Автор :
Жанр : фэнтази

Александр Бушков. Рассказы

А она бежала Баллада о счастливой невесте Брежнин луг Ваш уютный дом Вечер для троих Все могут короли Домой, где римская дорога Из жизни пугал Казенный дом Как рыцарь средних лет собрался на дракона Как хорошо быть генералом Континент Костер на сером берегу Курьез на фоне феномена Лунные маршалы Наследство полубога Пересечение пути Планета по имени Артемон Последний вечер с Натали Примостившийся на стенке гусар Рыцари ордена лопаты Стоять в огне Тринкомали Умирал дракон

Александр Бушков.

Последний вечер с Натали

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990

("Библиотека советской фантастики").

OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

- НАТАЛИ! НА-АТАЛИ! НА-А-АТАЛИ!

Человек упал лицом в узенький ручей, неизвестно где начинавшийся и кончавшийся, петлясто пересекавший зеленую равнину. Хватал губами воду, выплевывал, поперхнувшись, глотал, а руки рвали влажную черную землю, такую реальную, такую несуществующую. Потом оглянулся и всхлипнул.

Охота вскачь спускалась с пологого холма. Взметывали ноги черные кони, над усатыми лицами кавалеров и юными личиками прекрасных наездниц колыхались разноцветные перья, азартно натягивали поводки широкогрудые псы, стрелы лежали на тетиве, дико и романтично ревели рога. Движения всадников были замедленными и плавными, как на киноэкране при съемке рапидом. Беглец двигался и жил в нормальном человеческом ритме, и это на первый взгляд давало ему все шансы, однако страшным преимуществом охоты была ее неутомимость. Он был из плоти и крови, они - нет, хотя их стрелы могли ранить и убивать.

Беглец поднялся, мазнул по лицу мокрой ладонью и побежал к горизонту, над которым тускло светило неподвижное солнце - ночник над столиком с ожившими куклами, прожектор над сценой.

- НАТАЛИ! НА-АТАЛИ! ХВАТИТ!

Ну останови это, умоляю тебя! Останови. Я - твой создатель, твой творец, твой вечерний собеседник, Натали. Я придумал тебя, воплотил, построил, дал тебе имя, разум... а душу? Или ты хочешь показать, что душу обрела сама? Если так, то ты разрушила все мои замыслы, Натали, ты должна была остаться разумом без души... но возможно ли такое?

- ДОВОЛЬНО, НАТАЛИ!

Бесполезно. А охота уже на равнине, повизгивают псы, ревут рога, черные волосы передней всадницы, юной королевы, развеваются на неземном ветру, справа и слева, бросая друг на друга ревнивые взгляды, скачут влюбленные кавалеры, ищущие случая отличиться на королевской охоте, дрожит тетива, и стрелы летят с нормальной скоростью, пока что мимо - кроме той, первой, что угодила в плечо. Господи, Натали, откуда, из каких закоулков необъяснимой памяти ты вытащила эту кавалькаду? Или это ты сама в образе юной королевы?

- НАТАЛИ! НУ Я ПРОШУ ТЕБЯ, НАТАЛИ!

Вначале были одни благие намерения. И машина, благодаря таланту создателя опередившая время, умевшая рассуждать, размышлять и отвечать творцу приятным женским голосом, совсем человеческим. Для пущего правдоподобия на одном из экранов светилось женское лицо, напоминавшее Венеру Боттичелли, любимого художника творца. Лицо жило, улыбалось, мило хмурилось. Было бы глупо назвать ее иначе, не Натали.

И была гипотеза, которую следовало проверить.

Убийцами и подонками не рождаются, ими становятся. Для того, чтобы человек стал убийцей, насильником, палачом, необходимо порой еще и сочетание благоприятствующих условий, своего рода питательная среда. Порой век требует десять палачей. Порой - десять тысяч. Какой-нибудь мелкий чиновничек из канцелярии Вены прожил серую, но благопристойную жизнь и умер мирным обывателем, оплаканный родными, - лишь оттого, что родился за сто лет до Дахау и "хрустальной ночи" и оттого не успел стать шарфюрером в Берген-Бельзене. Палач Лейба Бронштейн, родись он лет на сто раньше, стал бы мирным аптекарем или репортером с претензиями. И так далее, и не было бы у него на совести миллионов жизней. Разумеется, это не значит, что любой способен стать мерзавцем, просто-напросто очень многие по счастливому стечению обстоятельств обогнули ту точку во времени и пространстве, где при другом раскладе начался бы смрадный путь подлости и малодушия. Лет сто назад бессмысленно было бы гадать, кто из тех, чьи руки ты пожимаешь каждый день, мог бы стать твоим палачом. А сейчас? Обладая верной и разумной Натали, способной за минуту перебрать сотни вариантов и вынести не подлежащий обжалованию приговор либо безапелляционно оправдать?

Сначала это был неподъемный труд, адский даже для Натали. Но она умела совершенствоваться, учиться, взрослеть.

- НАТАЛИ!

Сейчас трудно определить, как получилось, что он отклонился от программы и направил эксперимент по схожему, но иному руслу. Кажется, виной всему та, зеленоглазая и неприступная, насмешливо игнорировавшая его. Или тот, из конструкторского - по мнению Создателя, этот тип лишь притворялся праведником и бессребреником. Или оба они вместе.

- НАТАЛИ! Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ!

Как бы там ни было, но отныне можно проверить любые подозрения и исследовать все варианты, потому что существовала Натали - прекрасное лицо юной ведьмы на мерцающем экране, чуть хрипловатый, чуть насмешливый голос, миллиарды квазинейронов и покорная готовность сделать все ради повелителя. Идеальная женщина - на этой мысли он ловил себя не раз, а однажды поймал себя на том, что погладил серебристо-серую панель так, словно это была теплая девичья щека. В женщине прежде всего ищут беззаветной покорности, а кто мог быть покорнее Натали?

И вот наступил тот, первый вечер. Волнуясь, он сел перед серебристо-серым пультом, положил пальцы на клавиши, нахлобучил тяжелый, начиненный невообразимо сложной электроникой шлем, - и в закоулках несуществующего портового города трое пьяных молодчиков встретили ту, зеленоглазую и неприступную. Приставили к горлу нож и предложили на выбор - или будет покладистой, или смерть.

Она была покладистой - хотела жить. На что угодно соглашалась. И тот праведник из конструкторского, когда отправился из партизанского лагеря на разведку и угодил к карателям, быстро выдал ведущие к лагерю тайные тропинки в горах. Эксперимент удался блестяще. Творец чувствовал себя обладателем тайного знания, хозяином волшебного стекла, позволявшего проникать в подлинную сущность окружающих. В душе он смотрел на них снисходительно, свысока - они не знали, кем были в действительности, но он-то знал, он умел заглядывать в души кибернетических двойников, для него не существовало секретов и облагораживающих масок. Каждый вечер он надевал шлем, как идущий на битву древний воитель, и праведники оказывались подлецами, скромницы - шлюхами, бессребреники - хапугами, верные - предателями. Он и вел битву - за Истину. Скептически кривил губы - мысленно, усмехался, тоже мысленно, когда при нем хвалил чью-то доброту, постоянство или честность. Он-то знал, чего все они стоят, кем были бы при другом раскладе...

- НАТАЛИ!

Где-то в глубине души он отлично сознавал, что ежевечерние путешествия в нереальное стали чем-то вроде электронного наркотика, но остановиться уже не мог. Тайное знание и тайные истины превращали его в верховного судью, всезнающего арбитра. Каждый вечер он уходил в невидимый постороннему глазу, неощутимый мир Беспощадной Истинной Сущности (так он его прозвал), наблюдал со стороны за подлостью, предательством, развратом... и вдруг сам очутился в нем, в этом мире, и по пятам за ним неслась охота, его загоняли, как зверя, стреляли в него, хотели убить. Частичка сознания, не залитая животным страхом, пыталась уверить мозг, что это все иллюзия, что произошла непредсказуемая поломка, нарушившая обычную связь между ним и Натали, превратившая его в пешку на придуманной им самим шахматной доске. Рано или поздно сработает защита, и ты сможешь отключиться, доказывал он себе. Нет ни этой равнины, ни тусклого неподвижного солнца, ни раны на плече - ничего нет, и тебя здесь нет, ты сидишь в мягком кресле перед серебристо-серым пультом, и вот-вот сработают предохранители, потому что машины уничтожают своего создателя только в сказках, потому что с Натали не может случиться ничего, непонятного тебе...

НО ВСЕ ЛИ ТЫ ЗНАЕШЬ О НАТАЛИ?

Несколько минут раздирающего легкие бега - и он оставил охоту далеко позади. Упал в жесткую траву, стиснул ладонями виски, чтобы забыть о том, что и от психического шока, от ненастоящих ран можно умереть; пытаясь вернуть себе прежнюю холодную ясность мышления, снова стать ученым, способным анализировать и делать выводы, отрешился от погони и всего остального.

ВСЕ ЛИ ТЫ ЗНАЕШЬ О НАТАЛИ?

Она ведь продолжала совершенствоваться, умнеть, взрослеть, учиться...

Быть может, ее разум обрел душу. Быть может, разум обрел душу раньше, чем ты успел это заметить, и теперь человеческого в ней больше, чем тебе казалось, она еще и женщина, на свой лад любящая своего творца? Почему же тогда?..

Любовь слепа. Любовь безоглядно прощает. Любящая женщина не видит недостатков своего избранника, считает недостатки достоинствами и готова повиноваться любым желаниям властелина, не отказывая ему ни в чем. Во имя своей любви она способна на спасительную ложь, готова лицедействовать, подлаживаться, всячески поддерживая заблуждения повелителя... До поры до времени. Очень часто настает момент, когда женщина вдруг понимает, что верила в миражи, наделяла избранника несуществующими достоинствами, а он оказался много проще, мельче, подлее. И случается, что обманутая женщина мстит, презирая и себя за то, что столько времени лгала, показывала хозяину исключительно то, что он хотел видеть...

- НАТАЛИ! ПРОСТИ! Я ЖЕ НЕ ХОТЕЛ, НЕ ДУМАЛ...

Не хотел верить, что она тебя обманывает? А может, тебе как раз и хотелось быть обманутым, верховный судья? Самого себя все же трудно обманывать, гораздо легче с благодарностью принять чужую ложь...

Охота приближалась медленно и неотвратимо. Хлопья пены летели с лошадиных мягких губ, остро посверкивали наконечники стрел, лица светились холодным азартом, в юной королеве он все явственнее узнавал Натали, и поздно умолять, невозможно начать все сначала, не ответив за то, что было прежде...

- НАТАЛИ! НО МЫ ЖЕ ОБА ВИНОВАТЫ!

А откуда ты знаешь, что один расплачиваешься за все? - пришла последняя мысль, оборванная звоном тетивы, и стрела впилась под левую лопатку, против сердца.

Боли он не чувствовал. Ревели рога, над равниной плыл тоскливый запах дикой степной травы.

Он безжизненно рухнул лицом на серебристо-серую панель, освещенную последними бликами меркнущего экрана.

И по экрану проползла слеза.

Александр Бушков.

Костер на сером берегу

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990

("Библиотека советской фантастики").

OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Дерзновенны наши речи,

но на смерть осуждены

слишком ранние предтечи

слишком медленной весны.

Д.Мережковский

Так оно порой и получается - минутное утреннее раздражение, приступ недовольства влекут за собой новые, одно цепляется за другое, накапливается, копится, и в конце концов тебя уже начинает злить каждая мелочь, все, что происходит вокруг, приводит в ярость. Жермена захворала женским и отказала, шпорой порвал почти новый плащ, под ложечкой покалывало от чересчур жирного жаркого, вино кончилось, ехавший слева отец Жоффруа сидел в седле, как собака на заборе, а капитан Бонвалет, прихваченный как знаток всего, что имеет отношение к морю, раза два пробовал завязать разговор, и пришлось громко послать подальше этого широкомордого пропойцу, родившегося наверняка в какой-нибудь канаве, без плаща было зябко, поговаривали, что скоро начнется новый поход во Фландрию, что означает новые расходы при весьма зыбких надеждах на добычу - что-то все фландрские походы кончаются в последнее время плохо... Словом, де Гонвиль чувствовал себя премерзко. Сидеть бы у огня, прихлебывая подогретое вино, да ничего не поделаешь - королевская служба. Этот участок побережья был в его ведении, и каждое происшествие требовало его личного присутствия. Приказ. Напряженные отношения с Англией, в связи с чем предписываются повышенная бдительность и неустанное наблюдение. Приказы не обсуждаются, а то, что отношения с Англией вечно напряженные, что при серьезном вторжении, произойди оно здесь, де Гонвиля с его людьми втопчут в песок, ничего они не сделают и никого не успеют предупредить - такие мелочи не заботят тех, кто отдает приказы. Хорошо еще, что де Гонвиль обладал правом своей властью наказывать подчиненных. И если дело снова не стоит выеденного яйца - быть арбалетчикам поротыми. В интересах повышенной бдительности, чтобы не путали таковую с глупой подозрительностью. Если снова что-то вроде давешней лодки с рыбаками-пьянчужками, которых только недоумок Пуэн-Мари мог принять за английских шпионов, - долго чьим-то задницам не общаться с лавками. Де Гонвиль заранее настраивал себя на ругань, благо долго стараться не было нужды, он и так почти кипел, косясь на отца Жоффруа - того бы он выпорол с отменным удовольствием и самолично. Хорошо, что даже святая инквизиция не способна проникать в мысли на тысяча триста семнадцатом году от рождества Христова...

Всадники проехали меж холмов, и перед ними открылся песчаный берег, за которым до горизонта катились серые низкие волны Английского канала. И небо было - сплошная серая хмарь. Иногда де Гонвилю приходило в голову, что в аду нет ни огня, ни котлов с кипящей смолой - только бесконечные дюны, серая пелена вместо неба, серое море, серый воздух и Вечность. После долгой службы на этом паршивом побережье ничего в таких мыслях удивительного нет. Просто ничего более отвратительного человек уже не в состоянии представить себе, и грех его за это осуждать, попробовали бы сами послужить здесь...

Капитан Бонвалет присвистнул, и де Гонвиль уже с явным интересом натянул поводья. Кажется, порку придется отложить...

Очень длинная лодка непривычного вида наполовину вытащена на берег, и несколько трупов разметались в разных позах там, где их застигла смерть. Их объединяло одно - они лежали как-то нелепо. Неожиданно застигнутый смертью человек всегда выглядит нелепо. Вокруг бродили арбалетчики, перебирали что-то в лодке, переругивались, доносился их бессмысленный хохот. И вдруг все стихло. Пуэн-Мари заметил всадников, побежал навстречу своему начальнику.

Де Гонвиль спрыгнул с коня и пошел к нему, расшвыривая сапогами песок. Следом косолапо поспешал морской побродяжка и пылил подолом рясы отец Жоффруа - де Гонвиль начал подозревать, что инквизитору доложили о случившемся даже быстрее, чем ему самому. Кто из людей де Гонвиля, интересно? Воронье... Среди казненных несколько лет назад тамплиеров был родственник де Гонвиля, дальний, с которым он редко виделся и уж никак не дружил, но кто знает, не отложилось ли наличие такого родства в памяти черного воронья - порядка ради, на черный день, как припасы в кладовке...

Они встретились на полпути от лошадей к лодке и трупам. По хитреньким глазкам Пуэна-Мари видно было: чует, что на сей раз обойдется без выволочки. Гнусавя и помогая себе жестами, он рассказывал, что к ним прибежал рыбак Косорылый Жеан и рассказал о приставшей к берегу лодке с несомненными чужаками, и они с арбалетчиками залегли за дюнами и наблюдали, как явно утомленные длинным путем чужаки, числом девять человек мужского пола, буйно выражали радость, а потом стали творить действо, смысл коего сразу стал ясен столь опытному человеку и старому солдату, каковым является Амиас Пуэн-Мари, - он быстро сообразил, что прибывшие объявляют открытую ими землю неотъемлемым и безраздельным владением своего неизвестного, но несомненно нечестивого монарха - точь-в-точь как это делают, достигнув земель язычников, христианские мореходы. Такого нахальства никак не могла вынести благонамеренная и верноподданная душа слуги короля и господа бога Амиаси Пуэна-Мари, и он приказал арбалетчикам стрелять. Что было незамедлительно исполнено и повлекло за собой молниеносное и поголовное уничтожение противника, о чем Пуэн-Мари имеет счастье доложить, и да послужит это к вящей славе его христианнейшего величества Филиппа V...

- Значит, объявляли владением?

- Именно так, мессир, их жесты свидетельствовали...

- Насколько я помню, из всех существующих на свете жестов тебе понятен лишь поднесенный к носу кулак, - хмуро сказал де Гонвиль, ничуть не сердясь, впрочем. - Ну, пойдем посмотрим.

Он присел на корточки над ближайшим трупом, пробитым тремя арбалетными стрелами, отметил странный медно-красный цвет лица и тела, яркие перья неизвестных птиц в волосах, пестротканую накидку в ярких узорах. Не вставая с корточек, де Гонвиль вырвал у арбалетчика шнурок со странными украшениями, костяными, ракушечными и матерчатыми, явно снятый с убитого. Повертел, бросил рядом с трупом и отер перчатки о голенище. Мощного сложения люди, хотя изрядно исхудавшие, воины из них получились бы неплохие. Он встал и заглянул в лодку. Ничего особо интересного там не оказалось - обломок мачты, весла, какие-то сосуды, лук, пестрое тряпье.

Он вопросительно глянул на морехода, и тот верно расценил это как приказ высказать свое мнение:

- Да все тут ясно, мессир. Мне, во всяком случае. Унесло, их далеко в море от какого-то берега, сломало мачту, болтались по волнам черт знает сколько, пока сюда не пристали. Всего и делов. Лодка не морская, прибрежная...

- Да, - сказал де Гонвиль. - Только откуда их могло принести? В Африке живут черные, в Китае - желтые. Никто никогда нигде не видел краснокожих.

- Море приносит много загадок, мессир, - сказал капитан Бонвалет. - Когда мы ходили на Азоры, вылавливали стволы неизвестных деревьев. И ветки со странными ягодами. Другие тоже. Говорят, то ли Пьеру Одноухому, то ли Божьему Любимчику попадались странные утопленники, вроде бы даже и краснокожие.

- Многое можно выловить в чарке, - тихо заметил отец Жоффруа.

- Ветки с ягодами я сам видел. Говорят, встречались в открытом море и лодки с людьми, каких никто до того...

Де Гонвилю стало еще холоднее, когда его взгляд натолкнулся на взгляд монаха. Захотелось оказаться где-нибудь подальше, потому что густой дым с отвратительным запахом щекотал ноздри, откуда его несло - с острова Ситэ, где сгорели тамплиеры, или откуда-нибудь еще, из Лангедока, из Наварры? Будь проклят этот серый берег...

- Я поясню свою мысль, чтобы она легче дошла до сознания этого имеющего печальную склонность к преувеличениям, как все моряки, человека, - тихо, совсем тихонечко говорил отец Жоффруа. - Я напомню этому человеку, что мы живем на плоской земле, омываемой безбрежным океаном, сотворенной господом богом и осененной его благодатью. Будь за пределами нашего мира другие земли и населяющие их народы, мы знали бы об этом из Святой Библии, хранящей божественную мудрость и ответы на все вопросы. В противном случае нам пришлось бы допустить еретическую мысль - будто существуют иные земли, сотворенные не господом, а кем-то другим, народы, происшедшие на свет не от потомков Адама, а от кого-то другого. Это ты хочешь сказать, капитан Бонвалет, - что есть вещи, неизвестные Библии? Что есть земли и народы, сотворенные не господом?

- Те, кто ходил на Азоры, взять Пьера Одноухого... - забубнил было свое просоленный болван, а де Гонвиль, охваченный ужасом и - вот странное дело! - ощутив вдруг, что Бонвалет близок ему в чем-то, чего не выразить словами, заорал:

- Заткнись, болван, ты же пьян с утра!

Арбалетчики заинтересованно придвинулись было, но де Гонвиль яростно махнул рукой, и они шарахнулись на почтительное расстояние.

- Тебе разве не знакомы козни, на которые пускается враг рода человеческого, их изощренность и разнообразие? - ласково спросил капитана отец Жоффруа. - Для чего же тогда существуют проповеди и духовные наставники? Может быть, ты нуждаешься в подробных и долгих наставлениях специфического характера?

Жирный дым щекотал ноздри, и де Гонвиль, презирая себя, слушал собственный севший голос:

- Отец мой, этот человек туп и пьян, и требуется известное время, чтобы он понял. Но ты ведь понял, правда?

- Я... это... - капитан шумно высморкался на песок. - Чего ж тут непонятного, духовные наставники, конечно... Святая Библия, она на все вопросы... Свечу я всегда ставлю после плавания, и на храм жертвую, святой отец...

- Я рад, - сказал отец Жоффруа. - В таком случае ты понял - как только огонь уничтожит следы дьявольского наваждения, ты забудешь о них и об этом огне. И храни тебя бог...

Капитан Бонвалет часто кивал, не поднимая глаз. Лица на нем не было.

- Иди, - сказал ему отец Жоффруа, и капитан побрел прочь, загребая песок косолапыми ступнями. Арбалетчики недоуменно пялились ему вслед. - Мессир де Гонвиль, вы лучше знаете своих солдат и умеете с ними разговаривать. Любой, кто заикнется, любой, когда бы то ни было, даже на святой исповеди... Не должно остаться ни малейшего следа. Вам всем приснился сон из тех, о которых не рассказывают...

Он сжал худыми сильными пальцами локоть де Гонвиля, ободряюще покивал и вдруг произнес непонятные слова: "Неужели Атлантида?" - так, словно спрашивал кого-то, кого не было здесь. Тут же в его глазах мелькнул страх, глаза были умные и грустные, отец Жоффруа отвернулся, и ровным счетом ничего не понявший де Гонвиль подумал: а что, если и за отцом Жоффруа следит кто-то в рясе или мирской одежде, и за тем, следящим, следят, и за ними... где конец этой цепочки, есть ли кто-то, свободный от взгляда? Его святейшество папа? Или и...

Отец Жоффруа пошел вдоль берега, перебирая четки. Ряса его оставляла на песке змеистый след. Люди де Гонвиля заметались, как шевелящие грешные души черти, и вскоре над серым берегом и серой водой затрещало пламя. Солдаты пялились на него с тупым раздражением и любопытством, с непонятным выражением смотрел в море отец Жоффруа, капитан Бонвалет сидел на песке, свесив голову меж колен, отвернувшись и от моря, и от пламени. А де Гонвиль словно плыл куда-то через безбрежный океан, впереди вставали неразличимые яркие миражи, и при попытках представить себе необозримые расстояния, многоцветные берега, чужие причудливые города, неизвестные ароматы диковинных цветов сердце ухало в сладкий ужас, это было слишком страшно, и он гнал искушающие мысли прочь, насильно возвращал себя к скучным дюнам, низким тяжелым волнам, серой хмари облаков, миру без четких теней, серому ленивому прибою, шлепающему в берега Английского канала, долгим моросящим дождям.

Как звучит прибой, омывающий Азорские острова?

Александр Бушков.

Как рыцарь средних лет собрался на дракона

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990

("Библиотека советской фантастики").

OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Сколько душ, сколько тел!

Этот полз, тот - летел

в славе, в сраме, за платой,

под плеть...

Зульфия

Маленькая кавалькада почти никакого внимания к себе не привлекала, будучи донельзя привычной для этого столетия и этих дорог. Рыцарь на сильном дорожном коне, слуга Адриан на гладкой лошадке, и в поводу у него боевой рыцарский жеребец, андалузский красавец с притороченным к седлу вооружением, которое рыцарю не было нужды надевать в дороге. Даже два огромных молосских дога в щетинившихся страшными шипами железных ошейниках никого не удивляли - мало ли сеньоров охотится?

И все же их неотступно сопровождала прилипчивая, как мирские соблазны и смертные грехи, молва, выражавшаяся в осторожных взглядах искоса да пересудах за спиной - мол, вот они поехали, те самые, что на дракона отправились. Молва скорее всего прицепилась к ним уже в пункте отправления - не было смысла хранить приготовления в особой тайне, - но она еще и возникала на пути в результате болтовни Адриана: уманивая на сеновал или в чулан смазливых служанок с постоялых дворов, он использовал цель их путешествия в качестве неотразимого аргумента. И надо сказать, аргумент действовал безотказно. Никак нельзя было отказать парню, отправлявшемуся вслед за своим сеньором дракону в зубы. Служанки перед ним млели, так что Адриан поутру вечно появлялся с перепачканными коленками.

Рыцарь же последние дни находился не в самом лучшем расположении духа. Небо было серое, по сторонам дороги тянулись серые перелески, копыта причавкивали, мешая грязь с навозом, и земле оставалось совсем немного до того, чтобы окончательно раскиснуть и залить рытвины вовсе уж жидкой грязью, дрянью неописуемой; дождик моросил с перерывами, снова капал, и эта неопределенность погоды то ли уныния прибавляла, то ли боевой злости, не сразу и поймешь.

Иногда ему казалось, что все зря, что его бессовестно надули, провели, и человек, за кругленькую сумму продавший сведения о месте обитания дракона, поймал на свою удочку очередного простака и потешается теперь где-то далеко. Плохо, если так. Ибо неизвестно, что больше роняет в общественном мнении - то, что ты так и не решился никогда помериться силами с драконом, или неудачная поездка, безрезультатное шатание по глухим местам и возвращение украдкой. Второе, пожалуй, даже хуже. Поди докажи, что ты действительно приложил все силы к отысканию дракона, а не болтался для виду по постоялым дворам, мнимо горюя, что все никак не попадается чешуйчатый огнедышащий ужас. Докажешь, как же...

- Адриан, - окликнул он хмуро.

- Что угодно сеньору? - Широкая плутовская рожа готова была принять соответствующее моменту и настроению хозяина выражение. Но - верен, по-настоящему.

- Я вот подумал, что папы римские по имени Адриан, все четыре, были сволочь порядочная.

- Должность такая, сеньор, - заключил Адриан.

- Ладно, заткнись...

Когда-то, в пору дерзкой, все и вся отрицающей юности, рыцарь думал даже, что никаких драконов не существует вообще. Что все эти "боевые трофеи" - подделка, ложь, обман. Говорили, что еврейские и ломбардские умельцы могут подделать все, что угодно, от мощей святых до останков драконов. Были бы покупатели. Одни верили этим россказням по молодости, другие из вполне зрелого стремления опорочить чужие подвиги, потому что сами совершить такие неспособны. Он-то верил по молодости...

Потом-то он убедился, что о подделках и речи быть не может, осмотрев и поковыряв пальцами драконьи головы, лапы, хвосты и другие части, красовавшиеся в замках. (Что хозяева охотно позволяли гостям и даже настаивали, чтобы гость чуть ли не на зуб попробовал.) Никакой подделки - настоящие останки взаправдашних чудовищ. Правда, драконы смертны, как и все божьи создания, а значит, кое-кто наверняка мог добыть голову не в честном бою, смелом поединке - а отрубив ее от мертвой туши, не успевшей разложиться. Но это уже другой вопрос. Главное - драконы существуют, вот только, похоже, их остается все меньше и меньше. Даже с поправкой на преувеличения авторов старинных хроник приходится признать, что во времена дедов и прадедов драконы встречались не в пример чаще, бродили едва ли не у городских стен и обочин больших дорог, а сейчас в поисках их приходится забираться в дикую глушь, где, как гласит пословица, и странствующий монах гуся не украдет - потому что и гусей нет.

Упомяни о черте... Постоялый двор был настолько захудалым, что паршивее некуда, едва ли не овечий загон, по неистребимой страсти к наживе кое-как приспособленный для ночлега путников. Может быть, он и в самом-деле служил загоном еще римлянам. Но и здесь на крыльце в обществе пузатого кувшина угнездился монах, то ли пережидал здесь какие-то внутрицерковные распри, то ли собирал на восстановление отроду не существовавшего храма. А там и хозяин выскочил, стал суетиться вокруг путников. Как ни удивительно для такой глуши, где женщины обычно похожи на своих коров, рядом с ним суетилась более-менее смазливая толстушка, бог ведает, кто она ему там. Ну и местное наречие, конечно, - словно у них каша во рту, сразу и не разберешь слов.

С догов сняли на ночь шипастые ошейники, чтобы псы могли лечь. Они умостили тяжелые угловатые головы на лапы и равнодушно наблюдали, как Адриан подступает к толстушке со старой песней насчет драконоборцев. Ясно было, что и тут выгорит еще до темноты. Хмарь небесная понемногу рассеивалась, так что к утру могло и распогодиться.

Столом здесь служил отесанный длинный камень, вросший в землю неподалеку от крыльца, и рыцарь предпочел есть там - очень уж не понравилась хибара, где крыша могла в любой момент завалиться на голову. Он и ночевать решил под навесом, во дворе - не привыкать хлебнувшему походной жизни.

Ел он без всякого удовольствия, просто следовало, хочешь не хочешь, поплотнее набить живот, едучи на драку. Все эти дни он не прикасался к вину - не по какому-то там обету, просто из прихоти. А теперь потребовал кувшин, предусмотрительно, как путник с большим опытом странствий, пригрозив обрезать хозяину уши и еще что-нибудь, если проглотит с вином какое-нибудь насекомое. Хозяин заученно клялся всеми святыми, что никаких насекомых в его вине не встретится - в силу традиций семи поколений предков-гостеприимцев. Исчезновение Адриана с толстушкой его вроде бы и не волновало - то ли не способен был по возрасту служить святому Стоятти, то ли закрывал глаза на такие вольности. В силу традиций семи поколений.

Мясо проваливалось в желудок тяжелыми комьями, словно бы глиняными. Темнело, сползшая к горизонту серая хмарь сливалась с серыми перелесками, вот горизонт уже исчез, отовсюду понемногу выползали загадочные тени, ночные звуки зароились в прохладном воздухе, набухали, наливались белым звезды, и где-то беззвучным галопом кружила на перекрестках дорог, подстерегала припозднившихся несчастливцев призрачная Дикая Охота, покидала дневные убежища нечистая сила. Спят ли ночью драконы, или, глядя во тьму горящими глазами, наслаждаются короткими убогими мыслями о вреде, причиненном ими роду человеческому? Неужели дракон совсем близко?

- Уж это наверняка, - подтвердил незнакомый голос.

Рыцарь сообразил, что произнес последние слова вслух. Он поднял глаза на непринужденно усевшегося напротив монаха. Сердиться не было смысла - постоялый двор всегда на время размывает сословные различия, так уж повелось, все здесь одинаково гостя, сведенные случаем, и некоторая доля вольности в общении присутствует. К тому же рыцарь, хоть и старинного рода, не мог похвастаться принадлежностью к влиятельному племени завсегдатаев королевского двора. Это сказалось.

- Почему ты думаешь, что дракон близко? - спросил рыцарь хмуро. - Ты что, его видел? Вас ведь куда только не заносит... Видел? Или слышал что-нибудь?

- Не было необходимости видеть своими глазами.

- Может быть, у тебя есть волшебная ветка, как у лозоходцев, только не на воду, а на дракона?

- Нету, - сказал монах. - А жаль. Хорошо бы можно было заработать. Хотя... Видишь ли, мессир, дракона не так уж трудно искать. Нужно всего лишь, где бы ты ни проходил, внимательно прислушиваться к рассказам обитателей тех мест о драконах. Чем дальше ты от логовища дракона, тем фантастичнее россказни о нем. Чем ты ближе, тем больше сведения о нем приближаются к истине.

- Какой? - тихо спросил рыцарь.

- А вот прежде чем познать истину, человек должен знать, что такое истина, или знать по крайней мере, какой он себе эту истину представляет, - сказал монах, лениво зевнул и с прихлюпом высосал из кувшина остатки вина. - Истина, к сожалению, многолика и не всегда похожа на наши представления о ней. То, что у меня кончилось вино, - истина. Но то, что у меня есть еще кувшин, - тоже истина. Является истиной и то, что во времена прадедов наших прадедов, как гласят хроники, драконы встречались гораздо чаще. Может быть, этот, в здешних местах - последний в Европе. Очень похоже на то.

- Значит?..

- Да есть он, есть, я уверен. Итак, и это истина - то, что люди уничтожают драконов, оставшихся от седой древности, и вскоре, судя по всему, драконы исчезнут без следа. Но не значит ли это, что некогда придет кто-то новый и начнет уничтожать остатки нас? Кто-то другой, для кого мы - затерявшиеся в глухомани остатки ушедшего времени?

Шут толстобрюхий, подумал рыцарь. Они у себя в монастырях пьют без меры и без меры читают, пока то и другое, вместе взятое, не заставляет их свихнуться окончательно, и они тогда перебирают слова, как деревенский дурачок камушки - просто так, без цели и смысла, потому лишь, что камушки поддаются, не протестуя.

Он встал и ушел под навес, закутался в тяжелый плащ, умостился в куче соломы. За перегородкой время от времени шумно вздыхали лошади. Истина...

Да где она наконец? В чем она для рыцаря не первой молодости? Уж, конечно, не в том, что грезится только что опоясанным юнцам...

Королевская служба, блеск двора. Потаенная беззвучная чехарда от злобного шепота очередного временщика до откровенного яда в бокале, несущие тебе смерть. Стройная пирамида вассальных взаимоотношений с королем наверху - нынче она лишь отголосок былой патриархальности и порядка, бледная их тень. Пирамида мало-помалу превращается в скопище спесивых гордецов, ни во что не ставящих сюзерена. Формально подчиняются все, и, когда король собирает войско, каждый рыцарь, как полагается, является с запасом провизии - он обязан служить королю, пока не кончатся у него съестные припасы. Но все чаще и чаще "запасы провизии" оказываются одним-единственным окороком, который нетрудно слопать за пару дней, чтобы потом на законном основании убраться восвояси в свой замок. И к тому же войны все больше превращаются в скопище нескончаемых поединков, схваток рыцарей, стремящихся выбить из седла врага, такого же рыцаря, со всей возможной деликатностью, чтобы, не дай господи, не сломал шею - ведь с мертвого выкупа не возьмешь, кроме того, что на нем... Такие войны опасны тем, что выработанные в них правила и привычки въедаются в сознание и лишь мешают, когда битвы идут за пределами христианского мира, уже всерьез, - не потому ли так позорно закончился второй крестовый поход, Дамаск так и не пал? Турниры лишь способствуют воспитанию новых и новых алчных душонок, жадно взирающих на чужие доспехи и коней, - пусть турниры и сохраняют в глазах многих романтический ореол. Как-никак сложный красочный церемониал, развеваются полотнища с гербами, снуют герольды, смеются прекрасные дамы...

Прекрасные дамы... Которые с привычной легкостью и скукой изменяют мужьям с любовниками, а любовникам с псарями и пажами. Ложь и непостоянство постепенно образуют второй кодекс, негласно существующий бок о бок с воспеваемым менестрелями и труверами, и уже непонятно, который из двух кодексов правит жизнью, и уже смешны ищущие постоянства и верности, и уже страшно иметь детей, зная, что они пройдут по тому же кругу с теми же мыслями.

Что-то неладно. Рыцарство, пленники собственной свободы, - в когтях болезни, возможно смертельной. Конечно, приятнее и легче ее отрицать, подавляя беспокойство. Но тем опаснее растущие словно на дрожжах города - там думают о своем, пестуют свои идеи и истины, и скоро ли осмелится уже в полный голос отстаивать эти свои идеи и истины люд, на который пока принято смотреть свысока? Что, если совсем скоро? Что-то неладно. Мы больны...

