковая, не принимала сознательного участия в религиозных действиях - термографическая кривая убедительно показала, что наклон пальмы вызван изменениями в суточной температуре воздуха. Индийский ученый пришел к обоснованному выводу, что геотропическая реакция (реакция растения на земное притяжение) вкупе с термическими изменениями превращает в богомольца практически любое дерево.

Размышляя над опытами индийского коллеги, я в который уже раз был опечален неумением современников развивать полезные идеи. Только вдумайтесь! Опыт Д. Ч. Боса открывает новые перспективы не только в ботанике, но и в энергетике! Вкратце мое предложение, подкрепленное соответствующими расчетами, сводится к следующему.

Используя "богомольный эффект", мы обязаны срочно пересмотреть методику посадок и в целом ряде случаев отказаться от вертикального положения саженцев в почве. Высаживая молодые деревья под оптимальным (45 - 50 градусов) углом и добиваясь, чтобы они вырастали именно в таком, наклонном положении, мы получим множество полезных результатов. Они должны быть очевидны любому мыслящему человеку, однако, я позволю себе некоторые разъяснения.

1. Снимать плоды с фруктовых деревьев можно будет в послеполуденное время (что гораздо приятнее), когда, склоняясь к земле, деревья дадут возможность даже малым детям срывать яблоки и груши, не пользуясь лестницами и не поднимаясь на цыпочки.

2. Посадка сосен и лиственниц позволит добывать дешевую электроэнергию. Соединенные проводами тысячи, может быть, миллионы деревьев, раскачиваясь, будут крутить генераторы и совершать полезную работу, посылая нам электрический ток.

3. Наконец, следует учитывать и эстетическое значение нового метода. Какие богатые перспективы он открывает в создании парковых ансамблей! Представьте себе, что вы гуляете по вертикальному парку утром, а вечером приходите совсем в иной горизонтальный парк.

Надеюсь, что упомянутыми примерами никак не исчерпывается вся гамма возможных применений нового метода. Я убежден, что читатели журнала найдут еще более смелые пути использования моих научных идей.

Замечу в заключение, что в настоящее время я веду предварительные переговоры с дирекцией парка в городе Великий Гусляр, которой предлагаю срубить ныне растущие деревья и высадить аллеи по новому методу. При положительном решении вопроса отпадет необходимость закрывать парк с наступлением темноты для пресечения отдельных случаев поцелуев на скамейках, поскольку в определенное время (по моим расчетам - 22 часа) деревья будут ложиться поперек аллей, препятствуя входу в парк.

С уважением

профессор

Лев Христофорович МИНЦ,

гор. Великий Гусляр.

(с) Кир Булычев, 1980, 1996. (с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998. (с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998-2000. (с) Корректор Екатерина Моноцерос, 2000. Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Братья в опасности!

Письмо в редакцию

Авт. назв.: "Письмо о грецких орехах"

Цикл - "Гусляр"

Написан - 16.04.1970

Уважаемая редакция!

Находясь в последние годы на заслуженном отдыхе, я много размышлял о смысле жизни и важных явлениях. Меня посетила мысль, что наши беды проистекают от отсутствия веры в бога или высшее существо, включая светлое будущее коммунизма. Народ наш мало во что верит, а все равно каждый боится. Боится заболеть, помереть, атомной войны, экологического бедствия, повышения цен и так далее. Отсюда получается желание верить черт знает во что, потому что лучше верить черт знает во что, чем не верить ни во что. Раньше у людей был Бог, и все надеялись, что если случится плохое, он не оставит в беде, хотя бы на том свете. У нас же тот свет совсем отменили, а на этом - неблагоприятные климатические условия. Поэтому люди наши стали крутить головами и искать, во что бы им поверить. Некоторые стали верить в экстрасенсов, некоторые в пищу без нитратов, а другие в индийского бога, имя которого я забыл. Но больше всего верят в пришельцев с другой планеты. А почему?

Потому что каждый советский человек ощущает за отсутствием Бога жуткое одиночество и даже беззащитность. И любой Минводхоз или исполком могут сделать с ним, советским человеком, любую каверзу без всякой ответственности. А ведь как хочется, чтобы кто-то был за нас, - а то все против нас!

Вот и получается: простому человеку необходим брат по разуму.

Такой, чтобы приземлился, если мы уж совсем распустимся, вышел из своей тарелочки, погрозил нам зеленым пальчиком и сказал бы: "Ни-ни! Нишкни!", "Прекрати безобразие и начинай разоружаться!". И мы тогда с удовольствием!

А стоит ли, говорю я вам, закидывать головы к небу или заниматься йогой, не лучше ли внимательно поглядеть вокруг и поискать настоящих братьев, только на Земле?

Я заявляю с полной ответственностью, что рядом с нами проживают настоящие братья по разуму, которых мы безжалостно уничтожаем себе на потребу, а они даже не внесены в Красную книгу. Об этом отлично известно в некоторых научных кругах, но эти круги из эгоистических соображений закрывают глаза, а не бьют тревогу.

Теперь перейдем к сути вопроса: какое существо на Земле обладает самым большим мозгом по отношению к весу тела? Какое существо в процессе эволюции построило самую крепкую семью, какое существо не убивает себе подобных, не кусается, не дерется и не портит экологию? У кого нам надо учиться жить, забыв о пришельцах из космоса? Кто, наконец, разделит с нами одиночество?

Надеюсь, что самые умные из читателей уже догадались.

Правильно! Наш брат по разуму и сосед по Земле - грецкий орех!

Я убежден, что, разбивая молотком или раскалывая щипцами твердый череп нашего несчастного брата по разуму, вы не раз поражались совершенству его внутреннего строения. Твоему взору предстают два полноценных мозга, занимающие все пространство черепа.

Но как это случилось? Как орехи стали орехами? Какими они были раньше? Вопрос не такой простой, как может показаться. Уже давно прогрессивные ученые разных стран подозревали, что грецкие орехи не всегда были только орехами. Но решающим толчком к раскрытию тайны грецких орехов послужила заметка французского археолога Гастона Валуа, выходца из крестьянской семьи, в журнале "Сьянс и палеонтолоджик" за 1908 год о находке в средней Плейстоцене Нижней Нормандии крупного архаичного черепа грецкого ореха без нижней челюсти и ярко выраженными ручками и ножками. Последние сомнения были рассеяны открытием в Танзании двух коренных зубов молодой самки грецкого ореха. Рядом с челюстью обнаружены были каменные скребки, наконечники стрел и бедренная кость мамонта.

Деятельность ученых (в нашей стране исследование грецких орехов началось лишь после революции и связаны с именем туркменского археолога Абдусалимова, нашедшего стоянку грецкого ореха в районе г. Сочи) позволяет уже сегодня с уверенностью поведать неискушенному читателю о ходе эволюции наших братьев.

Покинув в Верхнем Палеозое солоноватое море, далекие предки грецкого ореха вышли на берег и в краткий срок освоили пляжи и прибрежные заросли. Динозавры не преследовали их ввиду малого размера, а быстрота ножек спасла праорехи от прочих хищников.

Еще и речи не шло о появлении человека, а грецкие орехи уже покорили сушу и перешли к древесному образу жизни. Многочисленными оживленными колониями они собирались на определенных видах деревьев, отпечатки листьев которых всегда сопутствуют находкам ореховых скелетов. Там они охотились на вредных насекомых, а благородные деревья опекали их, прикрывая листьями от ливней и прямых лучей первобытного солнца.

Когда неуклюжий волосатый предок человека взял в руки первую палку, грецкие орехи, далеко обогнавшие его в своем развитии, сознательно избрали другой путь. Первым шагом на этом пути было объединение мужского и женского начала под одной скорлупой. Выбрав себе спутника жизни, самка грецкого ореха обволакивала его не только заботой и вниманием, но и скорлупой, буквально привязывая к себе до конца дней. Крепкая семья грецкого ореха - добрый пример подрастающему поколению - стала настолько стабильна, что с течением времени грецкие орехи начали жениться еще до рождения. Этот шаг эволюции, одновременно разумный и трагический, имел место шестьдесят тысяч лет назад.

Ранние браки грецких орехов завершили поступь эволюционного развития. Объединившись с близким существом под одной скорлупой (именно поэтому мы всегда находим в грецком орехе два мозга), орехи потеряли стимул к передвижениям, охоту к перемене мест, отказались от соперничества и тревог. Нет нужды искать общества себе подобных, если один из них обязательно присутствует в тебе самом.

Сравнительно недавно, с точки зрения истории, это привело к атрофированию конечностей. И если Платон в своих "Диалогах об Атлантиде" еще пишет о том, как грецкие орехи спасались от сборщиков, переползая на слабых ножках с ветки на ветку, то позднейшие исследователи об этой способности орехов умалчивают.

Эволюция зашла в тупик. Грецкий орех повис на дереве, нежась под солнцем, получая соки от дерева через единственную руку-плодоножку и обмениваясь мыслями со своей половиной. Очевидно, сегодня орехи лишились дара речи, заменив ее телепатическим общением. Хотя существуют исключения. Известный исследователь Востока Пржевальский рассказывает, что в отдаленных районах пустыни Гоби орехи, срываемые с деревьев в недозрелом состоянии, пищат и плачут. Автор этих строк пытался наладить контакт с орехом, выстукивая различные фразы с помощью азбуки Морзе по скорлупе. Ответа я, к сожалению, не дождался.

Встает вопрос: почему мы пожираем братьев по разуму? В чем причина нашего варварства?

Причина в классовом эгоизме человечества. Как всем известно, уже в Древнем Вавилоне жрецы запрещали простым людям питаться грецкими орехами, пожирая их мозги в отрыве от народных масс (Геродот, кн. 16, гл. 24). Впоследствии прерогатива есть орехи перешла к феодалам и эксплуататорам, включая буржуев и капиталистов.

Наконец, с XVII века эстафету убийства подхватило мировое масонство. Именно масоны стали употреблять грецкие орехи на своих тайных сборищах, укрепляя этим свои темные силы.

Подумайте, дорогой читатель: много ли было шансов у русского крестьянина в Рязани или Архангельске встретиться с грецким орехом, вглядеться в него и заподозрить неладное? Нет, отвечу я, такого шанса русский крестьянин не имел.

Грецкие же орехи, способные на прямой контакт еще тысячу лет назад, за последние тысячелетия полностью разочаровались в людях, которых прозвали каннибалами и предпочитают с презрением умирать молча.

Да, среди нас есть узкие специалисты, палеонтологи, археологи, для которых не секрет, что грецкие орехи - настоящие законные властители Земли и наши братья.

Но археологи молчат. Некоторые боятся масонов, другие - сами масоны, третьи, признавая в частных беседах преступность наших коллективных действий, не могут отказаться от привычного лакомства. Их любовь к пирогам с орехами стоит высокой плотиной на пути к спасению братьев по разуму.

Две проблемы стоят перед человечеством. Еще не поздно установить контакт с грецкими орехами с помощью телепатии, радиосвязи и азбуки Морзе. Сделать это надо немедленно, ибо замкнувшиеся в гордой изоляции грецкие орехи теряют память о прошлом, и иссякает их древняя мудрость, которая столько могла бы дать нам поучительного.

Вторая проблема - гуманитарная.

Я приказываю: люди, опомнитесь! Внушите каждому ребенку, что рвать с деревьев живые орехи безнравственно, а пожирать трупы упавших грецких орехов постыдно! Товарищи, неустанно разоблачайте мировой масонский заговор, остановите руку палачей! Торопитесь, люди, еще не поздно!

Ложкин Н. В., пенсионер,

г. Великий Гусляр.

(с) Кир Булычев, 1980, 1996. (с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998. (с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998-2000. (с) Корректор Екатерина Моноцерос, 2000. Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Вирусы не отстирываются

Др. назв.: Вирус не отстирывается!

Рассказ

Цикл - "Гусляр"

Написан - 1995

У профессора Минца своеобразное чувство юмора. В прошлом году оно спасло Землю от страшной опасности, хотя с таким же успехом могло ее погубить. Началось все невинно, на стадионе.

С недавнего времени Минц и его друг Корнелий Удалов зачастили на футбол. Начали болеть за команду "Речник", и сами посмеивались над своим увлечением, называя его старческой причудой.

Ксения походы не одобряла. Несмотря на свой солидный возраст, она продолжала ревновать Корнелия. К тому же рыбалка и грибная охота приносили дому прибыль, а стадион - разорение.

- Мы с тобой теперь на хозрасчете, - объяснила она свою позицию мужу. - Будем жить по замкнутому циклу. Что съел - возврати в хозяйство!

Удалов был поражен такой житейской хваткой Ксении и скромно предложил:

- Давай тогда туалет на дачу перевезем.

- Зачем? - не поняла Ксения.

- Ну не горшки же полные на автобусе возить! Если приспичило - едем на дачу...

Развить свою мысль он не успел, потому что ему пришлось, прихрамывая от радикулита, бежать прочь из дома, спасаясь от скалки. Впрочем, и это входило в интересы хитроумного Удалова. Он попросил политического убежища в квартире Льва Христофоровича, откуда они вместе пошли на стадион.

Именно там на профессора Минца, гениального изобретателя и без пяти минут лауреата Нобелевской премии, снизошло озарение.

Озарение было вызвано туманом, опустившимся на трибуны, и хлопьями, плывущими над полем, так что некоторые игроки появлялись по пояс из белой гущи, а от других были видны только одни ноги.

- Куда же бьет! - кричал рядом с ним Удалов. - Куда же он бьет, если ворот не видно?

- Так и вратарь его не видит, - ответил разумный Саша Грубин, сидевший рядом с Удаловым. - Они равны. Но на уровне анекдота.

И тут Минц воскликнул:

- Вот так и поступим! То-то будет смешно!

Закричал он громко, на стадионе так не высказываются. Туда приходят смотреть и кричать, а не выступать.

Но ругаться на Минца не стали, люди здесь свои, обычные, приходят на стадион и в солнце, и в непогоду. Мест на "Речнике" всего две тысячи, да и половины не заполняется. Нет в Великом Гусляре достаточного увлечения футболом. То ли дело в пятидесятые годы!

Люди оборачивались, видели, что это изгаляется лысый профессор с Пушкинской улицы. Ну и пусть себе изгаляется.

- Ты чего? - спросил Удалов.

- Нашел решение, - просто ответил Минц.

- Тогда отложи его в мозжечок, - посоветовал Удалов. - Футбол кончится, тогда и займешься наукой. Каждому овощу свое время.

Тут начал накрапывать сентябрьский дождик, зонтика у друзей не было, они растянули на троих плащ Грубина и смотрели из-под его козырька, как с правительственной трибуны. Слава богу, дождик прибил туман и стало видно, что происходит на поле и почему наши опять проигрывают.

После матча они вышли со стадиона и медленно побрели толпой к выходу из парка, потом, так и не опуская плаща, до Пушкинской, до дома ј 16. Дождь разошелся и приходилось перепрыгивать через свежие лужи. В такой обстановке не особенно поговоришь, так что дотерпели до дома, где Минц позвал друзей побаловаться чайком.

Еще чай не закипел, как Удалов первым спросил:

- Признавайся, Лев Христофорович, что ты на этот раз приготовил человечеству в подарок?

- Нет, не в подарок, а в наказание! - ответил профессор и заразительно засмеялся, - они еще пожалеют, что хотели устроить у нас соревнование чекистов!

- Проще, Лев Христофорович, - попросил Грубин. - А то мы, простые труженики, тебя не понимаем.

- Куда уж проще! Савичей знаете?

- Еще бы не знать!

- Они меня рассмешили! Сначала приходит ко мне Ванда и просит знаете о чем? Просит установить на ее любимом муже подслушивающее устройство.

- Это еще зачем?

- А затем, что он по ее подозрениям, завел себе любовницу из числа продавщиц ее супермаркета и даже намеревается улететь с продавщицей на Багамские острова.

- И в самом деле смешно, - сказал Грубин. - Савичу уже седьмой десяток...

- Возраст не помеха, мой юный друг, - ответил Минц, и Удалов не сдержал улыбки, потому что Грубину тоже было не двадцать лет.

- Так что же тебя так рассмешило? - настаивал Удалов.

- А то, что муж Ванды Никита Савич побывал у меня на следующий день и спросил, не могу ли я установить на его жене подслушивающее устройство.

- Неужели тоже взревновал?

- Хуже ему не дает покоя ее богатство. Он уверен, что она заработанные в супермаркете деньги прячет от него и транжирит в оргиях разврата! Смешно?

- Очень смешно, - согласился Удалов, но не засмеялся, а Грубин тоже смеяться не стал.

Минц вздохнул и заметил:

- Чувство юмора у вас плохо развито.

- Не в этом дело, - сказал Грубин.

- Мы их знаем практически с детства, - пояснил Удалов. - Я с Савичем в школу ходил.

- Что вы мне хотите доказать? - удивился Минц. - Что люди не меняются или что все, кто ходил с тобой в школу, застрахован от ошибок и лишен недостатков?

Удалов не стал спорить. Спор получился бы пустым. Из класса Удалова вышел один полковник, один секретарь обкома в Томске, а двое отсидели сроки. Это о чем-то говорит? Ни о чем.

- Так какая идея посетила вас на стадионе? - спросил Саша Грубин.

- Очень смешная, - признался Минц. - Чудесная идея. Я решил удовлетворить обе просьбы!

- Два магнитофона поставишь? - спросил Удалов.

- Что мы видели на стадионе? Мы видели недостаточно, - сказал Минц. Он стоял перед ними, выставив живот, сплетя пальцы рук за спиной и покачивая лысой головой. - Мы видели туман и части человеческих тел. И я вспомнил, что подобная картина привиделась мне сегодня утром в этом кабинете. Я тогда работал с вирусом "Н-5", генетическим уродцем, который мне удалось выделить во время поездки к небольшому озеру Чистому в районе закрытого города Малаховка-18. В это озеро в течение последних сорока лет сбрасывали атомные отходы несколько секретных заводов и военно-исследовательских институтов. И тем не менее в этом озере смогли выжить три типа вирусов, штамм одного из них послужил основой для вируса "Н-5". Понятно ли я рассказываю, дорогие друзья?

- Непонятно, зачем ты нам рассказываешь, - признался Удалов. - А в остальном понятно.

- Сейчас объясню. Обнаружилось, причем совершенно неожиданно для меня, что предметы, обработанные этим вирусом, в значительной степени теряют... теряют...

Минц поднялся со стула и подошел к большому рабочему столу. Он принялся возить по нему ладонями, как слепой, отыскивающий чернильницу.

- Так я и думал! - воскликнул он, нащупав нечто невидимое и подняв двумя пальцами. - Видите?

- Нет, - откликнулся Грубин.

- Что и требовалось доказать! Этот платок сегодня утром был обыкновенным. Днем, когда мы уходили на стадион, он частично потерял видимость, как футболист в тумане. Сейчас же он стал совершенно невидимым.

- Не может быть! - обрадовался Удалов. - Значит, теперь разрешена загадка невидимости, над которой бились несколько тысяч лет лучшие умы планеты?

- Не так громко, мой друг, не так громко. Лучшие умы бились над чем угодно, но не над культурой вируса "Н-5", что означает "Невидимка, пятый штамм". Над ней бился ваш покорный слуга.

- Надо скорее поделиться с человечеством!

- Зачем? - Минц поднял левую бровь. - Зачем, коллега?

- Чтобы невидимость стала... - и Удалов осекся. Ему в голову приходили различные способы использовать невидимость в быту и общественной жизни, но были они в лучшем случае неправильными. В воображении Корнелия возник невидимый шпион, подкрадывающийся к советскому заводу, невидимый враг, переползающий нашу границу, невидимый вор, вторгающийся в мирный дом... Но если наоборот?

- Наоборот? - прочел мысли Удалова Минц. - Пускай наш вор ползет в ночи и грабит дома? Пускай наш невидимый шпион или наш невидимый сержант... тебе приятнее?

- Как патриоту приятнее, - признался Удалов. - Но как нормальному человеку - не по себе.

- Вот и я не спешу выпустить джина из бутылки, - сказал Минц. - Надо еще очень крепко подумать. А пока пускай у меня появятся подопытные кролики...

- Савичи?

- Савичи. По крайней мере вреда не будет. Вместо магнитофонов предложим им шапки-невидимки.

- И они навсегда останутся невидимыми? - спросил Грубин.

- По моим расчетам, продолжительность жизни вируса в свежем воздухе - трое суток. Так что Савичи и испугаться не успеют.

- За трое суток может многое произойти, - тихо промолвил Грубин.

О, как он был прав!

Но, охваченные весельем, представляющие себе, в каком смешном положении окажутся взаимно подозрительные супруги Савичи, как они будут наказаны за недоверчивость, друзья Грубина не прислушались к предупреждению Кассандры...

На следующий день Минц позвонил Савичу и назначил ему свидание на двенадцать.

Тот примчался, потный, несмотря на то, что день был прохладен. Ветер принес с севера холод наступающей осени, а птицы спешили к югу, летя зигзагами, чтобы не подстрелили.

- Где? - спросил он с порога. - Она опять пришла в двенадцать! И от нее пахло мужскими духами "Арамис"! Где микрофон?

Савич все еще работает фармацевтом, а потому у него сохранилось профессиональное обоняние.

- У меня есть для вас средство получше, Никита, - сказал Минц. - У меня есть для вас шапка-невидимка.

И он протянул Савичу пустую открытую ладонь.

- Шутки в сторону! - возмутился фармацевт. - Я переживаю душевный излом и не намерен подвергаться!

- Возьмите и наденьте!

В голосе Минца звучала сталь. Савич сразу поскучнел и сдался. Он протянул толстую веснушчатую руку и неожиданно обнаружил, что его пальцы коснулись материи. Невидимой материи!

- Наденьте!

Савич расправил невидимую ермолку и надел на голову. И тут же обернулся в поисках зеркала.

- Не ищите, - остановил его Минц. - Невидимость наступит через некоторое время. И тогда вы сможете всюду незаметно следовать за своей якобы неверной супругой. Но я вас в последний раз предупреждаю - слежка за близкими людьми еще никого не доводила до добра. Поговорите с женой, обнимитесь, покайтесь!

- Никогда! - отрезал Савич и, забыв поблагодарить профессора, пошел прочь.

Минц не расстроился. Он знал цену человеческой благодарности. Он лишь печально улыбнулся и начал вырезать из второй половины невидимого платка круг, а затем сшил его в форме ермолки. Он ждал клиентку.

Клиентка, то есть Ванда Казимировна Савич, директор супермаркета, прибежала, как только ее магазин закрылся на обед. Она пришла не с пустыми руками - принесла две банки зеленого горошка и пачку жевательной резинки без сахара "стиморол". И с порога сказала, что жвачка очень помогает от кариеса.

- Слушайте, Ванда Казимировна, - сказал Минц. - Я вам предлагаю средство, с помощью которого вы сможете выслеживать своего неверного мужа, не боясь опознания.

- И как же?

- А вот наденьте шапочку, - Минц протянул к Ванде раскрытую пустую ладонь, - вскоре вы станете невидимой.

- А что... - задумалась вслух Ванда, - это выход!

Она была куда сообразительней Савича, потому, может, и достигла в жизни больших успехов.

Не удивившись, она взяла с ладони Минца невидимую ермолку, надела на все еще густые и даже буйные черные волосы и сразу направилась к зеркалу, которое отыскала без подсказки хозяина. Она встала перед зеркалом, уперев объемистые сильные руки в крутые бока, и спросила:

- И когда начнется?

- К вечеру, - ответил Минц.

- Отлично, - сказала Ванда. - Мой как раз намылится... а это не вредно?

- Нет, это безвредный вирус, - сказал Минц.

- Раньше про СПИД тоже думали, что безвредный вирус, - сказала Ванда. - Сколько я вам должна, профессор?

- Мне достаточно вашей благодарности.

- Еще лет десять назад я смогла бы вас отблагодарить, - откровенно призналась Ванда. - Сейчас мои прелести упали в цене до нулевой отметки.

* * * В тот день Савичи возвратились домой пораньше. Каждый из них опасался, что начнет становиться невидимым на людях. Дома они были внезапно вежливы, Ванда даже сделала суп из американского пакетика и пюре "Анкл Бенс" с негром на обложке.

- Ты вечером дома? - спросила она за обедом.

- Не знаю, - искренне ответил ее муж. - А ты?

- Тоже еще не знаю, - откликнулась Ванда.

Когда она мыла посуду, Савич заглянул в ванную и вдруг со сладким ужасом увидел, что верхняя часть его головы, там, где располагались недавно редкие пегие волосы, куда-то исчезла.

Начинается...

На глазах происходило его превращение в человека-невидимку: уже исчез лоб, вот пропадают куда-то глаза... Чем же смотреть теперь?

- Ты долго еще будешь там сидеть? - крикнула из кухни Ванда.

- Одну минутку!

На всякий случай Савич накинул на голову полотенце и стал похож на бедуина в пустыне Сахара.

Он метнулся в прихожую и оттуда неубедительно крикнул жене:

- Мне надо на полчасика выйти! Я забыл в аптеке книжку!

Хлопнул дверью и кинулся вниз по лестнице. Полотенце он оставил на столике в коридоре, и оно начало постепенно исчезать: вирус пережил период адаптации и теперь принялся за работу.

Ванда пожала плечами. Пожалуйста, подумала она, бегай в свою аптеку. Но тебе еще рано на свидание. Ты еще вернешься домой надеть галстук и причесать последние перышки. А я пока подготовлюсь.

Она прошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Зрелище оказалось ужасным, и не будь Ванда человеком сильной воли, она бы упала в обморок.

Оказалось, у нее начисто отсутствует верхняя половина головы. То есть начиналась с середины носа вниз, а сквозь бывший лоб можно было увидеть заднюю стену ванной и приоткрытую дверь.

Слава богу, подумала Ванда, что мой чудак убежал. Хороша бы я была с половиной головы. Он бы точно решил, что я сошла с ума, вызвал бы скорую - вот бы тут началось!

Ванда смотрела, как постепенно линия невидимости опускается все ниже. Пока она размышляла, вирус уже сделал незримыми ее щеки, верхнюю губу и зубы... А ведь даже интересно, подумала Ванда. Но не стоять же мне у зеркала. Давай-ка я пока посмотрю новости по телевизору.

Она уселась у телевизора и, несмотря на то, что ее подмывало снова кинуться в ванную, продержалась в кресле десять минут.

И только когда заметила, что лишилась рук, Ванда поспешила к большому зеркалу.

Это было бы смешно, если не было бы странно: Ванда начиналась от пояса. Выше пояса Ванды не оказалось. Ну, молодец же этот Минц! Надо будет ему сделать подарок!

Ванда, как зачарованная, следила за постепенным исчезновением ее остатков. И тут услышала, как в двери поворачивается ключ: возвратился Никита.

Но нельзя, чтобы он увидел ее ноги без туловища!

Ванда выбежала из ванной, на цыпочках промчалась на кухню и зашла за стол, так, что теперь ее ноги от двери не были видны.

Ванде показалось, что Савич уже возится в коридоре. Сейчас он войдет...

Но Савич не вошел.

Вроде кто-то вошел, но Савича не было.

Ванда кинула взгляд вниз. На полу стояли туфли, но ног уже не было. Ванда сняла туфли и осторожно вышла в коридор. Там никого не было, хотя казалось, что кто-то дышит.

Как ни странно, ни в тот момент, ни впоследствии, Ванда не подумала о том, что Никита тоже может стать невидимым. А Никита не предположил, что его жена тоже бегала к профессору.

Но Ванде стало страшно от того, что в квартире кто-то есть, тогда как в квартире никого не было видно.

Как была, в одних чулках Ванда выскочила на лестничную клетку и только там вздохнула с облегчением. Она решила, что добежит до аптеки, там или по дороге домой перехватит своего мужа и начнет за ним следить!

Тем временем Савич, который, как можно догадаться, стал невидимым на несколько минут раньше жены и возвратился в таком виде домой, жены не застал и несколько встревожился. Неужели эта интриганка воспользовалась его отсутствием и убежала по своим развратным делам?

Савич последовал примеру жены и вышел на улицу, мысленно рассуждая, кому из приятельниц или приятелей жена решила нанести визит. Он так был занят своими подозрениями, что не заметил исчезновения столика в прихожей, на который он недавно положил полотенце.

Невидимый Савич пошел по улице, разыскивая супругу.

Невидимая Ванда Савич шла к аптеке, разыскивая своего неверного мужа.

В аптеке Савича не оказалось. И Ванде было забавно подходить к людям, подслушивать их тихие разговоры, следить, как они встречаются, и расстаются. И хоть она не нашла Савича, но вскоре настолько увлеклась исследованиями человеческих характеров, что о муже даже забыла. Вершиной ее приключений было выслеживание собственной заместительницы Раиски, которая побежала на свидание со своим Колядкиным. Ванда отправилась вслед за возлюбленными к Раиске домой и даже сидела с ними за столом, выслушивая нелестные сплетни о себе самой, но не обижаясь, так как Ванда поняла, каким образом она теперь возьмет весь свой магазин в ежовые рукавицы - никто, ни одна сотрудница, ни один бухгалтер, не скроются от ее повседневного и поминутного контроля. Даже ночью, даже в постели, даже за семью замками... Тут Колядкин возбудился и стал целовать Раиску, а потом они пошли в спальню и, что удивительно, Ванда не испытывала никакого стыда, присутствуя при акте любви, который она рассмотрела во всех деталях.

А Савич тем временем носился по знакомым Ванды. Это оказалось удивительно интересно, так как знакомые Ванды не подозревали, что находятся под пристальным наблюдением. На это ушло часа три. Ванду Савич не нашел, он был удивлен и встревожен тем, что ни в одном из подозрительных мест, ни с одним из подозреваемых он свою жену не застал. Кого только и за чем только ни застал! А Ванды не было...

Так что к часам к девяти он собрался домой.

Усталый, раздосадованный, он плелся домой по улице.

А с другой стороны к дому приближалась Ванда.

Они сошлись возле своего дома. Дом был собственный, еще крепкий, в три окна на улицу, с палисадником и сараем.

Никита шел с юга. Ванда шла с севера. У дома они и должны были встретиться.

Но тут Никита увидел, что на месте их дома - пустое место.

И Ванда, приблизившись с другой стороны, пришла к такому же заключению.

Разумеется, Савич не вспомнил, что он положил зараженное вирусом полотенце на столик в прихожей.

Он лишь кинулся к дому в ужасе от того, что дом сгорел или украден, подобно автомобилю, но налетел на забор и вскрикнул от неожиданности и боли.

Ванда, которая стояла рядом и в ужасе глядела в дыру в пространстве вместо дома, услышала крик мужа и спросила:

- Это ты, Никита?

И тот ответил.

- Да, кажется, это я...

Через полчаса возмущенные супруги были у профессора Минца.

Они были возбуждены, метались по кабинету, сталкивались, отчего на пол падала лабораторная посуда, книги и даже опрокидывалась мебель.

- Что вы с нами сделали! - кричал Никита. - Кто просил лишать нас жилища!

- Не для того мой покойный папа возводил наш дом, чтобы вы его разрушили! - поддерживала мужа Ванда.

Отступивший в угол Минц забыл простую истину: супруги могут злиться, ругаться, даже убивать друг друга, но как только они видят общего врага, они обязательно объединяются и уничтожают противника совместно. Это биологический закон Вселенной.

- Ничего с вашим домом не случилось! - пытался сопротивляться Минц. - Он в норме.

- Его ваш вирус сожрал!

Удалов открыл дверь без спроса, потому что звуки ссоры распространились по всему дому, вошел и сказал:

- А чего плохого? Невидимые хозяева невидимого дома! Сюжет для небольшого романа!

На это последовал взрыв негодования, а Удалов не смутился и сказал:

- Никита, Ванда, к сожалению, я в курсе дела. Вы оба хотели друг другу насолить, вы проявляли недостойную семьи подозрительность. Вы наказаны за ваши собственные грехи и радуйтесь, что наказание такое мягкое!

- Вот именно! - сказал Минц, но из угла не вышел.

- А если навсегда? - спросила Ванда.

- О, нет! - воскликнул Минц. - Клянусь вам, мною проведено множество опытов. Вирус помирает на открытом воздухе на третьи сутки!

На этом открытый бой завершился. Удалов принес сверху большую миску вермишели, чтобы покормить невидимок. Странно было смотреть, как пропадает из миски еда, как движутся в воздухе вилки... Удалов сначала думал, что будет видеть, как вермишель спускается по пищеводам, но нечего подобного - она исчезала уже во рту: вирус набрал силы и научился действовать быстро и энергично. Он был в расцвете вирусных сил.

После еды Ванда решила пойти в ванную. Она, конечно, верила Минцу, но сомнения ее не оставляли, как не оставляла и надежда. В ванной она разделась и принялась отчаянно стирать платье. От такой стирки кое-где платье приобрело частичную видимость, но пока Ванда отмывала свое тело, вирус восстановил утраченные позиции. И все стало невидимым. И когда Ванда возвратилась в комнату к мужчинам и со слезами в голосе призналась в провале своих попыток, Минц мудро заметил:

- Вирусы не отстирываются.

Но никто, конечно, не подумал тогда, сколько вирусов уплыло во время стирки в городскую канализацию!

С громадным трудом Удалову с профессором удалось уговорить невидимых супругов пойти домой и постараться уснуть. Савичи не соглашались уйти, пока Удалов с виновником их несчастий не вышли проводить и устроить пострадавших в родном доме.

Встречные прохожие, возвращавшиеся из кино или гостей, с удивлением прислушивались к двум пожилым мужчинам, которые, быстро шагая по улице, разговаривали на четыре голоса, причем один из голосов был женским.

Удалов понимал, что сердиться на Савичей не следует, даже если они грубят. Они живут в страхе - а вдруг уже насовсем, а вдруг вирусы уже никогда не отстираются? Ты идешь рядом с супругом, которого любил или терпел последние сорок лет, а его на самом деле нет, только голос доносится черт знает откуда. Ты спешишь домой, но не уверен, что на самом деле дом существует - ведь еще полдела быть невидимым в видимом мире. А попробуйте побыть невидимым в мире невидимых вещей!

Савич по голосу отыскал плечо жены, провел пальцами по руке и схватил Ванду за руку. Так они и шли, взявшись за руки, как испуганные дети. Профессор с Удаловым об этом не догадывались.

Когда дошли до исчезнувшего дома Савичей, оказалось, что положение куда хуже, чем час назад. Не только дома не было, не существовало более и окружающей растительности, а на месте участка зияла черная пропасть, до дна которой не мог достать жалкий свет уличных фонарей. Невидимость уже подбиралась к соседнему дому, в котором горел свет, и в освещенных окнах были видны люди, собравшиеся на ужин. Боковой стены дома уже не существовало, только жильцы, сидевшие за столом, об этом пока не догадывались.

Удалов подавил готовый вырваться крик ужаса, но Ванда такого крика подавить не смогла.

- Пошли, - позвал ее Минц. - Не бойтесь. Все это лишь видимость. Перед вами твердая земля, впереди - ваш родной дом. Вперед без страха и упрека.

- Нет! - возразила Ванда.

- Как только мы войдем внутрь, все станет нормальным, - уговаривал ее Минц. Он отыскал ее в полутьме и подталкивал в широкую горячую спину. Даже странно, что такая горячая спина могла быть невидима! Ванда не расставалась с мужем и тащила его за руку, а Удалов замыкал шествие.

Труднее всего дались первые шаги. Удалов подумал, что путешествие над пропастью подобно ходьбе по стеклянному полу на высоте трех этажей. Надо привыкнуть и не следует смотреть под ноги.

Но все же Удалов не выдержал и закрыл глаза. Наверное, все закрыли глаза, потому что одновременно ахнули, ударившись телами о забор.

После этого стало полегче. Теперь руки ощущали. Теперь ноги чувствовали под собой дорожку, теперь уже пальцы сами отыскали невидимый ключ в невидимом кармане, сунули его в невидимую скважину и толкнули, отперев, невидимую дверь. Дверь реалистически заскрипела...

Когда Савичи вошли в дом, где тесно и приятно сдвинулись стены, когда можно было расставить локти в коридоре и ощутить обои, у них отпустило... Они двинулись вперед...

- Ложитесь спать пораньше, - посоветовал им Минц. - И будьте, наконец, откровенны друг с другом. Ведь вы бы не попали в дурацкое положение, если бы не стремились выслеживать своих спутников жизни.

- Как так? - воскликнула Ванда.

- Как так? - ахнул Савич. Только сейчас они догадались, как глупо они себя вели.

- Ах, прости меня... - произнес Савич.

- Извинения потом! - приказал Минц. - Нам с Корнелием пора уходить. Ложитесь спать и обменяйтесь впечатлениями.

- Что вы говорите! - вдруг обиделась Ванда. - Не хотите же вы, чтобы я стала раздеваться на глазах у всего города!

- Город вас не видит и ему вообще не до вас! - сказал Минц. - Спокойной ночи!

Они с Удаловым ощупью покинули дом и ощупью вышли через калитку.

- Но вы обещаете, что это пройдет? - крикнула вслед Ванда.

- Послезавтра, - обещал Минц.

- А нельзя ли пораньше?

- Мы с вами подняли руку на Природу, - ответил Минц. - Это дело не выносит суеты.

Ванда растерялась и замолчала.

Минц потянул Удалова прочь от черного провала, который был полон голосами, так как видимость сожрала уже половину соседнего дома и жильцы его, спохватившись, старались выяснить, что же происходит.

Минц и Удалов быстро пошли по улице.

- Я не мог говорить при них, - сказал Минц. - Но я крайне встревожен!

- А я просто напуган! - подтвердил Удалов.

- Не сегодня-завтра наш Гусляр может исчезнуть!

- Люди не готовы, начнется паника, обязательно будут жертвы.

- Не паникуй, Корнелий. Сейчас придем ко мне, сядем и все обсудим.

К сожалению, сделать этого им не удалось. По очень банальной для Великого Гусляра причине: когда они подошли к дому ј 16 по Пушкинской улице, то обнаружили, что дома ј 16 нет, а на его месте зияет глубокий провал, захвативший также соседние дома. Более того, Удалов даже не был уверен, куда двигаться, чтобы нащупывать свой дом, на месте которого находилось лишь туманное зарево, которое вначале смутило Удалова, а потом он сообразил: ведь от того, что мир стал невидимым, лампы гореть не перестали.

Минц с Удаловым стояли посреди улицы.

- Там моя семья, - обреченно сказал Удалов. - Они ушибиться могут.

- Тогда надо действовать, - сообразил, наконец, Минц.

Удалов открыл рот, чтобы выслушать внимательнее, что же предложит Минц, какое противоядие он отыщет, но тут с ужасом обнаружил, что перед ним стоит не Минц, а лишь правая половина Минца - левую уже покрыл вирус.

- Ты тоже, - сказал Удалов.

- Не отвлекайся на мелочи, - сказал Минц. - Бежим с тобой на районное радио - будем объяснять народу.

Видимого Удалова пускать на радио не хотел вахтер. Но когда появилась четверть Минца, вахтер потерял сознание, а Удалов пробежал наверх, к диктору. Диктор тоже немного сопротивлялся. Пока не увидел осьмушку Минца. И тогда в эфир пошло спасительное предупреждение.

Сменяя друг друга, Удалов и Минц провели на радио всю ночь. Именно там был организован штаб по ликвидации последствий невидимости. Именно оттуда разлетались сигналы по всей стране, а потом, когда к утру исчез уже не только Гусляр, но и Вологда, а невидимость начала подкрадываться к антиподам, то есть австралийцам, Гусляр на несколько часов был признан столицей мира. Мира, который исчез...

Но главное не в этом.

Ни Удалов, ни Минц, ни правительство России не знали о том, что по странному, но предопределенному Природой стечению обстоятельств через сутки после первого радиосообщения: "Мы невидимы, но мы остаемся людьми!" к Земле приблизилась на громадной скорости эскадра Черных Владык с неизвестной на Земле, но немало нашкодившей в Галактике Сизой Планеты Немедленной смерти, которая поставила себе целью уничтожить Землю как будущего лидера Освобожденной Галактики. Однако злодеи не смогли отыскать Землю.

По всем данным, по всем звездным картам, по сведениям шпионов Земля должна была находиться в определенном компьютерами месте. Но сколько ни вглядывались в черноту космоса капитаны Черных Владык, никакой Земли не увидели. Тогда, казнив шпионов и осведомителей, сломав лживый компьютер, уничтожив весь запас спиртного и наркотиков, взбешенные негодяи взяли курс в открытый космос. Будучи в невменяемом состоянии, они влетели в Солнце и сгорели без следа, открыв дорогу к миру и прогрессу в масштабах всей Вселенной.

Об этом Удалову сообщили в Галактическом центре, куда он летал года через два после описанных событий.

Савичи живут в мире и согласии. Минц не испытывает никаких угрызений совести. Он передал пробирку с вирусом в ООН и теперь войны на Земле невозможны. Ну как могут воевать невидимые враги? На ощупь?

(с) Кир Булычев, 1996.

(с) "ПиФ", 1996.

(с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998, 1999.

(с) Корректор Сергей Рабин, 1999.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Возвышение Удалова

Водевиль в одном действии с прологом

Цикл - "Гусляр"

Написан - 2-3.02.1974

Пролог

Корнелий Удалов шел полем, отягощенный ведром с грибами. Грибы были незавидные, большей частью сыроежки и даже валуи, два подберезовика, один белый, но червивый, найденный на тропинке, где он лежал ножкой кверху - видно, какой-то более удачливый грибник нашел его, разочаровался и выбросил. Человек, который ходил по грибы, а несет домой банальную мелочь, склонен размышлять о тщете жизни и о том, что время бежит слишком быстро, а мы так и не научились тратить его с пользой. Он понимает, что ему уже за сорок, а главного в жизни еще не сделано и даже не выяснено, что в жизни главное. Такого человека обязательно начинают преследовать оводы и кусать комары, его печет солнце, а на лысину ему прыгают кузнечики. Конечно, неплохо бы идти лесом, но человеку обязательно надо пересечь клеверное поле, тяжелое и рыхлое после недавнего дождя. И поэтому человек мечтает о тени, о квасе в холодильнике и думает о том, что никогда больше не пойдет в лес...

И в этот момент раздался грохот, потрясший всю вселенную, заставивший сжаться листья на деревьях и замолкнуть певчих птиц. Нечто громадное, сверкающее, окутанное паром и неземным огнем рухнуло точно посреди поля и оказалось шаром из обугленного металла. Шар достигал четырех метров в диаметре и, очевидно, был космическим кораблем - либо советским, либо американским, либо неземного происхождения.

Пока Удалов стоял неподвижно, размышляя о превратностях судьбы и радуясь тому, что эта чушка не упала ему на голову, в шаре открылся люк и из него поочередно вышли три инопланетных пришельца, отличительной чертой которых было наличие трех ног. Пришельцы повертели зелеными головами, оглядывая местность, и, никого не заметив, побежали к лесу.

- Стойте! - закричал Удалов. - Стойте! Я не причиню вам зла! Я ваш брат по разуму!

Однако пришельцы либо не захотели, либо не смогли понять успокаивающих слов Удалова. Они мчались к лесу так, что только магнитные подковки сверкали на их каблуках.

Удалов испугался, лег на землю и немного полежал, прижав щеку к траве. Он решил, что пришельцы сбежали потому, что их корабль сейчас взорвется. Удалов лежал и ни о чем не думал, а корабль все не взрывался и стоял посреди поля с открытой дверью.

Уставши ждать смерти, Удалов поднялся, смахнул с колен цветы клевера и раздавленных муравьев и медленно направился к инопланетному кораблю. В нем пробудился дух исследователя. Перед дверью он задержался и спросил:

- Здесь кто остался, чтобы войти со мной в контакт?

Нельзя сказать, что он ожидал ответа - спросил только для того, чтобы проявить вежливость.

Ответа не последовало. Удалов поставил на землю ведро с грибами и вошел в космический корабль. Внутри было полутемно, и Удалову пришлось с минуту привыкать к полумраку. Потом он разглядел приборы и руль, которым управлялся корабль, а также койки космонавтов и их личные вещи, забытые в ходе бегства. Удалов присел на стульчик и задумался, что же делать дальше. Видно, придется идти в город и сообщить о космическом корабле куда надо.

По кораблю, где в тесноте и неудобстве жили космонавты, были разбросаны детали одежды, посуда и всякие мелочи. Удалов нашел там голубую каскетку с кометой вместо звездочки и примерил ее. Каскетка пришлась впору. И когда Удалов заглянул в зеркальце, висевшее над рулем, собственный вид ему очень понравился. Затем он поднял с койки хороший инопланетный бинокль и выглянул наружу, чтобы проверить его силу. Бинокль оказался сильным. В него Удалов увидел, как к кораблю, подпрыгивая на кочках, несется зеленый газик, в котором сидят люди в штатском. Когда газик подъехал поближе, Удалов узнал среди пассажиров автомашины лично товарища Батыева, председателя гуслярского исполкома, в просторечье главгора.

Удалов приветственно поднял руку. Машина затормозила, и пассажиры вышли из нее, пораженные редким зрелищем. Они надеялись, что упавший космический корабль - наш, советский и они смогут первыми, раньше партии и правительства, прижать к своей груди смелых космонавтов. Но на корабле не было опознавательных знаков, и по форме он был подозрительным.

И тут приехавшие увидели, что в двери корабля стоит человек в голубой не нашей каскеточке с изображением кометы и с большим иностранным биноклем на груди. Человек этот был невысокого роста, плотный, и весь его остальной костюм изобличал в нем местного жителя - грибника или рыболова.

- Пупыкин, ты что здесь делаешь? - спросил заместитель Батыева по имени Семен Карась.

Он хотел сказать "Удалов", потому что был давно знаком с Корнелием Ивановичем, но в растерянности назвал его именем директора бани Пупыкина, который ничем на Удалова не был похож.

- Пупыкин? - спросил человек в сером пиджаке, которого Удалов уже встречал на совещаниях. Он достал синюю книжечку и записал в нее несколько слов.

От леса бежали деревенские дети с полевыми цветами и кричали:

- Слава космонавтам!

- Я не Пупыкин, - сказал Удалов.

- Он не Пупыкин? - спросил человек в сером пиджаке.

- Постыдились бы, товарищи, - сказал Батыев. - Внешнее сходство не должно вводить в заблуждение.

- Я и сам вижу, что не Пупыкин, - сказал Карась. - Я против света смотрел.

- Откуда будете? - спросил Батыев.

Он не получил ответа, потому что Удалов был растерян и молчал. Молчание Удалова смутило Батыева. Человек в сером пиджаке снова достал из кармана синюю книжку, раскрыл ее и спросил на иностранном языке:

- Ар ю американ?*

Не дождавшись ответа, он задал другой вопрос:

- Вот из йор таск? Ар ю э спай?* *

- Здравствуйте, коли не шутите, - сказал Удалов, спрыгивая на землю и протягивая руку товарищам из горисполкома. - Не узнали, что ли? Удалов я, из стройконторы. Корнелий Иванович Удалов.

Его слова были заглушены звонкими криками пионеров и школьников, которые приветствовали космического героя.

Сквозь детские голоса до Удалова, отличавшегося острым слухом, донеслись слова человека в сером пиджаке, сказанные на ухо Батыеву:

- Допускаю, что он может быть из КНР. Там производят опыты. Нельзя спускать с него глаз. Ясно?

Батыев отступил на шаг. Он смотрел на Удалова с неприязнью.

Удалов надвинулся на Батыева, и тот отступил еще на шаг. Удалов повернулся к Семе Карасю, но между ними втиснулась группа школьников, которые нагрузили Удалова букетами цветов, а один из детей защелкал аппаратом, фотографируя прибытие Удалова из космоса.

Человек в сером пиджаке неуловимым движением протянул руку к мальчику с фотоаппаратом и изъял камеру. Мальчик было заплакал, но человек в сером пиджаке сказал строго:

- Аппарат получишь обратно. Мамку пришлешь, ясно?

Мальчик пошел через поле к лесу, одинокий и грустный, но никто из его товарищей не заметил этой маленькой трагедии. Не заметил и Удалов, который пытался в этот момент пробиться сквозь букеты к Семену Карасю и кричал ему:

- Не Пупыкин я, не Пупыкин! Пупыкин в бане, а я Удалов!

- Я и сам вижу, что не Пупыкин, - сознался Карась. - Какой ты Пупыкин? Пупыкин же в бане. Он и ростом выше.

- А Удалов? - спросил Корнелий Иванович.

- Удалов стройконторой заведует, - сказал Семен Иванович. - Какой ты Удалов?.. Удалов ростом пониже будет.

Батыеву надоело ждать на ветру.

- Попрошу в машину, - сказал он. - Разрешите... подвиньтесь... вот сюда... попрошу...

Человек в сером пиджаке выяснил, кто из детей отличники учебы и поведения, и составил из них охрану космического корабля.

Удалова посадили между человеком в сером пиджаке и самим товарищем Батыевым, и соседи сильно сжали Удалова локтями. Карась сидел рядом с шофером.

- Трогай, - сказал Батыев шоферу.

- А грибы мои? - спросил Удалов.

- Грибы?

- Ведро тут стояло, с грибами. Сыроежки, правда...

Человек в сером пиджаке изогнулся, рука его странным образом вытянулась метра на три, быстрыми движениями обшарила землю, не задевая при этом детей, и нашла ведро с грибами. Но Удалову ведро не отдали, поставили рядом с шофером.

Машина взвыла и поскакала по кочкам. Дети кричали вслед: "Слава героям-космонавтам!" и расходились по местам, чтобы охранять корабль. Те же, кто плохо учился или плохо вел себя в школе, остались в стороне и смотрели на корабль издали.

Пока газик несся к городу, гудя и разгоняя встречный транспорт, человек в сером пиджаке достал из кармана ножичек и начал тихо перепиливать ремешок, на котором висел бинокль. В это время товарищ Батыев по договоренности с ним отвлекал внимание Удалова, показывая ему окрестности и делясь успехами.

- Поглядите налево, - говорил он. - Вы видите богатые колхозные поля, засеянные злаками и овощами. Несмотря на неблагоприятные климатические условия, мы в этом году намерены перевыполнить планы по производству кукурузы на силос, а также по откорму крупного рогатого скота. Некоторые отдельные враги ставят под сомнение возможности нашего района в деле производства бобовых. Но поглядите направо...

- Ш-шшш, - сказал человек в сером, - направо смотреть нельзя.

Удалов знал, что направо смотреть можно, потому что там строилось здание свинарника под его, Удалова, руководством. Но человек в сером, наверное, не знал, что это здание свинарника, а потому на всякий случай запретил смотреть. Его можно было понять. Сегодня ты свинарник, а завтра - объект.

- Можно, - сказал Удалов. - Смотрите, это свинарник.

Тут же человек в сером свободной рукой вежливо, но энергично прикрыл Удалову рот.

Так они и ехали дальше. Человек в сером пилил ремешок и, когда уставал, обыскивал карманы Удалова со своей стороны. Батыев достал из кармана газету и начал читать Удалову статью о международном положении, медленно, но верно произнося отдельные длинные и трудные слова. Жесткая ладонь человека в сером на всякий случай лежала на губах Удалова, и потому тот не мог сказать Батыеву, что эту статью он уже читал и, хоть очень благодарен за внимание, предпочел бы послушать про спорт.

- Куда его? - спросил Батыев, когда машина въехала в город. - К вам?

- Ни в коем случае, - сказал человек в сером. - Все будет официально. Может быть, его на наших менять будем. Может, из Москвы позвонят. К тебе поместим.

- Ко мне нельзя, - возразил Батыев. - Я номенклатура.

- Тогда к товарищу Карасю, - не стал спорить тот, что был в сером пиджаке. С ним тоже не спорили.

Удалова провели в кабинет Карася. Они быстро шли коридором, впереди Карась, за ним Удалов, сзади человек в сером, который не оставлял попыток перепилить ремешок, а совсем сзади милиционер Селькин, которого взяли с площади.

Действие

Секретарша Карася, Мария Пахомовна, давнишняя приятельница удаловской жены Ксении, увидела это шествие, но не разобралась в его значении.

- Корнелий Иванович, здравствуй, - сказала она. - Грибов набрал?

Ведро с грибами осталось в машине под охраной шофера, но Удалов все равно ответил женщине открыто и прямо, как всегда всем отвечал.

- Какие там грибы! - сказал он. - Одни сыроежки. Правда, три белых.

Он забыл, что белый был один и тот червивый.

Человек в сером подтолкнул Удалова в спину, а милиционеру велел остаться возле Марии Пахомовны. Уже скрываясь в двери кабинета, он обернулся и сказал:

- Он такой же Удалов: как ты курица. Понятно?

- Нет, - сказала секретарша.

- Потом поговорим, - сказал человек в сером. - Понятно?