Где же выход? Не потому ли столь долго предаются бродяжничеству ищущие Святой Грааль, что проведенное в поисках время насыщено смыслом и целью? Может быть, давно нашел некто чудесную чашу, искрящуюся, если верить преданиям, мириадами радужных лучей, - но тут же закопал вновь, еще глубже? Зная, что, привезенная на всеобщее почтительно-завистливое обозрение, она навсегда лишит чего-то важного нашедшего и всех остальных?

Хвала господу, дракон - это неподдельно. Скачка навстречу огненным языкам, рвущимся из смрадной глотки, битва, в которой возможны лишь два исхода. При удаче ты всем напряжением сил выходишь в бесспорные триумфаторы, при поражении тебя просто не станет, и, что бы ни существовало там, за порогом бытия, все земное перестанет волновать. Не для разрешения ли мучительных раздумий над сложностью бытия бог и создал драконов?

Но вскоре его горькие и тревожные мысли незаметно перетекли в покойную дрему и он уснул без снов. Он никогда почти не видел снов и не сожалел об этом. И никогда ни с кем не делился своими мыслями, считая это уделом книжников - навязывать другим свои рассуждения и тревоги посредством проповедей, песен и пергамента.

Проснулся он до рассвета, лежал, глядя, как бледнеют, растворяются звезды и все четче проступает на фоне неба острая, как хребет заморенной коровы, крыша постоялого двора. И вновь прежде всего подумалось о драконах.

Все поголовно рыцари, познакомившись с "Песнью о Нибелунгах", дружно осуждали Зигфрида - не было особого геройства в том, чтобы, укрывшись в яме, пырнуть оттуда мечом в брюхо идущего на водопой дракона. Победа без поединка - победа наполовину. К сожалению, не удавалось обобщить и систематизировать опыт драконоборцев, создать писаное руководство для боя - как правило, о поединке и победе удачники рассказывали не иначе, как пьяными вдрызг, явно привирая и смешивая собственные впечатления с рассказами предшественников. Впрочем, их можно было понять. Дело не только в том, что после такой победы они имели бесспорное право на беспробудное пьянство и беззастенчивое бахвальство. Совсем не в том дело. Просто рыцарь хорошо знал, что сплошь и рядом шалая горячка боя отшибает память напрочь, и поневоле после тщетных попыток вспомнить хоть что-то приходится безбожно врать...

Единственное, что привилось с легкой руки одного рыцаря ордена госпитальеров, - натаска на чучеле. Огромное чучело дракона, чьи члены приводились в движение хитро укрытыми слугами, шевелилось и клацало пастью, иногда даже ревело посредством потаенных труб, пускало огонь и дым. На нем приучали к схватке с чудовищем лошадей и собак. Рыцарь тоже изрядно потратился на чучело, месяц его боевой конь и молосские доги учились не пугаться страшилища. Это давало кое-какой шанс, но триумфа, разумеется, не гарантировало - триумф зависит лишь от тебя самого.

Двор был пуст, как душа ростовщика. Постукивали копытами в доски денника отдохнувшие и чуявшие дорогу кони, тучи исчезли, оставляя в странной убежденности, что путешествие приблизилось к пределу, ристалище подготовлено к турниру, пусть и без зрителей, без герольдов. По-видимому, те же предчувствия испытывал возникший из-за угла конюшни Адриан с перепачканными коленками - он шагал с просветленным, важным лицом святого мученика, шествующего под пилы язычников. Рыцарь хмыкнул и поднялся на ноги, сильно встряхнул плащ, чтобы осыпались соломинки. Подскочили доги и заплясали вокруг него, тычась в ладони угловатыми мордами, влажными носами.

- Обойдемся без завтрака, - сказал рыцарь, хотя и не прочь был поесть. - Седлай коней. Ошейники псам, живо!

Вот и все, и постоялый двор остался позади, как сон, и отдохнувшие кони резво отсчитывают мили, а псы мечутся зигзагами по обе стороны короткой кавалькады, расширенными влажными ноздрями вбирая мириады недоступных человеку запахов. Среди этих запахов драконьего пока нет - псам он известен, у рыцаря есть клочок драконьей шкуры, раздобытой у старого друга отца, победившего дракона в молодости. Псы спокойны, резвятся посреди тихого утра. Дорога идет под уклон, слева зубчатая темно-синяя полоса далеких гор, за огромной пустошью справа - лес, выгибающийся впереди сарацинским клинком, обращенным острием от путников; и там, вдали, дорога уходит в этот лес, пересекая до того широкий ручей. И рыцарь вдруг понял, что видит место, в точности отвечающее описанию, тому самому, раздобытому за немалые деньги, - преддверие подвига, преддверие драконьего логова, победы или смерти. Адриан бледен - он тоже вспомнил и понял.

И все-таки рыцарь не торопился надевать доспехи, он ехал шагом, и предчувствие несомненной опасности хмельно разбегалось по жилам и жилочкам, до кончиков пальцев, стиснувших широкие, шитые шелками и золотом поводья. И он не смог бы описать свои ощущения, когда один из догов вдруг опустил морду к земле, шерсть на его загривке встала дыбом, щеткой, и клокочущее рычание, злобное и чуточку жалобное, рванулось из его глотки.

На берегу ручья во влажную землю был впечатан неправдоподобно четкий, огромный, страшный четырехпалый след. Оставившая его лапа, должно быть, походила на куриную, но размеры, когти!

Доги исходили бухающим лаем, метались над ручьем. Обладавший большим охотничьим опытом рыцарь видел, что след свежий, и на них, вполне возможно, смотрят сейчас из недалекого леса огненные глаза. Ручей словно отсекает прошлое, все предшествовавшее отсекает от этого мига, и боевые трубы ревут в ушах, и сладость достижения цели ласкает сердце.

- Доспехи! - сказал рыцарь страшным голосом. - Живо!

Адриан двигался деревянно, как марионетка на ваге бродячего кукольника, но резво. Живая плоть быстро исчезала под стальной скорлупой. Рыцарь сидел на коне в полном вооружении, но без шлема, держа его перед собой на луке седла - тому были причины. Теперь он видел, что следов множество, есть, кроме больших, и значительно меньшие - детеныши?

- Ну, смотри! - сказал он Адриану бешено. - Попробуй только сбежать или отстать! Сам напросился!

Коротко скомандовал догам, и псы, уткнув носы в землю, двинулись по следам, распутывая их невидимое кружево. Вскоре они, отлично натасканные звероловы, устремились к лесу и шумно вломились в переплетение ветвей. Рыцарь достал медную трубку со стеклами с обеих сторон, приставил ее к глазу, зажмурив другой.

Он привез это из Палестины. Небольшая случайная услуга старому сарацинскому звездочету, чрезвычайно высоко тем оцененная, - и в руках у рыцаря оказалось наверняка единственное в Европе приспособление, делавшее далекое расстояние близким для глаза. В свое время он собирался было преподнести трубку королю, но что-то подтолкнуло укрыть. И правильно сделал - интересно было ночами наблюдать с башни звезды, а днем окрестности. Не говоря уж о том, как полезна эта вещь на охоте.

Там, впереди, далеко, но близко для глаза... Длинное, низкое, буро-зеленое тело мелькнуло меж мшистых стволов и с пугающей быстротой заскользило по пустоши в сторону гор, и два таких же существа, только меньше, гораздо меньше, с крупную собаку величиной, помчались следом, а вдогонку с лаем неслись доги. Рыцарь ощутил укол досады и облегчение одновременно - дракон огромен, но не устрашающ и больше всего напоминает увеличенную во много раз ящерицу из тех, что он мальчишкой ловил в заболоченном рву отцовского замка, давно уже ставшего его замком.

Он нахлобучил шлем и поскакал следом, во весь голос выкрикивая фамильный девиз. Дракон мчался быстро, но конь несся быстрее, и расстояние меж ними сокращалось, доги настигли детенышей, вцепились в них, и по земле покатились два рычащих и шипящих клубка. Рыцарь проскакал мимо них, клоня к земле трехгранный наконечник копья. Дракон остановился с маху, пробороздив задними ногами землю, повернулся - наверное, спасать детенышей. Он и рыцарь оказались друг против друга.

Сейчас ощеренная пасть изрыгнет огонь, и нужно изловчиться, подставить коня, загородясь его грудью и щитом...

Но не было огня, и рыцарь с налета ударил, целя копьем в пасть, усеянную не страшными клыками, а довольно мелкими зубками, в последний миг дракон успел увернуться, и трехгранное острие вошло ему в шею - легко, словно в мешок с пухом, а в следующий миг-добротно просушенное древко с хрустом переломилось, конь пронес рыцаря мимо, но он тут же развернулся, вытащил меч, занес его...

И тут же натянул поводья. Дракон бился на земле, перекатываясь и выгибаясь, шипя и вереща мерзко, громко, жалобно, темная кровь сгустками брызгала во все стороны, хлестал хвост, шипение сменилось хрипом, и рыцарь рванул коня в сторону, чтобы случайный удар хвоста не переломал благородному животному ноги. Дракон барахтался все медленнее, а там и вовсе завалился на спину, показав грязно-желтое, совсем как у тех, маленьких ящериц из рва, брюхо. Четырехпалые лапы еще дрыгались, ощущение страшного обмана, бесцельности и бесполезности предприятия пронзило рыцаря, движения агонизирующего чудовища, которое вовсе не было чудовищем, становились все более вялыми, и, спасая что-то в себе, рыцарь соскочил с седла, подбежал, обеими руками вскинул меч и опустил его со всей силой, на какую был способен.

Снеся голову, лезвие косо ушло в землю, рыцарь схватился за рукоять сильнее, едва удержав равновесие. Хлынувшая кровь испачкала его с ног до головы. Вот так просто? И все? Но...

Он выпустил рукоять и стащил шлем, превозмогая истерический хохот. Оглянулся. Доги рвали неподвижных детенышей, шагом приближался Адриан с коротким мечом в опущенной руке, и лицо у него было словно бы мертвым, пустым. Рыцарь знал, что у него самого точно такое же лицо, не отражающее ни радости, ни даже безмерной опустошенности. Потому что к такому вот повороту событий он, победитель последнего в Европе дракона, никак не был готов. Можно и не вспарывать брюхо этой твари, оказавшейся столь беззащитной, - наверняка там не окажется ничего, кроме листьев, ветвей, травы да мышей, быть может. Какие там останки предшественников...

Никаких сомнений - эта голова, эти лапы, этот хвост как две капли воды походили на красовавшиеся во многих замках, и такая же в точности шкура пошла на конские чепраки и носимые поверх доспехов плащи. Другого рода драконов не существовало в природе, следовательно, все прошлые победы были столь же молниеносными и легкими. Дикий кабан не в пример опаснее...

Один из мифов, на которых покоилась слава рыцарства, рассыпался для него прахом, как для всех его предшественников. Такой вот дракон, такое вот заблудившееся в настоящем порождение прошлого. И впереди лишь два пути - разоблачить все, выступить против всего рыцарства, столкнувшись при этом с таким жестоким клубком ущемленных интересов, развенчанной славы, обид и злости, что при одной мысли об этом хочется выть. Или - оставить все, как есть, презирая себя, но не вызвав презрения окружающих и предшественников в качестве предателя рыцарского сословия. Два пути, две дороги. "О да, графиня, это была тяжелая работа, сначала из смрадной пасти вырвалось пламя, но мой щит был прочен, а меч остер..." Теперь не грех и отправиться ко двору, теперь гордая Бланка... Теперь он - победитель дракона, что влечет...

Господи, стоном хлынуло из горла, из сердца, из души, ну объясни же, зачем ты затеял все это?! Или, что еще страшнее, ни ты, ни дьявол здесь абсолютно ни при чем, и наш выбор - исключительно наш выбор?

Он застыл, как аляповатая статуя, - герой, и у его ног поверженный дракон. Доги недоуменно ластились к нему, тычась окровавленными мордами.

Не хотелось жить. Он был несчастен - его мечты сбылись.

Александр Бушков.

Планета по имени Артемон

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990

("Библиотека советской фантастики").

OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

С недавних пор в жизнь Митрошкина вошли загадочные и неприятные странности. Связаны они были с дочерью Ленкой шести лет от роду и неизвестно откуда взявшейся собакой.

О собаке Ленка мечтала давно и однажды заявила об этом без обиняков, но ей было решительно отказано - собака не вписывалась в интерьер. Паркет, ковры, лак, хрусталь, и на этом фоне тварь с непредсказуемым поведением, способная исцарапать одно, изодрать другое и разбить третье, - при такой мысли Митрошкину становилось зябко. Правда, собаки сейчас были в моде, и Митрошкин подумал как-то, что роскошная бело-желтая колли удачно дополнила бы общий рисунок квартиры, но больно уж хлопотно... С неодушевленными вещами гораздо проще, жрать не просят, гулять - тоже.

Одним словом, в собаке Ленке было категорически отказано. Несколько дней она дулась, были даже слезы, потом как-то незаметно успокоилась, притихла и даже, кажется, повеселела. Митрошкин достал через нужных людей японскую электронную собаку, которая и хвостом виляла, и лаяла, разве что не гонялась за кошками. И продолжал благотворно трудиться на благо общества и свое. Был он среднеответственным божком торговой сети и жить умел - то есть прихватывал регулярно, но не зарывался и оттого выпадал пока из поля зрения зоркоглазых товарищей с красными книжечками.

Он не сразу заметил, что электронное чудо пылится в углу, а заметив, собрался было прочесть Ленке лекцию о собственном трудном детстве, но не успел - подступили странности.

Сначала о пуделе, якобы купленном им для дочки, с восхищением отозвалась соседка. Митрошкин отделался многозначительными междометиями и поскорее прошмыгнул в подъезд. Назавтра о пуделе заговорил сосед. Потом еще один. И еще. В общей сложности человек десять. Митрошкин кивал и поддакивал, ни черта не понимая. На время, к некоторой пользе для государства, были заброшены пересортицы и усушки-утруски. Митрошкин раздумывал, сопоставлял и анализировал.

Постепенно оформилось следующее. Два раза в день Ленка подолгу гуляла в скверике с красивым черным пуделем, отзывавшимся на кличку Артемон. На расспросы отвечала, что купил папа. Соседи по площадке несколько раз видели, как Ленка заводила пуделя в квартиру. И происходило все исключительно в часы, когда не было дома ни Митрошкина, ни его жены.

Митрошкину казалось, что он спит и видит дурной сон, но проснуться никак не удавалось. На окольные расспросы о таинственном пуделе Ленка недоуменно распахивала глаза, а соседи исправно продолжали выкладывать новые подробности собачьей жизни. Предполагать, что они чохом спятили, Митрошкин не решался. В изощренный розыгрыш не верил. В своем рассудке тоже не сомневался. И тем не менее "его" собака существовала...

Доведенный до отчаяния этой фантасмагорией, Митрошкин однажды решился, нагрянул домой в неурочное время и прибыл как раз вовремя, чтобы увидеть Ленку, входящую в подъезд с черным пуделем на поводке.

Загудел, поплыл вверх лифт, и Митрошкин кинулся следом, отмахал несколько пролетов и остановился так, чтобы его нельзя было увидеть с площадки. Щелкнули, разошлись дверцы, когти процокотали по бетону, и Ленка с пуделем скрылись в квартире. Вскоре Ленка вышла одна и уехала вниз.

Митрошкин трясущимися руками отпер дверь. Кухня, комната, другая, третья. Он заглянул в ванную и туалет, вернулся в кухню, потянулся было к дверце холодильника. Вовремя опомнился и выругал себя.

Он сам видел, как собака входила сюда. Никакой собаки в квартире не было. Факты исключали друг друга, но как же, как же? "Может, я - того? - подумал Митрошкин. - Вообще-то к лучшему, на суде сыграет, если вдруг, не дай бог... Нет, но как же? Пудель-то был?"

Ничего почти не соображая, он зашел в Ленкину комнату. Огляделся. Выдвинул ящик стола.

Рядом с куклой лежали плетеный кожаный поводок и узкий изящный ошейник.

- Ага! - обрадовался Митрошкин и выдвинул второй ящик. Отшатнулся.

Ящик был залит неизвестно откуда идущим светом, и в нем кружился вокруг невидимой оси шарик с небольшой апельсин размером цвета, сочной молодой зелени - точь-в-точь поля, памятные Митрошкину по деревенскому детству. Митрошкин не решился протянуть руку и дотронуться - вдруг током стукнет или еще что... Он застыл над ящиком, а шарик кружился неспешно и размеренно, и вдруг черное пятнышко с полспички длиной показалось из-за края, пересекло шарик наискось и снова скрылось, но Митрошкин, напрягши глаза до рези, успел его рассмотреть.

Собака. Пудель. Артемон проклятый.

- Паршивка... - сказал Митрошкин сквозь зубы.

О странности открывшегося ему зрелища он не думал. Он думал, что в принципе такая собака его вполне устраивает - она есть и ее нет в квартире, под ногами не путается, ничего не испорчено, все довольны. Потом спохватился - не о том думает. Уж если Ленка в таком возрасте научилась хитрыми способами обходить отцовские запреты, то чего ожидать потом и как это будет выглядеть? Нет, поблажек не допустим!

Он рывком выдернул ящик, держа его перед собой на вытянутых руках, вынес на площадку. Крохотная планетка безмятежно вращалась, песик, задрав головенку, вглядывался в Митрошкина. Клацнула, словно винтовочный затвор, дверца мусоропровода, ящик, гремя, полетел вниз, там, внизу, что-то звонко лопнуло, и пахнуло сухим жаром. Митрошкин опасливо приблизил лицо - нет, ни дыма, ни запаха гари. Тем лучше.

Он обернулся. На верхней ступеньке стояла Ленка, и глаза у нее были такие, что Митрошкин на секунду пожалел о содеянном, но опомнился и сурово начал:

- Ты что же это в дом всякую дрянь...

Земля ушла у него из-под ног. Все поплыло, сорвалось куда-то.

...Свет лился непонятно откуда, он был везде. Митрошкин стоял на жесткой поверхности цвета висевшего у него в гостиной ковра. Метрах в двадцати впереди поверхность покато обрывалась в никуда. И сзади, и справа, и слева, и со всех сторон то же самое. Словно он стоял на огромном шаре. Шар. Огромный шар. Или крохотная...

Митрошкин все понял и закричал - громко, испуганно, жалобно, тоненько.

Крик заглох, словно его растворил и всосал неведомо откуда идущий свет, белеющие вдали исполинские стены, в которых не сразу, но угадывалась внутренность ящика стола.

Митрошкин закричал вновь.

И - никакого ответа, не говоря уж об эхе.

Александр Бушков.

Пересечение пути

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990

("Библиотека советской фантастики").

OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Человек бежал быстро и размеренно, расчетливо захватывая полной грудью порции воздуха и выдыхая одновременно с рывком правой ноги вперед, один выдох на три рывка - наработанный за годы ритм опытного охотника. Он не спешил - пятна крови и следы говорили, что олень невозвратно теряет силы и вскоре рухнет там, впереди, где зелень и буйноцветье саванны сливаются с Великим Синим Ясным Небом. У этих людей существовало множество слов для обозначения цвета и состояния неба в разное время суток, разную погоду, даже разные времена года. Но Великим оно было всегда, оно изначально нависало над миром, над живым и неживым, оно светило мириадами звезд, гневалось молниями и насылало чудовищ.

Неподалеку, слева меланхолично перетирают зубами траву пятеро мамонтов. Косматые громады спокойны - они не боятся одиноких охотников.

Человек бежал по саванне поблизости от побережья океана, который лишь через десять тысяч лет приобретет право именоваться Северным Ледовитым. Пока что для такого названия просто-напросто нет оснований - льда нет и в помине, климат мягок, носороги чувствуют себя прекрасно у этих берегов. Человек тоже. Разумеется, с учетом неизбежных опасностей, подстерегающих на земле и налетающих с неба.

Резные шарики и подвески костяного ожерелья постукивают по выпуклой груди. Рука сжимает легкое удобное копье, мир прост и незатейлив, цель ясна. Медь, что пойдет на шумерские и вавилонские мечи, покоится глубоко в недрах земли. На Байконуре и мысе Канаверал ревут саблезубые. На всей планете нет пока что ни одного металлического предмета своего, земного производства.

Впереди - небольшая роща, островок деревьев посреди саванны, взгляд не в состоянии пронизать его насквозь, и опытный охотник Вар-Хару резко забирает влево, заранее отведя копье для возможного удара, - бывает, смертельно раненный зверь в приступе яростного отчаяния выбирает такие вот уголки для последнего боя.

Все чувства охотника обострены, он привык к неожиданностям и оттого даже не вздрагивает, увидев перед собой вместо разъяренного, истекающего кровью оленя - людей. Не совсем таких, как обычные люди, правда. Двоих.

Он стоит, изготовив копье, левая рука готова выдернуть из-за пояса метательный нож. Глаза охотника, мастера чтения звериных следов, различающие десятки оттенков в красках неба, вбирают детали и частности, как сухой песок впитывает воду.

Их двое, тех, иных, они ниже и тоньше в кости и, судя по особенностям лиц, принадлежат к чужому, неизвестному племени. То, что на них надето, цветное, яркое, поблескивающее, непонятное - неизвестно, из чего сделано; и вовсе уж странным кажется то, большое, рядом с ними - что-то прозрачное, что-то сверкающее, диковинных очертаний, с подобием крыльев по обе стороны стрекозиного тела. То ли это гигантская птица из застывшего льда, то ли замерзший и оттого ставший видимым вихрь. Почему-то это вызывает у охотника Вар-Хару мысли о полете.

А вот опасности для себя он не видит. Эти двое не выглядят серьезными противниками, он наверняка разделается с ними даже голыми руками, возникни такая нужда. У них к тому же нет ничего похожего на оружие - один держит в руке что-то короткое, маленькое, блестящее, трубку какую-то, но выглядит эта вещь, с точки зрения охотника, неопасной. И лица у них спокойные, не злые.

Собственно, долго раздумывать не над чем. Опасности нет. Племя из людей, подобных этим двоим, никак не способно угрожать племени охотника, не раз доказывавшего свою силу любителям легкой поживы. К тому же саванна никому не принадлежит, всякий, откуда бы он ни явился и куда бы ни шел, вправе иметь свою тропу. Так гласит строгий кодекс чести. У соплеменников охотника нет привычки набрасываться на чужого только за то, что он чужой. Саванна принадлежит всем, кто идет по своим делам и не путается в чужие, уважает чужую тропу.

Поэтому охотник выпускает копье, повиснувшее на запястном ремешке, показывает тем двум раскрытые ладони, дает понять, что на беззлобность он отвечает тем же и не видит причин для схватки, что он - солидный охотник, знающий закон саванны и соблюдающий его, а не член шайки бродяг. Они явно поняли - тоже показывают пустые ладони. На этом пути их должны разминуться - как с ними объясниться, да и зачем? Достаточно того, что обе стороны уважают чужую тропу и показали это.

След зовет, зовет долг, и охотник, отодвинувшись бочком, бочком, вновь переходит на размеренный бег. Ощутив мимолетный прилив любопытства, он все же оборачивается, как раз вовремя, чтобы увидеть бесшумно взмывающий в небо порыв замороженного ветра, ледяную птицу в синеве. Он не собирается над этим думать - мир необозрим, и в нем всегда можно столкнуться с тем, чего не видел прежде. Вереницы странных предметов и загадочных явлений бесконечны. Старики рассказывают о вещах и занятнее, и если уделять им время и мысли, таковых не останется на исполнение долга. А его долг, как и прочих охотников, - добывать для племени мясо. Так что по возвращении все уместится в несколько коротких слов. А может, он и вовсе не будет упоминать о сегодняшней встрече. Лучше уделить внимание небу - его цвет меняется...

Бугорок впереди растет и принимает облик уткнувшегося мордой в землю оленя - ветвисторогого, жирного, достойной добычи. Охотник метнул костяной нож, но туша не шевельнулась, не вздрогнула - олень мертв. Тогда охотник подошел уже безбоязненно, выдернул нож из загривка, испустил короткий победный клич и сноровисто, без лишней суеты стал разделывать тушу. Передохнуть он себе не позволил - нужно было управиться до темноты.

Жаль, что не унести все одному, половина мяса достанется стервятникам, но что тут поделать, если после нападения на стадо охотники разделились и каждый погнал свою добычу. Если каждый из его товарищей принесет столько же, добыча будет неплоха. В любом случае своей славы хорошего добытчика он не уронил.

Стоя на коленях, туго перетягивая ремнем свернутую в трубку шкуру, он почуял опасность. Жизнь научила его остро чуять опасность заранее. Но на сей раз это был не зверь. Что-то другое. Свист, клекот, рея приближаются, наплывают словно бы сверху. И Великое Ясное Синее Небо уже запятнано черным грузным облаком!

Он так и остался на коленях - слабость разлилась по телу, кончики пальцев бессильно скользнули по древку копья. Теплилась надежда, что он ошибся, что вся обойдется, но рассудок безжалостно свидетельствовал, что приближается самое ужасное чудовище на свете, страшнее тигров, носорогов и совсем уж редко встречавшихся в последнее время ящеров - Небесный Змей, Владыка Высот. Бежать бессмысленно, оружие бессильно, спасения нет.

Грохот, рев и вой были сильнее шипения тысячи змей. Темное бесформенное тело быстро приближалось, заслонив солнце, тень, густая и холодная, упала на цветы и травы, на окаменевшего в смертельном ужасе славного охотника Вар-Хару, черный хобот бешено вертелся, пританцовывал на возвышенностях, окруженный желтоватым сиянием и огненными шарами, хлестал по земле, поднимая тучи пыли и вороха вырванных с корнем кустарников. Рык чудовища поднимал, уничтожал крохотную, разумную, живую песчинку.

Подхваченная щупальцем небольшая антилопа взлетела и, кружась, скрылась в облаке, но рычание не утихало, и охотник понял уголком не залитого ужасом сознания, что Небесный Змей голоден, очень голоден и не удовлетворится мелкой поживой.

В лицо ему летели уже пыль и трава, огненные вспышки слепили, ветер вот-вот должен был сбить с ног, завертеть и швырнуть в пасть чудовища. Не было мыслей, не было чувств, не было побуждений - только страх и холодное осознание смерти. Мир исчезал вместе с ним, распадался, гас.

И он не сразу понял, а сообразив, долго не мог поверить, втолковать самому себе, что вокруг него уже не кружит перемешанная с землей трава, что рев и вой слабеют, затухают, а солнце вновь жарко касается лица.

Смерч стремительно удалялся к горизонту, тускнел блеск шаровых молний, стих грохот, похожий на шип тысяч змей, вокруг там и сям чернели пятна и полосы взрыхленной земли, и в воздухе стоял свежий грозовой запах.

Охотник выпрямился во весь рост, пошатываясь, его бросало то в жар, то в холод, прошибла испарина, зубы лязгали. С сумасшедшей радостью он вновь вбирал запахи и краски мира. Дрожь не унималась, и тогда он неверными пальцами рванул с пояса нож, черкнул по боку и зашипел сквозь зубы от горячей боли.

Это помогло, привело в чувство, длинная царапина саднила, пекло, кровь поползла по боку, боль помогала вернуть телу спокойствие, равновесие - душе.

Все, как рассказывали старики - ужас высот, чудовище, что таится в не известном никому логове и время от времени проносится над землей в ореоле шарообразных огней и грохота, пожирает и убивает людей. Его мысли и намерения предугадать невозможно - оно может и пронестись мимо застывшей в ужасе добычи, что сейчас и произошло. Кто знает все о чудовищах?

Охотник снял крышечку сосуда из оленьего рога и тщательно замазал царапину пряно пахнущей травяной пастой. Кровь почти сразу же перестала сочиться - знахари племени знали свое дело. Потом он тщательно отер пальцы и смазал лицо пастой из другого сосуда, возвращавшей силы уставшему. И взвалил на плечи мастерски опутанные ремнями куски свежего мяса, пристроил на лоб облегчавшую переноску груза лямку. Подобрал копье и тронулся в неблизкий путь, шагая быстро и размеренно. Пережитый ужас понемногу вымывался из памяти, таял. Слишком сурова была жизнь, слишком много опасностей существовало вокруг, чтобы оставить место лишним переживаниям.

Рассказать о встрече с Небесным Змеем, разумеется, предстоит со всеми подробностями. Так полагается по давним обычаям сохранения и приумножения знаний и опыта. Что касается тех двух, странных, их ледяной птицы - о них он уже забыл навсегда. Такие мелочи были чересчур ничтожными перед тем, что отныне охотника будут именовать Вар-Хару, Который Встретился С Небесным Змеем И Уцелел. А людей, которых называют так, очень мало, так что есть чем гордиться.

Хорошо бы убить Небесного Змея, подумал охотник. Любого зверя, как бы велик и страшен он ни был, можно убить, нужно только изучить его повадки и уязвимые места. Славный был бы подвиг...

И дальше он думал только об этом.

Александр Бушков.

Ваш уютный дом

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990

("Библиотека советской фантастики").

OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

- Все это сказки, - сказал человек за столом. - Досужие измышления. Я уже устал объяснять, что не использую оживших мертвецов-зомби, а также заклинаний полинезийских колдунов и тайн халдейских манускриптов. Мои методы порождены нашим веком. Вы не верите, да?

Мэрфи с сомнением покачал головой. Возможно, он и не был бы таким настойчивым, но не мог отделаться от ощущения, что его пытаются надуть. Даже учитывая специфику ремесла своего собеседника, он считал, что помещение слишком убогое - крохотная комнатушка с обшарпанными голыми стенами, мигающая газосветная лампа, стол и два стула. Это угнетало. Или ремесло как раз и требовало такого вот антуража? Как нарочито старомодные конторки в старом почтенном банке...

- Вы только поймите меня правильно, - сказал Мэрфи чуть ли не просительно. - Я вас не знаю. Я только что вручил вам пятьдесят тысяч за то, чтобы вы избавили меня от... Ну, от него. Вы обещаете, что сможете сделать это быстро и ни один детектив мира не докопается до истины, не заподозрит злого умысла. Но я бизнесмен и привык иметь твердые гарантии...

В лице человека за столом не было ничего демонического или преступного.

- Может быть, вы и правы, - сказал он неожиданно мягко. - Но поймите, для вящего душевного спокойствия иногда лучше и не интересоваться подробностями. Это может плохо кончиться для вас.

- Глупости, - энергично отмахнулся Мэрфи. - Я не во дворце родился, знаете ли. Неужели в наше время кого-то может ужаснуть новый способ э-э... устранения? В наш-то век? Глупости!

- Ну, если вы настаиваете... - пожал плечами человек за столом. - В конце концов заказываете музыку вы... Так вот, мы живем в мире электроники, взявшей на себя многие функции, когда-то выполнявшиеся самим человеком. Миниатюрная ЭВМ управляет вашей машиной, когда вы едете по городу, вашим телевизором, кухонной печью, замком входной двери и гаража, ванной, садовой косилкой...

- Это очень удобно, - сказал Мэрфи, - смешно читать, что наши отцы своими руками водили машину, готовили еду, таскали косилку по газону или поворачивали ключ в замке.

- Смешно, - согласился человек за столом. - Ваш домашний компьютер работает по заданной программе. Бытовыми компьютерами индивидуальных потребителей управляет главный городской компьютер. Но все компьютеры программируют люди...

- Стойте! - У Мэрфи вдруг перехватило дыхание. - Я... мне не стоило говорить, но я занимаюсь как раз бытовой электроникой. Неужели... программы?

- Вот именно, - сказал человек за столом. - Программы и программисты. Ну скажите, кого сажать на электрический стул, если управляемая компьютером машина внезапно на полной скорости сворачивает с дороги и врезается в стену? Если дверь гаража упала на голову его владельцу? Если сквозь воду в ванне был пропущен ток? Если домашний киберврач вместо аспирина синтезировал цианистый калий? Есть еще телевизор, одеяло с электроподогревом, тостер, люстра и многое другое... Если все домашние вещи ополчатся против своего хозяина, рано или поздно он погибнет, и все детективы планеты не докопаются до истины.

- И только? - Мэрфи был немного разочарован. - И все?

- Нет, - человек за столом улыбался. - Видите ли, программист должен быть гением. Таким, как я. До появления второго гения я неуловим и неуязвим. Гении, правда, рождаются крайне редко.

- Постойте! - крикнул Мэрфи, подавшись вперед. Его волевое лицо всем обязанного самому себе дельца бледнело на глазах. - Но ведь точно так же кто-то может заплатить вам... или другому гению за МЕНЯ? Тогда мне придется с ужасом смотреть на свой телевизор, машину, и рано или поздно...

- Я же вас предупреждал, - сказал человек за столом и отвернулся, чтобы не смотреть на Мэрфи, неверными, слепыми шажками идущего к двери.

"Безусловно, сенсацией дня следует считать самоубийство президента концерна "Вест Электроникал" Х.Дж.Мэрфи. Как мы уже сообщали, покойный в последнее время проявлял явные признаки умственного расстройства, отказывался ездить в автомобиле, пользоваться бытовыми электроприборами и неоднократно пытался убежать, по его собственным словам, "в леса и горы, где еще нет этих адских штук". Предполагают, что на рассудок известного предпринимателя повлияли сложные перипетии борьбы с конкурирующим концерном "Норд Электроникал".

- Браво, Джек! - президент концерна "Норд Электроникал" небрежно отшвырнул газету. - Вот это я называю отличной работой. Черт побери, это похоже на колдовство - вы, ничего не смыслящий в кибернетике литератор, смогли прикинуться гением-кибернетиком так искусно, что провели этого волка! Но ведь он мог не поверить, испугаться?

- Исключено. - Джек Райлер, не сделавший карьеры фантаст и с некоторых пор специальный советник концерна, сидел на подоконнике и безмятежно болтал ногами. - Дело не в кибернетике, а в человеке. Во-первых, многие в глубине души продолжают верить в злокозненность электронных мозгов, и я лишь подлил масла в огонь, подвел базу под его подсознательные страхи. Во-вторых, только человек без врагов не испугался бы на его месте. А разве он был человеком без врагов? Разве вы, Хэнк, человек без врагов? На его месте вы вели бы себя так же...

- Послушай, Джек, - глухо сказал президент. - У меня отличные специалисты по защите Компьютеров от постороннего вторжения, а твой роман так и не дописан, и все же... Как ты думаешь, может найтись - не в твоем романе, а в жизни - гений-кибернетик, способный преодолеть все барьеры и превратить дом в убийцу?

Райлер долго молчал. Смотрел в окно на бесконечный поток автомобилей, которыми управляли компьютеры размером с пачку сигарет. Потом сказал, не оборачиваясь:

- Странные дела, босс. Ваш - вернее, теперь наш - дорогой конкурент, президент "Ист Электроникал", только что принял на работу двадцать шоферов. И купил дом за городом, не подключенный к сети главного компьютера. И подключать пока не собирается. Я, прежде чем идти к вам, просмотрел свежую сводку нашего Информационного центра, там много интересного, право.

Он слез с подоконника, подошел к столу и взял чашку кофе, только что сваренного киберповаром. Тут же отодвинул ее и сказал:

- А я купил себе велосипед, Хэнк...

Глядя ему в глаза, президент медленно-медленно отодвигал свою чашку и думал, что это глупо, что он не успеет, что все равно домой придется ехать в управляемом компьютером лимузине, что и замок на двери его кабинета отпирается компьютером, что ему с его радикулитом необходим ежедневный электромассаж, что...

Кофе из опрокинувшейся чашки залил газету на столе, но уголок с некрологом остался сухим. И президент вспомнил, что окно его кабинета отделяют от тротуара девятнадцать этажей. Он совсем об этом забыл, а вот теперь вспомнил.

Александр Бушков.

Домой, где римская дорога

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Дождь над океаном". М., "Молодая гвардия", 1990

("Библиотека советской фантастики").

OCR & spellcheck by HarryFan, 15 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

А на войне, как на войне.

А до войны, как до войны -

везде, во всей Вселенной.