- Нет! - воскликнула бедная женщина. - Корнелий Иванович, что происходит?

Карась зашипел как змея.

Хлопнула обитая черной кожей дверь, и они остались в кабинете втроем.

- Вот так, - сказал человек в сером, подходя поближе к Карасю и говоря шепотом, чтобы Удалов не слышал. - Неизвестно, может быть, он знает русский язык. Поэтому нужна осторожность...

- Знаю язык, знаю, - вмешался Удалов, который все слышал.

- Не перебивайте, - сказал ему человек в сером и принялся вновь шептать на ухо Карасю: - Их обучают нашему языку. Так что в его присутствии ни-ни. Я уже дал указание осмотреть его корабль. Думаю, его сбили наши славные соколы из хозяйства Пантелеенко. Теперь вы будете его отвлекать. Поговорите с ним, а я пойду на связь.

Серый человек испарился, будто его и не было. Удалов мог бы поклясться, что дверь он не открывал и к окну не приближался. Сеня Карась был несколько смущен обществом Удалова и начал листать англо-русский разговорник, разыскивая какое-то нужное выражение.

- Семен, - сказал Удалов, когда они остались одни, - не узнаешь ты меня разве?

Карась наконец нашел нужное выражение и произнес:

- Ду ю лайк аур кантри?*

- Этого я не понимаю, - сказал Удалов. - Это я забыл. Раньше знал иностранные языки, потом забыл.

Карась Удалова понял и испугался. Он был мужчиной некрупным, но полным в животе и чем-то похож на Удалова.

- Нравится ли вам пребывание в нашей стране?

- Если ты, Семен, - сказал удрученно Удалов, - все еще думаешь, что я китаец, то ошибаешься, потому что я русский и живу на Пушкинской, дом шестнадцать. А если мое слово меньше значит, чем слова вашего товарища, с которым я раньше почти не встречался, то мне это обидно.

- Его к нам из области перевели. - Карась осекся, взял себя в руки, вспомнил, что не имеет права иностранному космонавту выдавать внутренние тайны и схватился за разговорник.

- Вот из йор нейм? - спросил он и на всякий случай перевел: - Как ваше имя?

- Удалов мое имя, - ответил устало Корнелий Иванович.

- Знаю, - сказал Карась с некоторым раздражением, какое испытывает руководитель, сталкиваясь с тупостью подчиненного. - Знаем. А на самом деле как?

- Допрашивать меня не здесь надо, - возразил Удалов. - Хотя оснований для этого не вижу. Ведро мое видел? С грибами? Вот я за грибами и шел. А тут корабль упал. Я в него зашел, шапочку взял, а вы приехали. Ну в чем я виноват перед народом и правительством?

- А он куда делся? - строго спросил Карась.

- Кто?

- Который сначала прилетел?

- Которые там были, на трех ножках, в лес сбежали.

- Почему же это они в лес сбежали? Тебя испугались?

- Может, и меня, но вряд ли. Так ты, Семен, лучше бы ловил настоящих пришельцев, чем известного работника городского хозяйства брать в плен и возить под охраной.

- Понимаешь, Удалов, какое дело... - ответил Карась, как бы признавая этим, что и Удалов имеет право на существование. - Ты не представляешь, какой хитрости достигают наши идеологические противники. Для них прикинуться моим знакомым соседом Удаловым ничего не стоит.

- А где же тогда Удалов?

- Чего пристал - где да где? Нет Удалова! Закопали. Может, ты сам и закапывал!

- Это сам себя, что ли?

- Давай не будем притворяться, а?

- Я тебе это припомню. Ты лейку вчера просил? Черта с два теперь получишь.

- А ты не грози. Мне твоя вдова даст.

Тут за дверью послышался страшный шум и грохот ломающейся мебели.

- Ни с места! - взвизгнул Карась, прижав тяжелым животом Удалова к письменному столу и взяв в руку массивную пепельницу.

Дверь распахнулась, и в кабинет ворвалась Ксения Удалова с дымящейся кастрюлей в одной руке и паспортом в другой. Весть о том, что Удалова взяли, настигла ее на кухне, и, не выпуская из рук кастрюли, она схватила паспорт Корнелия, сунула туда свидетельство о браке и побежала в горисполком.

- За что взяли? - крикнула она с порога. - Ничего он не сделал, а если чего натворил, то по незнанию. Отпустите, умоляю вас и заклинаю последними словами!

Карась оробел, стал отступать, но тут в открытую дверь быстрыми шагами вошел человек в сером пиджаке и остановил Ксению такими словами:

- Гражданка Удалова, вы можете утверждать, что этот иностранный космический агент был раньше вашим мужем?

- Как так? - удивилась Ксения. - Вот его паспорт.

- Я не про паспорт. Уверены ли вы, что этот человек некоторое время проживал в вашей семье под видом вашего мужа? Это может иметь важное значение на суде.

- Ты ему, Ксюша, не отвечай, - сказал Удалов, освобождаясь от хватки Карася. - Он тебя на провокацию берет.

- Так он в паспорте прописан. С давних лет. Ребенок у нас есть, - сказала Ксения.

- А какие у него особые приметы? - поинтересовался человек в сером.

- Какие? Ну, лысый он, чавкает, когда щи ест...

- Это не приметы.

- А какие приметы?

- Родинки, шрамы и пятна на коже. Где, как, когда?

- Родинки? - удивилась Ксения. - Родинки есть...

- Ксюша! - предупредил Удалов.

- Вспомнила! Конечно, родинка есть, только место у нее не очень хорошее.

- Ксюша!

- Вы можете сказать мне это по секрету, - сказал человек в сером костюме.

- На ухо. Вот сюда.

- Можно, Корнелий?

- Говори, - махнул рукой Удалов. - Все говори. Только чтобы этот кошмар скорее кончился.

Вошел милиционер с ящиком, из которого торчали разноцветные прутья и свисали волосы проводов.

- По вашему указанию, - доложил он, - сняты все секретные навигационные приборы нарушителя воздушного пространства. Приборы извлечены с помощью молотка и отвертки.

Милиционера звали Пилипенкой, он жил в Красноармейском переулке, за углом от Пушкинской, и, конечно же, знал Удалова, поэтому поздоровался и сказал, ставя ящик на стол перед Карасем:

- Как хорошо, Корнелий, что я тебя встретил!

- Чего уж тут хорошего...

- Я не шучу. Я по делу. Ты же обещал поделиться по части опыта работы в народной дружине с нашей молодежью из речного техникума. Никакой сознательности у тебя нет!

- Уж и не знаю... - вздохнул Удалов, бросив неуверенный взгляд на типа в сером пиджаке.

- Я понимаю, что ты занят, - сказал Пилипенко, неправильно истолковав уклончивый ответ соседа. - Мы все занятые.

Тут человеку в сером надоело ждать, когда друзья наговорятся, и он раздраженно заметил:

- Занятый, так проходи, не мешай работать.

- А чего это вы себе со мной позволяете? - удивился милиционер, который был человеком независимым и даже смелым. В прошлом году он один обезоружил двух преступников, приехавших в Гусляр на гастроли из Лебедяни.

- А то и позволяю. Выйди отсюда!

Милиционер возмущенно вышел. Вся спина его выражала возмущение.

Убедившись, что свидетелей не осталось, человек в сером подозвал к себе жестом Ксению и прошептал:

- Говорите мне на ухо.

- А чего говорить-то? - смутилась Ксения.

- Докладывайте шепотом о месте, форме и размере родимого пятна у вашего супруга.

Ксения густо покраснела и сказала:

- На этой...

- На какой этой?

- На букву я...

- Говори, Ксюша, говори! - подбодрил ее Удалов.

- Так ты сам знаешь, вот и говори!

- Стоп, стоп, стоп, стоп! - закричал человек в сером. - Без подсказок! Будете подсказывать, удалю с поля!

Карась не удержался и захихикал - ему эта ситуация показалась очень смешной.

- Задержанный! - обратился человек в сером к Удалову. - Следовать за мной.

Он широким жестом распахнул дверцу пузатого шкафа, в котором хранились вымпелы, значки, памятные медали и труды классиков марксизма.

- А ну, заходи за дверь, чтобы никто не видел!

Удалов зашел.

- А теперь раздевайся! - велел человек в сером.

Удалов решил было сопротивляться, но передумал - угаданная родинка может его спасти. Он зашел за дверь, распустил ремень и спустил брюки.

Человек в сером пиджаке взял за руку Ксению, провел ее за дверь шкафа и сказал:

- Ну, показывайте.

Карась заглянул через дверцу шкафа сверху, но Ксения замахнулась на него кастрюлей, из которой почти весь суп уже вылился, чтобы не подглядывал.

- Пусть трусы снимет, - сказала она. - Сними, Корнюша, не стесняйся. Тут все свои.

Корнелий спустил трусы, и человек в сером пиджаке нагнулся, чтобы разглядеть родинку в указанном месте.

Родинки не было.

- Вчера еще была, - удивилась Ксения.

- Ясно, - сказал человек в сером пиджаке. - Одевайся. Этого мы и ожидали. Ваш брат всегда попадается на мелочах. Небось не думал твой шеф, что мы брюки с тебя снимем!

- Погоди, - сказал Удалов, все еще находясь в позе пингвина, который разглядывает своего детеныша, укрывшегося у него между лап для спасения от жгучего мороза Антарктиды. - Должна быть.

Человек в сером пиджаке пронзил Ксению взглядом и произнес с гипнотизирующей силой:

- Вы, гражданка, у своего мужа видели родинку. А у этого родинки нет. А кстати, вы у своего мужа когда-нибудь видели такую фуражку с таким гербом?

И он указал на голубую каскетку с изображением кометы, которую Корнелий забыл снять в помещении, хоть и был человеком воспитанным.

И тогда Ксения залилась горькими слезами и сказала:

- Но он такой похожий!

- Ксения!

- Не приближайтесь к ней! Если вы - это вы, то где родинка?

- Ксюша, может, ты не там посмотрела? - молил Удалов. - Мне же не видно в таком месте!

Карась крепко схватил Удалова за руки, чтобы он не прибегнул к секретным приемам джиу-джитсу.

- Спасибо вам, вы наш человек, - сказал человек в сером пиджаке, крепко пожимая руку Ксении и выталкивая ее в прихожую.

- Может, я плохо посмотрела, - сказала Ксения. - Может, я стороной тела ошиблась?

- Все ясно, все ясно, не давайте себя запутать. Нет у него родинки ни с какой стороны.

И он стал подталкивать Ксению к двери.

- Ксения, заботься о ребенке! - крикнул Удалов вслед жене. Он был на нее не в обиде.

Ксения плакала. Человек в сером пиджаке все-таки выставил ее за дверь, где она присоединилась к милиционеру и Марии Пахомовне. Те встретили ее сочувственно, и Мария Пахомовна сказала:

- А как замаскировался, стервец!

Милиционер Пилипенко сказал:

- Любопытно, что они с настоящим Удаловым сделали? Может, под поезд бросили? Они обычно под поезд кидают... А я ему про народную дружину сказал... Не стоило раскрывать наших карт.

Ксения тихо рыдала.

В кабинете Карася человек в сером пиджаке извлек из кармана моток тонкой и прочной капроновой веревки, и Удалов удивился тому, как много у этого человека вмещается в карманы, а потом почему-то подумал, что его сейчас будут вешать и даже бросил обреченный взор на люстру, прикрепленную за крюк к высокому потолку, хотя, конечно, никто его вешать не собирался.

- Думаю, для надежности стоит привязать его к креслу, - сказал человек в сером пиджаке. - Если мы его упустим, нам не простят.

- Конечно, товарищ, - согласился Карась. - Я его держать буду. А вы туда сообщили?

- Уже вылетают, - сказал человек в сером пиджаке, разматывая веревку. - Ждем с минуты на минуту. Наши люди дежурят на аэродроме. Поэтому и надо спешить. Между нами говоря...

Карась вздрогнул и выразительно повел глазами в сторону Удалова.

- Ничего, - сказал человек в сером. - Я проверял, он по-русски плохо понимает. Будем менять его на нашего человека. Может, даже уже договоренность есть.

- А с кем меняться будете? - спросил Удалов.

Человек выразительно покрутил пальцем у виска.

- Ладно уж, договаривайтесь с кем хотите, - махнул рукой Удалов. - Только скорее. А то у меня стресс.

- Я тебе покажу стресс! - пригрозил человек в сером, прикручивая Удалова к креслу.

Карась подвинул по столу ящик с приборами, выломанными из космического корабля, и достал лист линованной бумаги.

- Я буду фиксировать, - сказал он.

- Правильно. Вам бы у нас работать, - похвалил его человек в сером пиджаке.

- Спасибо, - с чувством сказал Карась, развинчивая ручку. - Никогда не поздно.

Человек в сером пиджаке вытащил из ящика длинный цилиндр с двумя шишками на концах и с оборванными проволочками, свисающими с боков.

- Хотя бы с этого начнем, - сказал он. - Это что такое? Для чего употребляется? Для съемки?

- Честное слово, не знаю, - сказал Удалов. - А вы это откуда выломали? Могут быть неприятности.

- Удалов, - укоризненно сказал Карась, - как тебе не стыдно грубить товарищу майору?

- А я вам не Удалов, - ответил Удалов, терпение которого уже иссякло. У него за какие-нибудь два часа отобрали доброе имя, национальность, жену, сына, народную дружину, а взамен оставили только чужую голубую каскетку. - Я неизвестной национальности нарушитель воздушного пространства.

- Записывай, Карась! - сказал человек в сером пиджаке, не скрывая торжества в голосе. - Признался в том, что проник в воздушное пространство незаконно и с целью... С какой целью?

- Какая вам лучше, с той и проник.

- Проник с целью взорвать объекты в районе города Великий Гусляр.

- Но он этого еще не говорил, - попытался соблюсти приличия Карась.

- Сейчас скажет, - ответил человек в сером.

- Скажу, - согласился Удалов. Веревка резала ему руки и хотелось пить.

- Тогда записывай, Карась. Он уже во всем сознался.

Карась начал записывать крупными буквами удаловские признания по части его вредного образа действий, а человек в сером пиджаке подсказывал ему детали. Потом обернулся к Удалову, который с тоской смотрел, как за окном беседуют голуби:

- Предупреждаю, что тебе придется на каждом листе внизу подписываться.

- А у меня руки связаны...

В этот момент в дверь громко постучали.

- Мы же заняты, - возмутился Карась.

Человек в сером сказал:

- Одну минутку. Сейчас я им отвечу.

Из своего бездонного кармана он достал пистолет-пулемет и снял предохранитель. На цыпочках подошел к двери. Удалов и Карась невольно замерли. Карась пригнулся к столу, а Удалов вжался в кресло. Человек в сером резким движением распахнул дверь. Он поднял пистолет-пулемет так, чтобы тот был нацелен в грудь любому, кто попытается войти в кабинет.

- Руки! - коротко сказал он.

В дверях кабинета стоял сам товарищ Батыев. Он побледнел и медленно поднял руки.

И в то же мгновение два незнакомых Удалову человека вынырнули из-под подмышек товарища Батыева, влетели в кабинет и выбили оружие из рук человека в сером. Оружие отлетело к потолку и дало короткую очередь. Посыпалась штукатурка.

Один из вбежавших ударил ребром ладони по горлу человека в сером, и, пока тот медленно, как в фильме с приключениями, падал на персидский ковер машинного производства, второй из вбежавших незнакомых людей воскликнул:

- Да это же Матвей из второго отдела!

- Перестарался майор, - сказал второй незнакомец с искренним сочувствием и, выглянув в прихожую, приказал милиционеру Пилипенко вынести и положить где-нибудь бесчувственное тело товарища Матвея.

Только потом, когда товарищ Батыев догадался опустить руки, товарищ Карась, бережно поддерживая под локоть, провел его к своему столу, а Мария Пахомовна быстренько вымела осыпавшуюся штукатурку, пулеметные пули и гильзы, вспомнили об Удалове.

- Это он? - спросил Батыев, словно впервые встретился с Корнелием.

- Это...

Дальше Карась заговорил шепотом, и Удалов, который был очень доволен, что его все-таки не подстрелили, не стал прислушиваться к разговору начальства. В другом случае он бы доказывал и спорил, даже, может, напомнил бы Батыеву, как тот три дня назад грозился снять Удалова с занимаемой должности за то, что его контора не выполнила ремонт дома отдыха. Но теперь он молчал. Он только думал, что, судя по современной международной обстановке, лучше, если его признают американским космонавтом, а не китайским или еврейским. Ведь если признают американским, то допросят, погрозят, подержат в тюрьме (в Москве ведь, в столице, не в нашей провинции), и тебе придется признать, кто и зачем тебя подослал. Потом наверняка международное сотрудничество возьмет верх, и отправят Удалова обратно в Соединенные Штаты Америки в порядке обмена, там он поживет, пока все не выяснится, вернется обратно, приодевшись и даже купив кое-чего для жены и сына. Но если придется признаться в том, что ты китаец, тогда путь твой, Корнелий, лежит в город Пекин, где тебе обломают собачьи ноги-руки и отправят в деревню навоз перебирать, перевоспитываться. Ну, а если признают евреем? Вышлют к ним, на их родину. А по дороге обязательно доберутся до Удалова палестинские экстремисты и взорвут его пластиковой бомбой. И за дело. А если не взорвут - и того хуже, забреют Удалова в еврейскую армию, сделают ему обрезание, и занесет песок его кости в суровой Синайской пустыне... Слеза покатилась по щеке Удалова. А за полуоткрытой дверью все плакала, не могла удержаться Ксения, которая вспомнила уже, что ошиблась с родинкой. Та родинка была вовсе не у Удалова, а у давнего знакомого ее молодости, о котором Удалов и не знал, но большое душевное расстройство и напряжение как бы застили туманом глаза Ксении, и она спутала местоположение... Теперь-то она ясно вспомнила, где настоящая родинка, удаловская, но тот человек, который задавал вопросы, только что был пронесен мимо в таком состоянии, что уже ничем не интересовался. И Ксения не знала, у кого требовать, чтобы с Удалова снова сняли штаны.

- Развяжите его, - сказал товарищ Батыев громовым голосом.

Эти слова дошли до задумавшегося Удалова не сразу. Только когда один из незнакомцев стал распутывать веревку на его онемевших руках, он понял, что пришло освобождение.

Сам товарищ Батыев лично помогал разматывать Удалова, а Семен Карась дрожащей от переживаний рукой налил воды в хрустальный стакан из графина и поднес стакан Удалову, тому самому Удалову, которого только что за человека не держал. И тогда Удалов понял, что его все-таки решено считать американским гражданином.

Товарищ Батыев сказал:

- Надеюсь, вы не обиделись на наших сотрудников, которые проявили бдительность, и я думаю, когда ваши товарищи встретят впервые наших посланцев, они тоже проявят бдительность. Разве в этом есть что-нибудь удивительное?

- Нет, ничего удивительного нет.

- Представьте себе... - Товарищ Батыев был руководителем современного склада, с университетским значком в петлице и в хороших очках, привезенных из командировки на конгресс энтомологов в Испанию. Там он выступал в роли большого специалиста по сосновому точильщику и видел много интересного из архитектурных памятников и тяжелой жизни местного населения. - Представьте себе, что вы выходите в ваш лес и тут падает наш корабль. Без опознавательных знаков. Вы ведь тоже можете решить, что корабль подослан с определенной целью...

Тут товарищ Батыев осторожно подмигнул, потому что ему надо было улаживать отношения с этим чертовым пришельцем, которые так преступно испортили слишком ретивые подчиненные.

Удалов не знал, - откуда ему, связанному, было знать, - что после сигнала товарища Матвея в сером пиджаке, в области началась паника, которая докатилась по проводам до самой Москвы. Оттуда тут же пришло сообщение, что, по всем данным, корабль, приземлившийся под Великим Гусляром, не был ни американским, ни китайским, ни каким другим, а самым настоящим межзвездным кораблем, вестником далеких звездных миров, на которые указывал Циолковский и контакта с которыми давно ждали в соответствующих кругах. Больше того, высказывалось мнение, что инопланетные пришельцы могут первоначально с целью контакта приземлиться в какой-нибудь буржуазной, империалистической или, на худой конец, неприсоединившейся стране. На это компетентные люди резко возражали, так как инопланетные пришельцы, будучи передовыми в области идеологии, никогда не позволят себе идти на контакт с отсталыми в общественном отношении формациями, хотя могут быть введены в заблуждение. И поэтому, когда из Москвы позвонили товарищу Батыеву и сказали, что реактивный самолет вылетает в ближайшие десять минут, имея на борту ответственных товарищей, а последующие самолеты полетят следом, Батыев понял - или пришелец, прилетевший в вверенный ему район, будет приемом доволен, или он сам будет недоволен жизнью в целом.

И тут же обнаружилось, что, пока Батыев получал накачку из Москвы, за пришельца взялся майор из городского управления и уже привязал его к стулу веревкой. Но самое тревожное, что по его приказу из корабля выломаны все ценные приборы и отправлены в горисполком на предмет выяснения их шпионской сути.

С минуты на минуту могли прилететь академики, генералы и руководители правительственных органов. И пришелец, очень похожий на директора стройконторы Удалова, сидит привязанный к креслу и подвергается непристойному допросу.

И хоть пришелец, растирая поврежденные веревкой руки и стряхивая с себя штукатурную пыль, упавшую на него после столь неудачной стрельбы в кабинете Карася, делал вид, что не обижается, Батыев с каждой секундой все более проникался справедливым гневом на этого идиота Карася, не говоря уже о КГБ в целом. Но с КГБ взятки гладки. Они всегда при исполнении. А вот с Карася мы спросим. Без снисхождения.

- Ты чего ему подсовываешь! Ты чего подсовываешь нашему дорогому инопланетному гостю! - воскликнул Батыев, отводя в сторону толстую руку Карася со стаканом воды.

- Она кипяченая, - только и мог сказать Карась.

- У тебя что, представительской нет? У тебя, хочешь сказать, в нижнем ящике стола нет бутылки коньяка "Двин"?

- "Двина" нет, - бормотал Карась, потому что наступил его последний час. - Есть "Мартель", на областной конференции давали.

- А ну!

Карась изогнулся и извлек из нижнего ящика стола бутылку французского коньяка большой выдержки и начал зубами скусывать пробку. Один из незнакомцев элегантным, привычным движением вынул бутылку изо рта у Карася, свинтил пробку, второй незнакомец поднес стакан, и тот тут же был наполнен коньяком.

Товарищ Батыев лично поднес стакан Удалову.

- Примите, - сказал он. - С дороги никогда не мешает.

- Ну что вы, - сказал Удалов. - Днем, в рабочее время...

Карась, которому никто ничего не объяснил, все еще держал Удалова за американско-китайского космического шпиона и полагал, что поведение товарища Батыева объясняется в первую очередь тем, что к врагам угодил какой-то наш космонавт и его нужно срочно выменять, пока не наговорил там лишнего. А может быть, думал он, произошло какое-нибудь потепление в международном климате и этого шпиона вовсе решено сделать общим международным героем. А вот мысли о том, что есть жизнь на других мирах, Сеня Карась не допускал, потому что не мог смириться с тем, что Земля круглая. Он про все знал, читал газеты и так далее, отмечал вместе со всем народом День космонавтики, но в душе считал Землю плоской, а остальное - требованиями текущей политики.

- Не отказывайтесь, - настаивал товарищ Батыев, поднося стакан к самым губам Удалова. За стеклами импортных очков его глаза сверкали строго, как на квартальном совещании по сельскому хозяйству.

- Только если за компанию, - сказал Удалов наконец. - Только если с вами.

Громкий вздох облегчения вырвался из груди Батыева. Пришелец не сердился!

Батыев сделал пальцами знак, и незнакомец тут же налил во второй стакан и ему.

Карась пытался из бутылки слить себе в третий стакан, но незнакомец ему не позволил. Он знал, кто тут прав, кто виноват.

- Закуску, - приказал Батыев.

Карась засуетился, позвонил Марии Пахомовне, и та принесла из холодильника на тарелочке чуть подсохшие бутерброды с семгой. Сделала она это моментально, потому что обрадовалась облегчению в судьбе Корнелия Ивановича, которого по необразованности хотели посчитать за американского шпиона. Когда она выдала тарелочку и вернулась к себе в приемную, то сказала Ксении, ожидавшей на кожаном диване:

- Сердце мне подсказывает, что все образуется. Твоего Сам из стакана поит.

- Лучше бы отпустил. Я сама ему поднесу дома, - сказала Ксения. - Где ты видела, чтобы главгор простого директора стройконторы из рук поил? Не кончится это добром.

Не могло быть более ошибочного мнения.

Батыев выпил с Удаловым. От французского коньяка перехватило дух, и, прежде чем приняться за бутербродики, пришлось им похватать с минуту воздух ртами, как рыбам на суше. Но ничего, обошлось. Оба они были привычные.

Батыев искательно поднял взор к ополовиненной бутылке. Карась сказал: "С легким паром", дверь распахнулась от удара, так что все подскочили, а незнакомцы схватились за бедра - хотели достать табельное оружие, да не успели, и ворвалась на этот раз Ксения, которая поняла, что с переменой начальства есть надежда отспорить мужа.

- Снимай штаны! - закричала она, тяжело дыша, отчего ее полная упругая грудь бешено вздымалась. - Я покажу.

Батыев стоял, двигал ртом, но произнести ничего не смог. Удалов хотел было сказать, объяснить, но от принятого коньяка произошла временная местная анестезия языка. Карась зажмурился. Незнакомцы все еще рассуждали, стрелять или не стрелять, как Ксения завопила снова:

- Снимай штаны, говорят тебе!

Тут Батыев в полной тишине начал быстро рассупонивать ремень, не отрывая взгляда от грудей Ксении, а Удалов испугался, что он может, пользуясь служебным положением, соблазнить Ксюшу, и двинулся к нему, чтобы воспрепятствовать. Батыев отталкивал его локтем, повторяя почти беззвучно:

- Какая баба! Какая баба! Жанна д'Арк!

Штаны его упали на пол, обнаружив длинные серые трусы, а Удалов постарался подхватить их, только Ксения не потеряла присутствия духа. Она поглядела на мужские прелести Батыева и приказала ему:

- Одевайсь! Не про тебя спрос. Я хочу родинку у Удалова показать. Вспомнила я, на другой ягодице и поближе к серединке! Давай, Корнюша, покажи этому козлу свой зад.

Батыев стоял, придерживал едва державшиеся штаны, а Карась, который уже сообразил, что к чему, стал давиться от непочтительного смеха и объяснять, что Ксения - жена Корнелия Удалова из стройконторы и приняла космического путешественника за своего мужа, что и пытается доказать с помощью родинки, с которой произошел конфуз в присутствии товарища майора.

Ксюша тоже пришла в себя, смутилась, отвернулась от Батыева, и Корнелий, успокоив ее как мог, вывел из кабинета. Ксения принюхивалась на ходу и уже подозревала мужа, что он придумал эту инсценировку, чтобы напиться с новыми приятелями. Но Корнелию удалось уговорить жену подождать немного в приемной у Марии Пахомовны.

Когда Удалов вернулся в кабинет, Батыев уже привел себя в порядок и, смущенно улыбаясь, протянул Удалову второй стакан коньяку. Карась стоял рядом и судорожно облизывался.

- Бабы у нас тут огонь! - сказал Батыев смущенно. Опять конфуз с космонавтом - что же нам, русским людям, так не везет в межпланетном содружестве!

- Согласен, - сказал Удалов, принимая стакан.

- Давай за баб употребим, - предложил Батыев.

- Так она ничего, - сказал Удалов. - А сейчас за меня переживает. Можно понять. Сколько же прожили!

- Это бывает, - согласился Батыев. - Огонь баба!.. А ты женись на ней. Свадьбу сыграем. Как ее зовут, Семен?

- Ксения, - сказал Карась. - Ксения Удалова.

- Ну вот, женим тебя на Ксении. Найдешь свое человеческое счастье!

Батыев возмечтал, чтобы космический странник дал согласие. Это была бы инициатива, которую одобрит и Политбюро - такой шаг к межгалактической дружбе! А если устроить так, чтобы свадьбу сыграть у них...

- А меня к себе на свадьбу позовешь, - сказал Батыев. - Согласен?

Удалов согласился. Но сказал:

- Только вот перед соседями неудобно.

- С соседями поговорим.

- А сын?

- Сына я усыновлю, - сказал Батыев.

Больше у Корнелия аргументов не осталось, и они выпили по второму стакану.

Приятное тепло разлилось по утомленному происшествиями удаловскому телу. В голову ударило и принесло расслабление и добрую любовь не только лично к товарищу Батыеву, но и к другим, милым и отзывчивым людям.

- Ну и как там у вас? - спросил Батыев, усаживаясь напротив Удалова с бутербродиком в руке. - Большого прогресса достигли?

- Ничего, не жалуемся.

Удалов понимал, конечно, что его опять не за того принимают, но спорить не стал, не хотелось обижать хорошего товарища Батыева. За такой коньяк можно и душой покривить. А то еще снова привяжут.

- Долго к нам летели?

- Как вам сказать...

- Понимаю, понимаю... - Батыев окинул взглядом присутствующих в кабинете, но никто из них не изъявил желания уйти.

- Один добирались?

- Сюда-то?

- Сюда.

- Вот меня товарищи привезли. Товарищ Карась и еще один, его майором тут называли.

- Понятно. - В голосе Батыева звякнул металл. - С этими товарищами мы разберемся, поговорим, не беспокойтесь. От ошибок не гарантирована ни одна система. У нас ошибок меньше, чем в системе капиталистической эксплуатации, но, сами понимаете, люди есть люди... И хоть мы уже уничтожили социальные причины пьянства, хулиганства и проституции, отдельные случаи, тем не менее, имеют место под влиянием враждебной нам пропаганды.

- И проституция наблюдается? - удивился Удалов. Об этом он раньше в родном городе не слыхал, ему не сообщали.

- Нет, - сказал товарищ Батыев. - Не в прямом смысле, а в больших городах и только в виде исключения.

- Ага, - сказал Удалов.

- А вы русским языком хорошо владеете, - сказал Батыев. - Почти без акцента. У себя на родине изучали?

- Дома, - согласился Удалов. Интересно, подумал он, а какой у меня теперь акцент? Постараюсь следить за собой, чтобы не было никакого акцента.

- Этот гражданин, - Карась пытался вернуть себе расположение товарища Батыева, но не знал, как это сделать, - также хорошо владеет и английским языком. Мы с ним беседовали.

- Чего? - испугался Батыев. Он понял, что, если эти сведения проникнут в западную прессу, там поднимется бешеная кампания, направленная на дискредитацию нашей страны. Наймиты пера тут же заявят, что инопланетный пришелец летел вовсе не к ним, а на Запад и его попросту захватили наши истребители-перехватчики и заманили в плен.

- Я точно говорю, - настаивал Карась, который хотел показать свою образованность. - А вы подтвердите: мы по-английски с вами говорили?

- Это он говорил, - сказал Удалов. - На каком языке он со мной говорил, не скажу, не уверен. Но все требовал, чтобы я ему какие-то сведения сообщил...

Карась заметно задрожал. Он понял, что сказал лишнее. Это поняли и незнакомцы, которые с обеих сторон сдвинулись и прижали его локти.

- Удалов! - взмолился Карась, забыв, кто перед ним сидит. - Скажи, что я по настоянию органов. Скажи, что я по разговорнику. Скажи им, что я никаких языков не знаю!

- Это точно, - сказал Удалов, который был добрым человеком и зло не помнил. - Он по наущению и по разговорнику.

Но было поздно. Незнакомцы быстро вывели Карася из его кабинета, а тот почти не сопротивлялся, только кричал по пути:

- Я же неграмотный! Я же алфавита не знаю!

По выходе Карася Батыев нагнулся поближе к Удалову и сказал тихо:

- Вы его не жалейте. Он заслужил. Интриган, знаете?

- Знаю, - сказал Удалов. Раньше бы не сказал, да еще Самому. Но сейчас был пьян и решил, что городу лучше будет без Карася, народ станет жить свободнее, зажиточнее, средние руководящие кадры получат больше личной инициативы. Уж очень этот Карась наглый взяточник и мздоимец. Все это он и сказал товарищу Батыеву. Батыев с готовностью поддержал соображения Удалова и даже изъявил удивление и почти восторг по поводу того, как в далеких звездных мирах осведомлены о жизни его родного города.

- Я надеюсь, вы нас не осудите, - продолжал Батыев. - Наши товарищи вынули из вашего корабля некоторые детали. Надеюсь, не самые жизненно важные, но вынули. Хотели поближе ознакомиться. Заблуждались. Я бы мог отмежеваться, но считаю своим долгом нести ответственность за все, что происходит во вверенной мне части нашей страны.

- Так я что вам скажу, - доверительно сообщил Удалов. - Если взяли, значит, надо на место положить. А то неудобно получится.

- А если осторожно положим, жаловаться не будете?

- А мне что? - сказал Удалов. - Мне это дело до лампочки.

По этому поводу Батыев обрадовался, а потом предложил еще принять, что и сделали с помощью двух незнакомцев, которые вернулись в кабинет и присутствовали, даже сказали им вслух: "За ваше здоровье".

После этого Удалов совсем полюбил товарища Батыева, а Батыев полюбил Удалова. Только Удалов любил с открытыми глазами. Он знал, что Батыев - это главгор, но хороший, душевный человек. То есть любил он не кого иного, как Батыева. А Батыев заблуждался. Если бы он поверил, что Удалов - это Удалов, то разлюбил бы. А пока они обнялись и спели популярные песни. Если Удалов где забывал слова, товарищ Батыев ему подсказывал и не удивлялся - инопланетный пришелец вправе не знать про Каховку и про тайгу, которая под крылом самолета, хотя, конечно, стыд и позор ему не знать песню, где действие происходит на пыльных тропинках далеких планет. Об этом он со всей прямотой сказал Удалову, и Удалов не обиделся, понял. Незнакомцы тоже пели, но вполголоса, чтобы не затенять руководящих товарищей. А за дверью, в приемной, грустила Ксения, различала высокий и веселый голос мужа, но не вмешивалась, а только повторяла: "Вот пусть он у меня попробует домой вернуться!"

По окончании песен обнялись и хотели было пойти в пляс, но в дверь заглянул милиционер Пилипенко и сказал, что там рвется какой-то из области. Его впустили, но оказалось, что это не Настоящий из Области, а просто какой-то профессор, специалист якобы по иноземным цивилизациям. Он в Удалове не признал пришельца, чем очень обидел и Батыева, и Корнелия, и они вместе с незнакомцами профессора из кабинета выгнали, чтобы не выдавал себя за кого ни попадя и не вводил в заблуждение.

- Ты только подумай, - сказал потом Батыев Удалову. - Он тебя за простого человека принял. Это же, можно сказать, оскорбление.

- А я не прост, - ответил Удалов. - Простых людей вообще не бывает.

Батыев обнялся с Удаловым и поцеловался с ним в губы троекратно. Потом они договорились звать друг друга на "ты".

Тут и приехали товарищи из области.

Они были совсем трезвые и потому не сразу разобрались, кто пришелец, а кто свой. Им объяснили, а один из них сразу сказал:

- Это только доказывает, что во всей вселенной действуют одни и те же законы.

- Наши законы, - сказал ему секретарь обкома Чингисов и тоже троекратно поцеловался с Удаловым.

- Поздравляем вас, товарищ, с благополучным прибытием! - крикнул он.

Обнимаясь с Удаловым, он уловил исходящий из его рта запах хорошего коньяка, и у него отлегло от сердца. Он ведь тоже всю дорогу беспокоился, доволен ли пришелец, хорошо ли ему.

- Я с ним принял бутылочку, - сказал ему Батыев, понизив голос. - Вы уже простите, я так не употребляю, только за компанию или по делу...

- Знаем, как ты не употребляешь, - сказал ему секретарь обкома. Но не сердито, а так, по-братски.

Батыев подумал, что, если все дальше гладко пойдет, открывается прямая дорога в область.

Секретарь обкома сделал знак рукой, и его секретари и незнакомцы, которые с ним приехали, внесли заготовленный на всякий случай сундук с припасами.

- Сейчас, - сказал Чингисов, - по случаю нашей встречи, а также раз уж вы устали с дороги, устроим маленький закусон.

- Ну, гуляем! - сказал Удалов с некоторым ужасом.

Все обрадовались, забили в ладоши, а журналист, который уже снял удаловское объятие с Чингисовым, вытащил магнитофон и попросил:

- Ну, два слова, первые впечатления.

- Речь скажи, - поддержал журналиста секретарь. - Если надо, то мой референт Рабинович сейчас подготовит.

- Это правильно, - согласился Удалов, - пускай подготовит. Все-таки мероприятие.

Со стола сбросили телефон и чернильный прибор, постелили чистую скатерть, принесли из райкомовского буфета приборы и хлеб с маслом, а Удалов в это время немного вздремнул на кресле, надвинув на лоб каскетку. Все говорили шепотом, не беспокоили, а товарищи Батыев и Чингисов проверили все, что написал референт Рабинович, кое-что вычеркнули, кое-что добавили.

Рабинович оправдывался.

- Я, - стенал он шепотом, - раньше не имел опыта написания выступлений для столь отличающихся от нас товарищей. Но показания товарища из местного горкома и общее впечатление убедили меня, что прилетевший к нам с отдаленных звезд товарищ проникнут нашим, прогрессивным образом мыслей. Я думаю, что нужно по возможности записать его речь, может, ее возьмут на московское телевидение, на первую программу.

А Удалову снился сон, связанный с его дальнейшим повышением. Во сне он уже подлетал к Москве, и самолет, несущий его на борту, медленно приземлялся в аэропорту Шереметьево. К самолету раскатали красную ковровую дорожку, а из здания, украшенного красными флагами, вышли руководители партии и правительства и солидно направились навстречу первому гостю из иной звездной системы, который прибыл сюда, чтобы поделиться знаниями, опытом строительства и вообще проявить дружбу и сотрудничество. И вот все встречающие отстали на один шаг от первого Встречающего, и тот раскрыл объятия...

Тут Удалов очнулся и удивился. Как же это он во сне считал себя не советским человеком! Ему стало немного страшно и стыдно, но тут же он подумал, что, вернее всего, он уже не Удалов, а самый настоящий звездный пришелец. Ведь не зря же даже близкий человек, жена, не нашла приметной родинки. И поэтому, когда Чингисов протянул ему бумажку с речью для произнесения на торжественном обеде, Удалов блеснул глазками на накрытый стол и понял, что обязан отработать надвигающуюся выпивку и сказать приготовленные слова.

В кабинете уже стояла кинокамера, горел свет и суетились операторы. Незнакомая женщина в белом подошла к Удалову, причесала его немного и подмазала ему щеки розовой пудрой. Удалова провели за стол, и по обе стороны его встали Чингисов и Батыев.

Подняли первый тост за дружбу и процветание. Подняли второй тост за приезд. Потом Удалову подмигнули, и он развернул бумажку, написанную товарищем Рабиновичем с помарками других товарищей.

- Дорогие товарищи! - прочел Удалов. - Дамы и господа!

Удалов окинул взглядом стол, но ни дам, ни господ не заметил. Потом сообразил, что передача будет рассчитана на весь мир и потому нужно мыслить широко. И он продолжил чтение, несколько задерживаясь на сложных словах и читая их по складам.

- Разрешите мне приветствовать вас на советской земле в канун большого праздника - завершения очередного пятилетнего плана...

За дверью послышались шум и суетня. Кто-то кого-то в дверь не пускал. Незнакомцы, удивленные и возмущенные попыткой вторжения, бросились к двери и, к сожалению, опрокинули кинокамеру.

- Эх, - вздохнул Рабинович, - придется вам всю речь снова читать.

- Вижу, - сказал Удалов.

Незнакомцы старались сдержать страшный натиск с той стороны, грудью держали дверь, но странная, неземная сила оттолкнула их, и вместе с сорвавшейся с петель дверью они были вброшены в кабинет.

"Да, - подумал Удалов снова, - есть еще враги нашей дружбы".

В дверном проеме обнаружились три странных существа совершенно фантастического вида, в одежде, которая прикрывала их почему-то только выше пояса, хотя ниже пояса у них ничего неприличного не было. Существа стояли на трех ногах каждый и махали множеством рук, чтобы навести порядок. Сначала их никто не хотел слушать и раздавались лишь отдельные крики: "Хулиганство!", но потом все трое так громко рявкнули на присутствующих, что пришлось их выслушать, потому что тот, кому не положено, так рявкать не будет.

- Это что же есть получается? - воскликнул один из трехногих монстров с явным неземным акцентом. - Не успеешь отвернуться, а тебя уже грабят? Мы есть будем жаловаться в ООН, да!

- Что такое? - спросил строго Чингисов у Батыева. - Здесь твое хозяйство, ты и разбирайся, что за претензии у товарищей.

- Да-да, - сказал Батыев. - Давайте выйдем, товарищи, поговорим, все выясним. А еще лучше заходите завтра ко мне часиков в одиннадцать на прием. Там все и провентилируем. А то, видите, у нас сейчас мероприятие по встрече с инопланетным гостем. - И Батыев указал на Удалова. Скандала он не хотел, неизвестно еще, что за стиляги и хиппи приперлись.

Трехногие взглянули на Удалова, и один из них закричал:

- Так вот кто спер мою любимую форменную фуражку!

А второй увидел, что на груди у Удалова все еще висит бинокль, и закричал:

- Ясно, кто есть похититель мой бинокль!

- Да не хотел я красть, - возразил Удалов. - Только примерил, тут меня и скрутили.

Удалов тут же снял с себя каскетку и протянул одному из трехногих. Снял с груди бинокль и протянул второму трехногому.

- Это еще ладно, - смягчился трехногий. - А куда стащили наши приборы? Что же получается за местность у вас? Такого мы еще не встречали ни на одной планете. Не успели отойти в лес по случаю несварения желудка, как нас полностью обокрали, а потом еще в наш родной корабль пускать не хотели.

- Приборы? - спросил Удалов. - Приборы вон там, на тумбочке стоят, в ящике.

Трехногие подобрали и приборы. И при том качали головами, находя приборы в плачевном состоянии.

- Больше мы к вам ни ногой, - сказали трехногие хором. - Никогда. Через двадцать минут улетим на нашу родную Альфу Центавра, только вы нас и видели, недостойные гуслярцы!

- А жаль, - сказал Удалов вслед настоящим иноземным пришельцам.

Пришельцы ушли, захватив ящик с деталями. Будто их и не было.

А в кабинете еще несколько секунд стояло подавленное молчание, до тех пор стояло, пока оставшиеся не поставили общими усилиями на место дверь.

Товарищ Чингисов перевел дух, словно долго бежал. Потом повернулся к Батыеву и спросил его:

- Что за психи к тебе в кабинет врываются? Как ты так всех распустил?

- Не мой кабинет, - ответил Батыев. - Карася кабинет. Это он всех распустил. Только мы его сегодня уже лишили народного доверия, сняли, будет библиотекой заведовать.

- Вот это правильно. Ты потом проверь, что за люди, зачем шумели.

- Обязательно, - сказал Батыев. - Вот завтра придут они ко мне на прием к одиннадцати, там я с ними серьезно поговорю. Они у меня разучатся без вызова в кабинет заходить.

А раз все уладилось, то товарищ Чингисов обернулся к Удалову, который собирался, пока они заняты, вырваться из кабинета, соединиться с женой и пойти потихоньку домой.

- Вы куда, товарищ пришелец? - спросил Чингисов строго.

- Домой, - сказал Корнелий Иванович. - Какой я пришелец? Вот они, настоящие, уже улетели.

- Давайте, товарищ, без штучек, - обиделся Чингисов. - У нас пока другого пришельца нет, а мы уже в Москву рапортовали. Эй, операторы-моператоры, как вас там, включайте машину, будем приветственную речь продолжать.

Загудела камера. Удалов вернулся на место, развернул бумагу и начал читать с самого начала.

Занавес

(с) Кир Булычев, 1974, 1996.

(с) "Хронос", 1996.

(с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998, 1999.

(с) Корректор Сергей Рабин, 1999.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Воспитание Гаврилова

Рассказ

Цикл - "Гусляр"

Гаврилов рос без отца.

Отец где-то существовал и присылал телеграммы к праздникам.

Мать боялась, что Гаврилов вырастет бездельником, и потому была к нему строга. В то же время отказывала себе во всем, чтобы ребенок был счастлив.

Бездельника из Гаврилова не получилось, но и трудиться он не любил, и в классе не был первым учеником. А любил он читать, слушать очень громкую музыку, купаться, играть в волейбол, спать после обеда, а также утром, когда надо вставать в школу.

По мнению жильцов дома ј 16 по Пушкинской улице, Гаврилов был плохо воспитан и груб.

Вот с этими его качествами связана история, которую помнит старик Ложкин.

Гаврилову тогда было пятнадцать лет.

Он сидел на подоконнике и, включив на полную мощность систему, из которой несся голос певца Хампердинка, радовался июньскому солнцу.

В этот момент во двор вошел старик Ложкин, который с грустью взирал на юное поколение, представители которого не уступали ему места в автобусе и не хотели слушать его рассказов о славном трудовом прошлом. На Гаврилова Ложкин посмотрел с негодованием и крикнул ему, чтобы тот немедленно прекратил шум. Но Гаврилов не услышал.

Тогда Ложкин прошел на первый этаж к известному самоучке Александру Грубину и сказал:

- С этим надо кончать.

Так как Грубин был согласен, что с этим надо кончать, он согласился принять от Ложкина рабочее задание на изобретение.

Вечером Ложкин принес ему такое задание:

"Среди нашей молодежи еще часто встречаются случаи хулиганства, баловства, неуважительного отношения к старикам и девушкам. Существующие воспитательные меры эффекта не дают. Полагаю, что надо бороться на уровне условных рефлексов (по академику Павлову).

Требуется создать легкий, не стесняющий движений прибор, который крепится к подростку. Этот прибор должен реагировать в общественном транспорте на приближение старика или беременной женщины и заставлять подростка уступать место. Он должен улавливать неуважительные слова и выражения и производить наказание. Наконец, желательно чтобы прибор вызывал в носителе желание трудиться".

Грубин долго читал задание, размышлял, ворошил шевелюру, а потом сказал:

- Зайди через недельку.

Через неделю Грубин показал Ложкину прибор.

Он представлял собой две небольших плоских пластиковых подушки, которые крепились к телу жертвы подобно жилету. От подушек тянулись датчики.

- И будет работать? - спросил недоверчиво Ложкин.

- Питается от батарейки карманного фонарика, - сказал Грубин.

Сомнений, к кому прикрепить воспитательный прибор, не было.

- Коля, ты нам нужен! - крикнул Ложкин.

- Зачем? - откликнулся Гаврилов из окна.

- Ты примешь участие в испытаниях прибора, - сказал Грубин.

- На какую тему прибор?

- Для перевоспитания молодого поколения.

- Мне ни к чему, - сказал Гаврилов. - Меня с утра до вечера перевоспитывают. Мать, учителя и кому не лень.

- А результат? - спросил Грубин.

- К счастью, нулевой, - ответил трудный подросток.

- Значит, не хочешь? - Ложкин был огорчен. Он понимал, что силой прибор на Гаврилова не навесить.

Но Грубин знал, что отрицательные натуры склонны к коррупции.

- Мороженого хочешь? - спросил он.

Гаврилов снисходительно улыбнулся. Мороженое он уже перерос, и Грубин это понял.

- А что нужно? - спросил Грубин.

- Кассеты, - ответил Гаврилов.

- Сколько?

- Пять.

- Ты с ума сошел!

- Две.

- По рукам. Заходи ко мне, установим аппаратуру.

Когда процедура окончилась, Грубин поставил условия:

- Датчики не срывать. Прибор носишь сутки, несмотря на все неудобства. Стараешься перевоспитаться.

- Если будешь себя вести достойно, - сказал Ложкин, - никаких неудобств прибор тебе не причинит.

- Потерпим, - сказал Гаврилов. - Гонорар приличный. Следить за мной будете?

- Ненавязчиво, - сказал Грубин.

- Тогда три кассеты.

- Грабитель! - закричал Ложкин. Но пришлось согласиться.

Гаврилов сообщил, что намерен отправиться в парк на автобусе.

В автобусе он сразу бросился вперед и занял свободное место.

Тут в проходе возникла старушка с сумкой и медленно пошла вперед, поглядывая, где сесть. Когда она поравнялась с подростком, тот вдруг подскочил и замер в неудобной позе.

Бабушка сказала "спасибо" и села, а Коля глазами отыскал наблюдателей, и губы его сложились в обиженной гримасе. Грубин ободряюще улыбнулся подростку, а Ложкин спросил Грубина:

- По какому принципу?

- Когда бабуся приблизилась на критическое расстояние, фотоэлемент включил цепь, и Гаврилов получил легкий удар током в нижнюю часть спины.

Гаврилов уже протолкался к испытателям.

- Вы чего? - спросил он. - Издеваетесь?

- Нет, - сказал Грубин. - Воспитываем.

- За что током били?

- Место в автобусе надо старшим уступать. Не слышал?

- Не буду я воспитываться.

- И не надо. Кассет не получишь.

Гаврилов взвесил все "за" и "против". Тут как раз автобус остановился у парка, он выпрыгнул на него и побежал по аллее, возможно надеясь, что наблюдатели его потеряют.

Но спешка его подвела. Он на бегу врезался в крепкого пожилого мужчину, открыл рот, чтобы произнести неуважительное слово, но так и замер с выражением крайнего отчаяния на лице.

- В чем дело? - спросил Ложкин Грубина.

- Уловив специфическое сокращение гортани, - разъяснил Грубин, - включилась парализующая система. Сейчас отпустит...

- Что же делается? - крикнул Гаврилов наблюдателям. - За что?

- Ты что хотел тому мужчине сказать?

- Но ведь не успел!

- Отказываешься от опыта?

- Потерплю, - махнул рукой Гаврилов, перед которым маячили три кассеты, и понуро побрел по аллее.

Навстречу шла Люся Сахарова, девочка из Колиного класса, тоненькая рыжеватая блондинка, нос и щеки которой украшали изящные веснушки.

- Коля! - воскликнула она. - Ты на меня не обиделся?

- Нет, - Коля проглотил слюну и кинул взгляд через плечо. В самом деле он был смертельно обижен.

- Меня вчера мама в кино не пустила, - сказала Люся. - Они в гости пошли, а меня с Петькой оставили.

Гаврилов Люсе не поверил, потому что из его разведданных следовало, что Люся была в кино, но с неким Матвеем Пикулой. В иной ситуации он сказал бы все, что думает об этом предательстве. Но на этот раз он лишь выдавил:

- К сожалению, я не могу принять ваших извинений, так как они не соответствуют действительности.

- Дурак, - обиделась Люся, которой очень хотелось сцены ревности.

Она застучала каблучками по дорожке, убежала, а Гаврилов грустно улыбнулся, глядя ей вслед.

Вся сцена свидетельствует о том, что Гаврилов сделал выводы воспитательного порядка.

- Что сейчас там происходит? - спросил Ложкин, выглядывая из-за куста.

- Учитывая тот факт, что Гаврилов смог овладеть собой, наша система переключилась на поощрение. Она его гладит.

Гаврилов не заметил поощрения. Он думал.

Потом, не глядя на наблюдателей, пошел домой.

В пути пришлось задержаться, так как в сквер у церкви Параскевы Пятницы пионеры сажали молодые деревца. Прибор заставил Гаврилова ринуться к пионерам и в течение часа копать ямы и носить воду, помогая им. Пионеры удивлялись, но не возражали. А Гаврилов думал.

Грубин с Ложкиным были довольны экспериментом. Они устали следить за Гавриловым и, когда тот вернулся домой, хотели прибор снять. Но к их удивлению, подросток наотрез от этого отказался.

- Уговор был, - сказал он, - до завтрашнего утра.

- Как действует! - Ложкин был поражен.

- Перевоспитываюсь, - коротко ответил Гаврилов.

Вечером он был вежлив с матерью, убрал и вымыл за собой посуду, подмел комнату, вымыл окна. Мать была убеждена, что он заболел, и еле сдерживала слезы.

А Гаврилов думал.

В тот день он впервые воочию столкнулся с принципом изобретательства. Он заключается в том, что изобретение обязательно палка о двух концах: оно рассчитано на благо, но от этого блага кто-то страдает. От новой сети страдает рыба, от новой плотины страдает рыба, от замечательной фабрики, построенной на берегу реки, страдает рыба, от волшебных удобрений, что выливаются на поля, а потом с дождевой водой попадают в озеро, страдает раба. Всегда найдется какая-нибудь рыба, которая пострадает от могучего прогресса.

Гаврилов не хотел быть рыбой. Даже за кассеты.