Он лихо ездил на коне...

В.Высоцкий

Он сидел за столом, сколоченным из толстенных плах. Исхудавший, заросший густой щетиной. Жареная курица дергалась в его ладонях, как живая, он вонзал зубы в мясо и резко дергал головой назад, отрывая куски, глотал, не прожевав толком, торопливо отхлебывал эль, давился, кашлял. Справа стояло набитое наспех обглоданными костями блюдо, слева стояли рядком кувшины. Парочка зажиточных йоменов, оборванный монах, важничавший писец, белобрысый клирик и несколько крепко пахнущих селедкой рыбаков теснились поближе к двери - на всякий случай. За окном было густо-синее кентское небо, скучные холмы и старая римская дорога, пережившая не одну династию английских королей.

Он отшвырнул пригоршню куриных костей и схватил кувшин. Запрокинул голову, эль потек на грязную старую кольчугу, на худые колени. Допив, размахнулся и грохнул кувшин об стену. Брызнули мокрые черепки.

- Вот такие-то дела, - со вздохом сказал в пространство трактирщик. Бесхитростное на первый взгляд замечание имело массу оттенков и сейчас вполне сошло бы за попытку начать разговор.

- Песок, - сказал рыцарь, ни на кого не глядя. - И снова песок. И сто раз песок, болваны...

Он поднял обеими руками меч и с силой воткнул его в пол, целя в некстати прошмыгнувшую кошку, но промазал.

- Там нет кошек, - сказал он вдруг. - И ничего там нет, кроме песка. Песок взметается пыльными бурями, а из бурь налетают сарацины. Господи, ну почему? Почему все оказалось так непохоже на саги и эпосы? Когда мы высадились в Алеппо, каждый был Тэйллефером или уж Роландом по крайней мере. Мы грезили снами о смуглых красавицах, набитых драгоценностями подвалах и блистательных поединках на глазах у короля. А ничего этого нет. - Он сгреб пустой кувшин и шваркнул им в монаха, снесшего это с христианским смирением. - Ристалища обернулись нудными каждодневными рубками, божественные красавицы - толстыми скучными шлюхами, а гроб господень - просто щербатая и пыльная каменная плита. А султан Саладин никак не желает покориться, прах его побери...

- Но пряности... - осторожно сказал трактирщик, стоя так, чтобы при необходимости нырнуть за дверь. Совсем мальчишка, подумал он жалеючи.

- Пряности... - Глаза рыцаря были трезвыми и стеклянными. - Подумаешь, достижение - привезли сотню мешков с приправами для супа... Где зачарованные принцессы, я тебя спрашиваю? Где волшебные самоцветы? Где колдуны? Где драконы? Будь они все прокляты - и Ричард Львиное Сердце, и Болдуин, и остальные! Они отравили нам души. Они обманули нас. Они обещали небывалые приключения, прекрасные чужие страны, похожие на миражи, а привели в преисподнюю - чахлые пальмы, верблюжий навоз и грязные лачуги, над которыми глупо вздымается крепость Крак...

Окно выходило на юг. На юге лежала та далекая земля, откуда он приплыл вчера. Он скривил губы, отвернулся и звонко плюнул на пол. Беззвучно подкравшийся трактирщик ловко поставил рядом с его обтянутым дырявой кольчугой локтем полный кувшин.

- Я и смотреть не хочу в ту сторону, - громко объявил рыцарь. - Той стороны света для меня не существует. Есть только север, запад и восток - и никакого юга с сопутствующими румбами. Там смешались с песком глупые иллюзии несчастных юнцов. Там рассыпались прахом честолюбивые мечты о подвигах, позволивших бы нам превзойти Нибелунгов, Роланда и Ланселота, поставивших бы нас выше рыцарей короля логров. А у меня даже Изольды нет. И Дюрандаля нет. - Он допил эль и утер губы кольчужным рукавом, оцарапав их до крови.

- Что же, все вернулись? - тихо поинтересовался трактирщик.

Рыцарь мутно посмотрел на него, захохотал, махнул рукой:

- Какое там, старина... Это я один вернулся. А эти болваны по-прежнему барахтаются в песках. Через неделю штурм Иерусалима, будут реветь трубы, будут трещать копья, и кучка упрямых идиотов усердно станет притворяться, что за их спинами - Ронсеваль... Ну и пусть. Сколько угодно. Только без меня. В этом мире нет ничего среднего. Либо подвиг, либо скучная возня. И третьего не дано. А они там четвертый год играют в кошки-мышки с сарацинскими разъездами, жрут самогон из фиников и притворяются, что обрели желаемое, что именно к этому и стремились. И ни у кого не хватает смелости признаться, что ошиблись и обрели не то, что искали, гонор не позволяет им вернуться, упрямство заставляет ломать комедию дальше, дальше... Ну и черт с ними. Никогда не поздно прозреть и поумнеть. Плевал я на их проклятый песок... Держи.

Он швырнул на стол горсть диковинных монет. Рисунок на них был странный, чужой, невиданный, но трактирщик попробовал одну на зуб и успокоился - настоящее полновесное золото. Рыцарь сгреб в охапку меч, шлем, щит, узел с чем-то тяжелым и направился к двери, роняя то одно, то другое, подбирая с чертыханиями. Все молча смотрели ему вслед.

Трактирщик, кланяясь, подвел худого рыжего коня, помог приторочить к седлу доспехи и узел с добычей. Над ними было густо-синее кентское небо, вдали белела старая римская дорога, зеленели сглаженные временем холмы.

Рыцарь не сразу взобрался на коня. Он стоял, пошатываясь, положив руку на седло, смотрел на юг, и в глазах у него была смертная тоска.

Александр Бушков.

Все могут короли

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

Вы, должно быть, слышали, что давным-давно, в добрые старые времена... Кстати, почему мы так любим называть старые времена добрыми? Потому, наверное, что сами в те времена не жили, а там, где нас нет, кажется всегда лучше. Может быть, именно поэтому лет через триста потомки назовут и наши времена добрыми старыми. Наверняка назовут. Вот и получается, что и мы с вами живем в добрые старые времена. Только об этом не догадываемся.

Так вот, давным-давно в мире было очень много королей, а так как парламентов еще не существовало, королям жилось совсем неплохо - делать они могли все, что хотели, а хотели они, как правило, все, что могли, а могли они... В общем, на свою участь они не жаловались, оставив такие мелочи своим подданным. Они носили красивые золотые короны, горностаевые мантии, пили-ели на злате-серебре, но в их замках было темно и гуляли сквозняки, потому что электричество и паровое отопление изобрели гораздо позже.

К сожалению, пергамент, на котором была записана эта история, сгинул во времена очередной войны, и некоторые утверждают, что его никогда и не было, но один профессор когда-то слышал от другого профессора, что тот видел академика, который лично знал архивариуса, двоюродный дед которого некогда встречал монаха, в детстве слышавшего эту историю от своей бабушки, она рассказывала ее, когда была в хорошем настроении. У монахов ведь не бывает только жен, а бабушки бывают, так что история представляется правдоподобной.

Короля, о котором мы хотим рассказать, звали Карл Задира. Так уж тогда было принято - королям давали прозвища, потому что фамилий у них не было, одни порядковые номера, и если говорили просто "Карл", трудно было понять, о каком именно Карле говорят. Прозвища, надо отметить, брали не с потолка, выдумывали не с бухты-барахты. Они всегда были заслуженными, и если, например, короля именовали Скупым, можно было ставить сто против одного, что он самолично отпускает лейб-повару кур и зелень, а перец вообще сыплет в котел сам, никому не доверяя. Перец тогда стоил дорого, и привозили его издалека.

А Карл Задира очень любил драться. Со всеми соседями он давно перессорился, а если иногда мирился, то исключительно для того, чтобы поссориться еще раз, иначе не интересно.

Для того чтобы драться с соседями, нужна хорошая армия, а для того, чтобы армия дралась и не разбегалась, ей нужно неплохо платить и хорошо кормить. Для чего, в свою очередь, необходимы налоги, поборы, десятины и обложения, которые проще собирать с помощью той же армии, - цивильных сборщиков можно побить, а с военными проделать это значительно труднее.

Вот так и шло - в мирное время армия разоряла свою страну, в военное - чужие. Естественно, разумнее было чаще отправлять ее в зарубежное турне.

Постепенно Карл Задира прибрал к рукам или запугал многих соседей, и только с Генрихом Драчуном он никак не мог справиться, потому что этот Генрих был того же поля ягода - так же любил драться, запугивать и прибирать к рукам соседей и держать в руках армию (а для этого в те времена требовалось не меньше мастерства, чем для того, чтобы выиграть битву). В конце концов свелось к тому, что серьезно воевали только они одни, но ни одному не удавалось начисто разгромить другого. Оба понимали - дальше так продолжаться не может.

Карл Задира, несмотря на то что был весьма ограниченным, недалеким человеком, научных методов не чурался. И велел позвать одного из своих мудрецов, чтобы тот растолковал, как быть и как жить дальше.

Мудрецы были учеными стариками, считавшими, что им известно все обо всем, и каждый утверждал, что истинный мудрец и светоч знания только он, а все остальные - безмозглые компиляторы и плагиатствующие жулики.

Мудрец предложил королю Карлу помириться с королем Генрихом. Через пять минут ему отрубили голову, признав его предложение государственной изменой и оскорблением национального достоинства. Назавтра Карл вызвал второго мудреца, и тот, памятуя о печальной судьбе предшественника, решил предложить прямо противоположное - идти войной на Генриха и бить его, пока не разобьют дочиста.

Второго мудреца повесили, потому что палач, ведавший рубкой голов, лежал после приступа радикулита. Король Карл и сам знал, что лучше всего идти войной, но этот способ был против Генриха многократно использован и успеха не принес. Король на скорую руку, задним числом обвинил второго мудреца в преступной недооценке духа времени и велел вызвать третьего.

Но и мудрецы не дремали. Они ненавидели друг друга, однако отбрасывали распри в одном-единственном случае - когда опасность грозила всей корпорации. То, что сейчас дело обстояло именно так, не посмели отрицать и самые глупые мудрецы.

Все они умели считать, хотя бы на пальцах, и быстро вычислили, через сколько дней королевство останется вовсе без мудрецов, если их истребление будет продолжаться такими же темпами. А вычислив, ужаснулись и в ту же минуту дружно разбежались по сопредельным странам.

Твердо решив получить научную консультацию, Карл Задира пригласил алхимика. В каждом порядочном королевстве были в те времена свои алхимики. Жил он обычно в уединенной обветшалой башне в компании сов и летучих мышей (многие выписывали из-за границы еще и крокодилов - для колорита), днем спал, а ночью превращал свинец в золото, вызывал духов для конфиденциальных бесед и наблюдал за звездами. В отличие от мудрецов алхимики больше скрывали свои познания, чем хвастались ими, и оттого на всякий случай их все боялись - короли в том числе. Не могло быть и речи о том, чтобы вульгарно рубить головы алхимикам, как это запросто проделывали с мудрецами. Алхимикам не приказывали прибыть - их вежливо приглашали.

Принято считать, что алхимики поголовно были старыми уродами, но в это плохо верится, - если в наше время имеются тридцатилетние доктора наук, почему же мы обижаем алхимиков упрощенным представлением о них? Из дальнейших событий можно сделать неопровержимый вывод - тот алхимик, что пришел к королю Карлу, наверняка был молодым.

Оказалось, что пришел он слишком рано - король испытывал на полигоне новые баллисты, а в это время принцесса, прогуливаясь по замку, увидела нового человека и заинтересовалась.

- Кто вы такой? - спросила она.

- Алхимик, - признался гость.

Принцесса хотела испугаться и убежать, но любопытство пересилило, и она спросила:

- Правда, что вы умеете превращать плохих людей в жаб? Понимаете, у меня есть старая камер-фрейлина, она меня замучила своими придирками, даже на танцы не отпускает...

Как это часто бывает со многими, алхимику захотелось произвести впечатление на красивую девушку, и в результате оказалось, что старую камер-фрейлину нигде не могут найти, а в дворцовом пруду появилась новая жаба, тут же принявшаяся учить хорошим манерам молодых головастиков...

- А это правда, что ваш крокодил умеет петь веселые песни? - спросила принцесса, налюбовавшись на жабу.

- Умеет, - подтвердил алхимик. - Вы их любите?

- Ужасно! - призналась принцесса. - Только у нас играют одни военные марши. Вы себе не представляете, какая у нас скучища - сплошь кондотьеры, барсальеры, кирасиры, мушкетеры, пушкари, гренадеры и всякие там пикинеры. Разговаривают за завтраком про драку, за обедом про побоище, за ужином про обходной маневр. Только и слышишь: маршировка, рекогносцировка, ретирада, сикурс, дефилировать, бомбардировать... А мне танцевать хочется, и песни слушать, и влюбиться хочется в хорошего человека, и замуж выйти, и чтобы дети были... Мама в прошлом году сбежала с путешественником, и я ее вполне понимаю. Иногда хочется даже, чтобы батюшку разбили и он занялся бы полезным делом - пчел разводил или булки пек...

Дальнейшая беседа приняла чересчур уж личный характер. В те времена принято было влюбляться с первого взгляда, алхимик был молодой и неженатый, а принцесса... Тогда, как и сейчас, девушки не могли равнодушно относиться к пользующимся популярностью молодым талантам, а если учесть, что хоккеистов и солистов вокально-инструментальных ансамблей, не говоря уж о киноартистах, не существовало, алхимик был интригующей фигурой номер один.

Карл Задира вошел в тот момент, когда принцесса договаривалась с алхимиком, как тот ее украдет. План остался незавершенным - король тут же уволок алхимика в самое глубокое, самое тайное подземелье. Нужно было обеспечить максимальную секретность - половине слуг король не доверял, и на то были все основания.

- Догадываешься, зачем пригласил? - спросил король.

- Примерно, - сказал алхимик.

- Вот и придумай, как мне расколошматить этого мерзавца.

- Не могу, - сказал Алхимик. - Мы войной не занимаемся.

- Ну и ладно. - Король, похоже, не рассердился. - Я тут и сам кое-что замыслил. Вы все считаете, что Карл Задира - тупой солдафон, а он, между прочим, личность с фантазией. Это правда, что вы алхимики, умеете проделывать с Временем разные штуки?

- Можем, - сказал алхимик. - Например, болит у меня зуб - возьму и перепрыгну на полчасика вперед, когда он уже не болит, обязательно в личных целях.

- Так об этом и разговор! - обрадовался король. - Видишь ли, двадцать лет назад мы с этим негодяем Генрихом схватились у Совиного ручья, и я проиграл только потому, что под рукой не оказалось конного полка. Соображаешь? Ты мне перебросишь в тот год половину армии. И получится, что я его расколошматил двадцать лет назад. Лихо придумано, а?

- Не стоит, - сказал алхимик.

- Это почему?

- Могут возникнуть разные побочные эффекты.

- Да плевал я на них! Приступай! Нового крокодила подарю, башню отремонтирую, а хочешь, дочку в жены отдам. Мне она все равно без надобности - на войну идти не хочет, сколько ей не толковал про амазонок - отказывается.

Алхимик подумал, вспомнил, что говорила принцесса, и согласился - очень уж ему хотелось наказать короля за неуважение к Времени. Он достал разные волшебные снадобья, магические кристаллы и принялся колдовать. Вспыхивало разноцветное пламя, по стенам метались страшные тени, свистело и ухало, метались сквозняки, забившийся в угол король только крестился и тихонько охал.

Пламя вспыхнуло в последний раз и погасло.

- Все, - сказал алхимик. - Разбили вы его двадцать лет назад.

- Ура! - закричал Карл Задира и пустился в пляс. - Да здравствует алхимия, царица наук!

Они вышли из подвала, король поймал бегущего куда-то слугу и спросил:

- Помнишь такого короля - Генриха Драчуна?

- А как же, - сказал слуга, нетерпеливо притопывая. - Ваше величество его разбили двадцать лет назад у Совиного ручья. Он в том ручье с горя и утопился.

- Ура! - завопил король и снова пустился в пляс, а наплясавшись, спросил слугу:

- Слушай, куда это ты бежишь?

- Ну как же, - сказал слуга. - На вас ведь пошел войной король Петер Скуломет и уже наголову разбил всю вашу армию, вот мы и разбегаемся, - кто его знает, что ему в голову насчет нас придет. Побежал я, а то там всю золотую посуду растащат, мне не останется. - И убежал.

- То есть как это Петер Скуломет? - заорал король. - Какой может быть Петер Скуломет, если Генрих Драчун его разбил восемнадцать лет назад у Барсучьего холма, да там Петер с горя и повесился? Ты что натворил, шарлатан?

- Я же вас предупреждал насчет побочных эффектов, - сказал алхимик. - Из-за того, что вы двадцать лет назад разбили Генриха, он восемнадцать лет назад не разбил Петера, и Петер стал вашим главным противником. С Временем нужно обращаться очень осторожно...

Он поклонился и ушел, оставив Карла Задиру биться головой о стену. С ним ушла и принцесса, и, насколько нам известно, они долго и счастливо жили в старой башне, и в дождливые вечера крокодил исполнял для них лирические песни и комические куплеты в собственном сопровождении на лютне.

А Карл Задира устроился фонарщиком при городской ратуше. Работа непыльная, он пополнел, отпустил бороду, женился на вдове мельника - королева, как мы помним, давно от него убежала. Он часто бывает в трактире "Под золотым гусем", попивает пиво и поигрывает в трик-трак, все как-то забыли, что он был королем, да он и сам начал это забывать. У него есть две странности: он страшно любит читать, слушать и спорить про войну и он терпеть не может часов - водяных, механических, солнечных, а также всего остального, что связано с Временем. Да еще никогда не ходит навестить дочку и зятя. Хотя, если разобраться, на зятя ему дуться не стоит - виноват он сам и никто другой, с Временем нужно обращаться очень осторожно...

А у алхимика все хорошо. Многие удивляются - как это они с женой прожили столько лет, ни разу не поссорившись и не поругавшись? Ответ простой. Он ведь умеет управлять временем, и когда чувствует, что назревает ссора, перепрыгивает вместе с женой на сутки вперед или назад, когда они еще не ссорились либо уже помирились. Рассказывают еще, что своего знакомого, старого часовщика, у которого очень сварливая жена, алхимик научил прятаться от нее во вчерашнем дне. Забавно, говорят, получается - старуха бегает со скалкой, ищет своего старика, но как его найдешь, если он спрятался во вчерашнем дне? Нипочем не найдешь, и пытаться нечего...

Вот и сказке конец, а кто слушал и дослушал - молодец, дай ему судьба такую жену, чтобы от нее не нужно было прятаться во вчерашнем дне. Не у каждого ведь есть знакомый алхимик.

Александр Бушков.

Из жизни пугал

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

В девять утра на Лубянку был звонок по "вертушке", от Хозяина. Через двадцать секунд черный бронированный "бьюик" лучшего друга советских физкультурниц Лаврентия Павловича вылетел из ворот, как пушечное ядро. Смазливые девушки с визгом бросились в подворотни, но на сей раз все обошлось. Лаврентий Павлович сломя голову мчался по государственной необходимости. Московские дворники и сексоты, ранние пташки, провожали машину взглядом и понимающе переглядывались: спозаранку спешит ныне товарищ Берия, ближайший соратник. Снова, поди, врачи-вредители пекинского медведя в зоопарке отравили, чтоб порушить дружбу нашу с председателем Мао. А то лженаука какая объявилась...

Но дело было совсем не так. Прибыв на ближайшую дачу в Кунцево, Лаврентий Павлович перекинул через плечо большой пыльный мешок и предстал пред ясны очи генералиссимуса. Генералиссимус был суров - внук не ел манную кашу. Дедушка ему и так и сяк, а внучек бросил ложку и ноет:

- Да ну ее, деда, сам заварил, сам и расхлебывай...

Увидев Лаврентия Павловича, генералиссимус просиял:

- Кушай, малэнький оппортунист, а то вот Лаврэнтий Палыч с мэшком пришел. Нэ будэшь есть кашу - забэрет!

Внук съел кашу молниеносно, чуть ложку от страха не проглотил. Генералиссимуса это обрадовало, и он взревел:

- Васылия мне!

Пред ясны очи вождя народов предстал сын Василий - с помощью двух охранников, ибо сам он после вчерашнего-позавчерашнего к вертикальному передвижению был неспособен.

- Васылий, - сказал отец народов и беспутного Василия. - Вот Лаврэнтий Палыч с мэшком пришел. Будэшь похмэляться...

И ежу понятно, что беспутный сын Василий тут же поклялся переболеть без опохмелки и выдал запасы спиртного.

- Свэтлану ко мне! - отдал генералиссимус историческое указание.

Доставили сию минуту ни живу ни мертву.

- Свэтлана, а Свэтлана, - сказал отец народов. - Вот Лаврэнтий Палыч с мэшком пришел. Если будэшь заниматься интымной жизнь с режиссером Каплэром...

Дочь Светлана тут же дала клятву забыть и про интимную жизнь, и про режиссера Каплера, формалиста и космополита. Мир, покой и благолепие воцарились в семье отца народов. Однако он ощущал в себе огромный запас нерастраченной энергии, а посему снял трубку и приказал:

- Лазарь, а Лазарь! Чтоб через месяц ты мне построил на Чукотке самый большой в мире Металлургический комбинат! А если за три недели управишься - можешь своим именем назвать!

Если не управишься - тогда моим.

Трубка жалобно залепетала в том смысле, что дело это не такое уж простое. Тогда генералиссимус, отечески и хитро улыбаясь в усы, рек:

- А вот тут у мэня Лаврэнтий Палыч с мэшком пришел! Если не построишь за месяц - забэрет!

Трубка бодро отрапортовала, что все будет сделано согласно историческим указаниям и молниеносно. В таком духе прошли еще несколько разговоров с постоянными ссылками на Лаврентия Палыча и его мешок. Вот только с маршалом Тито вышла неувязка - не испугался маршал ни Лаврентия Палыча, ни мешка, заматерился и трубку бросил. Тут же было ведено забыть Югославию, будто ее и на свете не было. Генералиссимус ее лично отчекрыжил ножницами с карты Европы и повелел: всех, у кого старые карты найдут, - на Чукотку. Металлургический комбинат строить. Гордый своей полезностью Лаврентий Палыч был отпущен восвояси с напутствием: "Будэшь еще балерин прямо со сцены утаскивать - сам с мэшком приду и забэру!" Лаврентий Павлович пообещал не блудить боле, взял мешок под мышку и пошел вон. Про себя он думал, что блудить будет все равно, потому что генералиссимус, как все великие люди, зрит исключительно вдаль, в необозримые исторические перспективы, а под носом у себя видит ровно столько, сколько хочет видеть да сколько ему покажут.

В прихожей встретился Хрущев и нехорошо посмотрел вслед. Лаврентий Палыч этого не заметил, а напрасно, на дворе пятьдесят второй уж доходил...

Александр Бушков.

Курьез на фоне феномена

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

Разумеется, вся вина лежит на этом чертовом метеорите - нашел где падать! Выбери он иную траекторию, мог бы промчаться мимо Земли и навсегда кануть в бездны мирового эфира. Или вмазаться в американский шпионский спутник к вящей пользе всего прогрессивного человечества. Но метеорит не придумал ничего лучшего, кроме как опаскудить небо над честным советским городом. Доля вины лежит, конечно, и на грозовых облаках, начавших набухать над городом в то утро, на электричестве, магнетизме и прочих высокоумных физических явлениях природы. И на рукотворных явлениях есть вина. Словом, все сплелось в роковой клубок аккурат в тот момент, когда Ромуальд Петрович Мявкин шествовал на работу. Пешком шел. Машины ему не полагалось, ибо не был он секретарем под порядковым номером, даже зав.отделом не был, но являлся все же номенклатурно-аппаратным кадром, всегда готовым подхватить, откликнуться, поучать и обличать, ударить по проискам в осуществление решений. При деле был, одним словом "с людями работал".

Тут оно все и произошло. Душераздирающий свист ввинтился в солнечное утро, радужные пятна заплясали перед глазами, как стриптизетки из увиденной недавно под величайшим секретом видеопорнухи, верх и низ на секунду поменялись местами, а внутренности едва не эвакуировались через рот. Ошарашенный Ромуальд Петрович не сразу, но отметил, что с окружающим что-то произошло: застроенная старинными домами улочка вроде бы не изменилась, но нечто привычное напрочь исчезло, а нечто непонятное прибавилось. И пока он вертел головой, пытаясь уяснить суть изменений, к нему подошли с двух сторон.

Справа надвинулась юркая личность в пальто горохового цвета и в сером котелке. Физиономия у личности была абсолютно незапоминающаяся, взгляд соскальзывал с нее, как муха с новенького бильярдного шара, не в состоянии зацепиться за напрочь отсутствующие особые приметы. Физиономия у личности была гнусненькая, вся в охотничьем азарте.

Слева возвышался детина с буйной бородищей, облаченный в гимнастерку, синие шаровары с лампасами, смазные сапоги и бескозырку, из-под коей курчавился чуб. Из особых примет у детины имелись шашка и витая нагаечка, явно тяжеленькая.

Вышеописанные молча взяли Мявкина за оба локтя, и последний обнаружил вдруг, что на пуговицах у детины красуется отмененный революцией символ самодержавия, двуглавый орел, и тот же символ нагло сияет на кокарде.

- Это вы здесь кино... - пискнул Мявкин.

- А вот пошли к господину поручику, - веско сказал детина вместо ответа и так наподдал кулачищем по загривку, что Мявкин проглотил все подступившие было к языку протесты и покорно засеменил туда, куда его грубо влекли.

А влекли его к скамейке, где восседал - нога за ногу, - постукивал орленым портсигаром по колену чрезвычайно подтянутый и обаятельный господин в голубом мундире с серебряными погонами и аксельбантами. И у этого на пуговицах - орлы, орлы, орелики, старорежимные отмененные пташечки! Господи, что же это делается-то?

- Господин Мявкин! Ромуальд Петрович! - расцвел голубой так, словно до сих пор и не видел от жизни настоящей радости. - А мы уж ожиданиями истомились, знаете ли... Позвольте представиться - Охранного отделения департамента полиции поручик Крестовский!

- Бомба у его за пазухой, - мрачно наябедничал детина. - Когда брали, кричал - вы, мол, здесь, а я в вас кину. Плетюганов бы вдосыт...

Вслед за тем сноровисто обшарил карманы Мявкина и, будучи немного обескуражен отсутствием в оных метательно-взрывчатых предметов, передал голубому партбилет.

- Ка Пэ Эс Эс, - выразительно прочитал голубой. - Ого, новое название, в целях конспирации надо полагать. Бумага и фактура не в пример роскошнее - разбогатели, господа большевики? Еще одна экспроприация, видимо?

Происходящее все больше кренилось в сторону самой дикой фантасмагории, но, странное дело, Мявкин почему-то сразу поверил, что это не розыгрыш и не кино, что все взаправду, что это проклятое прошлое, а светлое его настоящее с беспечальным бытием, спецбуфетом и президиумами наступит аж через... И даже если все обойдется, впереди - сыпной тиф, сырой хлеб, субботники, где надо вкалывать всерьез, и масса других неудобств, уместных лишь на экране цветного телевизора...

В голове у Мявкина лихорадочно прыгали обрывки прочитанных книг и виденных фильмов. Он набрал в грудь побольше воздуха и тоненько завопил:

- Сатрапы, мать вашу!

Но голос сломался петушиным тенорком. Витая казачья плеть чрезвычайно больно проехалась по его спине справа налево, слева направо, и из горла вырвалось лишь:

- Ва-ва-ва...

- Вот именно, - сказал поручик. - Я вами удручен, господин Мявкин. Брали бы пример с господина Лермонтова. - Он полузакрыл глаза и звучно продекламировал: - "И вы, мундиры голубые..." Вот это впечатляет, проникнуто неподдельным чувством. А вы? "Сатрапы" - как пошло... В стиле истеричной курсистки. Но мы отвлеклись. Большевик?

- Большевик, - гордо сказал Мявкин. - Номенклатурный!

- Ах, как это плохо, - скорбно покивал головой поручик. - Понимаете, большевиков мы сажаем в тюрьму, отправляем на каторгу, ссылаем в дикие тундры. Где золото моют в горах - изволили слышать романс? А то и вешаем - когда речь идет о важных птицах, к которым вы, господин Мявкин, судя по вашим документам, безусловно принадлежите. Как вам перспектива?

- Шкуру спущу и в Туруханск голым пущу, - грозно пообещал детина, демонстрируя кулак, заслонивший Мявкину все окружающее. Жутко было и подумать, что этот кулак способен сотворить с ребрами и зубами. - Запираться перед господином поручиком? Я т-те, сицилист!

Поручик Крестовский курил, элегантно выпуская дым. Невыносимо рентгеновские были у него глаза, просвечивавшие, казалось, каждую клеточку организма и выдававшие ей заверенную печатью характеристику.

- Итак? - спросил он. - Как учит практика, люди делятся на здравомыслящих и фанатиков. Вот вы себя к которой разновидности относите, господин Мявкин? В житейском плане?

- К зд-здравомыслящим, - сообщил Мявкин. - Я же так... с-сл-ужу вот... канцелярск...

- А это уже обнадеживает, - искренне порадовался за него поручик. - Ведь что от вас требуется, какой характер я желал бы придать нашему дальнейшему общению? Один интеллигентный человек подробно и вежливо отвечает на вопросы другого интеллигентного человека - и только лишь. Начнем, пожалуй?

И Мявкина понесло, как испугавшуюся авто извозчичью сивку. Он перечислил всех своих сослуживцев с подробной характеристикой таковых, рассказал об очередном заседании бюро, осветил последние решения, указания и уточнения. Подробности, номера телефонов, содержимое красных папок, сплетни и собственные наблюдения сыпались из него, как предвыборные обещания из кандидатов - и импортных, и отечественных. Поручик усердно скрипел перышком "рондо", не пренебрегая никакими мелочами и частностями. Казак знай себе похлопывал Мявкина по плечу, напутствуя:

- Испражняйся, сукин сын, до донышка...

Дальнейшее происходило как бы во сне и как бы помимо Мявкина: расписка о сотрудничестве, скрепленная его знаменитой витиеватой подписью, новоприсвоенный, как деликатно пояснил поручик, "рабочий псевдоним" Тенор, засунутые в карман зеленые царские трешницы, большие, размером почти с тетрадный лист, орлом украшенные.

- Теперь подумаем, что же нам с вами делать далее, - заключил поручик. - К эсдекам внедрять? - Он с сомнением покрутил головой. - Довольно быстро пристукнут, сдается мне. Для эсеров вы тоже... того-с... Они не дураки, мигом раскусят. К анархистам сможете?

- Точно так! - рявкнул - откуда что взялось! - Мявкин и даже каблуками друг о дружку пристукнул.

- Вот и прекрасно. Итак, господин Тенор...

И тут все закрутилось назад - световые и звуковые эффекты, мерзкие ощущения внутри организма... Вновь Мявкин оказался в родном, светлом, сияющем времени, пятью звездами, как лучший коньяк, осененном. И тут же рысцой дернул в родимое здание. Правда, поплакал потом от счастья в туалете, на финском унитазе сидючи, - не каменный наш Мявкин, в самом-то деле.

...Шум был изрядный. Не из-за Мявкина, а из-за феномена. Нагрянула орава столичных и прочих физиков, репортеров понаехало, иностранцы встречались чаще, чем за границей, город негаданно угодил в программы "Время" и "Ай-ти-ви", в журналы "Нейчур", "Вокруг света", "Нэйшнл Джиогрэфик" и множество других изданий. Было компетентно установлено, что метеорит состоял то ли из рассеянных антимезонов, то ли из конденсированного нейтрино и во взаимодействии с грозовыми тучами, земным электромагнетизмом и вредными выбросами местного завода азотно-белковых удобрений вызвал, как объяснил по телевизору профессор Капица, "локальное кратковременное пересечение различных временных пластов".

Прорвавшегося в современность золотоордынского нойона Елдигей-Гуль-багатура силами местных пожарных отловили и впоследствии переучивали на лектора общества "Знание". Слесарь Патрикеев, ссыпавшийся из решающего года определяющей пятилетки аж во времена Кия, Щека и Хорива, вернулся невредимый, хотя и пьянехонький вдребезину. Еще несколько граждан, провалившихся в разные эпохи, вернулись в состоянии разной степени потрепанности, но живые. Единственной невосполненной утратой стал начальник милиции капитан Клептоманов - он затерялся в глубине веков, оставив записку, что подался к гулящим людям на Дон. Да еще Бог знает из какого времени занесло и не унесло назад стоптанный лапоть, который впоследствии писатель Пикуль печатно объявил тем самым лаптем, которым хлебал кислые щи герцог Бирон в ссылке.

Точности ради следует упомянуть, что вскоре в группу научного расследования примчался заведующий горпромторгом Моисей Маркович Трубецкой и приволок ведро, до половины наполненное царскими империалами и драгоценностями, - по его словам, посудину эту со всем содержимым занесло к нему в квартиру неведомо из какого исторического отрезка. Из Грановитой палаты, должно быть. Ученые находку оприходовали - не без возражений со стороны городского ОБХСС, которого смущало несоответствие возрастов ведра и Грановитой палаты...

Ромуальд же Петрович Мявкин остался в стороне от всей этой шумихи - царские трешницы он тут же порвал и спустил в финский унитаз, а большая часть архива охранного отделения, как известно, сгорела при наступлении кратковременной февральской буржуазной демократии. Первое время, признаться, Мявкину было не по себе при прохождении по улицам - боялся, что вынырнет вдруг из переулка гороховое пальто или казачина с плетюганом, а то и самый страшный - остроглазый поручик Крестовский. Но постепенно страхи рассосались - все исследования относительно феномена Мявкин штудировал внимательнейше и сделал выводы. С нейтрино и земным электромагнетизмом он совладать, понятно, не мог, но за выбросы фабрики удобрений взялся с изумившей всех энергией и добился полного их прекращения, за что был отмечен и рекомендован в замзавотделы. Да и вообще, как сказал профессор Капица, согласно теории вероятности подобные феномены с мешаниной времен случаются раз в миллион лет. А то и реже.

Спокойнее все же на душе с теорией вероятности, хоть и не наш, не отечественный ум ее выдумал. И только ночами на унитазе Мявкин мысленно ругает того салажонка без единой звездочки, что заварил такую кутерьму, когда все было так уютно и покойно. Хотя и теперь отсидеться можно, если умело шебаршиться.

Братцы, неужто отсидится, сволочь?

Александр Бушков.

Наследство полубога

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Анастасия". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

Он, ожидая смерти, жил.

И умер в ожиданье жизни...

Т.Корбьер

Свершилось. Неожиданно рано. Александр, когда-то сын царя Филиппа, а теперь, согласно уверениям его самого (верить в которые признано государственной необходимостью), - сын Аполлона и, следовательно, полубог, неистовый македонец, позабывший в походах Македонию, человек, впервые в земной истории попытавшийся создать мировую империю, созидатель и разрушитель, - тридцати трех лет от роду ушел из этого мира навсегда. Без сомнения, для приближенных и окружающих это было громом с ясного неба, но ошеломление в таких случаях не столь уж продолжительно - оно быстро улетучивается, едва подступает сонм вопросов и проблем, с которыми нужно расправиться незамедлительно, - иначе они расправятся с тобой.

И по воде пошли круги от неожиданного камня...

ЭЛОГИЙ ПЕРВЫЙ

Луна над Вавилоном, желтая и грузная, тащится среди звезд, брюхатая, с заметным усилием, она ничуть не похожа на серебристую македонскую Луну. Впрочем, Птолемей Лаг, друг и ближайший соратник Ушедшего, начал уже забывать, как выглядит Луна над ночными македонскими горами. Как и все остальные. Слишком много пройдено, слишком огромны пространства, с которыми познакомились выходцы из маленькой страны. Слишком велика созданная империя. Поэтому никто из оставшихся не собирается выполнять волю Александра и расширять империю далее. Задача более реалистична - управиться с тем, что уже завоевано. А вернее, если совсем откровенно: как все это разделить. Разделить - это слово еще не произнесено, но оно неминуемо должно прозвучать, выводя из тупика. Все этого слова ждут, и никто не решается произнести его первым. И никто из тех кто сейчас не спит, охваченный мучительными раздумьями. Они не знают, что первым произнести это слово решился Птолемей Лаг. Вот только что решился, наконец.

Наверное, в такие минуты седеют. Вполне вероятно. Только не он. Он просто решился первым разрубить узел. И чтобы избавиться от тягостной неопределенности. И потому, что слишком хорошо знает мысли и побуждения всех остальных.

Старый македонский обычай, согласно которому наследника престола утверждает войсковое собрание, сподвижникам Ушедшего кажется теперь устаревшим патриархальным установлением полузабытой родины. За время походов они познакомились с другими методами наследования. Ни ребенок Александра, что должен появиться на свет месяца через четыре, ни его мать Роксана не станут людьми, которым можно добровольно отдать богатое наследство. Какое отношение, если поразмыслить, имеют эта женщина и нерожденный ребенок к тяжким трудам по созданию империи? Поле принадлежит тому, кто старательно возделывал его. Поэтому Птолемей предложит завтра утром... нет, слово "разделить" так и не будет произнесено. Всего лишь расчленить империю на сатрапии и передать сатрапии в управление военачальникам.

Конечно же, он прекрасно понимает, что пройдет совсем немного времени, и управители объявят себя владыками. Что вслед за этим их войска ринутся друг на друга и неминуемо завяжется долгая кровеобильная неразбериха, в которой в первую очередь погибнут никому уже не нужные и опасные родные и наследники Александра. Что из того? Приличия будут соблюдены, тайные помыслы удовлетворены, и главное - сохранена видимость благопристойности. Остальное - дело судьбы, на которую и ложится вся вина за будущую кровь...

Что касается его самого, он должен получить Египет, страну богатую и, что важнее, в силу географического положения более неприступную, чем, например, Фракия или Великая Фригия. Страну великих пирамид. Кроме холодного расчета, теплится в глубине души чисто детское желание владеть этими неподвластными времени громадами, символизирующими величие государства. Итак, Египет.

И никаких попыток безгранично расширять будущее царство. Птолемей не без оснований уверен: сейчас, наверное, он - единственный, кто понимает, что империя - штука недолговечная. Остальные еще не очнулись от внушавшегося долгие годы Александром наваждения - мечты о власти над миром. Что ж, тем лучше. Пока будут кипеть бессмысленные страсти и схватки за власть над распадающейся империей, он будет создавать Египет, каким хочет его видеть. Когда другие спохватятся, будет поздно. Отказ от власти над миром вовсе не означает, что Египет замкнется в своих границах, как черепаха в панцире.

Итак, путь начертан, и с этой минуты по нему пройдет Птолемей Лаг, основатель династии Лагидов, Птолемей I Сотер - "спаситель", получивший впоследствии от египтян этот титул за избавление их от тирании Александрова наместника. Начнет путь предок Клеопатры, будущий покровитель наук и искусств, которому суждено превратить свою столицу в культурный центр эллинского мира, автор наиболее объективных воспоминаний об Александре. Это - в будущем. Самый осторожный, изворотливый и трезво мыслящий из приближенных Александра? Это в прошлом. А сейчас, в настоящем, в коротком отрезке неопределенности...

Сейчас это умный человек, которому горько. Он наметил и до мелочей продумал все, что скажет завтра, так что теперь можно подумать и о своем, но лучше не думать... Хорошо бы забыть навсегда о том, как друг юношеских лет, чем больше было пройдено и завоевано, становился все более величественным, непогрешимым и жестоким, по пьяному капризу или из холодного расчета (именуемого льстецами - о, разумеется! - государственным умом) уничтожал былых товарищей и казнил десятками македонских ветеранов, вся вина которых заключалась лишь в том, что они устали шагать или протестовали против тиранических замашек. О том, как все более чужим Александр становился родине и в конце концов отрекся от отца, провозгласив своим отцом Аполлона. Неужели за власть над миром обязательно надо платить такую цену? Тем более, что власть над миром так и не обретена? Неужели он не понимал, что его жизнь давно превратилась в тупое, бессмысленное движение вперед - и только? Может быть, он давно перестал понимать, ради чего шагает, но остановиться уже не мог? Его беды и поражения - беды и поражения его сподвижников... Неужели вся жизнь Птолемея - лишь ради того, чтобы прийти к власти над Египтом? И только? Для того живет человек?

Вопросов столько, что, готова лопнуть голова, но инстинкт самосохранения останавливает поток опасных мыслей. Вино, булькая, наполняет тяжелую золотую чашу. К чему раздумье над загадочным путем чужой жизни, если ты не собираешься его повторять?

Пора посылать людей к верным войскам.

ЭЛОГИЙ ВТОРОЙ

Возвращение домой всегда приятно, особенно если ты долго трудился вдали от родины для ее блага и знаешь, что оправдал надежды. Завтра они с чистой совестью и со знанием исполненного долга могут тронуться в путь, к городу Ромула на семи холмах. Нужно еще выбрать дорогу - поговорка о том, что все дороги ведут в Рим, появится значительно позже.

Вот и все, Марк Сервилий, Юний Регул и Гней Себурий Марон. Предстоит сбросить опостылевшие личины купцов, которые вынуждены терпеть досадные тяготы бродячей военной жизни, где каждую минуту можно нарваться на грубые насмешки, а то и оскорбление действием. Достойно ответить нельзя, не выходя из роли. Только несколько человек там, на семи холмах, знают, куда исчезли из Рима несколько лет назад трое квиритов - полноправных римских граждан, патрициев, прошедших не только военную подготовку - они досконально изучили и эллинскую литературу (своей, латинской, пока почти нет).

Даже родным преподнесли полуправду. Потому что ставки слишком велики. Народное собрание Рима собирается все реже и реже. Оно - пережиток прошлого: чрезвычайно громоздко, магистратов избирают всего на год, так что те не успевают приобрести должный опыт в государственных делах и влияние. Сенат, оплот аристократии, формально числящийся совещательным учреждением при магистратах, фактически держит в руках все. Планы на будущее в том числе. А суть этих планов, какими бы утопическими они ни казались, - сделать мир римским. Учиться искусству создания мировой империи есть у кого, поэтому Македонец находился под прицелом зорких глаз последние несколько лет. Вплоть до своей глупой смерти.

- Будет драка, конечно?

- Непременно, - согласно кивает Марк Сервилий. - Слишком много загребущих рук вокруг пустого трона. Вряд ли интересно наблюдать, как они рвут друг другу глотки. Мы узнали достаточно.

Официально среди них нет старшего, все равны, но Марк давно держит себя, как старший. Гней Себурий Марон не возражает, он в глубине души согласен, что в любом деле необходимы четкие (пусть в иных случаях неписаные) разделения по субординации. Разделение, помимо всего прочего, снимает с младших изрядную долю моральной ответственности. А каждый умный человек должен стремиться к меньшей ответственности, полагает Гней. В общем-то согласен с разделением по старшинству и Юний Регул, самый младший по возрасту, кстати. Хотя причины другие - он просто так привык. Мир таков, каков он есть. Вот только эта пухлая Луна над Вавилоном... Что же, все так просто - перенять опыт Ушедшего и браво, бездумно шагать вперед?

Он, не удержавшись, повторяет это вслух.

- Конечно, - вроде бы и не удивившись, кивает Марк. - Впервые человек попытался завоевать мир. Проходить мимо такого опыта грешно. Мы используем, понятно, не все из его опыта, но сам опыт показывает - мир можно завоевать.

- Он не завоевал мир, - тихо говорит Юний.

- Он был слишком молод. И он был один, если вдуматься. Один на самой вершине. Здесь и кроется ошибка, от которой мы избавлены заранее. Римская аристократия - это сила, способная избежать ошибок и упущений одиночки.

- У одного могут быть одни ошибки. У многих - другие.

- Долгое пребывание вдали от своей семьи порождает известное вольнословие. Когда мы вернемся, у тебя это пройдет... Конечно, Юний, ошибки возможны. Но величие цели и общий труд во имя достижения этой цели помогут исправить любые ошибки.

Марк не знает сомнений и тревог. Что же, так действует обретенный за годы опыт?

- Странно, - говорит меж тем Марк. - Похоже, ты стремишься опровергнуть старую истину, что самые юные - наиболее дерзкие и никогда не колеблются... Боишься?

- Боюсь.

- Чего?

- Завоевывать мир. Италия, затем, должно быть, Сиракузы, Карфаген, Греция. Наследство Македонца. Какие новые ошибки могут подстерегать на этом пути?

Марк Сервилий пристально смотрит на него. И успокаивается вскоре - понимает, что охватившие младшего соратника сомнения мимолетны, они, строго говоря, нормальны в разведывательной работе и не достигли, и не достигнут той страстности и силы, когда человек яростно стремится заразить своими сомнениями других. Сомнения порой необходимы, как приправа к кушаньям, - Марк великодушно это допускает. Он прочел немало умных свитков и далек от солдафонской ограниченности. Он уверен в своем знании многосложной человеческой природы и ожидает, что сомнение в глазах Юния вскоре погаснет.

Так оно и происходит. Юний не знает в точности, чего боится, и потому не прочь расстаться со смутным призраком будущих опасностей. Впереди Рим, его Рим, его аристократическая община, по отношению к которой он обязан соблюдать то, что выражается словом pietas - верность, благочестие. Да и жизнь Александра, огненным метеором пронесшегося над царствами и судьбами, не может не впечатлять. Так что лучше уж без сомнений.

- Ну, а ты-то избавлен от нелепых страхов? - Марк только сейчас вспомнил, что за время их с Юнием разговора Гней Себурий Марон не проронил ни слова.

- От любых.

Все в порядке, но Марк не зря числит себя в знатоках человеческой природы: светлые глаза Гнея вызывают у него непонятную тревогу. Что в этих глазах? Преданность идеалам и, понятно, готовность не пожалеть жизни ради этих идеалов - как же одно без другого? Но что-то остается неразгаданным, что-то ускользает.

А меж тем все очень просто. Гней Себурий Марон с удовольствием отправил бы к праотцам и Юния, посмевшего терзаться сомнениями, и Марка с его верой в высшее предназначение аристократии. Гней Себурий Марон - плоть от плоти и кровь от крови римской аристократии, но, по его убеждению, и аристократия - не более чем толпа, стадо, а Гней ненавидит толпу, из кого бы она ни состояла.

С точки зрения Гнея Себурия, то, что они проникли в тайну изготовления "белого железа" - стальных мечей, которыми индийцы легко перерубали македонские, - не самое главное. Главное он открыл для себя, наблюдая Македонца: историю лепят сильные личности, чей меч не знает разницы между шеями патриция и плебея. Еще вернутся времена полноправных римских властителей, вроде царя Тарквиния Гордого. Только во главе с личностью можно надеяться покорить мир. Только страх, уравнивающий всех, только пирамида с абсолютным тираном на вершине и множеством тиранов помельче, с гармонично убывающими возможностями - основа мирового господства. Хвала богам, в Риме есть кому выслушать его и понять...

А ведь будущее закрыто для него. Он так никогда и не узнает, что родился слишком рано, - лишь через двести с лишним лет Рим окажется под властью единолично правящих рексов, которые растопчут, в конце концов, видимость республики и по примеру Македонца провозгласят себя богами.

И что бы они ни думали сейчас каждый в отдельности, они готовы выступить перед Римом как один человек. Внимательно выслушав их, Рим свернет на известную ныне во всех подробностях дорогу.

Пора собираться. Путь от Вавилона до портового города Тира, где верный человек устроит их на корабль, не близок. Но время их не подстегивает. Они даже не представляют, сколько у них времени-Восемьсот с лишним лет пройдет, прежде чем рухнет величие города Ромула на семи холмах...

ЭЛОГИЙ ТРЕТИЙ

Перипатетики - означает "прогуливающиеся". Занятия со своими учениками и последователями Великий Аристотель Стагирит предпочитает вести, степенно прогуливаясь под сенью деревьев Ликейской рощи или на морском берегу. Новичок не мог об этом не слышать, но с непривычки ему трудно следовать устоявшемуся ритму прогулки: он то отстает, то опережает Стагирита. Он не может не замечать усмешек и оттого становится все более неуклюжим. Но Аристотель словно бы не видит его багровеющего лица, не слышит смешков. Поступь Великого Учителя плавна, речь ровна, столь же степенны и перипатетики: гармоничная картина высокоученого общества, подпорченная этим провинциалом, затесавшимся на свое несчастье. Перипатетики ждут, они все знают наперед и вслушиваются в журчание баритона Учителя с гурманским наслаждением.

- И наконец, - говорит Аристотель, - помимо чисто практических доказательств, нельзя забывать того, что Атлантида еще и просто-напросто выдумана Платоном для проповеди своих глубоко ошибочных философских и политических взглядов. При всем моем уважении к Платону, я отрицательно отношусь к его трудам на ниве лженауки. Лженаука вредна и опасна как раз тем, что растлевает неокрепшие умы. Вот и ты поддался обаянию сказок о погибшем континенте, не дав себе труда задуматься над тем, для чего это потребовалось Платону. Посмотри вокруг, вернись на землю - разве мало насущных проблем, которыми обязан заниматься ученый? Я был бы рад стать твоим наставником на пути к подлинной науке, мой Ликей...

- ...открыт для любого, пожелавшего рассеять заблуждения Платона. Я знаю.

Перебивать Учителя не полагается, и шепоток возмущения проносится над морским берегом, но не похоже, что провинциал смущен. Странное дело, у него вид человека, получившего подтверждение каким-то своим мыслям, к ходу беседы не относящимся. Аристотеля это беспокоит. Неужели Атлантида - лишь предлог? Тогда зачем явился к нему этот человек, где пересекаются их интересы?

- Обычно критики старались щадить Платона, - говорит провинциал. - Они деликатно замечали, что Платон некритически воспользовался чужими вымыслами - Солона либо египетских жрецов. Ты первый, кто обвинил в умышленной лжи самого Платона.

- Я дорожу и Платоном, и правдой, но долг ученого заставляет меня отдавать предпочтение правде.

- О да, ты служишь лишь правде. Родом ты македонец и никогда не изъявлял желания получить афинское гражданство. Но ты лучше самих афинян знаешь, что рассказы о героических деяниях их предков вымышлены Платоном. Что Платон, прикрываясь легендой об Атлантиде, распространял ложные политические теории о былых свершениях афинян. И мне крайне любопытно знать, на чем зиждется твоя уверенность в обладании истиной.

Окружающие выражают свое возмущение откровенным ропотом, но Аристотель спокоен, он даже улыбается, и голоса стихают.

Наглец сам лезет в ловушку - и Учитель приглашает учеников этим полюбоваться.

- На чем? - переспрашивает Аристотель. - На том, дорогой мой, что идеалистические взгляды Платона побеждены самой жизнью, то есть присоединением афинской республики к империи великого Александра, не имеющей ничего общего с государством-утопией Платона. Может быть, ты хочешь меня заверить, что божественный Александр для тебя менее авторитетен, чем идеалист и лжеученый Платон? Что измышления Платона о республике можно противопоставить деяниям Александра?

Удар неотразим. Только самоубийца может ответить утвердительно. Так что оплеванному оппоненту представляется право потихоньку убраться, не обременяя более своим присутствием ученых мужей, светочей истинной науки. И чем скорее, тем лучше для него.

А он стоит на прежнем месте. Он словно постарел внезапно, смотрит жестко, и Аристотелю помимо воли начинают видеться другие лица, другие имена, вычеркнутые им из жизни и из истории Афин.

- Все правильно. Твоя логика непобедима, с тобой невозможно спорить, Учитель, - говорит провинциал. - Впрочем, меня об этом предупреждал Крантор. Знаешь, он еще жив, хотя наше захолустье дает ему мало возможностей для научных занятий по сравнению с великолепными Афинами. Но он упорен.

- Я знаю, - говорит Аристотель. - Пожалуй, кроме упорства, у него сейчас и не осталось ничего?

Сзади шелестит вежливо приглушенный смех.

- Пожалуй, - соглашается провинциал. - Ты прав, он потерял многое из того, чем обладал. Но он и не обзавелся ничем из того, чем не желал обзаводиться. У него остался он сам, точно такой, каким он хочет себя видеть. Я рад был познакомиться с, тобой. Учитель, и с вами, почтенные перипатетики, опора истинной науки. Мне непонятно, правда, почему вы вслед за Учителем усердно повторяете, что у мухи восемь ног? Ног у мухи шесть, в этом легко убедиться, возле вас вьется много мух... Но не смею более обременять ученых мужей своим присутствием.

Дерзкая улыбка озаряет его лицо, и видно, что он все же молод, очень молод. Потом он уходит прочь от морского берега, все смотрят ему в спину и явственно слышат шелест медных крыльев страшных птиц стимфалид. Доподлинно видится, как они летят вслед удаляющемуся путнику, чтобы обрушить на него ливень острых перьев - уверяют, что там, где водятся стимфалиды, племена, не владеющие искусством обработки металлов, подбирают перья и используют их, как наконечники для стрел.

Берег моря покоен и свеж. Перипатетики на разные голоса выражают возмущение, но Аристотель не вслушивается. Он выше житейской суеты, и ему совершенно нет необходимости прикидывать, кто именно из присутствующих незамедлительно отправится к блюстителям общественной гармонии и расскажет о дерзком провинциале, из речей которого можно сделать далеко идущие выводы. Какая разница, кто? Так произойдет.

Великий Аристотель спокоен - его не может оскорбить выходка юнца, попавшего, к сожалению, под разлагающее влияние одного из тех, от кого бесповоротно очистили науку. Главное - создать систему, а система игнорирует и нахальные выпады недоучек, и само существование разбросанных где-то по окраинам Ойкумены лжеученых.

Система создана, и Аристотель имеет все основания гордиться собой. Он - про себя - великодушно прощает тех, кто считает его всего лишь ловцом удачи, использовавшим счастливый случай, - то, что его воспитанник стал полубогом и властителем полумира. "Аристотель утверждает себя в науке, безжалостно топча соперников, используя власть почитающего его полубога", - право же, такое обвинение способны придумать только крайне недалекие людишки.

В действительности все сложнее. Аристотель ценит и любит Александра и уверен, что огромная, все расширяющаяся держава требует, кроме организованной военной силы, еще и опоры в виде столь же организованной науки, укрепляющей тылы. Созданием этой опоры Аристотель и занят. По природе он добр, но, как зодчий возводимого здания, обязан с примерной твердостью устранять все вредящее ходу строительства. Как это было с республиканскими заблуждениями Платона, не вяжущимися с империей и величием полубога. Как это было со многими другими, вроде на миг всплывшего сегодня из тяжелых липких вод забвения Крантора. Платон был учителем Аристотеля, но интересы империи выше. Глупо и сравнивать. Возможно, он, Аристотель, был излишне резок, недвусмысленно обвиняя Платона во лжи и лженаучных теориях, чрезмерно жесток со многими другими. Наверняка. Но железная идея всемирной империи, титанические деяния полубога не считаются с интересами людей-пылинок и не позволяют вникать в переживания каждого отдельно взятого философа. Атлантида Платона, послужившая средством для распространения ненужных теорий, никогда не встанет из волн. Да и не было ее никогда. Не до нее. Александр молод, ему многое предстоит сделать, а следовательно, и Аристотеля ждут нешуточные труды. Как-то он там, Александр? - приливает к сердцу теплое чувство, и Великий Аристотель Стагирит, как никогда, преисполнен решимости крепить устои империи, послушную ее интересам науку, несмотря на любых врагов.

Он не знает, что еще долго, очень долго будет служить непререкаемым авторитетом для ученого мира, и решившихся его ниспровергнуть будут жечь на кострах, и полторы тысячи лет пройдет, прежде чем решатся сосчитать ноги у мухи, не говоря уже о более серьезной переоценке трудов Великого Учителя. Но самого его ждет участь беглеца - скоро, очень скоро...

Он смотрит в море, равнодушно отмечает корабль на горизонте, но он и представления не имеет, что за весть плывет в Афины под этим прямоугольным парусом.

ЭЛОГИЙ ЧЕТВЕРТЫЙ

- Старая, из какой такой глины Прометей вас, баб, вылепил? За день наломаешься в мастерской - что я, для собственного удовольствия кувшины делаю? - и что же я дома нахожу? Всю неделю на столе бобы, надоело, в глотку не лезут, шерсти куча лежит нечесаной, а ты вместо шерсти опять язык чешешь с соседками? Ну, о чем можно болтать весь вечер?

- Александр умер.

- Кожевник, что ли? Хромой?

- Скажешь тоже. Наш царь, сын Филиппа. В Вувелоне каком-то, что ли. Где такой?

- Я почем знаю? Александр, говоришь? Сомневаюсь я...

- В чем, гончарная твоя душа?

- Как тебе объяснить, старая. Нет, помню я Александра - храбрый был мальчишка. Как он с Буцефалом справился, как он соседей громил... Сколько лет, как они ушли неизвестно куда, сколько лет одни слухи. Мол, завоевал несметное множество царств, мол, дрался с драконами, мол, строит города. Кто их видел, эти царства, города, драконов? Македония - вот она, не изменилась ни чуточки, те же бобы, те же горшки, те же звезды. Забор еще при моем отце покосился, так и стоит. Я тебе вот что скажу, старая: все врут. Был Александр - и ушел. Кто его знает, где он сгинул. А все, что о нем потом наплели - ложь. И Вувелона нет никакого.

Выдумки одни. Слушай больше!

Александр Бушков.

Умирал дракон

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

Гаранин вел машину с небрежной лихостью профессионала. Он давно свернул с тракта и ехал по дороге, не мощенной отроду. Да и впредь ей предстояло оставаться такой же - никакого значения она не имела, вела к маленькой неперспективной деревне, и единственным ее достоинством было то, что она сокращала путь до Крутоярска на добрых шестьдесят километров. Гаранин узнал о ней года три назад от знакомого водителя самосвала и давно успел освоить.

Справа покачивался перед стеклом черно-красный рыцарь в доспехах - купленный в Бельгии амулет. К приборной доске была прикреплена латунная полоска с красиво выгравированными буквами РОЛАНД. Так он называл свои темно-синие "Жигули", "ноль-седьмую". В ответ на хмыканье знакомых он отвечал, что не видит в этом ничего удивительного - дают же имена кораблям. Сначала с ним пытались спорить, потом перестали - знали, что он делает то, что считает нужным, не поддается чужим эмоциям (своим, впрочем, тоже) и не меняет однажды принятых решений и точек зрения. С ним вообще не любили спорить, и Гаранина это полностью устраивало - так называемым "своим парнем" он не собирался становиться. "Свой парень" в его понятии означало что-то общее с медузой - фигуру, ценимую лишь за полнейшую бесхребетность, - быть для всех одинаково приятным, не иметь врагов и укреплений, которые следует отстаивать до конца, несмотря ни на что.

Показалась деревня - десятка три домов, наполовину нежилых; смеркалось, горели редкие окна, слева промелькнула лежащая у забора корова, справа - трактор, поставленный к воротам (пришлось взять влево и объехать его). На лавочке за трактором прижались друг к другу двое, белела девичья блузка, и Гаранин по многолетней привычке анализировать сразу угадал парня - наверняка после армии, вернулся, изволите ли видеть, к родным пенатам, а здесь держит и белая блузка, и, скорее всего, плохо осознаваемая самим боязнь попробовать свои силы в широком и шумном внешнем мире.

Шевельнулось что-то вроде тихого презрения: он не любил таких людей. Он сам был из деревни, но не стыдился этого, как иные, наоборот. И не подчеркивал всячески, как опять-таки любят иные, но не забывал никогда. Маленькая деревня, институт, стройка, другая, и в тридцать - главный инженер строительства, известного не только в крае, - его что ни неделя поминала программа "Время", с ним прочно дружили газеты. Главный инженер, правда, без пяти минут, но встреча, ради которой он мчался в Крутоярск, расставляла все точки и в самом скором времени влекла за собой соответствующий приказ...

Деревня кончилась, Гаранин прибавил скорость. Фары он не включал - сумерки еще не сгустились. Мысли упрямо возвращались к разговору с Ветой.

Вообще-то она была Ивета, но Ивой, как окрестили ее почти все знакомые, Гаранин ее никогда не называл. Ива для него стойко ассоциировалась с прилагательным "плакучая", а Вета, несмотря на все присущие женщинам недостатки, проистекавшие, как считал Гаранин, из самой их женской природы, сентиментально-слезливой не была. Не тот склад характера. Не мужской, но и не тургеневских героинь.

- Я не хочу, чтобы ты ездил, - сказала Вета.

Гаранин был искренне удивлен:

- Ты же должна понимать, что это значит для меня...

- Понимаю, - сказала Вета. - Маршальский жезл.

- Вполне заслуженный.

- Никто не спорит - заслужил. Только маршальский жезл обычно принимают, а не выхватывают из рук.

- Ах во-от ты о чем. - Гаранин подумал, что плохо все же, когда твоя женщина работает на одном с тобой предприятии. - Ну конечно, глупо было бы думать, что тебя минуют эти шепотки по углам. Выскочка против седовласого мэтра, петушок против патриарха. Так?

- Ты же сам знаешь, что так говорят только дураки.

- Ну да, а более умные расцвечивают коллизию морально-этическими побрякушками... И это знаю, как же. Веточка, - Гаранин привычно обнял ее за плечи, - ну ты же у меня умница, ты же не станешь разыгрывать сюжет очередного убогого телефильма - героя, дескать, усиленно не понимает любимая женщина. Все ты понимаешь, и меня ты понимаешь, так что оставим штампы голубому экрану, а для нас пусть остается лишь один штамп - тот, что скоро хлопнут в наши с тобой паспорта.

Это был уже не туманный намек, какие он себе в последний год позволял, а самый настоящий открытый текст. Он знал, что Вета будет только рада, но выражение ее лица он бы не расценил как радость оттого, что все наконец решено, и это было что-то новое - Вета давно была для него открытой книгой.

- Давай все же закончим о твоем маршальском жезле, - сказала Вета. - Ты его из рук выхватываешь.

- Выхватываю, - согласился Гаранин. - Можно и так это называть. Но это будут эмоции. А нам требуется рассудок. Ермоленко - в прошлом. Что бы ни висело у него на груди и сколько бы ни осталось за спиной, он весь - в прошлом. Ему следует уступить дорогу таким, как я, а в данном случае - лично мне. Будь ты непосвященным человеком, могла бы приписать мне раздутое самомнение, но мы с тобой люди одной специальности, и ты не станешь отрицать, что я всего лишь трезво оцениваю свои возможности.

- Не стану.

- Вот видишь, - сказал Гаранин. - До пенсии ему остается два года, и все, в том числе он сам, знают, что он не задержится ни на день дольше, ибо выработал свой ресурс. Правда, его могут вежливо попросить уйти и послезавтра...

- Это - если ты завтра встретишься в Крутоярске с министром.

- Встречусь, - сказал Гаранин. - Прудников мне обещал твердо представить министру, никуда не денется, и словечко нужное замолвит, я ему нужен, думаю, больше, чем он мне...

- А если ты не поедешь, все, что Прудников успел сказать министру, так и останется разговором.

- Ага, и мне придется ждать два года, чтобы законным порядком унаследовать трон. Два года. Веточка, семьсот тридцать дней... Не каждую неделю к нам приезжают министры.

- Ты ведь можешь и не ехать.

- Да что ты такое говоришь? Не могу я ждать, потому что эти два года Ермоленко будет работать хорошо, но по-старому. К чему мне - и стройке, главное - это, если я могу лучше? Заниматься филантропией, чтобы патриарх тихо-мирно допел лебединую песнь? Да что в этом хорошего? Сам Ермоленко все понимает.

- Однако не уходит. Значит, ему очень важно допеть.

- А строительству важнее, чтобы я принял трон, пусть в результате отречения монарха.

- И тебя не коробит, что твой благодетель Прудников сводит таким образом старые счеты с Ермоленко?

- Ну и что? - сказал Гаранин. - Что он его - под расстрел подведет? В тюрьму посадит? Всего лишь крайне меленько нагадит - подумаешь, отправил на пенсию на два года раньше законного срока... Если эта мелкотравчатая пакость Прудникова по большому счету идет исключительно на пользу строительству - к чему нам заниматься чистоплюйством? Мы же технари, Веточка, и наша работа оценивается не по количеству совершенных благородных поступков, а по числу значков на картах. По тому, насколько быстро появляются новые значки и что за ними стоит. Правильно?

- Ты все правильно говоришь, - сказала Вета. - Но ведь мало нарисовать картину с соблюдением всех пропорций и правил. Нужно еще и душу в нее вложить.

- Это я-то не вкладываю? На дилетанта и обижаться бы не стоит, но ты...

- А я временами боюсь того, что ты считаешь своей душой, - сказала Вета, и это прозвучало серьезно. - Из кирпичиков все складывается - не любит спорить, и "Роланд" твой, и даже то, что ты не едешь поездом, а собираешься промчаться двести километров на машине. У Джеймса Бонда два нуля перед семеркой, а у твоих "Жигулей" - один...

- Очень мило. - Гаранин не был обижен или раздосадован, скорее не на шутку удивлен. - Ты что, меня в бонды записываешь? Перебор, родная...

- Перебор, - согласилась Вета. - Ты просто супермен а-ля Киплинг с поправкой на научно-техническую революцию и страну. Если бы только пыль от шагающих сапог - судьбы под сапогами...

Бывали и раньше пикировки слабого накала, скорее словесное фехтование. Но сейчас она, кажется, всерьез верила в то, что говорила.

- Тебе не кажется, что это лишь эмоциональные перепевы иных мягкотелых откровений? - спросил Гаранин. - Тысячу раз мы это слышали - плохо быть хоть чуть-чуть похожим на локомотив, плохо быть энергичнее других, плохо стремиться достичь своей вершины - не дай бог кого-нибудь обидишь... Да какое Делу дело до обид и колыханий души? Если уж взялся чему-то серьезно служить, то, чувствуя свою слабость, не криви обиженно губы, когда тебя обходят более сильные...

Вета ответила новыми колкостями, содержавшими уже значительно меньше логики. Он на них - тем же. Разыгралась размолвка средней степени. Вместо завтрашнего утра пришлось выехать вечером - "дипломат" со всем необходимым все равно лежал в машине.

Дорога вилась размашистыми дугами, еловые лапы стегали по крыше при резких поворотах. Гаранин думал. Все раздумья над ссорой сводились к гипотезе - не собралась ли Вета от него уйти? Иной подоплеки у ее рассуждении быть не могло - то ли нашла другого, то ли просто неисповедимый выбрык, собралась порвать и стала готовить почву, рассыпая глупые претензии к его характеру...

Гаранина это никак не устраивало - Вете он предназначил в скором будущем стать его женой, это оптимальный вариант, и предстоит как-то исправлять положение, в себе он уверен полностью, так что...

Мотор заглох ни с того ни с сего, как гаснет свеча, машина прокатилась по инерции метров пять, и Гаранин затормозил.

Прошло больше получаса, прежде чем он убедился в тщетности любых усилий, - он прекрасно разбирался в моторах, но сейчас ничего не мог понять. Все было в порядке, никакой видимой неисправности, но двигатель не работал...

Он стоял утопив руки в карманах куртки. Было бы бессмысленно в двадцатый раз повторять действия, безрезультатно испробованные в разных комбинациях. Машину он не материл - всякое случается, было бы нерационально и глупо тратить время на ругань. Темнело. Ели по обе стороны дороги начинали уже сливаться в неразличимую стену. Гаранин быстро оценил вариант - их имелось всего два. Двадцать километров назад, до деревни, - в любом случае потерять всю ночь. Десять километров вперед, до тракта, - он их отмахает часа за полтора, движение на тракте оживленное и ночью, добраться до Крутоярска не составит особого труда. А за машиной можно съездить, покончив с делами. Или Прудников утром пошлет кого-нибудь. Никуда машина отсюда не денется.

Гаранин забрал "дипломат", запер машину и размашистым шагом бывалого туриста направился к тракту. Раздражение на машину улеглось, более того - было даже что-то пикантное в том, что к решающей его судьбу встрече приходится добираться таким вот образом. Будет что вспомнить. Он шагал, помахивая в такт "дипломатом", страха перед темнотой он никогда не испытывал, в небе все четче проступали крупные белые звезды, было свежо и спокойно.

Поворот. Далеко просматривается дорога и человек впереди - он шел в ту же сторону, гораздо медленнее Гаранина, едва ли не брел. Куда это он, с легким недоумением подумал Гаранин. Корову искать пошел, что ли? Ботал поблизости не слышно.

Чтобы не испугать внезапным появлением случайного попутчика - все-таки дорога, вечер, неприятно тому будет вздрогнуть, - Гаранин громко засвистел какой-то модный мотивчик и прибавил шагу. Человек не обернулся. Гаранин засвистел громче. Никакого результата. Он крикнул:

- Эй, дядя!

Тщедушный человечек в чем-то мешковатом брел, словно и не слышал. Гаранин наддал, пристроился к незнакомцу плечо в плечо, посмотрел на него сверху вниз и спросил:

- Что не отзываешься, дядя?

Маленький козлобородый мужичок в облезлом полушубке не по сезону посмотрел на него, дернул растопыренной пятерней и без того кудлатые волосы, лениво обронил:

- А зачем?

- Ну мало ли...

- Мололи, мололи, да и смололи...

Водкой от него вроде бы не пахло.

- Корову ищешь? - спросил Гаранин.

- Коли ты себя коровой считаешь...

- Я-то причем?

- А я? - сказал мужичок. - Ты ни при чем, а я при нем, должность такая.

- При ком?

- При нем. - И мужичок раскатился перхающим смешком. - Эть ты смотри, как занятно получается, - не похожа твоя вонючая самобежка на мужицкую телегу, а один ляд прыть потеряла. Занятно... Вот ты грамотный, объясни, почему так? Ведь по старинке я все делал, как при Ваньке Грозном...

Послал бог попутчика, разочарованно подумал Гаранин. Ему сразу стало скучно. Услышал шум мотора - далеко ведь по тайге разносится - и стал плести черт знает что. Как дед Мухомор в нашей деревне - тот, шизанувшись на старости лет, все лешим себя воображал... Так и помер, не разуверившись.

- Из Каптайки, батя? - спросил Гаранин, решив, что перебросится парой фраз и уйдет, не тащиться же с этим вороном здешних мест черепашьими темпами. - Закурим?

- Свой есть, - сказал попутчик. - От вашей травы и коза не заперхает. Так объясни мне, пока шагаем, - почему и на твою ворчалку, и на телегу один наговор действует?

- Какой еще наговор? - без всякого интереса спросил Гаранин.

- Какой, какой... Надежный, раз я снял тебя с колес. Это почему же "Роланд", своих святых не нашел, за море подался - там святее?

Гаранин даже приостановился от мгновенного удивления:

- Что? Ты откуда знаешь, дедуган?

- Мне положено. Леший я, - скучным голосом сказал дед. - Слышал про такую лесную разновидность?

Как всякий нормальный человек, Гаранин испытывал к сумасшедшим легкий брезгливый страх.

- Ну ладно, батя, будь, - сказал он торопливее, чем следовало. Шагнул прочь. И остановился.

Не было дороги, накатанной колеи с рубчиком нетронутой земли посредине. Глухая поляна, со всех сторон замкнутая темной тайгой. Дедок затрясся в дробном смехе:

- Ну ты скажи, до чего ничего не меняется - по старинке я тебя и завел...