Ночью он разобрал прибор и тщательно исследовал его.

Ранее его не тянуло к изобретательству, потому что лично его это не касалось. Испытание, которому его подвергли соседи, дало толчок его творческой энергии.

Разумеется, сообразительному подростку ничего не стоило поменять в приборе полюса и получать поощрения за грубость или отлынивание от работы. Но Гаврилов сделал шаг вперед, потому что был талантлив.

За ночь он разобрал на детали ценный магнитофон "Сони" и телевизор "Рубин".

К утру новый вариант прибора был готов и отлично уместился в дедушкином серебряном портсигаре. И Гаврилов лег спать.

Разбудил его голос Грубина.

- Коля! - Кричал Грубин со двора. - Сутки прошли. Держи деньги на кассеты. Отдавай машину.

- Сейчас приду, - отозвался Гаврилов.

Грубин и Ложкин стояли посреди двора.

Гаврилов вынес им прибор. Свой лежал у него в кармане.

- Давайте кассеты, - сказал он.

- Вот деньги. - Грубин полез в карман. Грубин держал слово.

- Не нужны ему деньги, - отчеканил Ложкин. - Деньги развращают молодежь. Пускай скажет спасибо, что мы его добру учили.

- Вы обещали, - кротко сказал Гаврилов.

- Вот сейчас твоей матери скажу, как ты взрослых шантажируешь! - возмутился Ложкин. - Да я... Да как ты...

И Ложкин замер с открытым ртом.

- Что такое? - удивился Грубин. - Что случилось?

Ложкин хлопал глазами и молчал.

- Уловив специфическое сокращение гортани, - спокойно ответил подросток, - включилась парализующая система.

- Да как же? - Грубин был потрясен. - Ведь Ложкин к прибору не подключен!

Гаврилов ничего не ответил.

В отличие от первобытной, примитивной модели Грубина, прибор Гаврилова действовал на расстоянии.

(с) Кир Булычев, 1987.

(с) "Изобретатель и рационализатор", 1987.

(с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998, 1999.

(с) Корректор Борис Швидлер, 1999.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Вступление

Рассказ-вступление

Авт. назв.: "Пришельцы в Гусляре"

Цикл - "Гусляр"

Написан - 8.04.1970

Иногда приходится слышать: почему пришельцы из космоса, избравшие Землю целью своего путешествия, опускаются не в Тихом океане, не на горах Памира, не в пустыне Такламакан, наконец, не в Осаке и Конотопе, а в городе Великий Гусляр? Почему некоторые странные происшествия, научного истолкования которым до сих пор не удалось найти, имеют место в Великом Гусляре?

Этот вопрос задавали себе многочисленные ученые и любители астрономии, о нем говорили участники симпозиума в Аддис-Абебе, об этом прошла дискуссия в "Литературной газете".

Недавно с новой гипотезой выступил академик Спичкин. Наблюдая за траекториями метеорологических спутников Земли, он пришел к выводу, что город Великий Гусляр стоит на земной выпуклости, совершенно незаметной для окружающих, но очевидной при взгляде на Землю с соседних звезд. Эту выпуклость никак нельзя путать с горами, холмами и другими геологическими образованиями, потому что ничего подобного в окрестностях Гусляра нет. Появление действующего вулкана у озера Копенгаген относится к 1982 году и к ранним появлениям пришельцев отношения не имеет.

Город Великий Гусляр расположен на равнине. Он окружен колхозными полями и густыми лесами. Реки, текущие в тех краях, отличаются чистой водой и медленным течением. Весной случаются наводнения, спадающие и оставляющие на берегах ил и коряги. Зимой бывают снежные заносы, отрезающие город от соседних населенных пунктов. Летом стоит умеренная жара и часты грозы. Осень здесь ласковая, многоцветная, к концу октября начинаются холодные дожди.

В 1876 году старожилы наблюдали северное сияние, а за тринадцать лет до того - тройное солнце. Самая низкая температура января достигала сорока восьми градусов ниже нуля (18 января 1923 года).

Раньше в лесах водились медведи, косули, кабаны, еноты, бобры, лисицы, росомахи и волки. Они встречаются в лесах и сегодня. В 1952 году была сделана попытка акклиматизировать под Великим Гусляром зубробизона. Зубробизоны расплодились в воробьевском заказнике, естественным образом скрестились с лосями и приобрели в дополнение к грозному облику могучие рога и спокойный, миролюбивый нрав. Реки и озера богаты дичью. Не так давно в реку Гусь завезены гамбузия и белый амур. Неизвестно как, за последние годы там же расплодился рак бразильский, ближайший родственник омара. Рыбаки по достоинству оценили его вкусовые качества. В местной печати сообщалось о появлении в окрестностях города мухи цеце, однако случаев сонной болезни не отмечено.

Население Великого Гусляра достигает восемнадцати тысяч человек. В нем проживают люди шестнадцати национальностей. В деревне Морошки обитают четыре семьи кожухов. Кожухи - малый лесной народ угро-финской группы, говорящий на своеобразном, до сих пор не до конца разгаданном наукой языке. Письменность кожухов на основе латинской была разработана в 1926 году гуслярским учителем Ивановым, который составил букварь. В наши дни лишь три кожуха - Иван Семенов, Иван Мудрик и Александра Филипповна Малова - владеют кожухским языком.

История города Великий Гусляр насчитывает семьсот пятьдесят лет. Впервые упоминание о нем встречается в Андриановской летописи, где говорится, что потемкинский князь Гавриил Незлобивый "пришех и истребих" непокорных обитателей городка Гусляр. Это случилось в 1222 году.

Город быстро рос, будучи удобно расположен на перекрестке торговых путей, ведущих на Урал и в Сибирь, а также в южные и западные области Руси. Его пощадило монгольское иго, так как испуганные густотой и дикостью северных лесов татарские баскаки ограничивались присылкой списка требуемой дани, однако жители города эту дань платили редко и нерегулярно. Возникшее в XIV веке соперничество за Гусляр между Москвой и Новгородом закончилось окончательной победой Москвы лишь к середине XV века. В ходе соперничества город был трижды сожжен и дважды разграблен. Один раз новгородская дружина воеводы Лепехи сравняла город с землей. В последующие годы Гусляр подвергался чуме, наводнению, мору и гладу. Ежегодно бушевали пожары. После каждой эпидемии и пожара город вновь отстраивался и украшался белокаменными соборами, живописно раскинувшимися по берегу реки Гусь.

Из числа землепроходцев, пустившихся навстречу солнцу, более трети оказались уроженцами Великого Гусляра, который в шестнадцатом веке превратился в процветающий город, стал соперником Вологде, Устюгу и Нижнему Новгороду. Достаточно вспомнить Тимофея Бархатова, открывшего Аляску, Симона Трусова, с пятьюдесятью казаками вышедшего к реке Камчатке, Федьку Меркартова, первым добравшегося до Новой Земли, открывателей Курил, Калифорнии и Антарктиды. Все они возвращались на старости лет в родной город и строили двухэтажные каменные дома на Торговой улице, в Синем переулке и на Говяжьем спуске. Именно в те годы Гусляр стал зваться Великим.

Кстати, по сей день среди ученых не выработалось единого мнения: почему Гусляр зовется Гусляром? Если профессор Третьяковский в своей монографии "Освоение Севера" полагает, что источником слова служит "гусляр" или даже "гусли" (гипотеза Райзмана), ибо производство этих музыкальных инструментов было широко развито в этих краях, то Илонен и другие зарубежные историки склоняются к мысли, что название городу дала река Гусь, на берегу которой он расположен. Однако существует версия Тихонравовой, полагающей, что в этих лесных краях нашли убежище бежавшие от габсбургского ига сподвижники чешского реформатора Яна Гуса. Наконец, нельзя не упомянуть о точке зрения Иванова, выводящего слово Гусляр от кожухского "хус-ля", означающего "задняя нога большого медведя, живущего на горе". Среди кожухов и поныне бытует легенда о богатыре Деме, убившем в этих местах медведя и съевшем его заднюю ногу.

В конце XIX века в связи с тем, что железная дорога прошла стороной, Великий Гусляр перестал играть важную роль в торговле и превратился в заштатный уездный город и пристань на реке Гусь.

В последние годы в Гусляре развивается местная промышленность. Работает пивоваренный завод, освоено производство пуговиц и канцелярских кнопок на фабрике "Заря". Также имеется лесопилка, молочный комбинат и бондарные мастерские. В городе работает речной техникум, несколько средних школ, три библиотеки, два кинотеатра, клуб речников и музей. В число памятников архитектуры, охраняемых государством, входят Спасо-Трофимовский монастырь, церковь Параскевы Пятницы (XVI) век и Дмитровский собор. Гостинный двор и несколько церквей были снесены в 1930 году при разбивке сквера имени Землепроходцев.

Великий Гусляр - город областного подчинения и является центром Великогуслярского района, где выращивается лен, рожь, гречиха, имеется скотоводство и лесной промысел. В распоряжении туристов, облюбовавших город в летние месяцы, находится гостиница "Великий Гусляр" с рестораном "Гусь", дом колхозника и баржа-общежитие. В городе за последние годы снимался ряд исторических фильмов, в частности "Стенька Разин", "Землепроходец Бархатов", "Садко" и "Гуслярская баллада".

Главная улица, Пушкинская, тянется вдоль реки. На ней расположен универмаг, книжный и зоомагазин. Одним концом улица упирается в мост через реку Грязнуху, делящую город на традиционные город и слободу, другой конец улицы заканчивается у городского парка, где находятся эстрада, тир и карусель, а также летняя читальня.

Сообщение с Вологдой автобусом (шесть часов) или самолетом (один час). С Архангельском самолетом (полтора часа) или пароходом (через Устюг и Котлас) - четверо суток.

Космические пришельцы начали появляться в городе начиная с 1967 года. Более ранние следы их не обнаружены.

(с) Кир Булычев, 1970, 1990.

(с) "Госснаб СССР. Тиман", 1990.

(с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998, 1999.

(с) Корректор Борис Швидлер, 1999.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Главному редактору журнала "Уральский следопыт"

Письмо в редакцию

Цикл - "Гусляр"

Написан - 1987 (?)

Уважаемый товарищ редактор!

В первом номере за 1987 год Вы опубликовали "герб" города Великий Гусляр, старожилом которого я имею честь являться.

К сожалению, автор рисунка проявил вопиющую историческую безответственность, полагая, что не найдется ни одного патриота моего города, который даст ему по рукам.

В действительности герб Великого Гусляра известен уже с XIV века. Изображал он конного охотника, пронзающего копьем медведя. Этот же всадник изображался и на печатях Великого Гусляра, находки которых археологами на Аляске и в Калифорнии вызвали недавно сенсацию в научных кругах.

При составлении гербовника городов российских во 2-й половине XVIII века под надуманным предлогом, что герб этот схож с гербом Москвы, изображавшим Георгия Победоносца, пронзающего копьем дракона, Великому Гусляру был навязан новый герб. Только постоянной завистью москвичей к традициям и древностям Гусляра можно объяснить эту историческую несправедливость.

Гуслярский герб образца 1767 года делился на 3 части. Сверху слева был изображен герб города Вологды, справа - Архангельска. Объяснялось это тем, что эти два губернских центра бесплодно спорили, кому подчинен Великий Гусляр, т. к. он затерялся в лесах как раз на границе этих двух губерний. В нижней половине щита на голубом фоне находилась ладья, с дружиной землепроходцев в ней. На носу в ней сидел гусляр, исполняющий походную песню.

Должен Вам сообщить, что в прошлом году в городе Великий Гусляр в обстановке гласности был проведен конкурс на новый городской герб. Победил в нем журналист нашей городской газеты М. Стендаль. Недавно герб утвержден на сессии горсовета. Герб представляет собой щит, в центре которого в натуральных цветах изображена летающая тарелочка на фоне шестерни. Сверху - сплетенные в рукопожатии белые и зеленые руки. Летающая тарелочка и руки символизируют космическую дружбу, вклад в которую внес город Великий Гусляр. Шестеренка воспевает промышленное будущее города.

С уважением H. ЛОЖКИH, пенсионер городского значения, Великий Гусляр.

П о с т с к р и п т у м. В будущем, публикуя материалы о нашем городе, прошу консультироваться у меня лично. Надеюсь, что в обстановке демократии и гласности Вы решитесь на опубликование моего резкого, но справедливого письма.

(с) Кир Булычев, 1987.

(с) "Уральский следопыт", 1987.

(с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998, 1999.

(с) Корректор Борис Швидлер, 1999.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Глубокоуважаемый микроб, или Гусляр в космосе

Рассказ-миниатюра

Цикл - "Гусляр"

Написан - 1988 (?)

Когда встречная ракета приблизилась, из иллюминатора высунулся сирианец и, взмахнув шляпой, закричал:

- Кого я вижу! Гусляр в космосе!

- Великий Гусляр - это город, - с достоинством ответил Корнелий Удалов, - а я всего-навсего один из его жителей.

- Это все равно, - весело отозвался сирианец, и его ракета помчалась дальше, скрываясь в звездной дали.

(с) Кир Булычев, 1989.

(с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Градусник чувств

Рассказ

Цикл - "Гусляр"

Написан - 21.08.1976

Ни биография, ни анкетные данные Эммы Проскуряковой нас не интересуют. Важно лишь одно: эта стройная зеленоглазая девушка отличается крайней замкнутостью. Посулите сами: четыре раза Эмма ходила в кино с Михаилом Стендалем, сотрудником городской газеты, два раза была с ним в кафе, провела вечер на скамейке в парке, но ни взглядом, ни словом не раскрыла своего к Стендалю отношения.

А Стендаль кипел. От овладевшего им чувства и от незнания, разделяется ли это чувство прекрасной Эммой.

Наконец, провожая Эмму из кино, он осмелился спросить:

- Эмма, вот мы гуляем, а скрывается что-то за этим?

- А что? - спросила Эмма.

- Может, я неточно выразился, но, с другой стороны, я вчера ночью написал стихотворение.

- Вы мне его уже прочли, - сказала загадочная Эмма. - Я с интересом выслушаю любое ваше новое произведение.

- Эх! - сказал тогда Миша Стендаль.

И до калитки, за которой обычно скрывалась Эмма, они прошли в полном молчании.

На следующий день Миша Стендаль был у профессора Минца, великого ученого, временно живущего в Великом Гусляре. Профессор Минц принял его в своей небольшой комнате и на вопрос Миши, как дела на птицеферме, ответил:

- Дорогой юноша, вы задели оборванную струну моей души.

Профессор Минц порой любил выражаться изысканно. Он погладил себя по сверкающей лысине и указал на клетку, в которой скучало странное существо с клювом.

Стендаль пригляделся к существу. Оно было похоже на барана и на курицу. Скорее на барана размером с курицу или на курицу, покрытую бараньей шерстью.

- Я рассчитываю на статью, - сказал Стендаль.

- О чем писать? - вздохнул ученый.

- Начать с того, как вы задумались...

- Я задумался над тем, что картофель мы научились чистить машинами, а вот птиц приходится ощипывать руками. Это непроизводительно.

- И вы решили...

- И я решил вывести обнаженную курицу. Что нетрудно при моем опыте. И я ее вывел. Но голые цыплята простужались. Мы изобрели для них попонки, но цыплята росли, а менять попонки по росту непроизводительно. Проще ощипывать птицу.

- И тогда вы...

- Тогда мы переслали яйца обнаженных кур и всю документацию нашим индийским и кубинским коллегам, для которых проблемы климата уже решены самой природой, и стали думать дальше.

- И вы...

- И я вывел породу кур, покрытых бараньей шерстью, кур, которых не нужно резать - побрил и снова выпускай пастись. Притом новая порода, назовем их "куровцы", в отличие от овец несет яйца.

- Но теперь вы...

- Да, теперь я неудовлетворен. Оказалось, что куровец трудно стричь по причине их небольшого роста и подвижности. Ощипывать кур было легче.

- Но неужели сам факт замечательного эксперимента...

- Сам факт бессмыслен, если он не приносит пользы человечеству, - отрезал профессор. - Кроме того, я обнаружил, что у кур, покрытых шерстью, вырабатывается комплекс неполноценности. Они чураются своих перьевых товарок. И я нашел этому причину.

Профессор Минц сделал шаг к письменному столу, заваленному научными журналами, рукописями и приборами, разгреб завал, вытащил из него градусник, подобный тем, которыми мерят температуру воды в детских ванночках, и потряс им перед носом Стендаля.

- Принесите мне из коридора вторую клетку. В ней петух, - приказал он журналисту.

Стендаль подчинился. Клетка с петухом была накрыта старой скатертью, и когда Минц стянул скатерть с клетки, петух взмахнул гребнем, попытался расправить крылья и заклекотал, подобно орлу.

- Чудесный экземпляр, - сказал Минц. - Люблю петухов. Глупы, но сколько чувства собственного достоинства!

Он поднес градусник к клетке с курчавой куровцой, которая глядела на петуха, нервно переступая желтыми ногами.

- Что вы видите на шкале?

Столбик ртути полз вверх и остановился примерно на двадцати градусах по Цельсию. О чем Стендаль и сообщил профессору.

- Правильно. А теперь поднесем градусник к петуху.

Столбик обрушился вниз, проскочил нулевую отметку и показал пятнадцать градусов мороза.

- Ясно? - спросил Минц.

- Нет, - признался Стендаль.

- Странно. Вы производите впечатление неглупого молодого человека. Это же не просто термометр, а термометр, измеряющий эмоции. Отношение одного живого существа к другому. Ноль - никакого отношения. Если столбик ртути пошел вверх, значит, отношение положительное. Чем выше он поднимается, тем горячее эмоции. Двадцать градусов по Цельсию - степень положительного отношения куровцы к обыкновенному петуху.

- А наоборот... - догадался Стендаль.

- И наоборот! Петух презирает куровцу. И это факт.

- Невероятно! - воскликнул Стендаль. - Я напишу об этом.

- Ни в коем случае. Опыты с куровцами я закрываю. Я не могу вывести расу презираемых отщепенцев - кур, на которых их товарки будут смотреть с презрением, цыплят, которых будут обижать сверстники, петухов, которых не одарит любовью ни одна подруга.

- Я не о том, - сказал Стендаль. - Я о градуснике.

- Ах, оставьте, молодой человек. Я потратил на изготовление термометра полчаса. Это же вспомогательный прибор.

- И все-таки...

- Все. Наш разговор окончен. С завтрашнего дня выводим длинношерстных коров-мериносок.

Стендаль распрощался и покинул комнату в состоянии преклонения перед концентратом изобретательского гения, обитавшим в тугом теле профессора.

Да, рассуждал Стендаль, пересекая двор, полчаса мышления - и перед нами замечательный прибор. Но изобретателю прибор замечательным не кажется. Ему это уже неинтересно, он пошел дальше. А ведь сколько применений может найтись такому градуснику... Стендаль остановился посреди двора.

- Да, - сказал он вслух. - Именно так.

И вернулся к профессору.

- Простите, - сказал он от двери, потупив взор, - у меня к вам личная просьба.

- Да? - профессор заложил пальцем страницу в книге.

- Я, простите, нахожусь в таком положении, когда мне очень важно... Ах, нет! Не это...

Стендаль заметил, что рука профессора начала совершать медленное движение к карману замшевого пиджака, где должен был храниться бумажник с деньгами.

- Вы не могли бы одолжить мне на два часа ваш градусник? Я верну вам его в полной сохранности, сегодня же...

Стендаль заметил, как на ближайшую к нему стену упал алый рефлекс - от его щеки.

- Вы влюблены? - спросил строго профессор.

- В некотором смысле...

- Я, честно говоря, зарекся давать в руки любителей мои изобретения.

- Но мне только узнать... понимаете, вверх или вниз? Только узнать и все. Я же не буду воздействовать...

- Эх, молодежь! - сказал укоризненно профессор. - В мое время мы заглядывали друг другу в глаза.

- Но здесь особый случай.

- Все случаи особые. Стандартных не бывает, - сказал профессор. - Иначе бы любовь потеряла романтический ореол. Возьмите термометр, молодой человек. Желаю личного счастья.

Дорогу до редакции Стендаль провел в размышлениях. Градусник оказался столь велик, что употребить его незаметно было невозможно. Жаль, что он не похож на ручные часы. Придется его вынуть в присутствии Эммы. Но под каким предлогом?

- Тебя главный спрашивал, - встретил Стендаля Степан Степанович, редакционный ветеран, пушкинист-любитель. - Велел, как появишься, - к нему. На ковер.

- А что? - Стендаль рухнул на грешную землю и мысленно ушибся: беседы с главным редактором редко проходили безболезненно. Малюжкин полагал, что его Газета - центр Вселенной.

- Мы же начинание профессора Минца подхватили, на весь район аванс дали, а ты очерка не несешь.

- Эта тема закрыта, - сказал Стендаль. - Все. Выводим мохнатых коров.

- С твоим профессором не соскучишься. Только вряд ли Малюжкин тебя поймет. Он уже начал, отрапортовал, сам понимаешь...

Стендаль положил на стол свою потертую папку. Мысли его сразу же покинули редакцию и перенеслись в тот близкий миг, когда он, наконец, узнает, да или нет... да или нет... А вдруг этот градусник реагирует только на кур?

Стендаль осторожно расстегнул папку, извлек градусник. Сердце колотилось. Руки дрожали. Градусник был теплым и увесистым.

- Ты чего? - спросил Степан Степанович, поднимая голову. - Градусник купил? Детей купать? Да у тебя-то и детей нет.

Стендаль смотрел на шкалу. Ртутный столбик покачался у нуля, пополз наверх и замер в районе семи градусов. Немного. Стендаль полагал, что Степан Степанович ему симпатизирует.

- Нет, - сказал он, стараясь казаться равнодушным. - Новая модель. Мгновенно измеряет температуру, влажность, давление и насыщенность воздуха пылью. Минцу прислали на испытания.

- Ой, Миша-Миша, - вздохнул Степан Степанович. - Взрослый парень, а шутишь над пожилыми.

Он сел обратно, а ртутный столбик пополз вниз.

- Простите, Степаныч! - взмолился Стендаль. - Я не шутил над вами. Вы знаете, как я вас уважаю.

Редакционная секретарша, тайно влюбленная в Стендаля, о чем знала вся газета, заглянула в комнату.

- Миша, - сказала она. - Вас Главный спрашивает.

Стендаль тут же направился к ней, не спуская глаз со шкалы. По мере приближения к секретарше столбик начал расти. Когда температура поднялась до двадцати пяти, Стендаль спрятал градусник за спину и улыбнулся секретарше.

- Спасибо, - сказал он.

- За что, товарищ Стендаль? - зарделась секретарша.

- Стееендаааль! - донесся отдаленный рык.

Редактор Малюжкин глядел в упор на стоявшего в дверях Стендаля. Взгляд из-под густых черных бровей был ясным и твердым. Малюжкин был красив и величествен, седеющие упругие кудри и глубокие морщины в углах рта придавали ему сходство с каким-то известным киноактером.

- Садись, Михаил, - сказал Малюжкин.

Стендаль положил градусник на колени так, что письменный стол закрывал его от взора главного редактора.

- У профессора Минца был?

- Только что от него, - сказал Стендаль.

- Как новая порода пернатых, то есть... - Малюжкин улыбнулся, - волосатых?

- Профессор отказался от дальнейших опытов.

- Не надо шуток, - сказал Малюжкин. - Не время. Несколько хозяйств запросы прислали. Есть возможность возглавить движение. Отказываться поздно. Надеюсь, ты так и сказал профессору?

Стендаль покосился на градусник. Под столом было темно, пришлось вытянуть его оттуда. Столбик нервно метался возле нуля.

- А мы, - продолжал задумчиво редактор, - уже шапку придумали: "Золотое руно птицеферм!" Красиво?

- Это, конечно, хорошо, - согласился Стендаль. - Но профессор уже начал выводить длинношерстных коров. И мы можем набрать другую шапку: "Золотое руно скотных дворов!"

- Издеваешься? В тот момент, когда наша газета может прославиться на всю область? Иди и без согласия профессора разводить длинношерстных кур не возвращайся. Если к шести не будет согласия, пеняй на себя.

Стендаль вздрогнул. В шесть у него было свидание с Эммой.

- Товарищ редактор! - взмолился он. - Профессор не согласится. Профессор меня не примет. Профессор занят.

- Ах, все отговорки, - сказал Малюжкин. - Все отговорки. А в номере должны быть новые данные о курах. Без сомнения.

Стендаль понял, что правдой здесь ничего не добьешься. Главное было - выиграть время.

- Профессор Минц, - сказал Стендаль, - попал под машину. Ничего страшного.

- Как ничего страшного? Гордость науки нашего города - под машиной, а ты считаешь, ничего страшного? Где он? В больнице?

- В городской. Его завтра выпишут. Легкие ушибы.

- Сейчас же звоню туда, - сказал Малюжкин, протягивая руку к телефону.

- Зачем? Он не может разговаривать. У него нервный шок.

- Странно. А ты уверен, что это не шутка?

- Такими вещами не шутят, - сказал Стендаль, проклиная себя за душевную слабость. Одна ложь всегда тянет за собой другую. И остановиться нельзя. Надо лгать. Пускай завтра на него обрушатся все громы и молнии. Через полчаса он должен стоять у входа в городской парк. А дальше ему будет все равно.

- Ты уверен? - настаивал Малюжкин.

- Я знаю это наверняка, - сказал Стендаль мрачно. Собственная ложь была отвратительна, но остановиться он не мог. - Потому что все это произошло на моих глазах. Профессор спас меня.

- Спас тебя?

- Да. Мы стояли с ним на улице. Ребенок выбежал на мостовую, и груженый самосвал... - Стендаль перевел дыхание. Он чувствовал, что излагает воображаемое событие языком газетной заметки, - не успевший затормозить, был вынужден выехать на тротуар. На пути грузовика оказался сотрудник городской газеты М. Стендаль. Всего мгновение оставалось до трагедии. Но в этот момент находившийся рядом известный ученый Л. Х. Минц успел оттолкнуть Стендаля в сторону, получив при этом легкие телесные повреждения... Так и было.

- Не может быть! - стиль рассказа убедил Малюжкина, что Стендаль говорит правду. - Какой поступок! Но ты уверен, что завтра он вернется к нашим курам?

- Вернется, - сказал Стендаль дрожащим голосом.

- Тогда срочно - пиши небольшое сообщение. Назови его - "Так поступают настоящие ученые!" Изложи все как было. Ни слова неправды. В завтрашний номер. Ясно?