Страх был липкий, подминающий. Гаранин не сомневался в своем рассудке и в том, что это происходит наяву, но дикая иррациональность происходящего не укладывалась в понимание - только что они шли по дороге, и вдруг дороги не стало. Мистика. Бред. Повести Корабельникова.

А старичок заходился довольным хохотком в шаге от него, плотский, насквозь реальный, пахнущий пыльной одеждой, махрой и еще чем-то непонятным. Он вдруг оборвал смех, как проглотил, сгреб Гаранина за лацкан куртки, и в балагуристом тенорке угловато проступили властные нотки:

- Ну пошли, что ли? Заждались нас...

Гаранин тренированно отбил руку, еще секунда, и провел бы подсечку с болевым захватом, но земля под ногами превратилась в дым, дым растаял, и Гаранин, нелепо взмахнув руками, провалился куда-то вниз, упал на спину, всем телом, а больнее всего затылком, стукнулся обо что-то жесткое, твердое, реальность ослепительно лопнула разрывом гранаты...

Зажмуренные глаза чувствовали свет, тело - твердую поверхность, ничем не напоминающую землю. Открывать глаза Гаранин не спешил. Слух защекотало болботание:

- Вы что, подстелить чего не могли? Ему вон памороки забило.

- Ни хрена, оклемается. А ты сам повежливей мог?

- Куда там - прыткий, в личность чуть не влепил. Хорошо, успели вы калитку отворить...

- Водой его полить?

- Ага! Ресницы-то елозят. Очухался, что ему.

- Гостенек! - позвали требовательно. - Мигайки-то раствори!

Гаранин открыл глаза, уперся ладонями в жесткое и сел. Пещера метров десяти высотой и столько же в ширину-длину - полированный пол и нетронутый купол бугристого дикого камня, бело-серые мраморные колонны волокнистого рисунка в два ряда, и непонятно откуда сочится бледный свет. На скамье с затейливо гнутой спиной сидел попутчик в компании двух таких же, с клочкастыми бороденками, в обтрепанных шубейках. Все трое курили "козьи ножки" и разглядывали Гаранина с любопытной подначкой.

- Ожил, крестничек? - спросил попутчик. - Сам виноват, добром могли доставить... Да не снимся мы тебе, не снимся... Опробовать хошь?

Он выдернул из-за голенища короткое шило с толстой деревянной ручкой и подал Гаранину. Гаранин отвел его руку - тронутое крапинками ржавчины железо доверия не внушало, - достал связку ключей и раскрыл крохотный ножик-брелок. Мякоть большого пальца обожгла неприятная боль, набухла капля крови. Никакой это был не сон. Человек в американских джинсах и модной яркой куртке, с электронными часами на руке, сидел на каменном полу странной пещеры перед троицей дымящих махоркой лешаков. Невозможность происходящего занимала больше, чем страх. Рассказать Ветке, поклоннице "Мастера" и "Альтиста", - не поверит...

- Уставился как, - хмыкнул тот, что сидел справа. - Волтузить сейчас начнет...

- Следовало бы, - сказал Гаранин, решив перешибить их хозяйскую уверенность ледяным спокойствием. Сел рядом и вынул сигареты - Постучать бы вас, мужики, лбами друг о дружку...

- А назад как выйдешь?

- Как-нибудь.

- Как-нибудь и кошка с забора не падает - все на лапы...

- Вот что, мужики, - сказал Гаранин. - Давайте к делу. Машину вы мне испортили?

- А то кто же?

- Очень приятно... Выкладывайте, что вам от меня нужно, и объясните, как бы мне с вами побыстрее расстаться с наибольшей выгодой для обеих сторон.

- Ишь чешет... Грамотный.

- Они там нынче все грамотные.

- Доложить, что ли?

- И то. Он так и велел - чтоб непременно сразу же. Времечко его тает...

- Вот ты и иди.

Сосед Гаранина проворно нырнул в черную двустворчатую дверь, покрытую, как плитка шоколада, квадратными дольками металла. Остальные присмирели и даже погасили самокрутки. Гаранин чувствовал любопытство и, как ни странно, самый настоящий азарт. Если разобраться, ничего повергающего в растерянность или ужас не произошло. Всего-навсего другой мир, подчиняющийся своим, но все же законам. Можно надеяться, что и здесь сильный и уверенный в себе человек, давно проверивший на практике эти свои качества, сумеет включиться в игру на равных, добьется своего, не обидев и хозяев...

Выскользнув в приотворенную дверь, леший суетливо подбежал к Гаранину, обежал его, осмотрел, отряхнул куртку, подтолкнул в спину:

- Ждать изволят...

Дверь отворилась легко. Открывшийся за ней зал подавлял. Пещера по сравнению с ним казалась одинокой коробкой из-под обуви в пустом товарном вагоне. Необозримый мозаичный пол, узорчатые черно-красные стены, отшлифованные до зеркальной гладкости, увешанные какими-то предметами, малахитовые вазы, деревья из золота, древнегреческие статуи, кучи золотых монет меж колоннами, в нишах - неисчислимое множество драгоценных предметов. Зал был так велик, что горы драгоценностей его ничуть не загромождали.

Мощный голос проревел:

- Ближе!

Гаранин пошел в дальний угол, где спускались с потолка складки грандиозного балдахина, и на возвышении шевелилось Что-то громадное, темное, живое, похожее, как ни удивительно, на самолет. Ближе, ближе... Поднялись три головы на толстых шеях, сверкнули желтые глаза. Гаранин с трудом подавил удивленный возглас, - лешие, в общем, выглядели непрезентабельно-буднично, но это...

Это был Змей Горыныч, распластавший зеленые кожистые крылья, - мощные лапы с кривыми когтями, чешуйчатые шеи, головы в человеческий рост длиной, увенчанные золотыми острозубыми коронами, длинный хвост, кончавшийся чем-то вроде наконечника стрелы, выглядывал из-под левого крыла. Змей наводил страх, но не выглядел уродливой химерой, слепленной из частей реально существующих животных, - он был гармоничен и, пожалуй, даже красив основанной на неизвестных канонах красотой. И чувствовалось, что он очень стар: чешуи размером с блюдце валяются на полу, провисшие крылья, картонные интонации в голосе...

Проснулись из подсознания невообразимо древние страхи, память, которую бесполезно было и пытаться облекать в слова, - картины, промелькнувшие слишком быстро, чтобы их осознать, не имеющие аналогий запахи, образы, звуки. Гаранин остановился метрах в пятнадцати. Три пары холодных желтых огней, рассеченных вертикальными темными полосками кошачьих зрачков, поймали его в невидимые лучи прожекторов, он ощутил себя крохой, мошкой, собрал в кулак волю, изо всех сил старался быть самим собой, быть прежним. Инстинкт подсказывал, что только в этом шансы на спасение и успех. Не дрогнуть, не уронить себя в этих глазах...

- Ближе подойди, не тронем, - сказала средняя голова.

Теперь это был уже не рев, голос звучал разве что самую чуточку громче, чем обычный человеческий. Головы вроде бы отлиты были по единому слепку, но все же имели, если присмотреться внимательно, свои отличия, как у человеческих лиц, и Гаранин назвал про себя среднюю голову Первый. Другие две словно бы дремали, прижмурив глаза.

Гаранин подошел совсем близко.

- Вот так, - сказал Первый. - Представляться не стоит, надеюсь?

- Не стоит, - сказал Гаранин.

- Прекрасно. Перед тобой тот самый, великий и ужасный, потомок динозавров. Ах, какое время было, кипение страстей, поэтическое торжество дикой мощи... И кто мог подумать, что наберут такую силу эти зверюшки из-под коряг, на которых и презрения-то не тратили... Приятно чувствовать себя победившей ветвью эволюции? Смелее, не съем...

- Я как-то не задумывался, - сказал Гаранин.

- Ну да, куда тебе, ты и прошлого века не помнишь, не говоря уже о прошлом тысячелетии, - мотыльковый у вас срок жизни, победители, хоть это утешает... Впрочем, я тоже не помню, - признался Первый. - Я ведь не динозавр - я потомок. Можно сказать, молодое поколение.

- Сколько ж вам?

- Сейчас прикинем. - Глаза затянула розоватая пленка, похожая на третье веко у дога, потом поднялась. - Тогда как раз прирезали этого краснобая Гая Юлия - то ли за неделю до того, как я вылупился, то ли через. Примерно так. Ухватываешь координаты?

- Да.

- Впечатляет?

- Впечатляет, - сказал Гаранин.

- То-то. Только, к сожалению, смертны и долго живущие. А я вообще последний - выбили, перебили, затравили, забрался черт знает куда, загнали... Теперь умираю. И скучно, ты знаешь, показалось умирать среди этого сиволапого мужичья, лесных болванов - только и умеют, что заводить в болото грибников... Послал их на дорогу, они тебя и приволокли. Проникнись оказанной честью - не каждому выпадает исповедовать перед кончиной последнего дракона... Пытаешься?

- Пытаюсь, - сказал Гаранин.

- Вот и попытайся без зубоскальных мыслей... Эй, кубки нам!

Прошуршали подобострастные шаги. Гаранина мягко тронули за локоть, и он, не оглядываясь, принял тяжелый золотой кубок, усаженный яркими неограненными самоцветами. Горыныч ловко выпростал лапу из-под кожистых складок крыла и схватил такой же, но размером с хорошую бочку. Хлебнул скудно, словно бы пасть прополоскал, отставил:

- Больше не лезет. А эти уже и глотка не могут, вечные сотоварищи... Как выражался восточный гость - сам понимаешь, перевидел всякого народа, - за ним пришла та, что приходит за всеми. И ведь пришла, стерва, холодом так и тянет... Как думаешь, страшно?

- Думаю, да, - сказал Гаранин. Он полностью овладел собой, остался только щекочущий холодок неожиданного приключения.

- Правильно, страшно. А когда-то...

Гаранина обволокли и растворили на несколько секунд чужие горькие воспоминания - чутко колеблются налитые молодой силой крылья, ловя восходящие потоки, приятно сознавать себя властелином неба, земля внизу буро-зеленая, гладкая до бархатистости, мощно бьют по воздуху крылья, разбрызгивая облака и радугу, глаза зорки...

- Было, - сказал Первый. - Все было. И что самое смешное, послал мне в последние собеседники бог зодчего...

- Вот именно, смешно до хохота, - вмешалась голова, которую Гаранин для удобства отметил как Второго. - Ты же, обормот, сроду ничего не построил, только и умел, что ломать...

- Продремался... - сказал Первый с явным неудовольствием. - Это, изволишь ли видеть, мой старинный неприятель, - сколько голов, столько и умов, а умы, случается, и набекрень повернуты. Попил он моей кровушки...

- А я полагал... - немного удивился Гаранин.

- А ты больше не полагай, - сказал Первый. - С ним всегда так и было - растем из одного тулова, а думаем разное. И никуда нам друг от друга не деться - куда тут денешься. Хорошо еще, что старший - я и власть над телом держу я, а он лишь, когда делать нечего, усиленно пытается выступать в роли моей совести. Воинствующая совесть попалась, шумная, покоя не дает... А какой смысл?

- Сам знаешь, - сказал Второй.

- Нет, какой смысл? - повернул к нему голову - глаза в глаза - Первый. - Ведь пожили, отрицать не станешь? Ах как пожили... Смотри!

Гаранин посмотрел вправо - стена густо увешана мечами, щитами разных очертаний, боевыми топорами, копьями, шлемами - все начищенное, сберегаемое от пыли и ржавчины.

- Это, так сказать, сувениры ратные, - пояснил Первый. - От каждого битого нахала по сувенирчику. А здесь - памятки побед иного, более приятного характера.

Гаранин посмотрел влево - ожерелья, перстни на крохотных полочках, серьги, шитые жемчугом кокошники, резные шкатулки, зеркальца в драгоценной оправе, гребни искусной работы.

- Предваряя недоуменные вопросы, - прояснил Первый, - скажу, что слухи о моей способности оборачиваться человеком истине соответствуют полностью. Правда, сейчас не хочется, даже ради гостя, - старый мухомор, и только... Итак, наличествуют сувениры двух видов в огромном количестве. Ну и это. - Он щелкнул хвостом по груде золота, и монеты звонко рассыпались. - Пожито и нажито...

- Ну и что? - сказал Второй. - Ну а дальше-то что?

- Хорошо, - сказал Первый. - С таким же успехом и я могу спросить у тебя то же самое - ну и что? А дальше-то что? Ты мне всю сознательную жизнь зудел в уши, требовал праведности, добрых дел и прочего слюнтяйства. А я тебя никогда не слушался. Но в итоге мы оба подыхаем здесь, уходим туда, где нет ничего, и нас нет - абсолютная пустота. Но мне-то есть что вспомнить, и я ни от чего не отрекаюсь. А ты, потявкивающая совесть? Тебе и отрекаться-то не от чего, твои побрякушки и абстракции вообще не имеют облика, массы, веса, очертаний - так, зыбкие словечки, выдуманные для оправдания собственной слабости... Ты помнишь, что мы прожили две тысячи лет? И всегда эти твои приматы грызли друг другу глотки. Они еще разнесут в клочья планету, жаль, мы этого уже не увидим, не смогу я над тобой посмеяться...

- Ну, насчет планеты вы... - заикнулся было Гаранин.

Они и внимания на него не обратили - жгли друг друга желтыми взглядами, клокочущее ворчание рвалось из глоток.

- А вы что же? - спросил Гаранин у третьей головы, спокойно помаргивающей.

- Я? - Третий поднял брылья, и впечатление было такое, словно он дерзко усмехнулся. - А какой, собственно, смысл в этих дискуссиях? Старшенький - хозяин, ему и решать, и коли уж ничего от меня не зависит, ни за что я и не отвечаю. Принимаю жизнь какой она есть - не так уж черны ее теневые стороны...

- Ситуацию нужно рассматривать начиная с незапамятных времен, - сказал Гаранину Второй. - Давным-давно перед созданием, которое ты видишь, встал выбор - либо стать, отрезая возможность возврата в прежнее состояние, человеком - умным, талантливым и дерзким, способным многое сделать, многого достичь, либо сделаться ужасом неба. Как ты догадываешься, выбрано было второе...

- И не жалею, - сказал Первый. - Стать человеком означало влиться в стадо, даже и выделяясь в нем талантом и таланом. Стадо, которое все равно ничего не создает, так что выбиваться в его вожди было бы скучно. Предпочитаю небо - да, злое. А если кому-то это не нравится, пусть попробует мне это доказать... - Он мельком глянул на увешанную оружием стену.

- Лучше бы тебе туда не смотреть, - сказал Второй. - Потому что это тебе напомнит - мы не растворяемся в пустоте, мы живем в памяти. О них складывали песни, а о тебе? Припомнить эпитеты? Наблудил столько, что даже в твое существование не верили... Ты же им всегда завидовал сверху. Ты и церковь на том озере развалил исключительно потому, что тебе такой не построить. Ты вспомни, как рассыпал золото перед той девчонкой из Славска, а она тебя и видеть не хотела, своего с войны ждала. Конечно, украсть ее, спалить терем - на это тебя хватило... И так всегда - ты им мстил за все, на что сам оказался неспособен. Значит, волновало что-то? Тоже мне супермен, дурная сила - от слабости...

О Гаранине они прочно забыли - сыпались имена, ссылки на события бог знает какой глубокой давности, Гаранин с трудом проводил аналоги, а часто и понять не мог, о чем шла речь, - История утаила эти города и имена, свершения и неудачи. Ему пришло в голову, что хотя на него не обращают ровным счетом никакого внимания, от него все же ждут подтверждения тех или иных истин - глупо было бы думать, что им понадобился просто слушатель. Приключение оборачивалось новой стороной, сложной и непонятной.

- Нетленные ценности, человечество добреет... - раскатился жестяным хохотом Первый. - Добреет оно, как же... Ты посмотри вот на этого гуманоида. - Он кивнул на Гаранина. - Решил я сделать тебе приятное, велел приволочь незаурядный экземпляр твоего преодолевшего прошлые заблуждения примата. Он же сожрал, по сути, своего старика - с самыми благими намерениями, разумеется, - а теперь святого из себя корчит... Они же ничуть не изменились, балда! Да пойми ты хоть перед смертью! Костлявая подступает, а ты дитятком глупым в лучший мир отходишь!

- А уж сюда вы не суйтесь, - сказал Гаранин. - Вам этого не понять.

- Ну-ну, - развернулся в его сторону Первый. - Излагай, приматик, не слопаем...

- Вам этого не понять, и не беритесь об этом судить, - сказал Гаранин. - Во-первых, вы, строго говоря, не принадлежите ни к человеческому роду, ни к этому времени. Во-вторых, вы всю жизнь разрушали. Я строю. И наши дела и побудительные мотивы вам абсолютно чужды.

- Вот мотивы мне как раз и не чужды, - сказал Первый. - Отбросив все словесные кружева, отвечай внятно и кратко - сожрал начальника?

- Если рассматривать...

- Кратко отвечай, говорю!

- Сожрал, - сказал Гаранин. - Называй это так. Жонглировать словами можно как угодно. В действительности...

Он говорил, повторяя то, что не так давно думал сам, то, что пытался втолковать Вете, старался объяснить Первому сложность своей работы и жизнь своего века. Он посмотрел на Второго - они были союзниками, если вдуматься, следовало ждать поддержки и одобрения, но Второй отвернулся, смотрел в угол, и Гаранин стал путаться в словах, сбился с мысли, а там и вовсе замолчал.

- Люблю послушать умственного человека... - сказал Первый. - От души благодарю, старина. Утвердил во мнении, что вы в отличие от моих туповатых предков достигли больших успехов в искусстве элегантно сглатывать своего ближнего. Помирать приятнее...

- Зеркало, - бросил Второй, не оборачиваясь к ним.

- А что, и зеркало, изволь. - Первый неприкрыто торжествовал. - Эй, челядь, зеркало!

Шустро прибежавший леший дернул тяжелую портьеру, и открылось огромное овальное зеркало в золотом кружеве массивной рамы. Первый и Второй вперились в него, перебрасываясь короткими репликами:

- Откуда пойдем?

- Давай скоком по узлам...

- Ага, в институте он...

- Шире, шире, глубже.

- Да нет, это же таран, это же я в земном варианте, неужели не понял, совесть ты моя буйная?

Гаранин смотрел туда же, но ничего не мог различить - в зеркале плавали непонятные туманы, бесформенные сполохи клубились и таяли, и советы Второго становились все короче и реже, а Первый похохатывал торжествующе. Гаранин понимал, что речь идет о нем, что в зеркале проплывает его жизнь, и дорого бы дал, чтобы туманы превратились для него в ясные образы, - впервые ему захотелось просмотреть, как киноленту, свою прошлую жизнь и подумать над ней.

- Ну-ка постой, - сказал Второй.

- Да ерунда все это.

- Все равно.

- Изволь, я не мухлюю, - сказал Первый.

- Ну как?

- И только-то?

- А все же? - настаивал Второй.

- Что - все же? Я тоже когда-то золото рассыпал.

- То-то и оно, что золото, которое, кстати, добывал все теми же неприглядными способами...

- Но ведь ничего у него больше, кроме?

- А какие его годы? И что может стать первой каплей? Ты тоже не сразу убрался за облака...

- Ты хватаешься за соломинки.

- Может быть, - сказал Второй и повернулся к Гаранину. Туман растаял, зеркало стало прозрачно-мертвым. - Так что там у тебя было с цветами?

История была двухгодичной давности. Вета вспомнила как-то историю Пиросмани и Маргариты, ту самую, что впоследствии была превращена в средненький шлягер, а потом еще раз вспомнила и еще, будто невзначай, намекала, что ей хотелось бы увидеть нечто подобное однажды утром - несмотря даже на вторичность ситуации. Гаранин, пребывая в лирическом - то есть благодушном - настроении, как-то задумался: а почему бы и нет? Но не решился. Дело было не в деньгах, останавливала боязнь выставить себя на всеобщее посмешище - он считал, что выходки в стиле трубадуров и миннезингеров безнадежно устарели применительно к стройке века. Примерно так и объяснил Вете, упирая на рационализм и логику. Она вроде бы вняла и больше о Пиросмани не вспоминала, даже репродукцию убрала со стены.

- Да, конечно, - сказал Гаранин. - Была такая мысль. Но человеку с моим положением раскладывать на рассвете цветы по асфальту... Мальчишки смеяться будут.

- Да, разумеется, - согласился Второй, и в его голосе Гаранину снова послышалось сожаление.

Серебряный удар гонга прошил застоявшийся воздух и разбрызгался, затухая.

- Время лекарство пить, - сказал Первый. - Видел, Гаранин, что делается? Бывший ужас высосет микстуру по будильнику. Волоките отраву!

Лешие принесли три чаши, курящиеся парком, грустно пахнущие травами. Гаранин отвернулся, поднял горсть монет и стал разглядывать рисунки. За спиной хлюпало и булькало.

Стрелообразный наконечник хвоста несильно шлепнул его по плечу.

- Кончили лечиться, - сказал Первый. - Теперь и поговорить можно... Наедине.

Гаранин оглянулся - две другие головы шумно посапывали с закрытыми глазами.

- Маленькие сюрпризы домашней медицины, - сказал Первый. - Пока проснутся, мы все и обговорим. Помоги старому больному дракону, захотелось пожить еще, понимаешь.

- А я тут при чем?

- Ты тут очень при чем, - сказал Первый. - Лечить, видишь ли, можно не только травами и скальпелями. Можно вылечиться и вдохнув кусочек чужой души. Поспособствуешь?

- Как это? - Гаранин отступил на шаг.

- Да не бойся ты, ничего из тебя высасывать не будут... Иди сюда.

Хвост, с обезьяньей цепкостью обвив плечи, подтолкнул к зеркалу. В руке каким-то образом оказался длинный двузубец с золотыми остриями и древками из черного металла, украшенными непонятными знаками. Зеркало неожиданно осветилось, став словно бы окном наружу, в ясный солнечный день, и там - протяни руку и коснешься - была комната, и стол, и человек, которого Гаранин с трудом узнал - забыл его и не собирался вспоминать...

- Технология простая, - сказал Первый. - Размахнись и бей. Желательно целиться в сердце, да уж бей куда попало - результат один. Не бойся, тот, чье отражение, не подохнет. Хотя разного рода неприятности гарантированы. А лично ты ничего не почувствуешь и не потеряешь, ты уж поверь...

- А ты, значит, вылечишься? - спросил Гаранин, впервые за все время пребывания в пещере переходя на "ты". - Получишь частицу моей души?

- Вот именно, - сказал Первый. - Захотелось мне пожить еще немного, посмотреть, до чего вы в конце концов докатитесь... Вполне безобидное желание, по-моему. Ну что ты стал? Бей! Неужели забыл, как этот старый хрен пакостил тебе в институте? Ты же не слабачок, ты свой парень, мы с тобой из одной стаи, бей!

Гаранин стоял, опустив руки с двузубцем. Его ошеломил не способ, заменивший, оказывается, традиционные молодильные яблоки и живую воду, а легкость, с которой змей ставил знак равенства между ним и собой, ставил их на одну доску.

Доцент Молчанов исчез, появился Ермоленко.

- Ну что же ты? Не понадобится впрягаться в одну упряжку с этой дешевкой Прудниковым. Обойдешься и без министра. Твой старикан всего-навсего занедужит и уйдет по состоянию здоровья. Чистенько и элегантно. И никто во всем свете, даже твоя принципиальная синеглазка, не посмеет тебя ни в чем упрекнуть. Бей!

Гаранин медленно сказал:

- Но я-то - я всегда буду помнить это зеркало...

- А пребывание в Крутоярске тебе не пришлось бы иногда вспоминать?

- Это - дела нашего мира, - сказал Гаранин.

- А я - на Марсе? Мы что, на Марсе сейчас? Разбил ты стекло камнем или взглядом, значения не имеет, - так и так не склеишь... Бей!

Гаранин стоял опустив руки. В зеркале медленно, очень медленно - десять раз успеешь ударить - проплывали люди, и голос Первого вязнул в ушах:

- Что стоишь? Все забыл, слюнтяй? Помнишь, как этот тебя оскорбил принародно, а ты и утереться не смог? А из-за этого едва не сорвалось твое первое самостоятельное задание. А этот увел девушку. А этот? Этот? Помнишь? У тебя, дурака, уникальная возможность рассчитаться за все обиды, и ни один суд не осудит! Бей смело!

"Он поставил меня на одну доску с собой, - думал Гаранин. - Значит, было все же что-то в моих делах, словах, поступках, жизни, что дает ему право так рассуждать? Было? И есть? Какая разница, чем разбить стекло... Но как же это? Все было не для себя, для дела, для себя-то ни времени, ни сил подчас не оставалось. Выходит, все же? А если найдется другой, не такой совестливый?"

Гаранин размахнулся и что есть силы ударил в невидимое стекло утолщавшимся к концу черенком двузубца. Светлый солнечный день разлетелся острыми полосами, из-под него темным взором выступил камень, осколки, печально звеня, осыпались шелестящим ручейком и таяли на лету. Осталась тяжелая рама, вычурная и нелепая. И нечеловеческий рев:

- Зеркало мое!

Гаранин не шевелился - то, что ему пришлось осознать о себе, было страшнее бесновавшегося за спиной чудовища. Безапелляционный холодок жестоких истин льдистой иголочкой занозил сердце, и Гаранин, удачник, супермен, жестокий рыцарь НТП, почувствовал, что сейчас заплачет, - дорога вела в никуда, да и была ли это его дорога?

Он обернулся, услышав хохот. Смеялся Второй - взахлеб, самозабвенно:

- Слопал, старшой? Столько веков талдычу тебе, болвану, а ты уперся, как Перун перед Днепром...

Третий смиренно похрапывал.

- Ты почему не спишь? - взревел Первый.

- Бессонница, - издевательски хохотнул Второй. - Голубчик, неужели мы не успели изучить друг друга за две тысячи лет? Микстуру твою я, извини, держал в пасти, а там украдкой и выплюнул. Если бы он тебя послушался, я бы успел его пополам перекусить...

- Но это же смерть! Ты что, жить не хочешь, болван?

- Надоело мне с тобой жить, признаться, - сказал Второй. - До серой зевоты надоело, до ненависти, и если никак иначе нам друг от друга не избавиться, пусть уж лучше так... Будем подводить итоги?

- Никаких итогов! Я вам покажу итоги! - Первый орал, как припозднившийся пьянчуга на улице в третьем часу ночи. - Эй, шантрапа, сюда!

В зал вбежали лешие и опасливо остановились в отдалении.

- Убрать отсюда этого паршивца! - ревел Первый. - Немедленно починить его тачку, сунуть за руль - и пусть гонит без передышки в свой Крутоярск!

- Не поеду, - сказал Гаранин.

- Нет, вы посмотрите на этого наглого щенка - уходит цел-невредим и еще смеет ерепениться! Убирайся, пока цел, пока я не передумал, вали в свой Крутоярск и живи по вашим законам, если не подходят мои!

"Вот оно что, - подумал Гаранин. - Притворная ярость, хитрая ловушка, и кто знает, что еще у него в запасе кроме растаявшего чародейного зеркала? Что он еще приготовил, чтобы всеми правдами и неправдами да урвать кусок твоей души и еще тысячу лет копить в душном подвале злобу на человечество?"

- Едешь?

- Нет, - сказал Гаранин, и ему показалось, что в глазах Второго мелькнула живая теплота одобрения.

- Вышвырнуть за порог!

Лешие без особого энтузиазма тесной кучкой засеменили к Гаранину. Вот это как раз труда не представляло, о современных разновидностях рукопашного боя они и понятия не имели. "Мельница" - и один, раскорячившись, заскользил на спине по полу, вмазался в стену. Мелькнул в воздухе допотопный кистень-гасило: захват, подсечка, коленом - второй отлетел и шустро уполз за колонну. Разлетелись по углам, сшибая статуи и золотые кувшины еще двое. Змей исходил криком, но лешие не горели желанием продолжать кампанию - и с места не сдвинулись.

Гаранин прыгнул к стене, рванул за рукоять длинный широкий меч, показавшийся самым подходящим. Меч неожиданно легко выскочил из державок, он был тяжелый и обнадеживающе острый. Гаранин махнул им, примеряясь, широкое лезвие косым крестом рассекло густой воздух подземелья. По углам поскуливали от страха лешие.

- Ах вот как? - сказал Первый. - Ну, это дело знакомое, чего уж там... Не понял своей выгоды - пропадай, дурак. Тоже мне, цветочки под окном...

Он прянул со своего возвышения, раскинув крылья, чертя концами борозды в грудах золота. Горели холодным светом глаза, затейливый шип пронесся под сводами, злой мощью тела управлял один Первый, другие головы не имели уже своей воли, и Гаранин видел, что, несмотря на дряхлость, змей остается опасным противником. "Где же пламя?" - подумал он с отстраненным любопытством.

Огня не было, но в лицо ударила волна жаркого воздуха - как на аэродроме, когда свистит направленное в твою сторону сопло стоящего поблизости лайнера.

Змей надвигался, щерились пасти, громко брякали по полу когти. Гаранин ждал, стиснув червленую рукоять меча. Страха не было.

Все, кто жил в квартирах, выходящих на восточную, рассветную сторону, прилипли к окнам. Знакомого надоевшего асфальта, тусклого, вечно припорошенного пылью, не было, был ковер - из цветов. Теплым оранжевым цветом пламенели жарки, таежные тюльпаны, упруго мохнатились георгины, над улицей вставало розово-золотое солнце, разноцветно подмигивали анютины глазки. Вета смотрела с балкона и не верила: солидно белели гладиолусы, голубели колокольчики. Пурпурные кисти кипрея, огоньки, сирень, альпийские маки, какие-то яркие и диковинные неизвестные цветы...

Никто ничего не понимал, утро было ясное и чистое, а цветы, нежные и гордые, полыхали небывалой радугой, и их не осмеливались тронуть, задеть. Даже лихие водители "Магирусов" тормозили и вспоминали ближайший объезд.

Александр Бушков.

Вечер для троих

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

И ведь никто внимания не обращает! Я понимаю - с чего бы вдруг? Стоит себе сорокалетний мужчина, одетый в полном соответствии с модой этого времени, и курит - что тут особенного? Между прочим, в отличие от одежды, сшитой там, у нас, сигареты принадлежат этому году - у нас уже не выпускают эту марку, я купил пачку полчаса назад - по часам года, в котором сейчас нахожусь.

Я понимаю - во мне нет ровно ничего, что привлекло бы внимание, ничего странного и необычного, стоит себе человек и курит, что тут такого? Все я понимаю, но так и подмывает, взявши за рукав первого встречного, сказать: "Я из будущего, понимаешь? Я спустился в прошлое на пятнадцать лет назад". Мальчишество.

Занавески на окнах актового зала не задернуты, там горит свет, и отсюда мне хорошо видно все, что происходит внутри. Танцуют. Толкуют о чем-то - и о чем они тогда говорили? Не помню уже. Впрочем, Степаныч, естественно, до небес превозносит достоинства любимой команды - а через полгода его портрет в черной рамке вывесят в вестибюле... И про других я знаю все с высоты этих пятнадцати лет. Ну, предположим, не все и не обо всех, я ведь вскоре уехал из этого города. Все я знаю только о том парне в свитере. О себе. Уж тут-то никаких секретов.

Наверное, я "десантировался" чересчур уж рано - не помню, в котором часу начали тогда расходиться, - но рисковать я не мог. Плевать, что во рту уже горчит от сигарет, потому что там, в зале, - я. И она...

Что? А, закурить? Вот. Ни за что, ерунда какая...

Так. Зал пустеет. Пора менять дислокацию. Бросаю сигарету, огибаю здание и подхожу к автобусной остановке - идеальное место для наблюдения за выходом.

Дверь распахнута настежь. Они расходятся, и я инстинктивно надвигаю на глаза шляпу - вдруг узнает кто-нибудь? Тьфу, глупости какие... Сейчас... Вот сейчас...

И дыхание пресекается внутри, хочется то ли смеяться, то ли плакать, то ли броситься к ним и крикнуть: что? Но ведь это - я тогдашний. И она.

Совсем темно. Нет ничего легче, чем следить за людьми, которые и не подозревают, что за ними сейчас могут следить. Я иду за ними, слушаю их разговор, их смех, и сердце сжимает тоскливая боль - это я там, впереди, с ней, тот месяц, когда все только начиналось, и я знаю, чем и как кончится все, а он и понятия не имеет, потерявший голову, по уши влюбленный болван... Ну давай, изощряйся, себя можно ругать как заблагорассудится. Именно себя нынешнего, а не этого, у этого все будет иначе. И я вдруг понимаю, что злюсь на него за то, что у него все будет иначе.

А вот этого совсем не нужно, раз я прибыл спасать его, то есть - себя. Да и пятнадцать лет... Много было всякого, боль поистаяла, поубавилось ее. Но не забылось - иначе меня не было бы здесь.

Идут не спеша. Смеются. Уже подкрались первые заморозки. Лужицы затянуло ледком, она поскользнулась, и он, смеясь, успевает удержать ее за воротник пальто. Они сворачивают влево, в лабиринт гаражей.

Можно задержаться, достать очередную сигарету, подождать несколько минут. Я же знаю все наперед - сейчас они остановятся в узком проходике между гаражами и забором какого-то склада, он положит ей руки на плечи, но тут их высветит фарами случайная легковушка, по закону подлости завернувшая в проходик. И они уйдут. Или пройдут, не останавливаясь? Ведь забыл?

Все. Спугнувшие их "Жигули" проезжают мимо меня, и, как старая рана, напоминает о себе пятнадцатилетней давности желание засветить по фарам первым подвернувшимся камнем. Машина выворачивает на асфальт, я успеваю рассмотреть водителя - пожилой. Так ничего и не узнает. Никто ничего не узнает, кроме него и меня...

Пора трогаться. Миную тот проходик, гаражи, выхожу на ярко освещенную улицу. Мигает красно-синяя вывеска магазина, сквер в двух шагах.

Да, они присели на скамейку, я их вижу. Что же, остановиться в тени дерева и пялиться на мигание разноцветных трубок...

Встали. Я иду следом. Сколько раз я вспоминал этот вечер? Остановились возле этих железных штук, нелепых, похожих на воткнутые в землю грабли, стоек - между ними хозяйки натягивают веревки и сушат белье. В тень прятаться нет смысла - ни до меня, ни до кого другого им дела нет. Мимо проходят люди, но они не обращают внимания, стоят обнявшись, он целует ее, а она загадочно улыбается - до сих пор сидит это во мне занозой... Дорого бы дал, чтобы узнать, о чем она думала тогда. Может быть, ты будешь знать это, парень...

Они уходят к остановке, а я остаюсь, ждать мне недолго. Вскоре он проходит, проносится мимо меня моей тогдашней стремительной походкой, пальто нараспашку, без шапки как всегда, света из окон достаточно, чтобы заметить: лицо у него грустное чуточку - она ведь уехала домой, к мужу и дочке, размеренному, устоявшемуся, благополучному бытию. Ничего, не грусти, через несколько минут мы встретимся...

Он живет недалеко от остановки. Зажглись окна на втором этаже. Можно не опасаться случайных свидетелей - никого, кроме него, сегодня не будет дома, и никто из знакомых не заглянет, я помню.

Все. Сейчас я позвоню в дверь на втором этаже. Он мне обязательно поверит - я расскажу, напомню ему то, чего никто, кроме нас с ним, знать не может. А когда он поверит, произойдет главное, то, ради чего я надоедал Грандовскому и даже несколько нетактично напомнил, что он кое-чем мне обязан. Господи, что со мной творилось, когда я узнал, что Грандовский добился успеха, когда было неопровержимо доказано: теория Карно-Грибова верна...

Сейчас я расскажу этому целеустремленному, как локомотив, порой по-детски беспомощному парню, как сложатся в ближайшие месяцы его отношения с любимой женщиной. И как они оборвутся. И почему. С высоты моих сорока лет, с высоты всезнания я подробно объясню ему, что нужно делать, как вести себя, чего избегать, чтобы проявить благоразумие и волю, чтобы ничего не оборвалось, чтобы его любимая женщина осталась с ним. Времени у него достаточно. Только следуя моим советам, он сумеет вовремя избежать подводных камней, не повторить моих ошибок, моих глупостей, моей утраты. Счастливчик, ангел-хранитель преподнесет тебе все на блюдечке...

Людей, пытавшихся изменить прошлое, иные фантасты недавних десятилетий изображали страшными преступниками. Это было не так уж давно, но сейчас мы с улыбкой листаем эти страницы, - там, откуда я прибыл, о машинах времени пишут уже не фантасты, а журналисты. Неопровержимо доказано: теория Карно-Грибова не допускает исключений.

Никаких хроноклазмов не будет. Их вообще не бывает. Мое время, когда я вернусь в него, я застану прежним, не изменившимся ни на йоту, а в моем прошлом незыблемыми останутся утрата да короткая, банальная история, от которой мне остались пачка фотографий и пистолетный патрон - в нем пуля, которую я, трезво все взвесив, не послал себе в висок. Мое прошлое, мое время не изменятся.

У него все будет по-другому. Примерно через полчаса беззвучно, неощутимо возникнет развилка во времени. Параллельное время - здесь фантасты не ошиблись, и этим они чрезвычайно гордятся. Возникает другая реальность, другой мир, поток разделяется на два, и дальше они потекут не соприкасаясь.

Параллельное время, параллельные миры. Кто-то когда-то уподобил их страницам книги. Все правильно - существуют бок о бок, не проникая друг в друга. Сколько их, страниц? Возможно, этого мы никогда не узнаем - мы не умеем пока проникать в параллельные миры-времена, быть может, так этому и не научимся. Сто? Тысяча? Миллион? Не исключено, что у этого фолианта вовсе нет переплета и страницы уходят в бесконечность, - темпористика юна и открыла ничтожную толику своих истин, ответила на тысячную долю своих вопросов. В конце концов, меня это не касается, довольно и того, что успех моей затеи гарантирован. Впрочем, так ли уж не касается? Чертовски любопытно было бы побывать в том времени, которое я этак через полчаса создам, взглянуть, как идут у него дела, порадоваться за него...

Порадоваться. Когда - через год? Три? Десять? В самом дел - когда?

То ли это странно, то ли неосмотрительно, но я не думал о его будущем. Не до того было - истово уламывал Грандовского, тренировался с аппаратурой, поставил перед собой задачу и шел к ней, как локомотив, поезда не сворачивают с рельсов, а когда сворачивают - происходит крушение.

А может быть, я лгу самому себе. Может, и возникали мысли о его будущем, но сделал все, чтобы считать - нет их и не было. Решение сыграть роль ангела-хранителя, изменить его судьбу было чересчур грандиозным, всеподавляющим и эгоистичным?..

Я ведь не о другом человеке забочусь. Тот, в квартире на втором этаже, существует независимо от меня, но это - я. С самого начала я старался думать о нем как о постороннем, о собрате-землянине, которому нужно помочь. Человек приходит на помощь другому, человек человеку - друг, товарищ и брат, - как благородно выглядит!.. И, упоенный собственным благородством, начисто забываешь, что еще тогда, пятнадцать лет назад, задавался вопросом: а не был ли финал наилучшим? Пусть лично для тебя, сорокалетнего, ничего не изменится, прошлое останется прежним, все равно - не эгоистично ли создавать новое будущее ему, молодому? И ей - о ней ты вовсе не думал...

Дело не в боязни. Не вижу ничего страшного в попытках замахнуться на само Время - оно не фетиш для меня, не святыня, всего лишь физическая категория, несколько строчек формул, слово из пяти букв, не больше.

Я ведь знаю себя и, смею думать, знаю ее, хотя вообще-то женщины остаются непознаваемыми. И я должен, обязан задать себе вопрос, которого я боялся, предпочел забыть, загнать в глубины сознания: не выйдет ли так, что, создав новый мир, я испорчу им жизнь - ему, или ей, или обоим, а то и кому-то еще?

Хорошо, что мне уже сорок, - поубавилось за эти годы безрассудства, прибавилось трезвой логики, зрелой рассудочности. Бойтесь желаний своих, ибо они сбываются... Это не означает, что несостоявшееся счастье предпочтительнее, ерунда, будто несчастная любовь чуть ли не окрыляет. Она мучит, причиняет боль, и только. Я обязан просмотреть все варианты, а среди них есть и такой: весьма и весьма вероятно, что от моего вмешательства им будет только хуже - не сейчас, так через год, не через год, так через три. И они, как водится, будут проклинать "тот день и час", не зная, что проклинать следует не безвинную, абстрактную временную точку, а вполне конкретного человека, который из-за своего эгоизма - да-да, эгоизма! - вздумал сыграть роль заоблачного вершителя судеб.

Шляпа лежит на скамейке рядом со мной, и прохладный ветерок ерошит волосы. Светятся окна - два окна на втором этаже.

В чем счастье любви - в обладанье?

Нет, счастье любви в желанье,

Желании счастья ему...

Вот именно - доброе пожелание счастья, а не утоление неутоленных желаний посредством машины времени. Для ангелов-хранителей не сочинены, надо думать, памятки и инструкции, но возьмись кто-нибудь писать их, пунктом первым должно стоять: никогда не думайте, будто удастся оказать услугу, завершив незавершенное. Да, гордиев узел можно разрубить, но не всегда после этого становишься царем...

Все. Палец на кнопке. Не будет ни световых, ни звуковых эффектов, в описании коих стремились когда-то перещеголять друг друга фантасты. Человек сидел в темноте на скамейке, и вдруг его не стало, словно выключили телевизор...

Все. Я только вдохну на прощанье воздух того октября. И подниму голову к окнам на втором этаже. И скажу ему про себя напоследок: ты ничего не узнаешь, но все равно - прости меня и попытайся понять.

Пойми меня...

Александр Бушков.

Баллада о счастливой невесте

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

"Мы - были!"

Девиз с герба Брюса

1729: ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

Представим, что земной шар вертится, а мы смотрим на него со стороны - нам, детям космического века, ничего не стоит вообразить такое. Планета вертится. И на планете подходит к концу 1729 год...

Итак, на Земле подходил к концу 1729 год от рождества Христова - он же 7237 от сотворения мира, от же 1236 по Бенгальскому календарю, он же 1107 год Хиджры. Действовало и еще несколько более экзотических летоисчислений.

Венгрия после поражения восстания Ференца Ракоци попала под власть австрийских Габсбургов, проглотивших к тому времени Чехию, Силезию, польские, южнославянские, итальянские земли.

В Абиссинии продолжались феодальные распри, те самые, что через сто лет привели к распаду империи на княжества; Те же междоусобицы раздирали и Индию, государство Великих Моголов распадалось. Англичане, засевшие в городах на побережье, как мухи по краю пирога, копили силы для рывков в глубь страны, а пока понемногу вытесняли конкурентов - португальцев, голландцев, французов.

Грозная Оттоманская Порта была еще сильна, но золотые времена взятия Кандии и осады Вены ушли навсегда. Впереди был лишь растянувшийся на столетия закат.

В Южной Америке начинали зарождаться идеи независимости.

Лаосское государство недавно распалось на королевство Луанг-Пранбанг и Вьентян.

В Тунисе утвердилась династия беев Хусейнидов, создавших независимое от Порты государство.

В Северной Америке стреляли. Англичане платили индейцам за французские скальпы, французы столь же аккуратно рассчитывались по таксе со своими краснокожими союзниками за скальпы сыновей туманного Альбиона. До потери французами Канады оставалось еще четверть века.

Будущему Фридриху II, пока наследнику престола, пошел двадцатый, и он еще разыгрывал просвещенного принца - почитывал французских философов и недурственно играл на скрипке.

Ломоносов уже хлопотал о паспорте - через год он уйдет из Холмогор.

Исполнилось двенадцать лет Сашеньке Сумарокову, будущему светилу русского классицизма.

В Санкт-Петербурге убирали с улиц и площадей каменные столбы и колья, на которых долгое время допрежь того власти официально развешивали тела и головы "винных людей": царствовал четырнадцатилетний внук Петра Великого Петр II Алексеевич (а правил - Верховный тайный совет), в далеком холодном городке Березове умер Меншиков. А князь Иван Долгорукий вдруг с превеликим удивлением понял, что влюблен в Наташу Шереметеву.

РЕТРОСПЕКЦИЯ: МЕНШИКОВ

Меншиков Александр Данилович, фельдмаршал, герцог Ижорский, князь Римский, всю жизнь играл крупно и всегда почти выигрывал, бывал бит и руган Бомбардиром, но прощен, оскальзывался над пропастью, но как-то удерживался. Беззаветно дрался за Россию на бранном поле, воровал и злоупотреблял в масштабах поневоле изумляющих, - жизнь яркая и путаная, как сам век, славная и разбойничья, как сам век, незаурядная и в чем-то откровенно примитивная - как сам век. Какой-то одной краски мы для этого человека не найдем, бесполезно, из истории его, как слова из песни, не выкинешь, каким он был, таким в ней и остался.

Александр Данилыч играл крупно. В завещании Екатерины он не был назван правителем и вообще даже не упомянут, но держал себя так, словно ничего особенного не произошло, и он, герцог Ижорский, - по-прежнему одно из самых важных лиц в империи. Корни этой смелости, вероятнее всего, крылись в одном коротком слове - привычка. Князь Римский, мне кажется, просто-напросто привык, что он похож на птицу Феникс, что он встает всегда, как бы ни падал, что все сходит с рук и все удается. Иначе не объяснишь, почему в своем чуточку простодушном нахальстве он дошел до того, что открыто прикарманил предназначавшееся малолетнему императору золото.

Правда, и при внуке Бомбардира фортуна была благосклонна. Именно при Петре II он добился звания генералиссимуса, так и не полученного при Екатерине, и сговорил старшую дочь Марью за императора.

Но это было как бы по инерции. Он умел смягчить и гасить гнев Бомбардира - но того уже не было. Он умел находить сторонников, - самым, пожалуй, главным его триумфом был тот день, когда Сенат с Синодом решали, кому занять опустевший престол, но, напрочь перечеркивая их планы, гвардейские полки раскрошили тишину треском барабанов, и бывший торговец пирожками Алексашка возвел на престол бывшую чухонскую коровницу Катерину.

Но и Екатерины уже не было. А малолетний император терпеть его не мог. Это и было самое скверное - не расчетливая ненависть государственного мужа, а упрямая злость мальчишки. С таким герцог Ижорский еще не сталкивался. И что серьезнее, в фаворе у мальчишки ходили те - расчетливо ненавидящие, то самое ведущее род от Рюрика боярство, что десятилетиями копило злобу на бывшего торговца пирожками и наконец получившее возможность эту злобу излить - через хитрого обрусевшего немца и вице-канцлера Остермана, через Алексея Григорьевича Долгорукого и сына его Ивана, девятнадцатилетнего обер-камергера и тайного советника, любимца императора...

(Если рассудить, в ту пору были все предпосылки для того, чтобы изменить русскую историю. Меншиков был в вечных контрах с Елизаветой Петровной - историкам это известно. А если бы - нет? Попробуем представить себе это: после смерти Екатерины I Елизавета занимает русский престол уже в 1727 году, неизвестно, как бы все сложилось, ясно одно: Россия по крайней мере была бы избавлена от Анны Иоанновны с ее немецкой сворой.

Вполне возможно, что никогда не появились бы в России Карл Петер Ульрих герцог Голштинский, он же Петр III, и София-Фредерика-Августа принцесса Ангальт-Цербтская, она же Екатерина II. Возможно... Да все, что угодно, - другие времена, другие люди, история, шедшая бы по тем незыблемым законам развития, но - чуточку иначе. Как? Знать не дано...)

И кончилось - Березовом. Меншиков пал. Есть злая ирония в том, что его свалили члены им же созданного Верховного тайного совета, что отправил его в ссылку сын царевича Алексея, задушенного в тюремной камере то ли самим Меншиковым, то ли просто в присутствии герцога Ижорского. Есть в этом какая-то нотка грустной справедливости...

Кавалерия святого Александра Невского, отобранная у Меншикова (употребляется в смысле - орден), перешла на грудь князя Ивана Долгорукого, понявшего однажды, что он влюблен в Наташу Шереметеву.

1729: ДОЛГОРУКИЕ

Вокруг трона их имелось немало: прославившийся в персидских походах полководец Василий Владимирович и брат его Михаил, братья Иван, Сергей и Алексей Григорьевичи, знаменитый дипломат Василий Лукич, член Верховного тайного совета, как и Алексей. Не считая, разумеется, самого фаворита, пожалуй наиболее безобидного изо всей честной компании. Если разобраться, дружба его с императором (не лишенная, конечно, известной доли практицизма) была обыкновенной дружбой двух юнцов: одного - уходящего из детства, другого - лишь недавно оттуда ушедшего. И этих юнцов, понятно, интересовали в первую очередь балы, праздники и охоты, а не государственные дела.

Меж тем дела были далеки от благолепия и порядка. Разбойников на дорогах расплодилось несказанное количество. Армия и флот в печальном состоянии - крайняя недостача амуниции и припасов, многие офицеры ввиду нехватки средств выдворены в отставку, строительство военных кораблей прекращено. Волновались калмыки и башкиры. По Петербургу гуляли подметные письма - писали, что-де у Евдокии Лопухиной есть сын, каковой скрывается на Дону у казаков, и опальная жена, отправленная Бомбардиром в монастырь, желает сына воцарить. Писали всякое... Шведы, оправившись несколько от былых уроков, полагали, что сейчас самое время рискнуть и отобрать назад отвоеванное у них Петром. Финансы, само собой, находились в крайне расстроенном состоянии, и их тщетно пыталась упорядочить Комиссия по коммерции, только что разрешившая последним указом строить заводы в Иркутской и Енисейской провинциях. Строить мог народ всякого звания - деньги пытались найти где только возможно.

Однако наших юных титулованных друзей все это заботило мало, тем более что императорское звание имело давнюю привилегию - государственные дела можно переложить на плечи приближенных, благо испокон веков охотников торопливо подставить плечо находилось гораздо больше, чем требовалось. Великий мастер и охотник подставлять плечо, герцог Ижорский пребывал в могиле, его с превеликой готовностью заменили Долгорукие. Фавор был небывалым - 19 ноября 1729 года объявлено, что император вскорости соизволит вступить в брак с княжной Екатериной Григорьевной Долгорукой. 30 ноября состоялась и помолвка, семилетнюю Екатерину начинают официально величать ее императорским высочеством.

Это было всего лишь повторение хода Меншикова, едва не женившего императора на своей Марье. Оно-то и тревожило фельдмаршала Василия Владимировича, самого уважаемого из всей фамилии, высказавшего, как ни странно, в тесном кругу недовольство помолвкой. Ларчик открывался просто - фельдмаршал боялся, что, идя по стопам Меншикова, Долгорукие разделят его участь. Так что состоялся крупный спор, раздоры и словопрения. Вообще отношения внутри фамилии мало напоминали братскую любовь и нежность - князь Алексей терпеть не мог сына Ивана, Екатерина ненавидела брата (что в будущем, стань она императрицей, неминуемо сулило Ивану определенные неудобства). Но это дела семейные. В минуту опасности полагалось действовать сообща.

Князь Иван, обер-камергер, тайный советник, майор Преображенского полка и кавалер высших орденов, при близком знакомстве со свидетельствами о нем современников симпатии особой, несмотря на его равнодушие к придворным интригам, не вызывает. Как раз потому, что энергия, не растраченная на паркетную грызню, с лихвой тратилась на развлечения, порой весьма непривлекательные. Поименно всех тех, кто получил тумаки от разгульной компании фаворита, мы не знаем - как не знаем в точности и имен всех женщин, имевших несчастье понравиться Ивану, - применять силу он в таких случаях не гнушался и не считал это чем-то зазорным. Словом, фигура отнюдь не лирическая. И тем не менее, и все же...

Вряд ли возможно быть в девятнадцать лет столь уж законченным подонком. Если вдуматься, это был не более чем до предела разбалованный своим особым положением юнец. Мог и оформиться в отъявленную сволочь. Мог и, перебесившись, блеснуть талантами - воинскими или иными, род Долгоруких дал России немало выдающихся людей. Однако кем мог бы стать князь Иван, оставаясь в коловращении столичного бомонда, гадать бессмысленно. Нам известно лишь, что однажды он понял, что влюблен в Наташу Шереметеву.

БАЛЫ 1729 ГОДА

О светелках, девичьих тюрьмах, уже прочно забыли. Никому уже не казалось богомерзким и идущим противу канонов российского бытия то, что кавалеры танцуют с дамами под завезенную из немцев музыку (хотя ударение в этом новом для Руси слове еще ставили на втором слоге) и ведут галантные словесные дуэли, сиречь флирт. Если для молодежи времен Петра I сие времяпровождение при всей его приятности оставалось иноземной новинкой, к коей следовало привыкать, то сейчас выросло второе поколение, уже не представлявшее себе жизни без балов и менуэта, - восемнадцатилетние 1729-го, как и молодежь любых других времен, смутно представляли себе то, что происходило до их рождения, и считали, что, конечно же, Санкт-Петербург, стольный град, существовал со дня сотворения мира или по крайней мере времен Владимира Крестителя.

Переведенная и напечатанная в год Полтавской битвы "Грамматика любви", учившая, "како вести любовные разговоры и возбуждать к себе симпатию", казалась уже, по правде говоря, немного устаревшей. Как и знаменитое "Юности честное зерцало", чуточку простодушно учившее, что за ествою не следует чавкать и чесати голову. И аккурат в 1729 году сын астраханского священника двадцатишестилетний Василий Кириллыч Тредиаковский, не ставший еще академиком и не вошедший в зенит своей славы, но успевший уже окончить московскую Славяно-греко-латинскую академию (старейший "вуз" Московского государства), побывать в Голландии и посвятить три года Сорбонне, перевел галантный роман аббата Талемана "Езда на остров любви"... (Интересно, что у истоков куртуазного французского романа стояли как раз священники - аббат Талеман, аббат Прево...) На родине, во Франции, творение Талемана уже устарело, но российские дворяне, воспринимавшие европейские моды с естественным отставанием, приняли как новинку странствия кавалера Тирсиса в поисках своей возлюбленной Аминты. Остров Любви, город Надежда, река Притязаний замелькали в галантных беседах, и политес требовал досконального знания сих вымышленных географических пунктов. Василий Кириллыч Тредиаковский сразу стал моден, был принят в знатных домах и мимоходом зело шокировал архимандрита Заиконоспасского монастыря, равно как и монастырскую ученую братию. Рассказывая оным о преподавании философии в Париже, ученый попович как-то незаметно дошел до утверждения, что господа бога-то, очень даже возможно, и нету... Некоторое смятение умов и толки о сей лекции никаких неприятных последствий для вольнодумца не возымели - российская инквизиция, пролившая неизмеримо менее крови, нежели ее европейские сестры, но все же обладавшая характером отнюдь не голубиным, на сей раз как-то просмотрела.

Но молодежь о дискуссиях в Заиконоспасском монастыре если и слышала, то краем уха, а что такое Сорбонна и где она помещается, вряд ли знала. Были занятия и поинтереснее. Звучали нежные переливы "Времен года" Вивальди, сменялись менуэтом, "королем танцев и танцем королей", сияли окна залы, сияли свечи, сияли драгоценные камни на высших кавалериях князь Ивана Долгорукого, сияли глаза Наташи Шереметевой, весь мир состоял из сияния и музыки, этим двоим казалось, что в мире существует все же что-то высшее и вечное, что это их первый танец - хотя он был бог знает которым по счету, о них уж и судачить перестали...

А бравый гвардионец поручик Голенищев, из числа обычных сокомпанейцев по буйству князя Ивана, сказал поручику гвардии и тоже сокомпанейцу Щербатову:

- Дурит Ванька, право слово. Сие ему несвойственно.

- Дурит, - согласился сокомпанеец Щербатов. - Вид, я тебе скажу, у него прямо-таки пиитический. Дрейфует по реке Притязаний, потерявши румпель. Однако же Натали...

Они переглянулись и молча покивали друг другу, соглашаясь, что Натали аббатовой Аминте вряд ли уступает, а то и превосходит оную (Талемана они, как и полагалось, штудировали старательно). А еще они, будучи ненамного старше князь Ивана, искренне полагали, что познали все удовольствия жизни, чуточку устали от нее и знают ее насквозь, знают все о всех наперед, а также - что ничего серьезного в жизни нашей не существует, а имеется лишь, согласно Екклесиасту, всяческая легковесная суета. Хотя мода на томную меланхолию должна была расцвести пышным цветом лишь лет через полсотни, с появлением "Страданий юного Вертера", провозвестники, как водится, наличествовали там и сям - ох уж эти провозвестники...

Поскольку все хорошее когда-нибудь кончается, кончился и бал, что было, в общем-то, не столь уж трагическим огорчением - их еще много предстояло впереди, - и началась веселая суета разъезда. Мажордом зычно выкрикивал кареты, факелы бросали на снег колышущиеся тени, скрипели полозья, догорали огни фейерверка, и князь Иван в одном кафтане сбежал по ступеням, чтобы распахнуть дверцу шереметевского возка (лакей догадливо смылся на запятки).

- Наталья Борисовна, - сказал он словно бы запыхавшись, хотя пробежал всего ничего. - Вскорости пришлю сватов...

Нежный мех воротника закрывал ее лицо, видны были только глаза, и не понять, то ли они смеялись, то ли нет. Золотой змейкой чиркнула по небу ракета и рассыпалась мириадом искр.

- Присылайте, князь, - сказала Наташа. - Выслушаю. А может, и со двора согнать велю. Не решила еще...

И прикрикнул на милых залетных осанистый кучер, князь Иван остался смотреть вслед возку, но долго не выстоял - подъезжали другие возки, коим он мешал, да и морозило. Он вернулся на крыльцо, откуда за ним давно вели наблюдение поручики Голенищев со Щербатовым.

- Ваня! - задушевно сказал поручик Щербатов. - Слышишь, Ваня, поехали к Амалии, а? Как раз съезжаться всем время, немочки будут непременно...

Князь Иван обозрел их так, словно они сей минут свалились с Луны и облик имели курьезный, от земного отличающийся напрочь. И ядрено послал бравых гвардионцев туда, куда они вряд ли собирались, да и не знали толком, где сии места находятся, хотя народу в них вроде бы послано преизрядно. Перед лицом такого афронта поручикам осталось лишь сыграть ретираду, разумеется не по указанному им адресу, - стопы они направили туда, где непременно будут немочки.

- Дурит, - Голенищев затянул прежнюю песню. - Теперь вот до сватов дошло... Дурь.

Поручик Щербатов то ли находился под влиянием демона противоречия, то ли глаза над нежным мехом собольего воротника подействовали и на него, - одним словом, он заявил не столь уж неуверенно:

- Однако ж не допускаешь ли ты, Вася...

- Чтобы Ванька был сражен Амуром? Чтобы Ванька? - От искреннего изумления Голенищев застыл на месте, как незаслуженный монумент самому себе. - Подобного от него не чаю.

Они остановились у темного здания Двенадцати коллегий, поодаль поскрипывали крылья ветряных мельниц, построенных еще при Бомбардире. Ветер лез под шубы, аки тать, поблизости дурноматом орал припозднившийся пьяный. Стояла обычная санкт-петербургская ночь, сыроватая даже в снежные морозы, и ее сырая влажность как бы укрепляла Голенищева в мыслях, что все на свете тлен, суета и несерьезность. Начинался новый, 1730 год.

"Чем день всякий провождать, если без любви жить?" - упрямо процитировал Щербатов Василь Кириллыча Тредиаковского.

- Пиитическая у тебя натура, сударь мой, - сказал поручик Голенищев. - Добро бы говорил такое француз - он человек легкий, у них тепло и виноград произрастает... Позволительно согласно политесу нашептывать вирши нежной барышне на балу - но шпагу по миновании в ней боевой надобности убирают в ножны. - Сентенция сия понравилась, было в ней нечто философическое. - Но постоянно разгуливать, шпагу обнажа, - смешно и глупо.

- Считаешь, передумает насчет сватов?

- Ну и не передумает, что с того? - Голенищев многозначительно поднял палец, отягощенный перстнем, амурным залогом. - Пойми, Степа, - Ваньке нашему подвернулась новая забава, только и делов. Натали - это тебе не Амалия и не прочие. Шереметева, не кто-нибудь, - ее силком в задние комнаты не поволочешь. Здесь все по-христиански обставить надлежит. А дурь Ванькина как пришла, так и пройдет, как барка по Неве. И будет Ванька, как и допрежь, душою честной компании, и будет все, как встарь. Как вон у Трубецкого...

РЕТРОСПЕКЦИЯ: МЛАДЫЕ ЗАБАВЫ

Разгульное шумство имело сомнительную честь быть в доме кавалергарда князя Трубецкого, чему сам генерал-майор был отнюдь не рад, но не по причине скупости или отвращения к пирушкам. С женой Трубецкого открыто жил князь Иван Долгорукий, фаворит и кавалер, и, оказывая внимание жене, не обделял таковым и мужа - ругал его матерно и отпускал оплеухи при случае и без случая, просто за то, что попадался на лестнице.

Сейчас, похоже, снова шло к оплеухам. Застолица была уже в состоянии крайнего изумления - кто-то флотский горланил подхваченную в далеком городе Любеке песенку о монахе, имевшем привычку исповедовать своих духовных дочерей по ночам; кто-то упаковал себя в медвежью шкуру и, взрыкивая, скакал на четвереньках; кто-то громогласно требовал послать за девками. Князь Иван пил мушкатель и прочие вина молча (что было плохим признаком) и время от времени с трезвой злостью стрелял глазами в князь Трубецкого - тот помещался где-то на окраине стола с таким видом, словно и стол, и дом были вовсе не его.

- Что-то женушки нашей не видно, князь, - громко заявил наконец Иван, но ответа не дождался и пока примолк. Притихшая было в ожидании потехи застолица вновь зашумела.

- Р-рота, слушай! - рявкнул разлегшийся посреди залы "медведь". - Кто мне отгадает, в чем различие меж князь Трубецким и самоедским оленем? Эх вы, темные! Рога у Трубецкого не в пример развесистей и гуще!

Хохот всколыхнул пламя свечей. Князь Трубецкой сидел с багровыми пятнами на скулах и зубы сжал так, что становилось страшно - вот-вот хрупнут в порошок... "Медведь" загавкал на него совсем не по-медвежьи и предпринял неудачную попытку выдернуть за ногу из кресла. Весело было несказанно.

- Да что ты его за ногу... - почти без запинки выговорил князь Иван и пошел к хозяину, придерживаясь за стол и сметая обшлагами посуду. - Что ты его за ногу, когда я его сейчас за шкирку... Кавалергарда этакого, чтоб ему со своей кобылой амур иметь... Из окна его, аки Гришку Отрепьева...

Он цепко ухватил Трубецкого за ворот и действительно целеустремленно поволок к окну. Трубецкой упирался, но не в полную силу, как-то слепо пытался оторвать Ивановы руки - словно в дурном сне, когда и пробуешь отбиваться от схватившего тебя кошмара, да и не получается. Никто не препятствовал - не усмотрели ничего невозможного в том, чтобы генерал-майор кавалергардов вылетел из собственного окна.

Князь Трубецкой был на полпути к окну, когда сикурс все же последовал - камер-юнкер Степан Лопухин, родственник Евдокии Лопухиной, а следовательно, и нынешнего императора, вмешался и после перемежавшейся с увещеваниями борьбы вызволил Трубецкого.

- В окно генералами швыряться - это уж, Ваня, чересчур, - сказал Лопухин рассудительно. - Пойдем, охолонись. Пусть его, мешает, что ли?

Иван стоял посреди залы, как стреноженный конь, и, казалось, прикидывал, кого бы огреть и чем.

- Степа, ну не пойму я, - сказал он с пьяным надрывом и где-то проглядывавшим недоумением, - я ж ему в морду плюю что ни день, с бабой его лежу, а он как библейский самарянин. Хоть бы отливался, что ли, не говоря уж утереться. Скучно смотреть на сего мизерабля... Ай... - Он тоскливо махнул рукой и отправился на прежнее место, пнув мимоходом "медведя". - Что с вами ни делай, все станете твердить: "Божья роса"...

Надо сказать, что никто в его слова не вдумывался, разве что поручик Щербатов, пришедший последним и менее других хмельной, короткую эту речь запомнил. Застолье продолжалось, веселье шло безостановочно и отлаженно, как часы работы известного мастера Брегета...

- ...Как у Трубецкого, - сказал поручик Голенищев. - Все как встарь.

- Не думаю я что-то, - сказал поручик Щербатов.

Просто ему казалось, что чем больше чего-то яркого, красивого и устойчивого будет наблюдаться в окружающей жизни, тем удачливей и лучше станет она, жизнь наша, на шарообразной земле, в том числе и для него лично. Чужое счастье заставляло верить и в не такое уж далекое свое, подстерегающее, быть может, уже при завтрашнем рассвете.

- Чем день всякий провождать? - упрямо повторил он, глядя на ленивое кружение мельничьих крыл.

- Надоел ты мне, мил друг Степушка, - сказал Голенищев. - Не хочу я с тобой спорить. Давай лучше об заклад биться на Ваньку?

- Давай, - сказал Щербатов. - Десять золотых - пойдет?

- Пойдет. Бьюсь об заклад, что и Ваньке Натали надоест вскорости, да и Ванька Натали осточертеет. И пойдет все как встарь, с наличием сторонних аматеров у Натали и метресок у Ваньки. Бабы - они таковы, - веско заверил Голенищев и поутишил голос, оглянувшись на всякий случай в сырую ночь. - Ежели покойная императрица с Вилимишкой Монсом имела долгий амур. Бамбардиру - Бамбардиру, Степушка! - верность не хранили, а уж Ваньке... - Он рассмеялся. - А забавно получается, Степа, - Петр Алексеич некогда имел симпатию с Анной Монс, а его супруга впоследствии - с Вилимом, оной Анны родственником. Кувдштюки судьба выкидывает, право. Эх, промотаю я твои золотые с Амалией...

То, что судьба подкинет третий вариант разрешения их спора, они не могли и предполагать. Как и все остальные, впрочем.

Наташа, покинув возок, поднималась на крыльцо шереметевского дома.

НАТАЛЬЯ БОРИСОВНА ШЕРЕМЕТЕВА

Ей исполнилось шестнадцать. Она была дочерью генерал-фельдмаршала Бориса Шереметева, верного и умного птенца гнезда Петрова, военного и дипломата, что ходил в Азовский и Прутский походы, дрался под Нарвой и под Полтавой, бивал шведов у Эрестфера и Гумельсгофа, брал на шпагу Нотебург и Дерпт, был родней Романовым по общим предкам времен Дмитрия Донского и за немалые заслуги перед Российской державою пожалован Петром первым в России графским титулом. И умер, когда дочери не было и шести, будучи шестидесяти семи лет от роду.

Отца она помнила плохо и по причине малолетства, и оттого, что в Петровы времена птенцы его гнезда месяц проводили дома, а десять находились вдали от оного по военным и иным государственным надобностям. Воспоминания были зыбки и неразличимы, как лики икон древнего письма: упадет солнечный луч - высветит смутную тень, погас - и снова ничего...

Ей исполнилось шестнадцать - то самое второе поколение, в глаза не видевшее бород и охабней, зато узнававшее сразу, что их непременная обязанность - учиться на европейский манер. Только Европа Европой, а мамок и нянек, происходивших из крепостного сословия, не извели и бурные, будоражные петровские времена. И слава богу, сдается. Няньки-мамки остались те же, в том же русском платье и с русской памятью, идущей даже не от Владимира Крестителя - от Кия, антов и будин... да откуда нам знать точно, из какой глуби веков? Мы без запинки перечислим греческих богов, главных и средненьких, а свои корни, свою глубину сплошь и рядом не знаем трудами иных деятелей, тщившихся отобрать у нас нашу память...

Мать любила Наташу "пребезмерно", и хотя сама была не искушена в книжной премудрости, понимала, что без нее ныне нельзя. С учителями обстояло не так уж блестяще, но Шереметевы могли себе позволить самое лучшее. И Наташа его имела. Учителя наставляли грамоте, иностранным языкам и прочему необходимому. Она знала, что Земля круглая, как ядро (хотя трудно в это верилось), что между Старым и Новым Светом лежала некогда потонувшая страна Атлантида, что Александр Македонский едва не завоевал однажды весь мир, но умер (может быть, от непосильности сего предприятия), что Францией некогда правила русская королева, а басурманский Стамбул был прежде христианским Царьградом. Читала разное - и Ливиевы истории, и житие Клеопатры, имевшей смелость убить себя совместно с амантом, дабы не попасть в плен к врагу, "Повесть о храбром мореходе Василии Кориотском" - может быть, первый русский приключенческий роман, - сочинение неизвестного автора об удалом моряке, что был похищен пиратами и претерпел великие невзгоды и долгие скитания, но избежал всех опасностей и добрался все же в родные края к своей любимой. И еще многое.

А была еще и нянька Домна, ее покойный глуховатый голос, бесконечные рассказы в долгие вечера - про колдунов, что оборачиваются волками, перекинувшись через пень с воткнутым в него ножом; про огненное царство, Потока-богатыря и царя Трояна; про верную любовь и лютых чудищ; про храбреца, что отрубил руку моровой Язве и умер сам, но Язву от людей прогнал. И многое другое.

Печатные строки книг о живших некогда людях, их бедах и удачах переплетались с неизбывной и прочной памятью славян, переплетались, свивались, текли единым ручейком, и все, вместе взятое, учило жить, учило чувствам и силе, верности и упорству. Переменчивость и постоянство, подлость и верность не всосешь с молоком матери, человека всему учат люди, и хвала ему, если он перенял одно хорошее и никогда таковому не изменял. И как жаль, что мы ничего почти не знаем о тех мамках-няньках, игравших, несмотря на веяния времени, не последнюю роль в том, какими росли и какими потом становились наши предки, помним только одну, из Михайловского, а остальные имена утекли, как песок сквозь пальцы...

Когда ей сравнялось четырнадцать, умерла мать. Единственной опорой оставался брат, что был годом старше, но опоры, прямо скажем, не получилось, и на два года дочь фельдмаршала становится едва ли не затворницей в родительском доме, желаниям не дается воли, мир существует где-то в отдалении. Через два года молодость все же берет свое, к горю тоже можно, оказывается, притерпеться (одно из первых взрослых наблюдений), и Наталья Шереметева выходит в свет - красавица, умница, одна из богатейших невест империи. Женихи летели, как ночные бабочки на свечу.

И непременно опаливали крылья - ни один не задевал душу. А потом появился князь Иван Долгорукий, и все помчалось, как фельдъегерская тройка.

Он был словно королевич из сказки, честное слово. Он был первая персона в государстве после императора, сияли высшие кавалерии, казалось, что сказка происходит наяву, и хотя шестнадцать лет - это шестнадцать лет, было же еще что-то, не исчерпывавшееся одним восхищенным любованием сказочным королевичем? Несомненно было, иначе просто не объяснить последующего...