- Ясно, - Стендаль понял, что ложь засосала его, как бездонное болото. Спасения нет.

Сжимая в потной руке градусник, Стендаль поднялся.

- Я пойду?

- Иди. Одну минутку. Как напишешь, сразу в больницу. Не забывай, кто спас. Вот, возьми пять рублей. На все купишь цветов. Самых свежих. От газеты. От коллектива. Иди.

Стендаль взял свободной рукой деньги.

- А это градусник? - догадался Малюжкин. - Для него? Он просил?

Стендаль кивнул. Говорить он не мог. Он отступил к двери. Спиной. Поэтому не заметил, как дверь отворилась.

Сзади раздался знакомый быстрый голос:

- Извините, что ворвался. Разыскивал вашего молодого сотрудника. Он забыл у меня свою белую кепочку. А я проходил мимо...

Стендаль не мог заставить себя посмотреть в глаза редактору Малюжкину. Он не мог заставить себя обернуться и посмотреть в глаза профессору Минцу. Он смотрел на градусник, направленный шариком ртути в сторону главного редактора газеты.

И в наступившем молчании Стендаль увидел, как столбик ртути стремительно катится вниз, вот уже тридцать градусов мороза, сорок... послышался легкий треск. Стеклянный столбик не выдержал эмоционального мороза, исходившего от редактора Малюжкина, лопнул, и ртуть серебряными брызгами разлетелась по кабинету.

До назначенного свидания оставалось всего пятнадцать минут.

(с) Кир Булычев, 1976, 1996.

(с) "Хронос", 1996.

(с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998, 1999.

(с) Корректор Борис Швидлер, 1999.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Гусляр - Неаполь

Рассказ

Авт. назв.: "Заграничный турист Удалов"

Цикл - "Гусляр"

Написан - 23-25.04.1972

Серый рассвет застал Корнелия Удалова на поросшем кустами берегу речки Чурмени, впадающей в озеро Копенгаген. Удалов сложил на траве удочки и осмотрелся. Пусто. Никого нет.

Погода стояла мерзкая, гриппозная, сырая, и, видно, все рыбаки решили отсидеться дома. Тем лучше. Больше достанется ему.

Удалов размотал леску, наживил крючок и закинул первую удочку. От поплавка пошли по воде круги, неподалеку тяжело плеснула рыба. Настроение было хорошее, деловитое.

И тут Удалов увидел дым. Дым поднимался над лесом в полукилометре от рыболова. Видно, кто-то, приехавший еще с вечера, жег костер.

Через час, поймав небольшого подлещика, Удалов снова взглянул в сторону чужого костра. Тот все горел. Столб густого дыма вырастал до низких облаков, и там его разгонял мокрый ветер.

- Как бы он лес не поджег, - сказал Удалов тихо, чтобы не спугнуть рыбу.

Прошел еще час. Костер горел по-прежнему, столб дыма вроде бы даже подрос.

К одиннадцати часам Удалов смотал удочки, взял ведро с уловом, к сожалению, не таким богатым, как хотелось бы, и пошел в сторону дыма, хоть к шоссе идти было совсем в другую сторону. Дым его беспокоил своим постоянством.

Идти было трудно. Удилища задевали за ветви орешника, сапоги скользили по мокрой траве. Скопища лисичек и отдельно стоявшие мухоморы оживляли общую унылую картину, но Удалов шел не по грибы и этих ярких пятен почти не замечал.

Он прошел больше километра, а дым почти не приблизился. Это его очень удивило.

Река осталась далеко позади. Приходилось перескакивать с кочки на кочку, и Удалов пожалел, что не оставил удочки у воды. Пройду еще сто шагов, сказал он себе, и, если не дойду, вернусь.

И тут с неба посылался пепел.

Удалов не сразу догадался, что это - пепел. Сначала он обратил внимание на то, что дождь - грязный. Капли оставляли на руках и одежде серые следы, словно с неба капал птичий помет. Сообразив, что грязь происходит от дыма, Удалов понял, что это - лесной пожар, и лучше бы уйти подобру-поздорову, пока не поздно, а из города пускай пришлют вертолет. Он и разберется.

Удалов остановился и кинул последний взгляд на дым. Дым закрыл полнеба.

Разрываемый между любопытством и опасением, Удалов сделал еще несколько шагов вперед.

Перед ним открылась большая болотистая, в кочках, поляна, поросшая по краям черникой. В центре ее поднимался к небу столб дыма. Но костром тут и не пахло. Это было иное явление природы.

Посреди поляны возвышался небольшой вулкан. Он не достиг еще вершин деревьев, но внешним видом напоминал громадные и страшные вулканы Явы и Камчатки. Струйки лавы стекали по его ребристым бокам, и над кратером бушевало небольшое устойчивое пламя, как будто там горел примус.

Вид вулкана не испугал Корнелия. Ему уже приходилось видеть немало чудесного. Однако сердце Удалова наполнилось уважением к всесилию природы. Он присел на ствол поваленной сосны и стал смотреть.

Раньше вулканов в Великом Гусляре и его окрестностях не наблюдали. И вообще считалось, что этот район не подвержен землетрясениям и извержениям. Но в конце концов и там, где теперь высятся огнедышащие горы, когда-то расстилались безобидные равнины.

Удалов, наделенный живым воображением, представил себе, как вулкан растет, увеличивается до размеров Кавказских гор, погребает Великий Гусляр под слоем вулканического пепла, как убегают из города его жители, неся на руках пожитки и детей и стараясь прикрыться плащами и полотенцами, подобно несчастным на картине художника Брюллова "Гибель Помпеи". Впрочем, ему стало жалко не столько город, сколько себя, руководителя стройконторы, ибо знай он заранее о гибели Великого Гусляра, не было бы нужды перевыполнять план по асфальтированию. Но с другой стороны, Удалов понимал, что наличие вулкана на центральнороссийской низменности - замечательная возможность для науки и экономии государственных средств, потому что не надо будет направлять специалистов на отдаленную Камчатку, когда настоящий вулкан находится под боком.

Вулкан ухнул, и из него вылетел фонтан оранжевых искр. Удалов почувствовал, как в лицо ему пахнуло нутряным жаром Земли. Он приподнялся, чтобы вовремя отступить. Вулкан выкатил на вершину большой округлый камень и пустил его по откосу. Камень ухнул в болото, и вода зашипела, окутывая его паром.

Сколько хозяйственных возможностей лежит в использовании вулканического тепла, думал потрясенный зрелищем Удалов. Например, в стирке белья.

Вулкан выплюнул еще несколько каменных глыб. Оранжевое пламя крутилось над его вершиной. Скоро он достигнет верхней кромки леса, а там, гляди, его обнаружат и из города.

Нет, вулкан не был ужасен. Работал он довольно лениво, хоть и красиво. Пепел, смешанный с дождем, оседал грязью на плащ Удалова, и он подумал о тех неприятных словах, которые ему придется выслушать дома. Ксению мало волнуют вулканы и другие объективные причины.

Пламя над вулканом разгоралось, переливаясь зеленоватыми и белыми всплесками, и Удалову чудилось, что в сполохах его играют огненные ящерицы. Вот так, думал Удалов, первобытные люди смотрели на огонь и придумали чертей... В лицо дышало жаром, спереди плащ обсох.

Порой из жерла вулкана вылетали камни, но Удалову они пока не угрожали. Где-то внутри, под ногами, слышался зловещий гул, и земля едва заметно тряслась, словно крупный зверь просился на свободу.

Удалов все откладывал свое отступление. За время его отсутствия кто-нибудь другой увидит вулкан и станет первооткрывателем. Это было бы несправедливо. Лучше уж я подожду, уговаривал себя Удалов, пока из города прилетит вертолет, послежу, чтобы не загорелся лес.

Огненные сполохи крутились и мельтешили над вершиной вулкана, словно живые. И Удалов представил себе, глядя на них, что где-то в глубине раскаленной Земли живут странные огненные существа. Когда-то они были хозяевами Земли и носились, как искры, по ее расплавленной поверхности, но потом, после того, как Земля остыла, были вынуждены отступить вглубь. А почему нет? Ведь жизнь так многообразна. Вот бы установить с ними контакт, поговорить, как и что, обменяться сведениями. Ведь для этих внутренних жителей Земли вулканы - окошки в мир. Они, может, и не подозревают, что снаружи существует жизнь. А может, они считают, что люди - узурпаторы, что вся Земля принадлежит вулканическим жителям по древнему праву. И они, как только им представится возможность, выскакивают изнутри на потоках лавы и жгут людей почем зря, чтобы доказать свои права.

Белые огоньки все метались и метались над вершиной вулкана. И Удалов, уже признавший их за вулканических жителей, сказал вслух:

- Это еще неизвестно, кто первый на Земле поселился. Может быть, Земля сначала была холодная, а потом только разгорелась. Есть такая теория.

Белых огневиков стало больше. Удалов насчитал их с десяток. Форму их угадать было трудно - ну какая может быть форма у языков пламени?

- Чего же вы? - спросил Удалов. - Хоть бы сигнал подали!

И тут ему показалось, что огневики подают сигнал. Они выстроились в кольцо. И тут же кольцо распалось.

Чтобы подтвердить, что понял, Удалов нарисовал пальцем в воздухе кольцо.

Тогда огневики показали ему крест.

Удалов нарисовал в воздухе крест.

Контакт налаживался. Вулкан ухал и разгорался.

Огневики, чтобы у Удалова не оставалось никаких сомнений, соорудили на мгновение равнобедренный треугольник, что никак не могло быть игрой природы, а говорило о их разуме и сообразительности.

- А дальше что? - спросил Удалов. - Прямой контакт невозможен. Я, честно говоря, не выдержу его без асбестового костюма. А в общем хотел бы пожать вам руку по причине всеобщего братства.

Тут огневики, с помощью своих товарищей, подоспевших из раскаленных глубин вулкана, сложились в надпись "SOS". И Удалов понял.

- Спасите наши души, - сказал он. - Всемирно известный сигнал бедствия. Ну что же, ко мне многие обращались, и я никогда не отказывал.

И он уселся поудобнее, дожидаясь, что еще придумают огневики в плане общения с человечеством.

В мельтешении огневиков мелькнуло что-то темное. Темное вылетело из вулкана и приземлилось неподалеку от Удалова. Это был шар, сантиметров десять в диаметре. Сверкающий. Раскаленный. Шар шипел и крутился.

- Не взорвется? - спросил Удалов.

Но огневиков уже не было видно. Пламя над вершиной вулкана постепенно тускнело, уменьшалось, и Удалов понял, что его опасения, будто рядом с Великим Гусляром вырастет гора ростом с Казбек, не обоснованны.

Вулкан смирялся. Гул и дрожание земли прекратились. Дождь принялся с новой силой. Удалов собрался с духом и подошел к шару. Шар быстро остывал. Минут через десять его уже можно было взять в руки, перекатывая с ладони на ладонь, как горячую картофелину.

Поперек шара шла черная полоска. Когда шар остыл, Удалов попытался его развинтить, полагая, что он внутри полый. Но тут над головой послышался легкий треск, и вскоре в пелене дождя образовался вертолет, прилетевший из города по тревожному сигналу.

Исследованием шара Удалов занялся дома. Он с трудом дотерпел, пока жена его Ксения, ничуть не взволнованная рассказом о настоящем вулкане в окрестностях города, но очень сердитая за испачканный пеплом плащ, улеглась спать. Удалов вышел на кухню, зажег там свет и на кухонном столе развинтил шар. Из шара выскочила, изрядно напугав Удалова, пружинка, сделанная из узкой упругой полоски какого-то металла. Пружинка развернулась и легла на кухонный стол. Вслед за ней выкатился шарик поменьше. На пружине была надпись на русском языке: "Просьба. Передать содержимое шара в кратер вулкана Везувий (Италия). Страдаем от недогрева. Есть жертвы".

Удалов перечитал послание. Потом спрятал шарик поменьше в карман накинутого поверх майки пиджака.

Да, несладко им приходится, подумал он. Наблюдается недогрев. Может быть, всего и осталось тепла две-три тысячи градусов. Удалов не смог сдержать улыбки, подумав, что огневики от такой смертельной температуры зябнут и страдают.

Ну что ж, надо людям помочь. А как помочь? Вот старались огневики, нашли Удалова, может, последнее тепло на вулкан ухлопали. А как теперь переправить шарик в Италию? Послать его почтой на имя итальянской Академии наук? Попросить их, чтобы кинули письмо итальянским вулканическим жителям от советских вулканических жителей? Но что сделают в ответ итальянские академики? Вернее всего решат, что и в Советском Союзе есть свои сумасшедшие. По крайней мере, на их месте Удалов подумал бы именно так. Нет, ничего не остается иного, как самому съездить в Италию.

Утром Удалов, не выспавшийся после полной раздумий ночи, сказал Ксении:

- Слушай, Ксюша, как ты относишься к моей поездке за границу?

- Пил вчера? - спросила Ксения.

- Я серьезно говорю.

- И я серьезно.

Ксения Удалова планировала на воскресное утро большую стирку, и идеи Удалова, от которых дома один вред, ее раздражали.

- Например, в Италию, - сказал Удалов. - В город Рим и даже Неаполь. В город миллионеров.

- Поезжай, если сам миллионер, - ответила Ксения. - Максимке брюки купить нужно. На нем все горит.

Удалов только вздохнул. Иного он и не ждал. Но сдаваться было нельзя. И он спустился этажом ниже к своему старому другу Александру Грубину.

- Здравствуй, Саша, - сказал он Грубину, который в свободное время вырезал на рисовом зерне "Песнь о вещем Олеге". - Ты как относишься к идее жизни внутри Земли?

Грубин, не отрываясь от окуляра микроскопа, сказал коротко:

- Положительно.

Грубин относился положительно к любой жизни. Будь она внутри Земли, на Марсе или во впадинах Тихого океана.

- Вчера я рыбу ловил, - сказал Удалов, - на Чурмени. И вдруг увидел, что рядом извергается вулкан.

- Этого быть не может, потому что наш район не вулканический.

- Не спорь, - ответил твердо Удалов. - Если я говорю вулкан, значит вулкан. Его уже обнаружили. Не сегодня-завтра здесь будет экспедиция. С Камчатки вызывают.

- Действующий?

- Конечно, действующий. А то как бы я его нашел? - удивился Удалов. - Только когда я уходил, он уже погас.

- И ты мне ни слова?

- Не до тебя было. Извини, но не до тебя.

- Почему?

- Да потому, что огневики меня просили одну вещь для них сделать, а я никак не придумаю.

- Огневики?

Грубин поднялся во весь свой внушительный рост. Он казался еще выше, чем был на самом деле, по причине заметной худобы и за счет косматой шевелюры.

- Это я их так называю. Тех, кто в вулкане живет.

- В вулкане никто жить не может.

Грубин еще сопротивлялся. Здравый смысл в нем восставал против слов Удалова. Хотя ему очень хотелось бы, чтобы в вулкане кто-нибудь жил.

- Живут они в вулкане. И страшно мерзнут, - настаивал Удалов. - Что-то там с обогревом неладно. И они просили меня, чтобы я сгонял в Италию. Там возле города Неаполя стоит вулкан Везувий. Слыхал? Надо, чтобы те, из Италии, подбросили нашим угольку.

- Стой! А какие они из себя, огневики?

- Огневики? Ну как тебе сказать? Как будто белое пламя. Бегают быстро. И форму меняют.

- А может, их и не было?

И тогда Удалов достал блестящий шар.

- Это видел?

Удалов развинтил шар, и, когда оттуда выскочила пружина, Грубин вздрогнул. Удалов улыбнулся, потому что уже забыл, что и сам ночью испугался этой пружины.

- Читай, - сказал он Грубину.

Когда, наконец, Грубин убедился, что внутри Земли живут разумные существа, они вдвоем сели сочинять просьбу дать им как передовым труженикам за наличный расчет туристские путевки в Италию. Написав такие заявления, снабдив их соответствующими печатями, характеристиками и даже просьбами о скидке за счет профсоюза, они отправили бумаги в область и стали ждать.

Ответ пришел через три месяца. Все эти три месяца Удалов с Грубиным очень волновались, ходили в лес смотреть, не пробудился ли вулкан, но вулкан уже давно превратился в холм посреди болота, и даже странно было представить, что в его раскаленном жерле метались огневики.

Ответ был положителен для Удалова. Что касается Грубина, то ему предложили подождать еще год, так как число путевок ограничено. Так что Грубин, буквально иссыхая от горя, обратился в последний день перед отъездом к Удалову с такими словами:

- Послушай, Корнелий, - сказал он. - Я, конечно, понимаю, что путевка именная и вместо тебя мне поехать нельзя, хотя, конечно, я бы поручение огневиков выполнил лучше.

- Это почему? - удивился Удалов. - Ты их даже в глаза не видел. Тебе они, может быть, и не доверяют. Ведь меня избрали.

- Ты оказался рядом, вот и избрали, - отмахнулся Грубин, который хотел говорить совсем об ином.

- Нет, не скажи, - ответил Удалов. - Я весьма подозреваю, что они приурочили это извержение к моей рыбалке.

- Я не о том, - сказал Грубин. - Я думаю, что мы плохо выполняем долг перед наукой.

- Это почему?

- Мы с тобой обязаны сообщить о встрече с огневиками в Академию наук.

Удалов сел на чемодан, чтобы закрыть, и лукаво прищурился.

- Если бы они хотели, то и это поручили бы мне. Наверное, они считают, что рано. И я думаю, что, если выполню их главное поручение достойно, продолжение последует. Они проникнутся доверием к человечеству в моем лице.

- И что?

- А ты представляешь, сколько внутри Земли полезных ископаемых? Они нам их покажут. И еще они смогут работать для людей в самых раскаленных местах.

... К тому времени, когда туристская группа достигла города Неаполя, Удалов сознательно сблизился с гидом - итальянским студентом Карло, юношей маленького роста и тонкого сложения, который учил русский язык в университете, а на каникулах подрабатывал с туристами. Восхождение на вулкан Везувий в программу поездки не входило, и гид мог пригодиться Удалову для выполнения плана.

До обеда группа в полном составе осмотрела сверху Неаполитанский залив. Над Везувием поднималась струйка дыма. Говорили о судьбе Помпеи, а Удалов видел не Везувий, а свой небольшой вулкан, над которым поднималась такая же струйка дыма. На вечер были билеты в театр на одного неаполитанского певца, а между обедом и певцом оставалось некоторое время. Удалов, охваченный страшным нетерпением оттого, что желанный Везувий был виден из окна его номера, подстерег в коридоре студента Карло и сказал ему:

- Пошли, выпьем, буржуазия.

Студент всплеснул руками и ответил:

- Нельзя. Еще день. Мы с тобой это будет сделать после театра.

- После театра само собой, - сказал Удалов. - Заходи.

И в голосе его была такая необычная твердость, что студент только поглядел на плотного русского туриста и последовал в номер.

- На, - сказал Удалов, наливая ему полный стакан из привезенной бутылки. - Пей.

- А ты?

- А я тоже выпью.

Удалов решил, что и ему не мешает выпить.

- У меня к тебе просьба, - сказал он Карло, наливая себе во второй стакан.

- Сгоняем на Везувий.

- Что? - удивился Карло.

- Ты пей, пей, здесь еще осталось.

Карло послушно выпил стакан до дна, поглотал воздух открытым ртом и сказал по-итальянски что-то непонятное. Потом добавил по-русски:

- Нельзя на Везувий.

- Почему?

- Есть опасно.

- Ты внизу останешься. Я только взгляну.

- Нет, нельзя.

- Почему?

- Нет время.

- На такси поедем.

- Советский турист немного небогатый, - сказал прозорливый Карло.

- Ты знаешь, студент, что я ничего не покупал. Даже жене не везу подарка. Хочу удовлетворить мечту своей жизни, посмотреть на вулкан вблизи. Все деньги, что от такси останутся, - твои.

- О, нет, - сказал Карло, который был, в принципе, добрым парнем.

- Пей, - сказал Удалов, доливая из бутылки остатки водки.

- Не надо мне деньги, - сказал студент.

- Мир и дружба, - согласился с ним Удалов. - Поехали быстро.

Карло допил, и они поехали на такси к вулкану Везувий, и Удалов, не отрываясь, смотрел на счетчик и умолял его не спешить.

Такси, естественно, до вершины не доехало. Пришлось вылезти. Удалов поспешил наверх по протоптанной тропинке.

Карло шел сзади и уверял, что дальше идти опасно, но в походке Удалова была такая целеустремленность, что Карло лишь восклицал что-то про деву Марию и карабкался вслед, удивляясь, какие странные люди приезжают из Советской России.

Было знойно. Воздух был тяжелым, словно перед грозой. Не доходя до вершины шагов триста, Карло уморился и присел не камень. Может, он опасался извержения. Но Удалов на него и не глядел. Вершина была близка. Он ощупал в кармане маленький шарик.

На вершину в этот момент наплыло сизое облачко, и Удалов последние шаги перед кратером прошел на ощупь. Но страха он не испытывал, потому что очень спешил закончить дело.

Карло сидел под самым облаком, несколько беспокоился за русского и глядел на прекрасный Неаполитанский залив. Он думал о том, как полезно ходить пешком и заниматься физическим трудом. В вулкане что-то тихо урчало, и Карло решил, что извержения, слава мадонне, сегодня не будет.

Русский не возвращался.

- Эй! - крикнул Карло. - Ты есть где?

Удалов не отвечал.

В эти мгновения он сквозь просвет в сыром облаке увидел кратер и метнул туда шарик. Тяжелый шарик провалился в озерцо лавы и исчез. Удалов решил подождать, не появятся ли какие-нибудь указания.

Указаний не было. Пахло серой.

- Получили? - спросил Удалов громко, надеясь, что местные огневики его услышат.

Никакого ответа.

- Что передать нашим? - крикнул Удалов. Но вулкан ему не ответил.

И тут Удалов понял, что итальянские огневики не понимают по-русски. Тогда он крикнул в другую сторону:

- Карло! Ты здесь?

Услышав голос из облака, далекий, но отчетливый, студент откликнулся.

- Я здесь.

- Спроси по-итальянски, не будет ли ответа. Я жду.

- Кому спроси? - удивился студент.

- Им скажи. В вулкан. Да где ты, в конце концов? Иди сюда.

Тогда студент в самом деле встревожился. Он быстро взобрался к Удалову.

- Пойдем вниз, - сказал он мягко.

- Нет, ты сначала спроси.

И студент понял, что с таким человеком на краю кратера Везувия спорить не следует. И он что-то спросил.

- Не так, - сказал ему Удалов. - Громче. Чтобы они слышали.

Карло совсем оробел, однако спросил громко по-итальянски у кратера: не будет ли ответа.

Но ответа не дождался.

Обратный путь они проделали молча. Удалов был разочарован и думал, что лучше бы купил жене модные туфли. Карло тоже молчал и клялся себе, что никогда не будет водить на вершину Везувия русских туристов...

На аэродроме в Гусляре Ксения, которая еще не знала, что муж не привез никаких подарков, встретила Корнелия тепло, с объятиями. А потом к Удалову подошел Грубин и, пожав руку, спросил тихо:

- Ну как, удалось?

- Я выполнил свой долг, - ответил Удалов.

Вечером, спасаясь от упреков Ксении, решившей, что муж пропил всю валюту с прекрасными итальянскими киноактрисами, Удалов спустился к изнывавшему от нетерпения Грубину.

- Странная она у меня женщина, - сказал он Грубину. - Ну какие могут быть киноактрисы в туристской поездке?

- Правильно, - согласился бесхитростно Грубин. - Зачем им на тебя смотреть?

- Не в этом дело, - поправил друга Удалов. - Они бы, может, и посмотрели, но мне было некогда. Я все деньги на такси прокатал, к Везувию ездил.

- Значит, все в порядке?

- Боюсь, что нет. Не получил ответа. Только зря путевку покупал. А Максимке брюки покупать надо.

Грубин выслушал грустную историю о похождениях Удалова. Тут под окном раздался голос общественника Ложкина:

- Грубин, Удалов у тебя?

- А что? - спросил Грубин.

- Товарищи собрались. В домоуправлении. Слушать будем, как наш представитель Италию посетил...

- Еще чего не хватало, - мрачно сказал другу Удалов. - Я же на Италию и не смотрел даже. Сначала волновался, как бы Везувий не пропустить, а потом расстраивался, как все вышло.

Он вздохнул и пошел читать лекцию об Италии. Хорошо еще помнил кое-что из написанного о ней в энциклопедии. Только трудно пришлось, когда стали задавать вопросы о политическом положении.

Два дня Удалов ходил мрачный, с женой не разговаривал, выступил с беседой в стройконторе, потом в школе ј 1. На третий день стал привыкать к роли специалиста по итальянским проблемам. Грубин сопровождал его на все беседы и тоже уже много знал об Италии. Он пытался рассеять грусть Корнелия и в субботу заговорил о рыбалке.

Удалов сначала отказался. Но тут пришли из детского сада и с фабрики-кухни. Требовали, чтобы выступил. И Корнелий решил, что лучше уж рыбалка, чем новые доклады.

С рассветом двинулись на старые места.

И только они размотали удочки, как Корнелий выпрямился, принюхался к воздуху, прислушался к зарождавшемуся в глубине земли дрожанию и сказал тихо:

- Начинается.

Грубин поднял голову, проследил за взглядом Удалова.

За деревьями поднимался столб дыма.

- Извержение, - с торжеством сказал Грубин. Словно сам его устроил.

На этот раз вулкан поднялся в низине, у самой реки, так что добраться до него не стоило трудов.

- Что я говорил! - воскликнул Грубин. - Показывай теперь, где твои друзья.

- Да вот они, - сказал Удалов.

И в самом деле, над вершиной вулканчика в оранжевом пламени радостно суетились белые сполохи. При виде вышедшего на открытое место Удалова они, не тратя времени даром, сложились на секунду в полукольцо, напоминающее букву "с".

Потом не без труда образовали угловатую фигуру - две вертикальные палочки и над ними перекладина. Это было похоже на букву "п". Буква "а" у них вышла очень похожей на настоящую.

Удалов шевелил губами. Грубин произносил буквы вслух.

- Эс... и... б...

Огневики собрались в кучку, вздрагивали, словно вспоминали, какая еще буква им нужна.

- О, - подсказал им Грубин.

Огневики сложились в колечко.

"СПАСИБО".

- Не стоит благодарности, - тихо сказал Удалов.

Вулкан постепенно погас.

(с) Кир Булычев, 1972, 1978.

(с) "Уральский следопыт", 1978.