...Она сбросила шубу на руки старому лакею, помнившему еще Тишайшего, и неслышно шла по темным коридорам, где когда-то со сладким ужасом мечтала в детстве встретить домового, да так и не встретила. Присела в кресло перед застывшим камином, украшенным литыми аллегорическими фигурами из греческой мифологии. Полосы бледного лунного света косо лежали на полу. Было покойно, несказанно хорошо и немножко страшно - жизнь предстояла новая и совершенно уже взрослая.

Няньку Домну она угадала по шагам и не обернулась, не пошевелилась.

- Пошто без огня?

Со времен первого осознания себя была знакома эта милая воркотня. Был ли у няньки Домны возраст? Кажется, нет, и ничуть она не менялась - так казалось Наталье Борисовне Шереметевой с высоты ее немалых шестнадцати лет.

Колышущееся пламя пятисвечника дергало за невидимые ниточки ломаные тени, и нянька Домна, как всегда, ворчала на всех и вся: что Новый год они давно уже почему-то отмечают не по-людски, студеной зимой вместо привычной осени; что и годы считают по-новому, пусть и от рождества Христова, да все равно порушен прадедовский лад; что платья нынешние с их вырезом - все же срамота; что лапушку там, ясное дело, не покормили, а что это за праздник, ежели одни пляски без угощения; что... Одним словом, и соль-то раньше была солонее, и вода не такая мокрая.

- Да что же это на тебе лица нет? - усмотрела Домна в зыбком полумраке.

- Засылает сватов, - сказала Наташа шепотом, но ей все равно показалось, что эти тихие слова прошумели по всему дому. Бросилась няньке на шею и засмеялась безудержно, пытаясь смехом прогнать последнюю неуверенность и страх. - А я сказала... я сказала... может, и со двора сгоню...

Нянька Домна обняла ее и тихо запричитала. Ничего плохого она не ждала, но так уж повелось от седых времен чуров, щуров и пращуров с позабытыми именами, так уж полагалось провожать невесту - с плачем...

Сговор Натальи Шереметевой и Ивана Долгорукого отпраздновали чрезвычайно пышно, вследствие чего, в частности, поручики Голенищев и Щербатов едва скрылись от рогаточных сторожей, жаждущих пресечь поручиковы восторженные безобразия. О Наташе наперебой восклицали: "Ах, как она счастлива!" - что истине полностью соответствовало.

А через несколько дней по холодному недостроенному городу Санкт-Петербургу лесным пожаром пронеслись тревожные слухи - у императора оспа! И тем, кто вхож во дворец, спать стало некогда.

1730: НАД ПРОПАСТЬЮ

Из головинского дворца, где обитал Алексей Григорьевич Долгорукий с семейством, помчались гонцы к родственникам. Родственники съехались незамедлительно. Один за другим подъезжали возки, торопливо чавкали по влажному снегу меховые сапоги, и временщик распадающегося времени Алексей Григорьевич встречал слетевшихся лежа в постели, с лицом, которое для вящего душевного спокойствия следовало бы поскорее занавесить черным, как зеркало в доме покойника. Искрились алмазные перстни, блестело золотое шитье, посверкивали кавалерии, и привычная роскошь только усугубляла смертную тоску, напоминая о сложенном из неошкуренных бревен домишке в далеком Березове. Могло кончиться и хуже, совсем уж плохо - колья и каменные столбы убраны с санкт-петербургских улиц не столь уж и давно...

Молчание становилось нестерпимым, и кто-то обязан был его прервать. Фельдмаршал Василий Владимирович знал, сколь тягостны перед боем такие вот томительные минуты ожидания, но начал все же не он.

- Император не оправится, - сказал Алексей Григорьевич. - Надобно выбрать наследника.

- Выборщик... - негромко, но вполне явственно пробормотал фельдмаршал.

- Кого? - скорее жалобно, чем любопытно спросил знаменитый дипломат Василий Лукич.

- Искать далеко не надобно. Вот она! - Сверкнули алмазные лучики, палец Алексея указывал на потолок, как попы указывают на небо, суля якобы имеющиеся там высшую справедливость и надежду.

Над ними в своей комнате захлебывалась злыми рыданиями княжна Екатерина, нареченная невеста императора, уже привыкшая было мысленно именовать себя Екатериной Второй и мечтавшая втихомолку о том сладостном дне, когда сможет открыто ухайдокать в Сибирь брата Ваньку, - отношения меж родственниками в семье Долгоруких, как мы помним, были братскими и нежными...

Некоторое время родственники привыкали к услышанному.

- Неслыханное дело, - твердо сказал фельдмаршал. - Катьку твою? Да кто захочет ей подданным быть? Не только посторонние, но и наша фамилия не захочет, я первый...

- Не говорил бы за всю фамилию, Васенька, - дипломатически равнодушным тоном обронил Василий Лукич.

- Изволь. Я первый Катьке подданным быть не захочу. С государем она не венчалась.

- Не венчалась, да обручалась, - сказал Алексей, и двое других Григорьевичей согласно закивали.

- Венчание - одно, а обручение - иное. - Фельдмаршал с военной четкостью гнул свое. - Да если бы и была она супругой императора, то и тогда учинение ее наследницей напрочь сомнительно. Сбоку припека - Катька...

- Припека? - рявкнул от окна князь Иван, фаворит, и разразился матерной бранью. - Почему же Алексашке Меншикову вольно было возвести на престол чухонскую коровницу? (Все поневоле опасливо оглянулись в разные стороны.) Не ты ли ей, фельдмаршал, подол лобызал не хуже прочих? А то и не подол? (Фельдмаршал презрительно отплюнулся в сторону мальчишки и промолчал.) Лобызал подол, чего там. Теперь же не о коровнице идет речь - о княжне древнего рода. Не худороднее Романовых, я чаю, да и давно ли Романовы на престоле? И не сын ли все же Бомбардир патриарха Никона? Почему Меншиков мог, я вас спрашиваю? Дерзости больше было? Да уж надо полагать... Хоть и пирожками некогда торговал.

Родственники смотрели на него с изумлением - впервые на их памяти этот беспечный юнец кипел настоящей боевой злостью, словно перед лицом опасности в нем забродила-таки кровь всех прежних Долгоруких, немало помахавших мечом за время существования государства.

- Дело, - сказал Алексей. - Уговорим графа Головина, фельдмаршала Голицина, а буде заспорят, можно и прибить. Василий Владимирович, ты в Преображенском полку подполковник, а Ваня майор, неужели не сможем кликнуть клич? Поднимала Софья стрельцов, поднимал Петр Алексеевич полки, поднимал Алексашка гвардию. Что же, кровь у нас жиже?

- Ребячество, - отмахнулся фельдмаршал. - Как я полку такое объявлю? Тут не то что изругают, а и убить могут...

- Персюков ведь не боялся?

- То персюки, - сказал фельдмаршал. - А тут русские солдатушки. По двору разметают...

Григорьевичи вертелись вокруг него, как ловчие кобели вокруг медведя, наскакивали, скалились, брызгали слюной, матерно разорялись, снова напоминали, что и Романовы - не Рюриковичи, вспоминали о дерзости Меншикова, Лжедмитрия и Софьи, увещевали, грозили, что решатся сами и как бы тогда не оказаться Василью свет Владимировичу где-нибудь в неуютном месте. И все напрасно - фельдмаршал не затруднялся перебранкой и в конце концов покинул залу вместе с братом Михаилом, за все время так и не обронившим ни словечка.

Молчание снова давило в уши. Не так уж далеко отсюда ядреным солдатским сном спали гвардейские казармы, и, если рассудить, не столь уж безнадежной была идея подправить русскую историю при помощи граненых багинетов. Случались примеры в недавнем прошлом. Да и в будущем льдистый отблеск гвардейских штыков будет не единожды ложиться на трон русских самодержцев - штыки возьмут в кольцо Брауншвейгскую фамилию, замаячат поблизости при болезни Елизаветы, поставят точку на судьбе Петра III, мартовской ночью сомкнутся вокруг Михайловского замка, едва не опрокинут напрочь престол в славном и шалом декабре месяце. Но на этот раз штыки останутся там, где им и предписано уставом, - в казармах. Не хватит решимости их посредством переписать историю русской государственности, - видимо, все же ушла водой в песок былая смелость и боевой задор Долгоруких, рука потеряла твердость, заманчивый треск гвардейских барабанов неотвратимо уплывал вдаль, как ни вслушивайся, и вместо эфеса шпаги под руку упрямо подворачивалось очиненное гусиное перо...

- Нужно же делать что-то, - сказал Иван Григорьевич, выражая этим и упование на то, что делом займется кто-то другой, не он.

- Остерман... - заикнулся Сергей.

- Продаст, - сказал Алексей. - Не за рубль, так за два.

О гвардии уже больше и не поминали - спасение было в пере.

- Император должен оставить духовную, - бесстрастным до бесполости дипломатическим голосом сказал Василий Лукич.

- Когда ж он ее напишет? Совсем плох...

(Они упрямо делали вид, что не желают понимать, - страшно было идти до конца и называть вещи своими именами.)

- Император должен оставить духовную, а напишет ее он или нет - дело десятое.

(Потому что не идти до конца было еще страшнее.)

- Вот и пиши, - сказал Алексей.

Василий Лукич примостился было у камина с пером и бумагой, но вскорости сослался на плохой почерк - он был дипломат и предусматривал любые случайности. С его и Алексея слов писать стал было Сергей Григорьевич.

- Погодите, - сказал Иван, белее собственного кружевного воротника. - Посмотрите - письмо государя и мое письмо. Моей руки от государевой не отличить, сам государь не мог - мы с ним не единожды в шутку писывали...

Сличили. Отличить действительно было невозможно.

- Дело, - сказал Алексей. - С богом, Ванюша...

Он терпеть не мог сынка Ванюшу, но на того была сейчас вся надежда. Иван писал духовную в пользу сестры Екатерины. Он терпеть не мог сестрицу Катеньку, но в ней сейчас было все спасение. Спокойное и беспечальное бытие, кавалерии, женщины, шитые золотом мундиры и сама жизнь - все имело опору лишь в белом листе бумаги с голубоватыми водяными знаками голландской фабрики, и никто не думал о метавшемся в жару мальчишке.

- Все, - сказал Иван хрипло.

Алексей тщательно изучил духовную.

- Дело, - повторил он. - Сергей, допиши уж и свою. Вдруг государь подпишет...

Государь ничего уже не мог подписывать. Он беспрерывно бредил, все звал к себе Остермана и не узнавал его, когда Остерман на цыпочках приближался. Наконец император словно бы вернулся в сознание, посмотрел осмысленно и вполне внятно выговорил:

- Запрягайте сани, хочу ехать к сестре...

(Его сестра Наталья Алексеевна умерла годом и двумя месяцами ранее.)

И умер - четырнадцати лет и трех месяцев с днями.

Оспопрививание в Европе стало распространяться лишь через шестьдесят с лишним лет.

1730: НАТАША

Утро девятнадцатого января выдалось как страшный сон, только вот проснуться нельзя. Она видела, что глаза у окружающих заплаканы, спрашивала о причинах - ей не отвечали, настаивала - взгляды скользили в сторону, и когда молчать стало вовсе уж невмоготу, ей сообщили осторожно, что сегодня ночью, поскольку все от Бога, государь Петр II Алексеевич в бозе...

Он был тезка великого деда и по имени и по отечеству, но счастья и не то что славы - самой жизни ему не прибавило.

Дальше все плыло. Наташа не различала ни лиц, ни комнат, не знала, куда идет и идет ли вообще. Унять ее рыдания не могли, как ни пытались. Снова, как в тот страшный день смерти матери два года назад, настойчиво надвигалось видение ледохода, но не веселого весеннего - по серой воде ползли угрюмые серые льдины. Это была погибель.

Ее не могли утешить, не могли заставить сесть за стол и проглотить хоть кусочек, сквозь слезы она твердила одно:

- Пропала... Пропала...

В австерии на Мойке, закрытой из-за императорской кончины, но открытой со двора для завсегдатаев, поручик Голенищев, зверски перекосив лицо, шумно занюхивал копченой селедкою только что опрокинутую чарку. Покончив с сим ответственным делом, сказал поручику Щербатову:

- Шереметевым от сей печальной кончины ни горячо, ни холодно, все равно что нам, грешным. А вот Долгоруким - тем, конечно, может выпасть по-всякому. Обручение - не венчание, так что Натали следует Ваньке отказать по причине его полной неопределенности, и в счастии ей недостатка не будет. Мои, кажись, золотые, Степушка...

Но был он весел не так чтобы уж очень. Поручик Щербатов угрюмо пил, ему было тоскливо и почему-то все время холодно.

Довольно скоро придуманная для Наташи Голенищевым диспозиция дальнейшего поведения пришла в голову и тем, кто суетился вокруг нее в тщетных попытках утешить, - не столь уж мудреным был выход и оттого пришел в голову одновременно многим. Очень скоро ей сказали все это в глаза - что после случившейся сегодня ночью смерти жених такой мало чем отличается от камня на шее, что ничего, если здраво рассудить, не потеряно и поправить дело можно в два счета - отказать, и вся недолга; что ей пошел семнадцатый и жизнь только начинается; что не стоит своими руками разрушать эту долгую в почете и достатке жизнь ради отгулявшего свое пустоцвета Ваньки Долгорукого. Советчики торопились, перебивали друг друга, спеша утешить, унять слезы, наставить глупую девчонку, не понимающую, что спасение рядом и заключается в нескольких коротких словах.

Сначала думали, что ничего она от горя не понимает, но оказалось, что все прекрасно поняла, и увещевания стали помаленьку стихать. Все разбивалось об упрямую непреклонность синих глаз. Она сказала:

- Я шла за него, когда он был велик. Что ж, отказать, когда он стал несчастлив? Честна ли я тогда буду? Сердце отдано одному, и назад я его отобрать не вправе...

Это было не настроение минуты, а взрослая решимость, с какой мчался в атаку Борис Шереметев, участвовавший, случалось, и в тех походах, что окончились для русской армии бесславно, но никому никогда не показывавший спины. Наташа повторила свое два раза и замолчала. От нее постепенно стали отступаться - эта яростная наивность была сильнее гневного отпора. Родня помаленьку начала исчезать, отправлялась восвояси и думала лишь о том, как бы не нырнуть в омут следом за сумасшедшей девчонкой. Кто будет на престоле, еще не знали, но в том, что Долгоруким пришел конец, сомнений не оставалось никаких - ясно было и без барометра, что буря близка.

Ближе к вечеру во дворе заскрипели полозья, и по коридорам пронесся опасливый шепоток - приехал князь Иван. Слуги от него прятались, как от плетущейся по селам Моровой Язвы из давних преданий. В залу его провела нянька Домна, по причине преклонных лет и преданности лапушке не боявшаяся никаких коловращений жизни. Он шел к Наташиному креслу долго-долго, через всю, казалось, Сибирь, и, дойдя, рухнул на колени. Наташины пальцы запутались в его нечесаных со вчерашнего дня волосах.

- Ты-то не бросишь? - только и хватило его сказать.

По першпективам мела легкая поземка, сдувая верхушки сугробов. Одинокий возок Долгорукого чернел во дворе дома, который сейчас объезжали десятыми улицами, как зачумленный. В большой нетопленой зале плакали и клялись друг другу в верности двое, почти дети по меркам двадцатого века, а по меркам своего - вполне взрослые кандидаты в государственные преступники, оказавшиеся волей судьбы в центре жестокой коловерти. Обещания в верности звучали весьма серьезно - время, отведенное на жизнь в верности, в любой миг могло сузиться до лезвия топора.

В своем доме сидел вице-канцлер Андрей Иванович Остерман и с превеликим напряжением ума думал хитромудрые и решительные мысли. Русский он освоил давно, но думал все же по-немецки - так было привычнее. Барон Шафиров Петр Павлович, внук крещеного еврея (враг Меншикова, в том числе и из-за изданного светлейшим указа, обрубившего тянувшиеся в Россию щупальца еврейских финансистов), заправлявший ныне посольскими делами, думал по-русски. И еще многие в эти дни мысленно играли в шахматы, где проигравшие фигуры не просто покидали доску. Взад-вперед метались гонцы, ничего не доверялось бумаге. Штыки были в казармах.

1730: ДАЛЬНЕЙШЕЕ

Одиннадцатого февраля из лефортовской церкви двинулось траурное шествие - везли прах императора. Стреляли пушки. Шпалерами стояли гвардейские полки. Не обошлось и без скандала - княжна Екатерина Долгорукая, в которой заносчивость, видимо, пересилила и заслонила все остальные чувства, требовала себе места и всей обстановки, приличествующей особам императорского дома. Остерман имел лицо без всякого выражения, жили только глаза, но и по ним ничего невозможно было понять. Долгорукой отказали, и в шествии она участвовать отказалась. Шепотом передавали ее прозвище, только что данное неизвестно кем, - Разрушенная...

Шествие началось духовными персонами - архиереями, архимандритами (патриарха всея Руси в наличии не имелось, без него волею Бомбардира как-то обходились который уж год). Несли государственные гербы - прилетевших некогда с белых скал Босфора двуглавых орлов, так никогда и не вернувшихся обратно на купол Айя-Софии. Несли короны, кавалерии на черных подушках. Нес кавалерию святого Андрея Первозванного и князь Иван Долгорукий, а два ассистента вели его под руки.

Таким его и увидела Наташа из окна шереметевского дома - траурная епанча до пят подметает полами снег, флер свисает со шляпы до мерзлой земли, страшно бледен. Поравнявшись с ее окном, поднял голову, нашел ее глазами и сказал полным смертной тоски, словно это его хоронили, взглядом: вот, провожаем... Она поняла. Наплывал, громоздился серый ледоход - погибель.

Иванове умение подражать почерку императора оказалось ни к чему: остальные шесть членов Верховного тайного совета просто-напросто и внимания не обратили на предъявленную Алексеем Григорьевичем и Василием Лукичом духовную (весьма похоже на то, что будь духовная тысячу раз подлинной, ее все равно определили бы для более прозаического употребления). Совет провозгласил императрицей дочь Иоанна Алексеевича курляндскую герцогиню Анну. Бабье царство российского восемнадцатого века водворялось надолго, а Елизавета Петровна была даже рада, что о ней забыли, - в ту пору она еще не стала знаменем определенных кругов, и благоразумнее было прозябать в отдалении от трона...

В сердце Наташи, пока еще Шереметевой, вспыхнула было надежда на что-то светлое. После торжественного въезда Анны Наташа, возвращаясь домой, проезжала через гвардейские полки, уже стоявшие вольно. Ее узнали. К ней подбегали и кричали:

- Отца нашего невеста!

- Борис Петровича дочка!

- Матушка, лишились мы государя!

Звенели, сталкиваясь, штыки, на нее смотрели с надеждой, которую она сама пыталась обрести в других, и неизвестно чего от нее ждали. Но появились и другие лица, обрадованно-злобные, зашумели и другие голоса:

- Прошло ваше время!

- Нынче не старая пора!

- Высоко сидели Долгорукие, как-то падать будете!

Было выкрикнуто и хуже. Кучер хлестнул лошадей, и зеленые кафтаны шарахнулись от оскаленных пенных морд. Случившийся поблизости поручик Голенищев тщательно прицелился и от души вмазал в ухо выкрикнувшему непотребство - из галантности и от снедавшей его тоскливой неуверенности в будущем.

Впоследствии ему этот демарш припомнили.

В поезде императрицы Анны Иоанновны пребывал и сын придворного служителя герцогов курляндских Эрнст-Иоганн Бирон, простерший свою преданность императрице и до ее постели. Эрнстом Ивановичем он приобвыкнет называть себя несколько позже, но в том, что русским народом должно управлять не иначе как кнутом и топором, убежден уже сейчас.

1730: АННА

Верховный тайный совет мало надеялся на божий промысл и потому предусмотрительно составил для государыни императрицы кондиции, сиречь особые договорные условия, по которым государыня не вольна была управлять решительно ничем, зато Совет, понятно, решал и приговаривал все. Государыне оставался почет без власти на аглицкий манер, чего она решительно не хотела. Обещание свято соблюдать кондиции она, понятно, дала (иначе и в Россию не впустили бы, и не миропомазали), но вскорости огляделась, присмотрелась к умонастроениям и поняла, что союзников для решительного наступления на "верховников" найдет преизрядно.

Оказалось, что Верховный тайный совет осточертел всем. Духовенство, Сенат, придворные, армия - все ненавидели эту учрежденную покойным Меншиковым "восьмибоярщину" (как выразился неизвестный острослов). Прозвище распространилось широко. Вспоминали, что семибоярщина - боярское правление после свержения в 1610-м Василия Шуйского - ничего хорошего не принесла, наоборот - привела к призванию поляков и долгой смуте. Никто, разумеется, не думал, что и восьмеро "верховников" накличут какого-нибудь иноземного супостата, но само сравнение с семибоярщиной звучало крайне нелестно. Собственно говоря, выступили не за Анну, а против Совета...

Снова был треск гвардейских барабанов, символизирующий, как в последние годы повелось, якобы всенародную волю, и окрыленная общей поддержкой государыня императрица соизволила собственноручно разорвать исполненные на лучшей бумаге кондиции. Она, как ясно всякому, была невинна - она лишь исполняла всеобщую волю, не в состоянии противиться по присущим ей мягкосердечию и кротости...

Русское дворянство заплатило страшную цену за свое выступление на стороне Анны против кондиций. В течение ее десятилетнего царствования двадцать одна тысяча русских дворян будет казнена или сослана. Прочие неблагородные сословия понесут не менее тяжелые жертвы, - но кто в те времена считал, не говоря уже о том, чтобы помнить поименно, угодивших на плаху или в Сибирь простолюдинов...

И никто тогда не подумал (да и мы, до обидного скверно знающие отечественную историю, об этом забыли), что кондиции эти, собственно говоря, представляют собой первую писаную российскую конституцию, ограничивающую власть и произвол самодержца - какими бы соображениями она ни была продиктована...

1730: СВАДЬБА

Пришла весна, земля вновь становилась мягкой и теплой, наливалась свежей зеленью трава, цвели яблони, с юга тянулись птицы. Бирон обживался и осматривался. Анна подолгу и часто советовалась с Остерманом.

Из Первой Камчатской экспедиции, длившейся пять лет, возвратился со товарищи Витус Беринг, офицер русского флота датского происхождения. Экспедиция составила карту восточного побережья Азии и пролива, названного впоследствии Беринговым (хотя первым по нему прошел за сто лет до Беринга Семен Дежнев, немалы и заслуги Беринга, и потомки в равной мере воздали обоим, разве что одному достался в вечное владение пролив, другому мыс). Составила прекрасное описание Чукотского носа. К сожалению, северо-западных берегов Америки на этот раз не достигли, они остались в стороне.

О придворной чехарде экспедиция имела самое смутное представление и не стремилась разобраться подробнее. Витус Ионассен и его офицеры были больны лишь парусами и далеким холодным океаном. Представившись, как водится, императрице, они вернутся к далеким берегам и всем, что происходило на устойчивой земной тверди, интересовались мало.

В Москву из Березова вернулись сын и дочь Меншикова. Сын восстановлен в поручиках Преображенского полка, дочь - в камер-фрейлинах. Таким образом, удачливый князь Римский скончался, не узнав, что до полной реабилитации ему оставался неполный год...

Особых громов пока не наблюдалось. Елизавета притаилась, как мышка. Остерман безмолвствовал. Шафиров смотрел загадочно. Гвардия усердно спускала по кабакам выданное в честь коронации денежное награждение.

И пронеслась весть, что в загородном имении Долгоруких Наталья Борисовна венчается с Иваном.

Ни один человек из немалой шереметевской родни, не говоря уже о знати, наперебой торопившейся когда-то на сговор, на нее не явился. Наташа приехала в карете с двумя старыми няньками, слезы вытерла, лишь подъезжая к имению, и все равно каждому было ясно, что она долго плакала. Ни у кого уже почти не оставалось сил притворяться беспечальными и довольными, и общая растерянность поневоле передалась священнику с причтом - не знающий русского языка иноземец мог и не понять, что в церкви происходит, - вполне возможно, что и по покойному читают...

То же продолжалось и за свадебным столом - как полагалось, желали счастья, как полагается, пытались веселиться, но вино лишь прибавляло угрюмости, а добрые пожелания звучали злой издевкой.

И тогда из-за стола встал поручик Щербатов, купно с поручиком Голенищевым приглашенный на свадьбу (оба, претерпев предварительно некоторое колебание духа, все же явились - молодая русская гвардия недостатком дерзости не страдала).

Он махнул музыкантам, бросил им денег, сколько смог за раз вытащить из кармана, и пустился в пляс - с озорным Преображенским посвистом, с прихлопом и притопом, безжалостно молотя каблуками паркет. Музыке он следовал мало, да и не рассчитана была европейская жеманная музыка на русскую душу, кою наши соотечественники испокон веков привыкли носить нараспашку. Вся лихость и азарт, все российские необозримости, вся удаль скока русской конницы и память о богатырях князя Владимира были вложены в этот пляс под нависающей опалой. Назад дороги не было, пляс мог и аукнуться, но как ни крути, а двух жизней не проживешь, и Степа Щербатов, бретер, дебошан и галант, выстукивал каблуками нечто вовсе уж непредставимое за границами Российской империи. И зажег-таки музыкантов, заигравших что-то огневое.

Вокруг него уже вился мелким бесом, ходил вприсядочку поручик Голенищев, и еще кто-то из молодых торопливо лез из-за стола, и по застолице шумнуло:

- Гой-да!

На лице Наташи появилась первая за этот день улыбка, отразившаяся на лице Ивана и, довольно бледно правда, на физиономии Алексея Григорьевича.

Отзвуки лихого перепляса долетели и до задворок конюшни, где собралась вокруг штофа долгоруковская дворня. Щербатовский кучер Михаила, доставивший сюда поручиков, осанисто оглядел соседей и сообщил:

- Эт-што... Давеча барин с господином Голенищевым немцеву корову в ботфорты обули и по першпективе гулять пустили...

Словом, кое-какое веселье все же наладилось.

А через несколько дней - грянуло!

1730: КРАХ

Апрельский манифест императрицы, гласящий о прегрешениях Долгоруких, весьма пространен. Прегрешения эти действительности наверняка не соответствуют - на проигравших испокон веку было принято вешать всех собак. Штудируя манифест, можно было подумать, что во всех горестях и бедах империи за последние годы виноваты исключительно Долгорукие и тотчас по их удалении настанет невыносимо райская жизнь. Но, как лапидарно подметили древние латиняне - любители и создатели чеканных афоризмов, все в таких случаях упирается в простые слова - горе побежденным. Переводя вовсе уж небрежно - не за то вора бьют, что украл, а за то, что попался...

Василию Лукичу отныне высочайше повелено было стать губернатором в Сибири, Михаилу Владимировичу - в Астрахани, Ивану - воеводой в Вологде, Алексею и Сергею Григорьевичам предписано отбыть в свои дальние деревни. Фельдмаршала Василия Владимировича всего лишь просто отставили пока от дел.

Это была немилость, но все же не ссылка, и Долгорукие облегченно вздохнули, едва ли не благодушно встретив предписание отобрать у них все кавалерии...

Однако противника они недооценили. Кому-то из апостолов нового царствования пришло в голову, что злопамятные Долгорукие могут оказаться и опасными как правители отдаленных рубежей - таковые издавна были маленькими царьками в благополучном отдалении от царя большого. К тому же ропота и возмущения в верхах участью Долгоруких, коего вполне обоснованно опасались непрочно еще сидевшие апостолы и сама Анна, не последовало. Так что можно было ударить и посильнее.

Ударили. Ворота Шлиссельбургской крепости, русской Бастилии, на вечные времена захлопнулись за князем Голицыным, одним из "верховников", образованнейшим человеком, прямо причастным к созданию первой русской конституции. Долгорукие, обуреваемые сложной смесью печальных и радостных чувств, уже разъехались, но последовал новый приказ, и в разные стороны поскакали вслед воинские команды...

Мать Григорьевичей из-за сына Сергея ведено было сослать в Ораниенбург, Ивана Григорьевича - в Пустозерск, Василия Лукича - в Соловки. Алексея Григорьевича, дочь его Екатерину, сына его Ивана с супругой Натальей - в Березов, туда, где умерла красавица Марья Меншикова и сам герцог Ижорский, угодивший в это гиблое место трудами Долгоруких. Не в оковы и камеры, но - в острог, за высокий частокол с глухими воротами. Без права письменного и иного сообщения с внешним миром, на вечные времена, как любили выражаться самодержцы. Правда, "вечность" эта сплошь и рядом кончалась со смертью самодержцев, но до этой смерти ссыльным нужно было еще дожить...

Поручик Голенищев без разжалования и лишения дворянства раскассирован из гвардии и выписан в захолустный пехотный полк. Точно так же сохранивший чин и прежнее состояние поручик Щербатов отправлен в одну из крепостишек Оренбургской линии, к немирным башкирцам. Времени проститься им не выдалось. По причине своей незначительности они в дальнейшем избегли внимания всевидящего державного ока, и, право же, при тех порядках, что установились на следующее десятилетие, лучшей участи для поручиков не следовало и желать. Позже они уяснили это и сами.

БЕРЕЗОВ, ВЕК ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Дальнейшая жизнь Ивана и Натальи Долгоруких на протяжении восьми лет не требует многословного описания ввиду ее полной обыденности. Просто - жили. Небогато, но вместе, не так уж радостно, но и не столь уж беспокойно. Просто жизнь, в которой они были друг у друга, а это что-то да значило, и небо не казалось серым, а тоска вовсе уж беспросветной, и каждый самим своим присутствием помогал другому удержаться. Словом - "Чем день всякий провождать..." А потом появился и сын Михаил, для которого весь мир состоял лишь из Березова.

О ссыльных, правда, не забывали - весной 1732 года для отобрания у них всех драгоценностей, а у Разрушенной - и драгоценного портрета Петра II прискакал гвардейский сержант Рагозин. И вновь на несколько лет настала тишина. Стража понемногу теряла предписанную свыше зверообразность, меж ними и подлежащими надзору, как часто бывало в таких случаях, возникли почти дружеские отношения - за годы привыкли друг к другу, а если разобраться, и стража, и ссыльные сидели в одной тюрьме. Ведь, что немаловажно, со сменой царствования заключенные получали свободу, но тюремщики, как правило, оставались в Березове - на них никакие амнистии не распространялись, и они могли утешать себя тем, что числятся на государственной службе, так что хотя бы по названию заключенными не являются... Хотя Березов - для всех Березов.

Вести о том, что происходит в империи, понемногу доползали и сюда. Держава вооруженно вмешалась в запутанные польские дела, и русские сражались с французами под Данцигом. Фельдмаршал Миних несколько раз ходил воевать Крым, но не завоевал. Проносились повальные болезни, бунтовали башкирцы, погуливали по лесам и дорогам воры-разбойнички, оставалась опасность, что вновь вторгнется плохо помнящая уроки Швеция. На ссылки и казни урожай был богатый. Государыня Анна Иоанновна изволила сыграть свадьбу своих шутов, для какового празднества возведен преудивительный Ледяной дом. Господин стихотворец Тредиаковский принародно бит кабинет-министром Волынским. А вскоре кабинет-министр угодил на плаху...

Все это доходило как сквозь вату. Имена все больше мелькали незнакомые, в фавор вошли новые люди, битвы были далеко, коловращение интриг было далеко, и ничего, кроме ночных грустных мыслей, новости не вызывали.

Кое о чем они и не слышали. Ушла Вторая Камчатская экспедиция Беринга, насчитывавшая более шестисот человек. В течение последующих десяти лет одни ее отряды изучат и картографируют почти все побережье от горла Белого моря до устья печальной реки Колымы, другие обследуют Курильские острова. Суда Беринга и Чирикова выйдут к Аляске, и пропадут без вести у ее побережья два вельбота с матросами (до сих пор не установлено - погибли они или дожили век среди индейцев, как позволяют думать некоторые сообщения), и погибнут в суровых зимовках несколько десятков человек, в том числе и лейтенант Василий Прончищев с женой Марией (первой русской женщиной-участницей полярных экспедиций), и, наконец, ляжет в любимую им землю сам командор Беринг. Но результаты сего предприятия поистине грандиозны и по праву встанут в ряд самых замечательных географических экспедиций всех времен - первым на это указал еще Ломоносов, в те годы как раз отправившийся в Германию превзойти европейские науки.

Больно царапнуло березовских ссыльных лишь известие о Тредиаковском - он для них обоих прочно увязался с переложенной им на русский язык "Ездой на остров любви", с их беспечальной, по-радужному чистой и многоцветной юностью. Князь Иван сначала с оглядкой, потом не столь сторожко начал поругивать государыню Анну Иоанновну, разорительницу и погубительницу.

Даром это не прошло - в 1736-м наехал для допроса касательно поносных речей об известных особах майор Семен Петров с комиссией, но, не обретя свидетелей, отбыл без особых для ссыльных последствий. В следующем году скорее от злости, чем за действительные провинности сын боярский Бамперов и казачий атаман Лихачев по именному указу прежестоко биты батогами и сосланы на службу в Оренбург - за то, что не единожды обедали у Долгоруких и сами приглашали их на обед. То же лыко поставлено в строку трем священникам и дьякону, каковые выдраны плетьми и сосланы в Охотск.

Дышать становилось труднее, но Иван вновь излагал свое мнение об императрице посредством слов, которые никакая бумага не вытерпела бы.

1730: СЛОВО И ДЕЛО

За Иваном пришли ночью. Посадили в яму. Накрыли яму деревянной решеткой и приставили часовых - прежних, знакомых. Наталья Борисовна вскорости слезами и уговорами вымолила у них дозволение видеться с мужем по ночам и кормить его - часовые не видели ничего опасного в том, что Иван получит пироги, а они сами - на водку. Да и сами они (понятно, не признаваясь в этом друг другу) мысленно ругали всех загнавших их в эти болота - вплоть до императрицы...

Оставалась зыбкая вера, что и на сей раз как-нибудь обойдется.

Не обошлось.

Ночью все проснулись от шума и суеты. Чадили факелы, дергались тени, знакомо лязгали штыки. Всех ссыльных мужского пола уводили на берег, к баркасу. Солдаты были чужие, распоряжались незнакомые офицеры.

Беременная Наталья бросилась к баркасу. О каком-либо снисхождении молить было бесполезно, речь могла идти только об одном - чтобы дали взглянуть на мужа, прикоснуться, проститься.

Не позволили и этого. Она кричала, рвала на себе волосы, валилась в ноги каждому, кто попадался на дороге, но все было бесполезно. Ее заперли в камеру и приставили часового с примкнутым штыком. Ее ждал монастырь. Мужа она никогда больше не видела и о его смерти узнала лишь много времени спустя.

Ей не сразу, но стало известно, что в канцелярии свидетельства счетов канцелярист Осип Тишин принародно объявил "слово и дело" - магическую формулу того времени, означавшую, что ему стало известно о злоумышлении против царствующей особы. Машина чрезвычайного сыска в таких случаях работала с легкого касания. Допрошенный Тишин показал, что, состоя два года назад при следствии майора Петрова, слышал от князя Ивана поносную брань на разорительницу их рода Анну Иоанновну.

Этого было достаточно. В Сибирь помчались для сыска гвардии капитан-поручик Федор Ушаков (впоследствии генерал, отец известного русского флотоводца), поручик Суворов с командою. Баркас с князем Иваном и прочими ушел в Тобольск, куда уже свозили остальных Долгоруких.

В те времена непременной принадлежностью всякого допроса считались дыба, кнут, горящие веники и другие орудия, описывать кои нет особой охоты. Просидев год в тобольских подземных казематах, изломанный пытками Иван в конце концов не только подтвердил тишинские показания, но и рассказал о том, что знали лишь несколько человек, - о тех самых двух фальшивых завещаниях Петра II. Это был конец.