(с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998, 1999.

(с) Корректор Борис Швидлер, 1999.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Два сапога - пара

Рассказ

Авт. назв.: "Минц и зайцы"

Цикл - "Гусляр"

Написан - 18-19.04.1980; Обручево

- Ты, Саша, - сказал Лев Христофорович Минц, - пытаешься добиться невозможного в пределах существующей физики. Это бесперспективно.

- Не знаю, - Саша Грубин загнал длинные пальцы в лохматую шевелюру. - Но я верю в упорство.

- В упорство жучка, который срывается со стекла, но снова и снова ползет вверх. А куда - не знает.

С этими словами Лев Христофорович осторожно подобрал со стекла черного усталого жучка и выкинул его в форточку.

- По законам физики, Саша, вечный двигатель невозможен.

- Знаю, согласился Грубин. - Но прошлая модель три дня крутилась.

Минц задохнулся от возмущения. Спорить с Сашей Грубиным он считал своим долгом, но теперь не выдержал.

Резким движением профессор схватил со стола лежавший там белый шар сантиметров шести в диаметре и запустил им в Грубина. Тот успел выставить вперед руки, но шар скользнул по ним и покатился в угол комнаты. Совершенно беззвучно.

- Что это еще такое? - спросил Грубин.

- А ты подними, не укусит.

- У вас никогда не знаешь, что укусит, а что нет, - сказал Саша и подобрал скользкий, упругий шар.

- Что скажешь? - спросил Минц.

- Не знаю, - признался Грубин. - Мячик какой-то.

- Не мячик, а нарушение физического закона, - сказал Минц. - Не понравился мне закон, вот я его и нарушил. Но не так, как ты. Не в лоб.

- Расскажите, - попросил Грубин, понимая, что присутствует при рождении нового направления в науке.

- Ты присутствуешь, - как всегда Минц угадал ход мыслей Грубина, - при рождении нового направления в науке. Пришел ко мне на днях Спиркин. Знаешь Спиркина?

- Нет.

- Директор нашего гастронома. Достойный человек, болеет за свое дело. Пожаловался на упаковку. Просто слезы на глазах. Присылают с фабрики молоко, кефир и прочие текучие продукты, а пакеты ненадежные. Течет молоко по полу, проливается кефир и ряженка. Жалуются покупатели, а толку нету. Что, говорит, делать?

- Это молоко! - воскликнул Грубин. - Молоко в новой упаковке. Я понял! Тонкий пластик, почти невидим...

Минц глубоко вздохнул и застучал кончиками пальцев по подоконнику, что было у него выражением крайней досады.

- Ах, Грубин, Грубин, - сказал он. - Я говорю, доказываю, убеждаю, наконец, что изменил закон природы, сломал константу! А ты мне - пластиковое покрытие, пластиковое покрытие. Да если бы я сделал пластиковое покрытие, то завод-изготовитель наверняка бы не нашел нужного пластика, а нашел бы, так нарушил технологию... Нет, спасти магазин от проливания жидких продуктов я мог только путем революции в физике. Иного пути нет. Гляди.

Минц взял со стола другой шар, кинул в пустую кастрюльку, достал толстую иглу и проколол оболочку шара. Шар исчез, а кастрюлька оказалась на треть наполненной молоком.

- Вот и все, - сказал профессор. - Вот и все.

- Погодите, погодите, - сказал Грубин. - Как же так?

Он взял кастрюльку, поболтал ею, чтобы посмотреть, где оболочка. Оболочки не было видно. Грубин перелил молоко в стакан, снова заглянул в кастрюлю. Кастрюля была пуста.

- Ничего не понимаю, - сказал Грубин. - Неужели оболочка пакета такая тонкая?

- Вот именно! - Минц расхохотался, как фокусник, которому удалось одурачить скептически настроенную аудиторию. - Где оболочка? Ищешь? Ищи. До вечера будешь искать, потому что твой мозг движется по проторенным путям.

- Но если нет оболочки, то как...

- Вот именно - нет оболочки! И не надо оболочки! Измени константу - и не надо оболочки.

- Какую еще константу?

- Поверхностное натяжение жидкости! Это просто и потому...

- Потому гениально, - тихо ответил Грубин.

- Именно поверхностное натяжение заставляет воду собираться в капли, когда она падает с небес на землю. Оно позволяет водомеркам бегать по реке...

Грубин глядел на Льва Христофоровича и поражался. В самом деле - тысячи умных людей обдумывали, как запаковать молоко. Пропитывали бумагу воском, изготовляли консервные банки и бутылки разного размера и формы. И никому не пришло в голову, что можно вообще обойтись без тяжелой, ненадежной и грубой тары... Какие перспективы открываются перед народным хозяйством!

- Ну, как тебе понравилась моя идея?

- Замечательно, - ответил Грубин. Удивительно, как и все, к чему вы прикасаетесь. Вы просто Мидас! Прикоснулся - получилось золото.

- Да? - Минц был явно польщен. Он был не чужд человеческих слабостей. - Мидас - это слишком. Мидас - фигура отрицательная. Он не думал о человечестве, он думал только о себе. В этом наше принципиальное различие. Но стоит крикнуть...

Грубин внутренне содрогнулся. Он был готов поверить в любую неожиданность, в любой изгиб мысли профессора. А так как у Грубина было хорошо развито воображение, то он сразу представил себе страшную картину: профессор Минц решает пожертвовать собой, чтобы увеличить золотой запас нашей страны. И вот, все, чего он коснется, превращается в золото. Сотрудники Министерства финансов стоят рядом и подают профессору небольшие слитки свинца или олова, профессор усталым жестом дотрагивается до них, и слитки, теперь уже золотые, тут же опечатывают и увозят на бронеавтомобилях в соответствующие кладовые. Профессор шатается от усталости и недоедания. И никто не может помочь ему... никто не может придумать, как его накормить и напоить... Последним движением профессор дотягивается до бронеавтомобиля. Бронеавтомобиль вспыхивает золотым сиянием, оседает, потому что рессоры не выдерживают его веса, а рядом с бронеавтомобилем падает, выполнив свой долг перед Родиной, Лев Христофорович Минц...

- Ты о чем-то задумался, Саша? - спросил Лев Христофорович.

- Нет, - спохватился Грубин и постарался согнать с лица грусть. - Я думал о трагедии царя Мидаса.

- Тогда в дорогу, - сказал Минц.

- В какую дорогу?

- Нельзя же останавливаться на достигнутом. Если в моих силах изменить поверхностное натяжение воды, то мы должны испробовать иные возможности этого изобретения. Профессор натянул стоявшие в углу резиновые сапоги, затем схватил со стеллажа пробирку, покапал из нее на тряпку, протер тряпкой подошвы сапог и направился к выходу.

Поздняя холодная весна стояла на улице. Дул пронзительный ветер, в тенистых уголках двора еще таился серый снег. На закраинах луж хрустел ледок. Минц остановился, поежившись. Грубин, догнав его, накинул ему на плечи пальто.

- Спасибо, - сказал Минц. - Ты понимаешь, куда и зачем я пошел?

- Нет еще, - сказал Грубин.

- Любое изобретение должно быть развито до пределов. Упаковка молока лишь один из аспектов применения моего нового открытия. Причем это не самый важный аспект. Я увеличиваю тысячекратно поверхностное натяжение химическим методом. На молекулярном уровне. Состав, изобретенный мною, реагирует с молекулами жидкости и упрочивает их связи. Следовательно, мы можем обрабатывать им не только саму жидкость, но и предметы, которые с этой жидкостью будут соприкасаться. Ясно?

- Не очень.

- Я обрабатываю сапоги, и в тех местах, где они соприкасаются с водой, получается зона повышенного поверхностного натяжения. Гляди!

Минц шагнул к луже и смело вступил в нее. Вода в луже чуть прогнулась, но выдержала вес профессора. Он медленно и спокойно пересек лужу, не замочив сапог.

- А что будет дальше? - спросил гордый изобретатель, остановившись по ту сторону лужи. - Дальше мы обрабатываем своим составом шины автомобилей! И решена проблема мостов и переправ! Что ты на это скажешь?

Грубин ничего не сказал. Он любовался профессором, который резко повернулся и суворовским шагом, не обращая внимания на лужи, направился к воротам. Он быстро шагал к реке Гусь, а Грубин спешил за ним, обегая лужи.

По реке Гусь шел лед. Льдины плыли торжественно и неспешно, от реки веяло весенним свежим холодком.

- Лев Христофорович! - взмолился Грубин. - Не надо!

- Почему не надо? Я как исследователь должен сам сначала все испытать.

- Пускай этим займутся специальные люди, - возразил Грубин, придерживая профессора за локоть, чтобы он не бросился в ледяную, опасную воду. - Пловцы, мастера спорта. А вдруг ваш состав кончится на середине реки? Вы ведь даже плавать не умеете.

- Я и не собираюсь плавать! - возразил Минц. - Я собираюсь ходить по воде яко по суху.

- Я все-таки возражаю. Вы можете простудиться. Глядите, какой ветер!

Минц как будто только сейчас сообразил, что и в самом деле холодно. Он заколебался. И неизвестно, чем бы кончился этот спор, если б острый взгляд профессора не уловил движения на маленьком островке посреди реки.

- Глядите, - сказал он. - Вы только поглядите, какая трагедия!

На островке, испуганно поджимая хвостик и лапы, в ужасе глядя на плывущие неподалеку льдины, сидел заяц. Вода подымалась, и ясно было, что бедняге долго не продержаться.

- Мы не можем ему помочь, - сказал Грубин и почувствовал, сколь неубедительны его слова.

- Не можем? Сейчас же отпусти меня!

- Не отпущу.

Тогда Минц извернулся и ловко выскользнул из пальто. Пока Грубин соображал, в чем дело, и махал пальто, как знаменем, Минц смело шагнул в бегущую воду, которая чуть прогнулась под сапогом, в два шага достиг первой льдины, прошел по ней, широко расставив руки, чтобы не потерять равновесия, так как льдина подозрительно зашаталась, и прыгнул с нее в воду. Грубину показалось, что каблуки профессора обязательно пробьют ее верхний слой. Но вода выдержала, только прогнулась сильнее прежнего, и Минц зашагал дальше, стараясь обходить льдины.

Грубин стоял на берегу, переживал, шаря глазами вдоль берега в поисках какой-нибудь лодки, хотя понимал, что лодок на берегу сейчас нет и быть не может, да если бы и была, все равно на лодке в такой ледоход профессору не поможешь. Но вот Минц уже у островка. Заяц сжался, попытался отпрыгнуть в сторону, но льдина, резанувшая краем по островку, заставила его метнуться прямо в руки профессору. Тот подхватил зайца, прижал к животу, и заяц сразу затих.

- Э-ге-гей! - закричал Минц, перекрывая шум льдин и воды. - Грубин! Жди меня!

Обратно профессор шел совсем уверенно. Он миновал уже большую часть пути, отталкивая сапогами льдины, распевая какую-то бравурную опереточную арию. И излишняя самоуверенность его подвела. Когда до берега оставалось всего метров двадцать, профессор необдуманно наступил на край льдины, она ушла из-под ног, показав свой острый край. Профессор потерял равновесие и сел в воду. К несчастью, составом, повышающим поверхностное натяжение воды, были смазаны лишь подошвы сапог, но не брюки изобретателя. Профессор провалился в глубь реки, и это было странно для глаз Грубина, который за последние минуты уже смирился с тем, что Минц идет по воде пешком. И вдруг... как будто Лев Христофорович нашел дырку в воде и ухнул в нее, как в колодец. Он продолжал прижимать к груди зайца, закричавшего в предсмертном ужасе.

Грубин не раздумывал. Он бросил пальто и прыгнул на проплывавшую мимо льдину. С нее на другую. Теперь перед ним была полынья метра в три шириной. В нормальной жизни Грубину никогда бы не одолеть такого расстояния. Но сейчас он даже не размышлял - прыгнул и удержал равновесие...

Через минуту Грубин уже дотянулся до профессора и рванул его вверх. Минц буквально вылетел из воды.

От этого движения Грубин наверняка бы упал, если бы не сапоги профессора. Вылетая из воды, Лев Христофорович умудрился подогнуть ноги и встать на корточки. Сапоги сразу принялись за работу. Для них вода была твердой. Профессор выпрямился и поддержал Грубина.

К этому времени их вынесло на середину реки. Они стояли, держась за руки. Профессор Минц на воде, а Грубин на льдине. Профессор промок, но не чувствовал холода. Заяц тоже промок и больше не кричал, а лишь мелко дрожал.

- Спасибо, - сказал Минц.

- Н-н-не стоит, - сказал Грубин. Ноги его подгибались после пережитого. Опасность еще не исчезла. Профессор Минц мог бы теперь добраться до берега, но Грубин был не в силах повторить свое путешествие.

- Значит, так, - сказал Минц, опираясь на Грубина и медленно, осторожно поднимая правую ногу. - Придется нам совершить не совсем элегантное, но вынужденное путешествие. У тебя какой размер обуви?

- Сорок третий, а что?

- Ничего, будет немного жать, - сказал Минц. - На одной ножке прыгать умеешь?

- Н-н-не знаю...

Профессор, стоя на одной ноге, стащил с другой сапог и протянул Грубину.

- Будем прыгать, - сказал он. - Держась за руки.

И они запрыгали по воде к далекому берегу. Свободной рукой Минц держал зайца. Когда до берега оставалось метра три и стало ясно, что спасение близко, Минц вдруг сказал:

- Какое счастье, что никого не было на берегу. Мы бы стали посмешищем для всего города.

(с) Кир Булычев, 1980, 1992.

(с) "Варяг", 1992 (с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998, 1999.

(с) Корректор Дмитрий Оленьков, 1999.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Две капли на стакан вина

Профессор Лев Христофорович Минц, который временно поселился в городе Великий Гусляр, не мог сосредоточиться. Еще утром он приблизился к созданию формулы передачи энергии без проводов, но ему мешали эту формулу завершить.

Мешал Коля Гаврилов, который крутил пластинку с вызывающей музыкой. Мешали маляры, которые ремонтировали у Ложкиных, но утомились и, выпив пива, пели песни под самым окном. Мешали соседи, которые сидели за столом под отцветшей сиренью, играли в домино и с размаху ударяли ладонями о шатучий стол.

- Я больше не могу! - воскликнул профессор, спрятав свою лысую гениальную голову между ладоней.

В дверь постучали, и вошла Гаврилова, соседка, мать Николая.

- И я больше не могу, Лев Христофорович! - воскликнула она, прикладывая ладонь ко лбу.

- Что случилось? - спросил профессор.

- Вместо сына у меня вырос бездельник! - сказала несчастная женщина. - Я в его годы минуту по дому впустую не сидела. Чуть мне кто из родителей подскажет какое дело, сразу бегу справить. Да что там, и просить не надо было: корову из стада привести, подоить, за свинками прибрать, во дворе подмести - все могла, все в охотку.

Гаврилова кривила душой - в деревне она бывала только на каникулах, и работой ее там не терзали. Но в беседах с сыном она настолько вжилась в роль трудолюбивого крестьянского подростка, что сама в это поверила.

- Меня в детстве тоже не баловали, - поддержал Гаврилову Минц. - Мой папа был настройщиком роялей, я носил за ним тяжелый чемодан с инструментами и часами на холоде ждал его у чужих подъездов. Приходя из школы, я садился за старый, полученный папой в подарок рояль и играл гаммы. Без всякого напоминания со стороны родителей.

Профессор также кривил душой, но так же невинно, ибо верил в свои слова. У настройщиков не бывает тяжелых чемоданов, и, если маленький Левушка увязывался с отцом, тот чемоданчика ему не доверял. Что касается занятий музыкой, Минц их ненавидел и часто подпиливал струны, потому что уже тогда был изобретателем.

- Помогли бы мне, - сказала Гаврилова. - Сил больше нету.

- Ну как я могу? - ответил Минц, не поднимая глаз. - Мои возможности ограничены.

- Не говорите, - возразила Гаврилова. - Народ вам верит, Лев Христофорыч.

- Спасибо, - ответил Минц и задумался. Столь глубоко, что когда Гаврилова покинула комнату, он этого не заметил.

Наступила ночь. Во всех окнах дома N 16 погасли огни. Утомились игроки и певцы. Лишь в окне профессора Минца горел свет. Иногда высокая, с выступающим животом тень профессора проплывала по освященному окну. Порой через форточку на двор вырывалось шуршание и треск разрезаемых страниц - профессор листал зарубежные журналы, заглядывая в достижения смежных наук.

От прочих ученых профессора Минца отличает не только феноменальный склад памяти, которая удерживает в себе все, что может пригодиться ученому, но также потрясающая скорость чтения, знакомство с двадцатью четырьмя языками и умение постичь специальные работы в любой области науки, от философии и ядерной физики до переплетного дела. И хоть формально профессор Минц - химик, работающий в области сельского хозяйства, и именно здесь он принес наибольшее количество пользы и вреда, в действительности он энциклопедист.

Утром профессор на двадцать минут сомкнул глаза. Когда он чувствовал, что близок к решению задачи, то закрывал глаза, засыпал быстро и безмятежно, как ребенок, и бодрствующая часть его мозга находила решение.

В 8 часов 40 минут утра профессор Минц проснулся и пошел чистить зубы. Решение было готово. Оставалось занести его на бумагу, воплотить в химическое соединение и подготовить краткое сообщение для коллег.

В 10 часов 30 минут заглянула Гаврилова, и Минц встретил несчастную женщину доброй улыбкой победителя.

- Садитесь, - сказал он. - Мне кажется, что мы с вами у цели.

- Спасибо, - растроганно сказала Гаврилова. - А то я его сегодня еле разбудила. В техникум на занятия идти не желает. А у них сейчас практика, мастер жутко требовательный. Чуть что - останешься без специальности.

Минц включил маленькую центрифугу, наполнившую комнату приятным деловитым гудением.

- Действовать наш с вами препарат будет по принципу противодействия, - сказал Минц.

- Значит, капли? - спросила с недоверием Гаврилова.

- Лекарство. Без вкуса и запаха.

- Мой Коля никакого лекарства не принимает.

- А вы ему в чай накапайте.

- А в борщ можно? Борщ у меня сегодня.

- Борщ можно, - сказал Минц. - Итак, наше средство действует по принципу противодействия. Если я его приму, то ничего не произойдет. Как я работал, так и буду работать. Ибо я трудолюбив.

- Может, тогда и с Колей не произойдет?

- Не перебивайте меня. Со мной ничего не произойдет, потому что в моем организме нет никакого противодействия труду. С каплями или без капель я все равно работаю. Но чем противодействие больше, чем сильнее действие нашего с вами средства. Натолкнувшись на сопротивление, лекарство перерождает каждую клетку, которая до того пребывала в состоянии безделья и неги. Понимаете?

- Сложно у вас это получается, Лев Христофорыч. Но мне главное, чтобы мой Коленька поменьше баклуши бил.

- Желаю успехов, - сказал Лев Христофорович и передал Гавриловой склянку со средством. А сам с чувством выполненного долга направился к своему рабочему столу и принялся было за восстановление в памяти формулы передачи энергии без проводов, но его отвлек голос Гавриловой, крикнувшей со двора:

- А по сколько капель?

- По десять, - ответил Минц, подходя к окну.

- А если по пять? - спросила Гаврилова.

Профессор махнул рукой. Он понимал, что сердце матери заставляет ее дать сыну минимальную дозу, чтобы мальчик не отравился. В действительности одной капли хватило бы для перевоспитания двух человек. И средство было совершенно безвредным.

Под окном два маляра затянули песню. Песня была скучная и, по случаю раннего времени, негромкая. Маляры проработали уже минут тридцать и теперь намерены были ждать обеда.

Минц на минуту задумался, потом вспомнил, что где-то под столом должна стоять непочатая бутылка пива. Он разворошил бумаги, отыскал бутылку и, раскупорив, разлил пиво в два стакана. Затем, плеснув в стаканы средства от безделья, направился к окну.

- Доброе утро, орлы, - сказал профессор бодро.

- С приветом, - ответил один из маляров.

- Пить хотите?

- Если воды или чаю - ответим твердое нет, - сказал маляр. - Вот если бы вина предложил, дядя, мы бы тебе всю комнату побелили. В двадцать минут.

Через двор медленной походкой усталого человека шел Николай Гаврилов, который сбежал с практики и придумывал на ходу, как бы обмануть родную мать и убедить ее, что мастер заболел свинкой. Гаврилов обратил внимание, как солнце, отражаясь от лысины профессора, разлетается по двору зайчиками, и испытал полузабытое детское желание выстрелить в эту лысину из рогатки. Но отвернулся, чтобы не соблазниться.

- А вы пиво уважаете? - заискивающе спросил профессор Минц.

- Шутишь, - ответил обиженно маляр. - Пива третий день как в магазине нет по случаю жаркой погоды.

- А у меня бутылка осталась, - сказал Минц. Он поставил полные стаканы на подоконник, а малярам показал темно-зеленую бутылку.

- Погоди, - сказал деловито Маляр. - Не двигайся с места, сейчас к тебе зайдем и разберемся.

Маляры вели себя деликатно, осмотрели потолок, дали профессору ценные советы насчет побелки и только потом с благодарностью выпили по стакану пива.

- Самогон изготовляешь? - спросил с надеждой один из маляров, разглядывая колбы и банки.

- Нет, - ответил профессор. - Вам не хочется вернуться к ремонту квартиры товарища Ложкина?

Маляры весело засмеялись.

Минц смотрел на них внимательно, желая уловить момент, когда рвение трудиться охватит их с невиданной силой. Но маляры попрощались и ушли обратно во двор, допевать песню.

Было 11 часов 20 минут утра. Вскоре Гаврилова принесла сыну тарелку борща с двумя каплями средства профессора Минца. Пять капель дать сыну не решилась. Николай смотрел на мать подозрительно. Почему-то она не ругалась и не укоряла сына. Это было странно и даже опасно. Мать могла принять какое-нибудь тревожное решение: написать отцу в Вологду, вызвать дядю или пойти в техникум. Гаврилов ел борщ безо всякого удовольствия. Потом кое-как управился с котлетами, и его потянуло в сон. Николай включил музыку не на полную мощность и задремал на диване, прикрыв глаза учебником математики: он верил, что когда спишь, то из книги в голову может что-нибудь перейти.

Минц не мог работать. В расчетах что-то не ладилось. Маляры лениво спорили со старухой Ложкиной, которая призывала их вернуться на трудовой пост. Потом стали выяснять, кому первому идти за вином. Из окна Гавриловых доносилась музыка. За стол под сиренью сели Кац с Василь Васильичем. Кац был на бюллетене и выздоравливал, а Василь Васильич работал в ночную смену. Они ждали, когда подойдет кто еще из партнеров, жена Каца кричала из окна:

- Валентин, сколько раз тебе говорила, чтобы починил выключатель? Ты же все равно ничего не делаешь.

- Я заслуженно ничего не делаю, кисочка, - отвечал Валя Кац. - Я на бюллетене по поводу гриппа.

- Вот, - сказал сурово Минц. - Эти будут у меня в числе подопытных.

Он взял хозяйственную сумку и отправился в магазин.

Там продавали сухое вино из Венгрии, но брали его слабо, без энтузиазма. Ждали, когда привезут портвейн. Среди ожидающих уже был маляр. Минца он встретил как доброго знакомого и сказал ему:

- Ты погоди деньги-то тратить. Сейчас портвейн выбросят. Там у Риммы еще четыре ящика.

- Ничего, - смутился профессор Минц. - Мне для опыта. Мне не пить.

- Для опыта можно и молоко, - сказал осуждающе человек с сизым носом. Цвет был такой интенсивный, что Минц засмотрелся на нос, а человек сказал с некоторой гордостью:

- Это я загорал. Кожа слезла.

Римма поставила перед Минцем шесть бутылок сухого вина.

- Большой опыт, - сказал маляр. - В гости позовешь?

И тут Минц решился.

- Всем ставлю! - воскликнул он голосом загулявшего купчика. - Все пьют!

В магазине стояло человек пятнадцать. Все, на взгляд Минца, бездельники. Все заслуживали перевоспитания.

- И не думайте, и не мечтайте, чтобы распивать! - возмутилась Римма, ложась большой грудью на прилавок и пронзая взглядом Минца. - Я вам покажу, алкоголики! Я живо милицию вызову.

- Пошли в парк, - сказал человек с сизым носом. - Здесь правды нет.

Они остановились на минуту у автоматов для газированной воды. Минц мог поклясться, что ни один из его новых знакомых не приближался к ним ближе чем на три шага, но шесть стаканов, стоявших в автоматах, тут же исчезли.

- Тебе первому, - сказал человек с сизым носом, вырывая зубами пробку. - Ты, старик, человек отзывчивый.

- Нет, что вы, я потом, - ответил Минц, поняв, что совершил ошибку. Как он подольет в вино свое средство? Ведь на него глядят пятнадцать пар глаз.

- Не тяни, не мучь душу, - сказал маляр, поднося профессору стакан.

- Погодите, - нашелся тут Минц. - У меня одна штучка есть. Для крепости. Капнешь три капли, на десять градусов укрепляется.

Профессор достал из кармана склянку и быстро накапал себе в стакан.

На него смотрели недоверчиво и строго.

- Не знаю я такого, - сказал маляр.

- А я читал. В одном журнале, - сказал человек с сизым носом. - Конденсатор называется.

- Правильно, - ответил Минц и быстро выпил вино. Вино было прохладное, приятное на вкус. Профессор никогда не пил вина стаканами.

К этому времени остальные пять стаканов тоже были наполнены. Владельцы их смотрели на профессора выжидающе. Профессор тоже не спешил. Молчал.

- Слушай, старик, - сказал маляр. - Что-то ты меня не уважаешь.

- А что? - удивился Минц.

- Конденсатора капни, не жалей. У тебя же целая бутылка.

Рискованный психологический этюд удался.

- Ну, только по две капли, не больше, - смилостивился профессор, чтобы не раздражать собутыльников.

Он капал поочередно в протянутые стаканы, хвалил себя за сообразительность и чуть не стал причиной острой вражды.

- Это что же? - воскликнул вдруг маляр. - Ты ему почему три капли?

- Мне? Три? Да ты глаза протри!

- Спокойно, - втиснулся профессор между спорщиками. - Кому не хватило капли?

Маляр первым пригубил вино. Все смотрели на него.

У профессора замерло сердце.

Маляр опрокинул стакан, и вино с журчанием рухнуло в горло.

Маляр вздохнул и сказал:

- Десяти градусов не будет, а пять-шесть прибавляет. Поверьте моему опыту.

Остальные пришли к тому же выводу.

Из парка шли дружно, весело, обнявшись, пели песни, уговорили профессора еще раз заглянуть к Римме - может, принесли портвейн. У профессора шумело в голове, ему было хорошо, тепло, и он полюбил этих, таких разных и непохожих людей, которые еще не знают, какими трудолюбивыми они вскоре станут.

У Риммы был портвейн.

... Профессора проводили до дома и оставили у входа во двор, прислонив к стойке ворот. Первым его увидел Николай Гаврилов. Николай проснулся от странного свербящего чувства. Ему чего-то хотелось. И чувство было таким незнакомым и будоражащим, что он встал у окна и начал рассуждать, чего же ему хочется? Руки сами нашли пыльную тряпку, и Николай начал стирать пыль с подоконника и рамы. В этот момент он увидел профессора и сказал тем, кто играл внизу в домино:

- Смотрите, профессор-то насосался, как комар!

Слова Гаврилова возмутили Василь Васильича, который велел подростку закрыть окно и прекратить хулиганство. Но потом Василь Васильич поглядел все-таки в сторону ворот и был настолько поражен, что открыл рот и замолчал.

А Минц вспомнил, что у него еще много дел, и часть дел связана с людьми, которые сидят вокруг стола и стучат по нему костяшками домино. Профессор оторвался от столба и нащупал в одном кармане пузырек со средством, в другом - недопитую бутылку портвейна, которую дали ему на прощание собутыльники. Вошедший во двор Корнелий Удалов подхватил профессора.

- Выпьем, и за работу, - сказал профессор Удалову.

- Стыд какой! - воскликнула Ложкина, закрывая окно.

- Надо помочь человеку, - сказал Ложкин. - Это какой-то заговор. Товарищ Минц живет в нашем доме уже три месяца, и он непьющий.

- Вот и прорвало, - сказала старуха Ложкина. - Они иногда по полгода терпят, а потом прорывает. Теперь мы с ним намучаемся.

- Не хочу верить, - сказал Ложкин.

Коля Гаврилов протирал тряпкой окно, но в разговоры внизу не вмешивался. Ему жаль было отрываться от такого увлекательного занятия.

Профессор Минц, тяжело опираясь на Удалова, проследовал к столу. Соседи поднялись ему навстречу.

- Выпьем, - сказал профессор строго. - За успехи труда.

Он широким жестом сеятеля провел перед лицами соседей бутылкой портвейна. Никто к бутылке не потянулся.

- Не время, - сказал Удалов смущенно. - Если вечером, в кругу и так далее, мы будем польщены.

- И все-таки, - настаивал профессор. - Вы должны уважать в моем лице науку. Я могу оскорбиться. И наука оскорбится. И тогда произойдет нечто ужасное, чему нет названия.

Василь Васильич вздрогнул и сказал:

- Только из уважения.

Профессор Минц поставил бутылки на стол, провел непослушными руками по карманам, будто отыскивал пистолет, и, к удивлению присутствующих, достал оттуда граненый стакан.

- Вот, - сказал он, - все будет по науке.

Он капал из склянки в стакан, доливал вином и заставлял пить, приговаривая:

- Как лекарство, как настойку, как триоксазин.

И соседи пили, не получая от этого никакого удовольствия и ощущая неловкость. Пили, как касторку.

Коля Гаврилов этого не видел. Он уже мыл пол и потому стоял на четвереньках.

Один из маляров, который беспутничал с Минцем в городском парке и за углом магазина, еще не вернулся - он заблудился и пришел в тот дом, где завершил работу две недели назад, зато другой подумал, что зря он здесь прохлаждается, взял кисть и поспешил наверх, к Ложкиным, предвкушая сладкое чувство приступа к любимой работе.

- Спасибо, - сказал профессор Минц, сел на скамью и глубоко задумался. Он утомился. Ради науки пришлось отступить от некоторых принципов.

Соседи расходились. В воротах показалась Гаврилова с хозяйственной сумкой. Она возвращалась из магазина. Несчастная мать остановилась в воротах, прислушиваясь. Ее сын Коля не включил проигрыватель. Это было странно. Наверно, он заболел. Не отравила ли она ребенка с помощью профессора Минца?

И тут Гаврилова увидела Минца. Минц сидел за столом, где соседи обычно играли в домино и, раскачиваясь, мычал какую-то песню. Над ним склонился Корнелий Удалов. В отдалении, понурившись, стояли Василь Васильич с Валей Кацем, и вид у них был смущенный.

- Что случилось? - воскликнула Гаврилова и крикнула громче:

- Коля! Где ты! Что с тобой, Коля?

Сердце ее почуяло неладное.

Коля не отозвался. В этот момент он как раз отправился на кухню, чтобы вылить из таза грязную воду и набрать чистой. Ему захотелось вымыть пол снова, чтобы добиться первозданной белизны дерева.

Гаврилова, метнув гневный взгляд в сторону Минца, побежала домой.

- Я помогу вам, - сказал Удалов, помогая Минцу подняться. - Я вас провожу.

- Спасибо, друг, - сказал профессор Минц.

Они шли через двор в обнимку, профессор навалился на Удалова, старуха Ложкина глядела на них в окно и качала головой с осуждением. То, что один из маляров вновь принялся за работу, удивило ее, но не настолько, чтобы забыть о позоре профессора.

У дверей Минца с Удаловым обогнал второй маляр. Широкими шагами, подобно Петру Первому, он спешил на рабочее место.

- С дороги! - сказал он деловито.

И профессор Минц понял, что эксперимент удался.

Удалов помог профессору прилечь на его узкую девичью кроватку. Профессор тут же смежил веки и заснул. Удалов некоторое время стоял посреди комнаты, вдыхая запах химикалиев. Профессор вел себя странно. А Удалов не верил в случайность такого поведения.

Профессор проснулся через три часа. Голова была чистой и готовой к новым испытаниям. Что-то хорошее и большое случилось в его жизни. Да, решена кардинальная проблема современности. Гениальный ум профессора нашел решение загадки, которая не давалась в руки таким людям, как Ньютон, Парацельс и Раздобудько.

За стеной слышалось шуршание и постукивание. Какие-то невнятные звуки доносились со двора. Профессор сел на кровать и сквозь скрип пружин услышал деликатный стук в дверь.

- Войдите, - сказал профессор.

- Это я, - произнесла шепотом Гаврилова, протискиваясь в дверь.

- Ну и как? - спросил профессор голосом зубного врача, поглаживая лысину и легонько подмигивая несчастной матери. У Гавриловой были безумные глаза.

- Ой, - сказала Гаврилова и села на край кровати. Она прижала ладони к покрасневшим щекам. - И не знаю.

- Ну так чего же? - Профессор вскочил с кроватки и быстрыми шагами начал мерить комнату. - Появилось ли трудолюбие? Я что-то не слышу музыки.

- Какая там музыка, - вздохнула Гаврилова. - Страшно мне. Два раза сегодня в обмороке лежала. При моей комплекции. Что он с полом сделал? Что он со мной сделал... - тут добрая женщина зарыдала, и профессор Минц неловко утешал ее, дотрагиваясь до ее пышных волос и предлагая ей воду в стакане.

- Послушайте, - сказал он наконец, так как рыдания не прекращались. - Предлагаю вместе отправиться на место происшествия. Может, я смогу быть полезен.

- Пойдем, - сказала женщина сквозь рыдания. - Если бы моя покойная мама...

В коридоре им пришлось задержаться. Маляры, завершив ремонт квартиры Ложкиных, принялись за коридор, что в их задание не входило. Тем более, что рабочий день кончился. Маляры уже ободрали со стен старую краску, прокупоросили плоскости. Работали они скоро, весело, с прибаутками, не тратя зазря ни минуты. Лишь на мгновение один из них оторвался от работы, чтобы подмигнуть профессору и кинуть ему вслед: "Что прохлаждаешься, дядя? Так и жизнь пролетит без пользы и без толку".

Профессор был согласен с малярами. Он улыбнулся им доброй улыбкой. Старуха Ложкина выглядывала в щелку двери, смотрела на маляров загнанно, потянула проходившего мимо профессора за рукав и прошептала ему в ухо: "Я им ни одной копейки. Пусть не надеются. Они на государственной службе".

- А мы не за деньги, мамаша, - услышал ее шепот маляр. - Сам труд увлекает нас. Это дороже всяких денег.

- И славы, - добавил другой, размешивая краску в ведре.

На дворе глазам профессора предстало странное зрелище. Василь Васильич с Валей Кацем благоустраивали территорию, подрезали кусты, разравнивали дорожки, подстригали траву. А сосед, имени которого профессор не знал, катил в ворота тачку с песком, чтобы соорудить загородку для игр маленьким детям.

Соседи трудились так самозабвенно, что не обратили на Минца никакого внимания.

Гаврилова поглядела на них с некоторым страхом, и тут ей пришла в голову интересная мысль.

- Это не вы ли, Лев Христофорыч? - спросила она.

- Я, - скромно ответил профессор.

- Ой, что же это делается! - сказала Гаврилова.

В этот момент во дворе показался Корнелий Удалов, который нес на плече две доски для детского загончика. Он услышал слова Гавриловой, и они укрепили его подозрения. А так как Удалов в принципе никогда не испытывал неприязни к труду, то лекарство профессора подействовало на него умеренно, он смог пересилить страсть к работе, положил доски и последовал за профессором в квартиру Гавриловых.

Квартира встретила профессора невероятной, сказочной чистотой. Пол ее был выскоблен до серебряного блеска и покрыт сверкающей мастикой, подоконники и двери тщательно вымыты. В распахнутую дверь кухни были видны развешанные в ряд выстиранные занавески, вещи Коли Гаврилова и постельное белье, а в промежутках между простынями блистали бока начищенных кастрюль.

Самого Николая нигде не было видно.

Гаврилова остановилась на пороге, не смея вступить в свой дом.

- Коля, - позвала она слабым голосом. - Коленька.

Коля не отозвался.

Профессор тщательно вытер ноги о выстиранный половик и сделал шаг в комнату. Коля лежал на диване, обложившись учебниками, и быстро конспектировал их содержание.

Профессор склонился над ним и спросил:

- Как вы себя чувствуете, молодой человек?

Коля отмахнулся от голоса, как от мухи, и подвинул к себе новый учебник.

- Коля, - сказал профессор. - Ты так много сделал сегодня. Не пора ли немного отдохнуть?

- Как вы заблуждаетесь, - ответил ему Коля, не отрывая глаз от учебника. - Ведь столько надо совершить. А жизнь дьявольски коротка. У меня задолжность за этот курс, а мне, по-человечески, глубоко и серьезно хочется пройти в этом году два курса. Может, и три. Так что, умоляю, не отрывайте меня от учебы.

- Мальчик прав, - сказал профессор, оборачиваясь к Гавриловой и Удалову, наблюдавшим эту сцену от двери.

- Но он же переутомится, - сказала Гаврилова. - Он к этому непривычный.

- Мама, не тревожься, - сказал на это Коля Гаврилов. - В мозгу человека используется жалкая часть работоспособных клеток. Ты не представляешь, мама, какие у меня резервы. Кстати, обед - на плите, ужин - там же. Пожалуйста, не утруждай себя излишним трудом, отдохни, почитай, посмотри телевизор, у тебя же давление.

Добрая женщина Гаврилова вновь зарыдала.

Удалов с профессором спустились во двор. При виде соседей Удалову захотелось включиться в трудовой процесс, но он сдержался и обернулся к Минцу.

- Лев Христофорыч, - сказал он проницательно. - Это ведь ваше средство. Вы у нас единственный химик.

- И гениальный, - без улыбки поддержал его профессор, довольный результатами эксперимента.

- И без вреда для здоровья? - спрашивал Удалов.

- Без вреда, - отвечал профессор. - Но с опасностью для образа жизни.

- И скоро в производство? - спросил Удалов, обламывая, чтобы не тратить времени задаром, сухие сучки на дереве.

- Что в производство?

- Средство от лени.

Удалов всегда брал быка за рога и называл вещи своими именами.

- Поймите, мой друг, - сказал профессор. - Какие бы лекарства ни изобретала наука для исправления человеческих недостатков, они всегда будут не более как протезами. Мы пока не можем химическим путем изменить натуру человека. Планомерное, последовательное, терпеливое воспитание человека-творца, человека-строителя - вот наша задача.

- Так, значит, все вернется на свои места? - Удалов был разочарован.

- Боюсь, что так.

- А если побольше дать? Вот вы нам по капле давали, а ведь можно и по стакану? Что вредно?

- Нет, средство безвредное. Но мы не имеем права проводить эксперименты, пока препарат не испытают в Москве, пока его не утвердит Министерство здравоохранения, пока мы не запатентуем его для избежания международных конфликтов.

- Ну зачем столько ждать? И при чем здесь международные конфликты? - возмутился Удалов.

- Очень просто. - Лицо профессора приобрело мудрое и чуть печальное выражение. - Представьте себе, что средство попадет в лапы акул империализма, эксплуататоров и неоколонизаторов? Вы подумали о последствиях? Любое, самое благородное изобретение может быть обращено во вред человечеству.

- Да, - вздохнул Удалов. Он представил себе, как владельцы плантаций в некоторых странах Латинской Америки будут выжимать с помощью нового препарата последние соки из батраков и сезонных рабочих, как колонизаторы будут поить препаратом рабов в глубоких алмазных шахтах. Как будут неустанно строчить перьями наемные писаки и болтать в телевизор реакционные комментаторы. А дальше - еще хуже. Неустанно и терпеливо будут рыть подкопы под банки ожесточенные гангстеры, день и ночь будут трудиться фальшивомонетчики. Нет, такое средство надо охранять, а не пропагандировать!

Это Удалов высказал Минцу и тут же отправился окучивать цветы на клумбе.

Теплый, душистый, приятный вечер опустился на город. Зажглись звезды. Ночные мотыльки бились о стекла уличных фонарей, на реке протяжно и мирно загудел пароходик. Профессор Минц стоял у ворот и смотрел на улицу. На улице двигалась небольшая группа людей, вооруженная метлами и совками. Среди этих людей Минц узнавал знакомые по утренним похождениям лица. Люди подметали улицы, по дороге некоторые из них останавливались, влезали на столбы и заменяли перегоревшие фонари. За этой группой тружеников шли толпой обыватели и рассуждали, что все это может значить. То ли это заключенные, которым дали по пятнадцать суток за мелкое хулиганство, ведь среди них были завзятые алкоголики и тунеядцы, то ли эта компания пытается выиграть какой-то спор или даже делает это из озорства. Но, несмотря на насмешки, переродившиеся тунеядцы продолжали шествовать по улице.

Минц был встревожен. Он не смел никому признаться, что не предусмотрел таившейся в эксперименте опасности. Он не знал интенсивности взаимодействия препарата с бездельными клетками человеческого тела, он не знал, когда закончится действие лекарств.

За спиной Погосяна слышалось тяжелое дыхание маляров. Они неутомимо и воодушевленно красили стену дома в веселенький желтый цвет и, словно полярники, стремящиеся к полюсу, поддерживали друг друга примерами из жизни героев.

На скамейке неутешно горевала Гаврилова. Ее сын уже одолел физику и химию за первое полугодие и для разнообразия решил переклеить обои, а потом перебрать паркет у соседки, одинокой женщины. Никто не обращал внимания на горе Гавриловой. Жильцы дома, за редкими исключениями, превращали ранее пустынную часть двора в спортивную площадку для молодежи всего квартала. Они уже вкопали столбы для баскетбола и волейбола и теперь сооружали небольшой бассейн для прыжков в воду.

- Что делать? Что делать? - беззвучно шевелились губы профессора. - Нужно противоядие.

Он быстро миновал двор, прижимаясь к стенам, чтобы не встретиться с затравленным взглядом Гавриловой, и поднялся к себе. Брызги желтой краски бабочками залетали в распахнутое окно. Профессор уселся за вычисления.

Он завершил их глубокой ночью. Маляры уже закончили покраску дома и, за неимением новой краски, скребли забор, чтобы покрыть его мебельным лаком для придания благородного вида. Жильцы дома уже выкопали бассейн, обмазали его цементом и подводили к нему трубы. Лишь Василь Васильич покинул свой пост. И то не по доброй воле. Просто его жена беспокоилась за здоровье своего пожилого мужа, уговорила товарищей связать Василь Васильича и отнести на кровать для отдыха. Василь Васильич не соглашался засыпать, беспокоился, как без него трудятся товарищи, подбадривал их с постели громкими советами и пожеланиями успехов в труде.

Тунеядцы и пьяницы уже вычистили весь город, добрались до реки, там сортировали бревна по размеру и сорту и складывали их для погрузки на баржи.

Глубокой ночью Минц сделал два открытия. Во-первых, он вывел формулу ослабленного препарата, который не вызывал в человеке ничего, кроме нормального трудолюбия. Во-вторых, вычислил, что действие средства, выведенного утром, закончится примерно через час.

Другой бы на месте Минца отправился спать. Но Минц был не таков. Он хотел на деле убедиться в правильности своих вычислений. Для этого надо было бодрствовать еще час. И Лев Христофорович решил потратить это время на приготовление ослабленной смеси. Правда, он пришел к выводу, что опыты с людьми слишком рискованны и нормальный препарат он будет испытывать на ложкинском коте, который настолько обленился, что не ловил мышей.

Для начала следовало найти бутыль с остатками препарата и разбавить его до кондиции. Бутылка нашлась в кармане пиджака. На дне ее плескалась темная жидкость, которой хватило бы, чтобы на день привлечь к труду целое учреждение.

Поставив бутылку на стол, Минц начал разыскивать пустую посуду. Он доставал бутылки, колбы, бутылочки и пузырьки с полки, из-под стола и других мест. О некоторых он уже давно забыл, другие вызывали в памяти профессора приятные воспоминания об удачах или тяжелые вздохи, свидетельствующие о временных отступлениях.

Вот колба, в которой незаменимое средство от комаров, не убивающее их, но заставляющее отлетать не два метра в сторону. От этого средства пришлось отказаться, потому что в порядке естественного отбора комары отращивали хоботки длиной ровно два метра и доставали ими профессора из-за пределов охранной зоны.

Вот средство для развития музыкального слуха, вот пробирки неизвестно с чем, вот бутыль со стимулятором роста для шампиньонов, под влиянием которого грибы за одну ночь достигают метрового размера...

Профессор любовно перебирал сосуды и так увлекся, что не заметил, как пролетел час. Его вернул к действительности шум на дворе. Оказывается, маляры завершили работу и собирали кисти и ведра, с некоторым удивлением поглядывая на плоды своего труда, соседи прервали сооружение бассейна и прощались, отходя ко сну. В окне Гавриловых погас свет. По одиночке, усталой походкой, с реки возвращались тунеядцы.

- Что-то будет завтра, - произнес Лев Христофорович и лег спать. Он питал надежды на то, что препарат не совсем выветрился из организмов хорошо потрудившихся людей.

Профессор спал крепко и смотрел сны, в которых всегда находил темы для завтрашней научной работы. Он не слышал, как тихонько отворилась дверь, и темная человеческая фигура, прикрывая ладонью свет электрического фонарика, проникла внутрь и остановилась у порога. Луч фонарика робко обшарил комнату, задержался на мгновение на кровати, зайчиком отразился от лысины профессора и замер на столе, среди бутылочек.

Человек на цыпочках подкрался к столу и остановился перед рядом сосудов. Он поднимал и просвечивал фонариком бутылки до тех пор, пока не отыскал нужную. Тогда он спрятал ее за пазуху и покинул комнату, беззвучно закрыв за собой дверь. Профессор безмятежно спал и видел во сне пути к решению задачи увеличения веса крупного рогатого скота.

Утром профессор поднялся раньше всех и перед тем, как взяться за новые опыты, уселся у окна, глядя во двор.

Первыми прошли на работу Василь Васильич и Валя Кац. Были они оживлены и веселы. Казалось, вчерашнее переутомление никак на них не отразилось.

- Как дела? - спросил Минц.

- Отлично, Лев Христофорович, - ответил Валя. - Сегодня после работы будем бассейн завершать. Вы к нам не присоединитесь?

- С удовольствием, - ответил профессор.

Настроение у него улучшилось. Налицо был остаточный эффект, возможно, длительного свойства.

Показался Корнелий Удалов. Он тоже спешил на работу. При виде профессора он кивнул ему и почему-то схватился за оттопыренный карман. Профессор не заподозрил ничего неладного и спросил:

- Как самочувствие, Корнелий Иванович?

- Лучше некуда, - ответил Удалов и подмигнул.

Вслед за Удаловым вышел подросток Николай Гаврилов с учебниками и тетрадками под мышкой и сказал матери, высунувшейся из окна ему вслед:

- Мама, не утруждай себя. У тебя давление. А картошку я почищу, как только вернусь с практики.

Это тоже был добрый знак. Профессор проводил Гаврилова взглядом и потом перекинулся несколькими словами с его матерью.

Убедившись, что препарат никому из его знакомых не повредил, профессор совершил разведочный поход в магазин к Римме.

Римма скучала. Ей не с кем было воевать и ругаться. Вместо обычной нетерпеливой толпы тунеядцев в магазине ошивалось лишь два субъекта, и их лица профессору были не знакомы.

Лев Христофорович купил у Риммы две бутылки лимонада и сказал тунеядцам лукаво: "Вы у меня еще напьетесь. Вы еще потрудитесь, голубчики". Тунеядцы огрызнулись, не поняв слов профессора. А Минц поспешил домой.

По дороге он повстречался со знакомыми малярами. Они несли кисти и ведра на новый объект.

- Привет, папаша, - сказали они профессору. - Славно мы вчера потрудились.

- Сегодня не переутомляйтесь, - заботливо сказал Минц.

- Не беспокойся, не переутомимся, - ответили маляры. - Но и поработаем с удовольствием.

Счастливая улыбка не покидала лица профессора. Он дошел до угла Пушкинской улицы, и тут улыбка сменилась выражением крайней тревоги.

Посреди Пушкинской улицы, рядом с катком и генератором, стояли группой дорожники в оранжевых жилетах и пластиковых касках. Перед бригадой, как Суворов перед строем Фанагорийского полка, шагал Удалов, держа в одной руке темную, знакомую профессору бутылку, в другой - столовую ложку. Он наливал в нее жидкость из бутылки и протягивал ложку очередному ремонтнику.

- Это вакцина, - приговаривал Удалов. - От эпидемии гриппа. Из области прислали. По списку. Обязательный прием внутрь.

Рабочие и техники послушно раскрывали рты и принимали жидкость.

- Корнелий Иванович, остановитесь! - крикнул профессор, подбегая к Удалову.

Но Удалов сначала убедился, что последний член бригады принял лекарство, и лишь затем обернулся к профессору, отдал ему пустую бутылку и отвел к стоящему поодаль дереву.

- Вы меня, конечно, простите, что без разрешения. Но в интересах дела, - сказал он вполголоса, чтобы не услышали дорожники. - Они сегодня у меня до ночи проработают, а то квартальный план горит. Это не повредит. Пусть хоть разок выложатся. Я и в конторе вакцинацию провел, и в диспетчерской. По моим расчетам, к вечеру план выполним и выйдем в передовики.

- Ну как же так, - укоризненно сказал профессор. - Вам же пришлось, наверное, ночью ко мне в комнату заходить. Вы же могли споткнуться, упасть, ушибиться...

Добрый профессор был расстроен.

- Не беспокойтесь, Лев Христофорович, - ответил Удалов. - Я же с фонариком.

Он обернулся к дорожникам и сказал зычно:

- За работу, друзья.

Но с дорожниками творилось нечто странное. Они не стремились к лопатам и технике. Напевая, они сошлись в кружок, и бригадир помахал в воздухе рукой, наводя среди них музыкальный порядок.

- Что происходит? - удивился Удалов.

Бригадир поднял ладонь кверху, призывая к молчанию. Затем сказал:

- Раз-два-три!

И бригада затянула в четыре голоса сложную для исполнения грузинскую песню "Сулико". Слаженно и красиво пели дорожники. И никто из них не сфальшивил и не пропустил ноты.

Как пораженный громом, Удалов стоял под деревом. Окна в домах раскрывались, и люди прислушивались к пению, которому мог бы позавидовать ансамбль "Орэра".

- Что? Что? - Удалов гневно смотрел на профессора. - Это ваши штучки?

- Минутку... - профессор поднес к носу пустую бутылочку. - Я так и думал. В темноте вы перепутали посуду. Это препарат для исправления музыкального слуха и создания хоровых коллективов.

- О, ужас! - воскликнул Удалов. - И сколько они будут петь?

- Долго, - сказал профессор.

- Но что тогда творится в конторе? А в диспетчерской?

- Не убивайтесь, - сказал профессор, прислушиваясь к стройному пению дорожников, - можно гарантировать, что ваша стройконтора возьмет в области первое место среди коллективов самодеятельности.

- Ну что ж, - сказал печально Удалов. - Хоть что-то...

(с) Кир Булычев, 1973, 1990.

(с) "Госснаб СССР. Тиман", 1990 (с) Дизайн Дмитрий Ватолин, Михаил Манаков, 1998.

(с) Набор текста, верстка, подготовка Михаил Манаков, 1998, 1999.

(с) Корректор Дмитрий Оленьков, 1999.

Тексты произведений, статей, интервью, библиографии, рисунки и другие материалы НЕ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ без согласия авторов и издателей.

Кир Булычев

Девочка с лейкой

Рассказ

Цикл - "Гусляр"

Написан - 1998

Ничего нельзя предсказать.

Поэтому самые лживые люди - футурологи. Они надувают свои умные щеки, морщат свои крутые лбы и сообщают нам, что человечеству грозит гибель от перенаселения. К двухтысячному году на Земле останется мало свободных для жилья мест, люди примутся толкаться локтями, возникнут кровопролитные войны за место в очереди за водкой, и земные ресурсы будут вычерпаны до дна.

Есть и другие прогнозы. Экологические и индустриальные об увеличении озоновой дыры или наступлении зимы из-за замутнения атмосферы.

Вы об этом читали? Вы об этом слышали?

Не верьте!

Разумеется, Земля погибнет. И в ближайшем будущем. Но ни один футуролог не догадается, отчего. Потому что действительная угроза Земле сегодня совершенно неочевидна. Она, можно сказать, путается под ногами, отчего и разглядеть такую мелочь трудно.

Укус каракурта опаснее, чем укус слона!

Ввиду трудностей, пережив