12 ноября 1739 года именным императорским указом было объявлено, что несколькими днями ранее в Новгороде состоялась казнь государственных преступников. Колесованию и вслед за тем отрубанию головы подвергнут князь Ивана Алексеевич Долгорукий, тридцати одного года от роду. Отсечены головы Василию Лукичу, Сергею и Ивану Григорьевичам, под строгой охраной содержатся в ссылке Василий и Михаил Владимировичи (выкрутившиеся и здесь, наименее потерпевшие из всей фамилии). По дошедшим до нас свидетельствам современников, князь Иван вел себя мужественно, насколько это было возможно.

Согласно указу Долгорукие, и Иван в том числе, обвинялись в том, что в сговоре с другими хотели низвергнуть Бирона и возвести на престол Елизавету. Можно сказать с полной уверенностью, что действительности это не соответствует, - достоверно известно, что Иван наговорил много нелестного и о Елизавете, считая и ее виновницей своих злоключений, утверждал, что Елизавета будто бы мстит ему за то, что он хотел упрятать ее в монастырь, употреблял на ее счет ядреное русское существительное, нелестно характеризующее ее моральный облик...

Ивану не хватило одиннадцати месяцев! 17 октября 1740 года Анна Иоанновна умерла. Взошедшая на престол правительница Анна Леопольдовна, не имевшая ровным счетом никаких приверженцев, спешила завоевать таковых и по этой причине, желая прослыть голубиной душой, распорядилась вернуть всех опальных. Василий и Михаил Владимировичи Долгорукие восстановлены в прежних чинах, причем фельдмаршал сделан президентом Военной коллегии. Возвращены и прочие уцелевшие Долгорукие. Княгине Наталье Борисовне, двадцати восьми лет от роду, из отписанного в казну имения свекра Алексея Григорьевича высочайше пожаловано село Старое Никольское с деревнями в Вологодском уезде. Канцелярист Осип Тишин с треском из родимой канцелярии вышвырнут, и приказано ему отныне на государственной службе не быть (что дает повод и предположить, что его показания были то ли насквозь ложными, то ли преувеличенными и к действительности имевшей место ругани князя Ивана в адрес Анны отношения не имевшими). Фельдмаршал Миних арестовал Бирона, и многочисленные государственные преступники, томившиеся на нетронутых Макаровыми телятами пастбищах, оказались невинно претерпевшими страдальцами и подлежали полному восстановлению в правах.

Однако сии скороспелые милости Анне Леопольдовне не помогли...

1741: ЛЕЙБ-КОМПАНИЯ

В ночь на 25 ноября скрипел снег под торопливыми шагами и трещала под ножами кожа - ворвавшись в дворцовую кордегардию, гвардейцы распарывали барабаны, чтобы стража ненароком не забила тревогу. Царевна Елизавета Петровна, в кирасе поверх платья, явилась в казармы Преображенского полка. Напомнила гвардейцам, чья она дочь, и во главе трехсот штыков выступила. Младенец-император Иоанн свергнут, правительница Анна Леопольдовна арестована.

Никакого ропота сие событие не вызвало, наоборот, имело место повсеместное ликование - все сословия страны были ожесточены против иноземного засилья. Дальнейшее двадцатилетие будет протекать под лозунгом: "А нельзя ли этого немца заменить русским?"

Итак? Все триста человек, унтера и рядовые, пожалованы потомственным дворянством, землями и крестьянами и наименованы лейб-компанией с присвоением особенной военной формы. Офицеры и солдаты гвардейских, а также Ингерманладского и Астраханского полков щедро награждены деньгами. Пожалованы ордена Андрея Первозванного и золотые цепи к орденам. При дворе взяли силу новые люди, шагавшие в ту ночь за санями Елизаветы, - Михаил и Роман Воронцовы, Петр и Александр Шуваловы, будущий гетман Алексей Разумовский, князья Черкасский, Куракин, Трубецкой и прочие. Что касается простого народа, он не получил ровным счетом ничего.

Наталья Борисовна Долгорукая еще несколько раз появилась при дворе. Рассказывают, что в красоте она не потеряла, стала даже еще привлекательнее, молодая зрелая женщина, вот только в глазах появилось новое выражение, от которого окружающие чувствовали то ли смутную горечь, то ли внутреннее неудобство, неизвестно к чему относящееся.

Потом она ушла в монастырь. Рассказывают еще, что перед этим бросила в реку обручальное кольцо.

Золотой ободок булькнул и исчез в серой непроглядной воде. Вокруг кипела новая жизнь, блистали другие имена и другие дела, появились другие книги и модные фасоны платьев, и никого, в общем-то, не интересовало, что же произошло десять лет назад, - стремились поскорее забыть бироновщину, а то, что было до Анны, вообще казалось нынешним молодым древней историей. Вроде Ивана Грозного. Ее время ушло, и свою жизнь она считала конченой - из-за того, что произошло 8 ноября 1739 года на эшафоте у Скудельничьего кладбища для бедных, что под Новгородом. Но она ни о чем не жалела, в замужестве не раскаивалась и другой судьбы не хотела - ее собственные слова.

Ворота монастыря захлопнулись.

...Поручик Голенищев, участник миниховских крымских походов, по причине естественной в боях убыли офицерства дослужился до штабс-капитана, а там и до полного капитана. Не единожды был ранен. Поручик Щербатов, находившийся в местах, где возможностей для производства почти не имелось, остался в прежнем звании. Также получил несколько ранений. Когда заработала машина по возвращению ссыльных, в шестерни оной попали и они оба и встретились весной в Санкт-Петербурге восстановленными в гвардии и получившими некоторое денежное награждение. Одной из свежих столичных новостей, кои они жадно глотали, был уход в монастырь княгини Долгорукой.

Австерия на Мойке, как ни удивительно, оказалась в полной сохранности - питейные заведения вообще обладают завидной способностью противостоять до поры до времени разрушительным переменам. Хозяин, правда, был другой, - как выяснилось путем его опроса, старый, Фома Овсеевич, лет пять назад брякнул нечто, расцененное Тайной канцелярией как государственное преступление. Где закопан, неизвестно. А может быть, просто не успел пока дошагать до Санкт-Петербурга из Енисейской губернии.

Водка пилась нехотя, и что-то все не находилось нужных слов.

- А помнишь, Степа, как немцеву корову в ботфорты обували? - спросил Голенищев.

Щербатов улыбнулся вяло - все это было далеко, настолько, что словно и не с ними произошло, а с кем-то совершенно другим. Между прежним и нынешним лежало без малого двенадцать лет, за кои они успели проникнуться всей сложностью и серьезностью человеческого бытия, жизни на грешной земле. Им подходило к сорока, и все вроде бы в жизни было, но в то же время чего-то важного и не было, и в чем сие важное заключалось, доподлинно неизвестно.

- А помнишь, как Ванька Трубецким из окна швырялся?

- Лопухин отнял.

- Да, Лопухин...

Все было другое, не прежнее, а прежнее отодвинулось навсегда в невозвратимые дали. Ослепительной карьеры, о коей некогда мечталось, не получилось, да и как-то не думалось о ней больше. Два близящихся к преклонным годам рубленых и стреляных армейца сидели за грубо сбитым столом.

- Я же тебе должен, Степа, - вспомнил гвардии офицер Голенищев и полез в карман. - Тот заклад помнишь? На Ваньку.

По-над Невой дул ветер, именуемый сиверик. В углах невозбранно ползали усатые тараканы, коих некогда страсть как пужался государь Петр Алексеевич. Десять тусклых золотых кружочков лежали в два ряда на щербатой столешнице. Между прежним и нынешним лежало двенадцать лет боев и скучного сидения в захолустных гарнизонах, потери друзей и обретения истин, и гвардии капитан Голенищев подумал, что был бы рад проиграть вдесятеро больше, - вот только против чего было бы ставить? И за что? Он не знал.

Гвардии поручик Щербатов скучно ссыпал деньги в карман и зачем-то звякнул ими (через час, проходя мимо церковки, они как-то вдруг зашли и заказали молебны - за упокой души раба божия Ивана и здравие рабы божией Натальи).

Они чокнулись и выпили, не произнося ничьего здравия. Задувал сиверик, шведский сырой ветер.

- Скучно что-то в Санкт-Петербурге, Степа, - сказал Голенищев.

- Потому что не наш уж Санкт-Петербург, - заключил Щербатов, покрутил меж пальцев оловянную чарку и сказал, грустно глядя в тусклое окно: - Монастырь - сие уныло. Знаешь, я ведь Натали так и не видел, помню только ту, давешнюю...

И Голенищев рассеянно откликнулся:

- Да, Натали...

Мы расстаемся с ними, читатель.

Княгиня Наталья Борисовна исчезла из мирской жизни, но не из русской истории. "Наталья, боярская дочь" Карамзина - это о ней. Ей посвятил стихотворение и Рылеев. Ее "Записки" изданы.

А век восемнадцатый отодвигается все дальше, но что-то остается неизменным, поскольку не так уж мало в дне сегодняшнем от дня прошедшего, и что-то, как всегда, остается до конца не понятым и не выраженным словами.

И - любили...

ОТ АВТОРА

Мною вымышлены лишь бравые гвардейцы Голенищев и Щербатов, их разговоры и участие в событиях. Впрочем, с большой долей вероятности можно предположить, что почти такие офицеры могли существовать в те времена - в гвардейских полках, в окружении Ивана Долгорукого, в Санкт-Петербурге. Но что касается всего остального, оно основано на дошедших до нас свидетельствах современников, на трудах историков, на воспоминаниях самой Натальи. Все было именно так.

1985

Александр Бушков.

Как хорошо быть генералом

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

Как хорошо быть генералом!

Как хорошо быть генералом!

Лучшего места я вам, синьоры, не назову!

Песенка 60-х годов

импортного происхождения

Служил в энской части полковник бравого рода войск Жмаков, и неплохо, надо вам сказать, служил. И солдаты у него домой не убегали, и сержанты не использовали для балдежа шприцы из набора противохимической защиты, и прапорщики пистолетами не приторговывали, и на учениях снаряды у него летели в цель, а не в подмостки с проверяющими из штаба округа, как случалось у других разгильдяев кое-где кое-когда. И решило командование Жмакова поощрить. В старину ему дали бы землицы с душами или там золотую шпагу, но нынче такое было не в обычае, а потому полковнику присвоили генерал-майора и отправили служить в Генеральный штаб. Генеральный штаб - это такой самый главный штаб, всем штабам штаб, и повсюду там одни генералы, даже на тех местах, где и старшина башковитый справился бы. Так уж заведено, а кем - в точности неизвестно... В генеральских курилках треплются, что Наполеоном. Может быть.

В генштабе Жмакова встретил генерал-лейтенант - ростом под потолок, подтяжки поверх кителя надеты, на руке татуировка "женераль Вова", физиономия наглая до предела, как у импортной рыбы барракуды или даже хуже - как у кооператора-шашлычника.

- Ага, явился, салага, - сказал женераль Вова и ловко снял со Жмакова японские часы, любезно пояснив: - Сынкам не полагается.

Жмаков запротестовал было, жалко ему стало японских часов, умевших кукарекать петухом и ухать лешим. Но после первых слов робкого протеста оказался Жмаков в пятом углу генштаба - в глазах звезды прыгают, скула ноет, новенькая фуражка неизвестно куда улетела, а женераль Вова стоит над ним и рычит:

- "Деду" возражать? Легкой жизни захотел, салага? Обычаи не уважаешь? Ничего, потерпишь, нас похуже гоняли!

Грустно стало Жмакову жить на белом свете. Правда, часы его тут же поменяли хозяина еще раз - проходил мимо генерал-полковник и заинтересовался шумом после отбоя, а разобравшись, отобрал у генерал-лейтенанта жмаковские часы и взял их себе. Женераль Вова покорно отдал - потому что был всего лишь "лимоном", а генерал-полковник - "стариком".

Вот так и узнал Жмаков, что в генштабе царит натуральная, высокопробная, самая разнузданная дедовщина, про которую он, что греха таить, слышал что-то от своих солдатиков, да значения не придавал, считая нетипичным явлением. Теперь же пришлось самому испытать дедовщину на собственной шкуре, выхлебать полной ложкой до самого донышка, Даже "скворцы" Жмакова тиранили, не говоря уж о "стариках". А всего хуже были "деды" - маршалы, которым оставалось сто дней до пенсии. Единственное, что о них можно сказать, - ну это вообще... Слов не подберешь.

Тяжко служилось Жмакову в генштабе. В столовой у него "деды" отбирали черную икру и омаров, потому что салаги генштабовские должны были пробавляться одной финской колбасой да ананасами в банках. Золотое шитье на погонах "деды" меняли каждый понедельник, а красть шитье в каптерку посылали, понятно, Жмакова. Был там один главный маршал, который от старости сам забыл, чего он маршал, которого рода войск. Уходил он однажды на пенсию и, как полагается, захотел украсить свою маршальскую звезду во-от такими рубинами. Ему дембельские прихоти, а Жмакова едва охрана не пристрелила, когда лез он за рубинами в Алмазный фонд. То приходилось Жмакову зубной щеткой стирать с экрана телевизора натовские танки, то по часу дуть на лампочки сверхсекретного пульта - чтобы лучше горели, объясняли "деды". Однажды, когда Жмаков этак вот дул на пульт, крохотный импортный самолетик проскользнул, зараза, куда не следует - потому что обязанный следить за экраном локатора женераль Вова смылся в самоволку на прием в дружественное посольство. Из-за крохотного самолетика разгорелся огромный скандал, а попало опять Жмакову как крайнему. Именно тогда попробовал он впервые возмутиться в голос против дедовщины, за что был бит после отбоя в генштабовском туалете. Потом, выгибаясь перед зеркалом, он обнаружил у себя на ягодицах отпечатки эфесов почетного золотого оружия. Очень четко пропечатались.

С невыразимым сладострастием ждал Жмаков того светлого денечка, когда в генштаб придет молодой, только что произведенный в генерал-майоры, и уж тогда-то Жмаков, ставши "лимоном", отыграется на салаге так, что в страшном сне не приснится. "Зубной щеткой будет кремлевскую стенку драить, - скрипел зубами Жмаков, - лампасы мне каждый день свежие подшивать!"

Но время шло, а молодых не было. Отчаявшись, Жмаков левой рукой написал письмо в главную военную газету: дескать, в армии у нас хватает бравых полковников и странно даже, что их не спешат повысить в звании и направить в генштаб. Подписался: "Прапорщик Воробейчик". Главная военная газета письмо напечатала, но дальше этого дело не пошло. А "деды" тем временем сняли с погон у Жмакова генеральские звездочки и заставили пришивать самодельные, вырезанные из столовой ложки, мотивируя это так:

- Тебе, салага, звезды пока что люминьевые полагаются...

Жмаков сел писать письмо любимой бабушке, чтобы забрала она его отсюда и пристроила хоть военным атташе, можно даже в недружественной стране - все равно хуже не будет. Бабушка у него была личность историческая. В свое время она сменила поповско-монархическое, на ее взгляд, имечко "Глафира Никаноровна" на "Марксина Робеспьеровна", подожгла отцовский магазинчик и ушла в революцию, где вскоре прославилась. Когда Левка Бронштейн по кличке Троцкий, выжига и бонапартик, стал под шумок создавать ложное учение своего имени, именно товарищ Жмакова Марксина Робеспьеровна в порядке дружеской критики ахнула его по лбу деревянной кобурой с маузером внутри и пожурила: "Левка, не лезь поперек партии, а то шлепну как гидру, не посмотрю, что ты бывший угнетаемый жид, а ныне революционный раскрепощенный товарищ еврей!" И шлепнула бы, можете не сомневаться, люди тогда были бесхитростные и винтовочную пулю почитали нормальным средством перевоспитания. Левка унялся было, но ненадолго, потому что Марксину Робеспьеровну послали в Закавказье, где она тут же принялась перевоспитывать товарища Берию Лаврентия Павловича.

Хитер был Лаврентий Павлович, склизок, воспитанию поддавался плохо...

Дело в том, что Иван Грозный боялся колдунов, Петр Первый - тараканов, а товарищ Сталин - террористов. Кто его знает, всерьез или нет, но опасения свои высказывал. Чем Лаврентий Палыч и пользовался - подорвет где-нибудь бомбу, а скажет на троцкистов. Испугается тогда товарищ Сталин и отдает директиву обострять классовую борьбу. Ну а насчет девочек у Лаврентия Павловича, понятно, не было никаких директив, это с его стороны была чистая самодеятельность, потому как грех сладок, а человек падок. С одной стороны, власть у тебя необъятная, византийская прямо-таки, а с другой - ходят они, голубушки, на стройных ножках в пределах досягаемости. Где тут удержишься? Лаврентий Палыч удержаться-то и не пробовал, честно говоря. За что Марксина Робеспьеровна, потом уже, в столице, неоднократно на него кричала, стуча по столу именными от Коминтерна часами: "Охолостить тебя пора, Лаврюшка! Лучше бы делом занимался, шпионов ловил, вон давеча Каганович жаловался: снова к нему в сейф кто-то лазил. Антанта, поди!" Люди информированные при этом фыркали в чернильницы: они-то знали, что в сейф к Кагановичу лазила не Антанта, а сам Лаврентий Палыч по природному своему любопытству.

Давно бы товарищ Берия послал Марксину Робеспьеровну куда подальше, да товарищу Сталину ужасно нравилось, когда его верные соратники лаялись меж собой. Товарищ Сталин, когда был еще не Сталин, а Джугашвили, почитывал в семинарии всякие нужные книжки вроде Макиавелли. Так они и жили - Каганович сало русское наворачивал да храмы русские под корень изводил, Лаврентий Палыч на врагов народа да на женщин охотился неустанно, Марксина Робеспьеровна своею персоною извечную веру русского народа в высшую мудрость царствующей особы олицетворяла, а товарищ Сталин, Коба тож, смотрел на них на всех да в усы посмеивался...

Такова была почетная пенсионерка М.Р.Жмакова. И посему читатель вряд ли так уж удивится, узнав, что генерал-майор Жмаков, он же салага генштабовская, получил от бабушки следующее письмо:

"Бывший мой внук Федька, троцкист ты недорезанный! Это в какую же банду право-левацких уклонистов ты записался, что клевещешь на нашу непобедимую и легендарную армию, ту самую, что победно разбила всех белогвардейцев: милитаристов, атаманов и воевод? Отдельные нетипичные явления, единичные случаи неуставных отношений ты превращаешь в очернительские обобщения. Кто тебе платит, иуда зиновьевская, на кого работаешь, пошто клин вбиваешь меж армией и народом, пошто тень бросаешь на славное солдатство, славное офицерство и славное генштабство? Нет у меня внука отныне! Черчиллю ты внук! Ежели отдадут маузер из музея - порешу собственной рукой!"

Параллельно бабушка недрогнувшей рукой накатала на внука замполиту сигнал, который я цитировать не берусь. Кто помнит старые газеты, сам поймет...

Но наутро в генштабе обнаружили, что из каптерки пропали автомат, тушенка и сапоги, а вместе с ними пропал салага Жмаков. Искали его долго. Не нашли. Предлагали вернуться по телевизору, обещали, что все простят, - не помогло. Правда, в кругах, близких к ЮНЕСКО, ходят слухи, что в диких горах республики Сан-Хуан-дель-Пиранья, где повстанцы воюют с обученным в Штатах батальоном "Аталкатль", объявился некий команданте Теодоро. Спит на голой земле, борода русая и курчавая, виски пьет стаканами, а в атаку ходит с непонятным кличем "Бей "дедов"!" И добавляет слова, которые не в состоянии перевести даже местный резидент ЦРУ Сэм Кобел, даром что три года жил в Москве в облике слесаря-сантехника Семки и словечек всяких нахватался изрядно.

Жмаков ли объявился в личине команданте Теодоро - бог весть. Однако, между прочим, достоверно известно, что в батальоне "Аталкатль" процветает самая разнузданная дедовщина, не чета генштабовской даже. Покончат с дедовщиной, а заодно и с батальоном - глядишь, да и услышим вновь о Феде Жмакове, вдруг да, чем черт не шутит, объявится он с чтением лекций "Опыт борьбы с дедовщиной в условиях Кордильер". Тема-то актуальная вроде бы...

Александр Бушков.

Примостившийся на стенке гусар

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Анастасия". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

А вскоре стали попадаться посты охраны внешнего кольца. Охранники стояли в настороженно-раскованных позах, прижав локтями к бокам коротенькие черные автоматы, они узнавали машину издали и во мгновение ока принимали уставную стойку, провожая глазами начальство, и Дереку было приятно проплывать мимо них в огромном черном лимузине, пусть и чужом, а еще чуточку грустно оттого, что для него самого такая машина пока что оставалась несбыточной мечтой. Но он верил в свою звезду. Всегда нужно верить. Он одернул латаный пиджачок, мятый и великоватый, встрепенулся, когда из приемника рванулись лихие позывные "Полуденного вестника": та-та-тири-та-та-та-та...

- Девятое сентября сорок четвертого года, - частил диктор акающей московской скороговоркой. - Вчера в Вальпараисо в возрасте пятидесяти пяти лет скончался Адольф Шикльгрубер, известный более как Гитлер. Молодым это имя ничего не говорит, но люди постарше хорошо помнят этого чрезвычайно шумного и скандального политикана, ухитрившегося некогда не на шутку взбаламутить Германию и едва не прорваться к власти. Увы, сик транзит, глория мунди... На похоронах герра Гитлера, державшего небольшую художественную мастерскую, присутствовали лишь его маляры и парочка зевак.

- Они когда-то и в самом деле едва не прорвались к власти, - сказал комиссар Голодный, пошевелился, и его черная кожаная куртка скрипнула. - Гитлер, Рем, этот итальянец, как его, Бонито, кажется... Доходило до стрельбы и уличных выступлений.

- Да? - спросил Дерек вежливо-безразлично. Германия двадцатилетней давности его мало интересовала. - Меня более интересовало бы ваше мнение о возможности второй мировой войны. Португальцы настроены крайне решительно, газеты неистовствуют...

- Южная горячая кровь, - сказал комиссар Голодный. - Они чертовски любят шуметь на весь белый свет, но, что касается действий - весьма ленивы... Глупости. В конце концов та канонерка была виновата сама. Датчане выплатят компенсацию, и славный град Лиссабон успокоится. Конечно, сыщутся деятели, которые возжелают заработать на инциденте политический капитал, так всегда и бывает, однако говорить всерьез о новой мировой войне... Двадцатому столетию хватило одной. Это несерьезно, право - вторая мировая война...

Он сделал знак шоферу, и тот приглушил радио. Бесшумный лимузин плыл посреди нежаркой подмосковной осени, желтые листья бесшумно скользили к земле.

- Мы подъезжаем, - сказал комиссар, и Дерек с удивлением обнаружил, что не испытывает ни волнения, ни любопытства. Скорее всего, его ощущения были столь сложными, что казались полнейшим отсутствием таковых. Раньше все было гораздо проще.

Они прошли в высокие железные ворота. Охранник в кожаной куртке и буденовке с синей звездой вытянулся в струнку - он был совсем молод, и, по лицу видно, ему явно доставляло удовольствие играть в солдатики.

- Я очень на вас надеюсь, - сказал комиссар, не оборачиваясь, и Дерек кивнул, уставясь в его широкую чернокожаную спину, перекрещенную желтыми ремнями.

Бесшумно кружили листья, приятно пахло свежей осенью, почти неотличимой от оклахомского "индейского лета". Слева, в красном кирпичном флигеле с распахнутыми окнами, звенела гитара и доносился молодой голос:

Сколько дыма - облака, облака!

Завтра будет вентилятор, а пока

я чихаю - ведь щекочут мне нос

револьверные дымки папирос.

Курят мальчики, хоть мальчики малы,

и приклады раскурили стволы.

И лассо на пули длинное бросал

примостившийся на стенке гусар.

Он уселся на картонного коня,

он чертовски был похож на меня...

Комиссар недовольно дернул плечом, но промолчал. Молчал и Дерек. Они поднялись по бельм ступеням в вестибюль, где были встречены бравым начальником охраны - малиновые революционные галифе, блескучие шпоры, маузер в колодке - и благообразным врачом. Начальник охраны щелкнул каблуками, ухитрившись проделать это беззвучно, но вместе с тем красиво и лихо. А доктор, состроив стандартнейшую мину эскулапов всех времен и народов, люто стерегущих пациентов от внешнего мира, попросил почти страдальчески:

- Только недолго, умоляю, ну, право же, недолго... Возраст!

И перед ними распахнулась дверь. И они, конечно же, вошли. Старались ступать тихо. Впрочем, пушистые ковры все равно глушили любые звуки.

Старик тронул кнопку на подлокотнике, его высокое кресло бесшумно развернулось на сорок пять градусов и поехало от стола к гостям по огромному кабинету. Остановилось совсем рядом. На коленях у старика лежала свернутая пополам "Правда", и Дерек цепким профессиональным взглядом ухватил крупные заголовки: "Победная поступь пролетариата Бразилии!", "Агония подлых австралийских бело-плантаторов!", "Красной конницей занят Йоханнесбург!". Он спохватился и поднял взгляд на старика - огромный сократовский лоб, обрамленный седым венчиком волос, седая бородка клинышком, умные живые глаза. На миг Дереку стало неуютно, на миг ему показалось, что в представлении участвуют абсолютно все действующие лица...

- Вот, Владимир Ильич, - сказал комиссар Голодный. - Товарищ Дерек Рид, председатель оклахомского губисполкома, он же - глава Всеамериканской Чека. Молодой товарищ, но дельный, чрезвычайно...

Дерек неловко поклонился, отнюдь не играя эту неловкость.

- Пиджачок плох, батенька, плох, - сказал человек в кресле. - Вы бы что-нибудь подыскали, Петр Сергеич, а? Сами-то в коже... Надеюсь, покормили товарища? А то есть тут отличнейшая стерлядка, сормовские товарищи прислали. Неудобно, право, присылают, как барину в старые времена...

- Распорядимся - в детдом, - веско сказал комиссар.

- Пренепременнейше! Кстати, что это там поют, Петр Сергеич, на улице? Странные рифмы, да. Решительно не понимаю - какие-то ломаные строчки, сумбур вместо музыки... Нет, право, мелкобуржуазное что-то... (Комиссар молча изобразил на лице согласие и готовность урегулировать.) Ну-с, товарищ Рид... Сначала - об архиважном. Ваши успехи? Хлебную монополию установили?

- Можно говорить с уверенностью, - осторожно сказал Дерек.

- Прекрасно, батенька. Прекрасно. Главное - хлеб. Хлеб - вот оружие. Овладейте хлебом, и вы покончите с кулаком. И помните - оклахомский кулачок вам даром хлеб не отдаст. - Он значительно воздел палец. - Вся его натура хищника, собственника сопротивляется новым социалистическим отношениям на селе... - старик, утомленный длинной тирадой, отер лоб платком. - "Продавать" - вот магическое для кулачка слово. А мы возьмем, да-с! Что бы там ни твердили, как бы ни хныкали господа либеральствующие интеллигенты, мнящие себя мозгом нации. На деле они не мозг, а говно. Так что не бойтесь быть беспощадным. Отправляйте в деревню передовых пролетариев...

Бесшумно отошла правая половинка высокой двустворчатой двери. Лицо врача выражало крайнее неодобрение, и комиссар коснулся заштопанного локтя спутника:

- Товарищ Рид...

- Может быть, вы... - сказал Рид. - Несколько слов на память...

Старик весело кивнул, отъехал в кресле к столу, выбрал вечное перо из множества стоящих в золотом стакане с гербом императорского дома, размашисто написал на листке из блокнота несколько слов и, подъехав, отдал бумажку Дереку. Дерек бережно спрятал ее во внутренний карман. Врач стоял уже рядом, смотрел, набычившись. Дерек осторожно пожал тонкие слабые пальцы старика и, неловко поклонившись, вышел.

Начальник охраны, бравый усач в революционных галифе, бесшумно притворил за ними дверь и посмотрел грустно-понимающе. Дереку вдруг стало невыносимо стыдно и горько, он резко повернулся и почти бегом двинулся к выходу, размашисто шагая по бесконечной анфиладе комнат, пока не опомнился на улице, у подножия белых колонн. Комиссар, молча шагавший следом, так и не произнес ни слова, и Дерек был ему за это благодарен. Дереку показалось вдруг, что светлый прозрачный воздух этого утреннего парка - особенный, нелюдской, что это само Время притворяется безоблачной осенью перед тем, как застыть чудовищным янтарем, навечно впаяв в себя и обитателя белого особняка, и этих людей в кожаных куртках, и его, Дерека Рида, молодого преуспевающего репортера. Он дернулся, поборов мгновенно нахлынувший и столь же быстро растаявший панический страх.

- Вот так, - сказал комиссар с непроницаемым лицом. - Впервые на моей памяти старик вдруг решил дать кому-то автограф... Пойдемте?

И до самой дверцы черного лимузина он оставался красным комиссаром - пока не расстегнул ремни и не стащил черную кожаную куртку. В огромный черный "Витязь-Рено" усаживался уже князь Голицын - золотое сверкание погон, Преображенский мундир, аксельбант флигель-адъютанта, ордена, в том числе золотой знак Ледяного Похода...

Машина бесшумно покатила мимо вытянувшихся в струнку юнкеров.

- Вы довольны? - спросил князь Голицын.

Дерек молчал, он пытался найти подходящие слова и понять, есть ли они вообще. Князь, видя волнение собеседника, не повторял вопроса, и какое-то время они чуточку скованно слушали радио.

- Сегодня Его Императорское Величество Государь Михаил Третий встретится в Петергофе с Королем Польским, Его Ясновельможностью Яном Четвертым Радзивиллом...

- Вторая попытка пилотируемого штурма заатмосферного пространства! При достижении ракетой "Сикорский-4" высоты в восемнадцать верст обнаружились неполадки, вынудившие штабс-капитана Белецкого и поручика Алимханова прибегнуть к аварийному катапультированию. Отважные ракетонавты благополучно достигли земли в сорока верстах юго-западнее Пишпека...

- Губернатор Аляски, действительный тайный советник Иваницкий, дал прием в честь участников Большого Ралли Колорадо-Юкон...

- Вы довольны? - спросил князь Голицын. - Я постарался сделать все, что было в моих силах. Наш... объект в общем-то практически забыт и в империи, и в остальном мире, и, получив из МИД вашу просьбу, я удивлен был, что по ту сторону океана еще помнят...

- Газетное дело, специфика... - сказал Дерек, глядя перед собой. - В редакции любой мало-мальски солидной газеты имеются досье на всех мало-мальски выдающихся деятелей, независимо от того, канули они в небытие или процветают. Пока они живы, за их судьбой следят и вносят дополнения. А вашему... объекту скоро исполнится семьдесят пять, круглая дата...

- Понятно. И все же, вы довольны?

- Если бы я знал, - сказал Дерек. - Если бы я знал...

Он оживился вдруг, отыскав надежную тропу, на которой вновь становился целеустремленным профессионалом. Вспомнил о магнитофоне. Поднял с сиденья и положил на колени черный чемоданчик "Лодыгин-Филипс":

- Князь, в преддверии юбилея вашего... подопечного я попросил бы вас сказать несколько слов для наших читателей. Вы правы, все забыли, как это начиналось, как было...

Нажал кнопку и с облегчением откинулся на упруго-мягкую спинку сиденья. Князь Голицын сосредоточенно и отрешенно смотрел вперед, на несущуюся под колеса черную автостраду, на полосатые верстовые столбы.

- Понимаете ли, виной всему неразбериха, - сказал он наконец, - и кое-какие свойства человеческой психики. Когда генерал Деникин взял Москву, а Колчак соединился с союзниками под Вологдой, с военной точки зрения все было кончено. Остальное было уже делом рук полиции и жандармерии. Даже Камо с Джугашвили, за которыми пришлось три года гоняться по горам Кавказа. Тогда, в первые дни... Видите ли, мистер Рид, даже у жажды мести есть свои пределы. Старика спасли парализованные ноги, следствие ранения. Не так уж трудно расстрелять у Кремлевской стены вопящих от ужаса бонапартиков и поднять на штыки ожесточенно отстреливающихся живорезов из чрезвычайки. Это война - и расплата. Но психологически гораздо сложнее вздернуть человека с парализованными ногами... Понимаете?

- Кажется, да.

- Наш подопечный уцелел в первые шалые дни. Врачи считали, что любые потрясения, в том числе, конечно же, информация о происшедших в стране изменениях, непременно убьют больного, находившегося в устойчивом полубреду. Решено было лечить - и ждать суда. Ради вящей скрупулезности новая охрана была переодета в совдеповскую форму. Ну, а потом... Стабилизация положения в стране, более важные, первоочередные задачи, коронация государя, программа экстренного выхода державы из кризиса, отмена военного положения, думские дебаты, амнистия инвалидам, выступления либералов... Мы очень добрые после драки, когда разожмутся кулаки и отойдут сердца. А закон есть закон. Амнистия инвалидам должна охватывать всех без исключения. И все как-то незаметно осталось по-прежнему. Никто не стал его разуверять. Можно сказать, закрутилась бюрократическая карусель. Номера уже несуществующих газет, сильная группа ученых и экспертов, сохраняющая у подопечного иллюзию, будто революция победила и жизнь всего мира подчинена полыханию красного пожара...

- Я знаю, - сказал Рид. - Это история. Перечень событий и дат. Но там нет главного - всеобъемлющих истин.

- Господи, а откуда им взяться в истории? Никаких всеобъемлющих истин в истории не бывает...

- И все же...

- Ах, ну да... - сказал князь. - Думаете, вы первый, кто пытался выяснить, что обо всем этом думаю лично я?

- Я надеюсь, что буду первым, кому вы ответите наконец...

- Так вот, я - привык...

- Спасибо, - сказал Рид. - Это хороший ответ.

- Будь это пыткой для объекта, садистским удовлетворением мстительных победителей, пытка очень скоро потеряла бы смысл и удовольствие для самых лютых палачей. Мы просто привыкли за четверть века, вот и все. Знаете, если бы всю правду узнал Старик, для него это наверняка было бы меньшим потрясением, чем для меня. Честное слово, я в этом уверен. Не могу объяснить, не умею... Кажется, я сам уже не мыслю мира без совдеповской России, уместившейся на территории Горок, иногда самому верится, что по Бразилии носится красная конница, а где-нибудь в Эфиопии или, вот абсурд, в Берлине сидят комиссары...

- И что же, он так ничего и не заподозрил за все эти годы?

- У меня работают не бесталанные люди, - бледно усмехнулся князь. - Быть может, лучшие сценаристы мира, которые никогда не удостоятся премий. Ему давно объяснили, что с точки зрения высших интересов партии полупарализованному вождю не следует появляться перед массами и участвовать в работе съездов, были разработаны сложнейшие, логически непротиворечивые концепции и сценарии, в полной мере учитывавшие психологию этих... господ и их видение будущего... Впрочем, иногда, крайне редко, мы вывозим его на "митинги". И демонстрируем достижения мировой революции - например, вовсе нетрудно вмонтировать в снимки бразильского карнавала несколько красных знамен и лозунгов, объявив происходящее парадом в честь очередной годовщины революции... Ет цетера, ет цетера... Словом, я готов прозакладывать голову, что он никогда, ни за что... А-пропо, что он вам написал?

Дерек, развернул бумажку. И вздрогнул. Это длилось миг. Князь был, разумеется, светским человеком, и не стал заглядывать Дереку через плечо. Это помогло журналисту овладеть собой. Кажется, его голос звучал совершенно спокойно:

- Товарищу Дереку Риду - с коммунистическим приветом. И подпись.

- Ну да, конечно, - с оттенком скуки произнес князь.

Дерек повернулся к окну. За окном уже проплывали шумные московские улицы, и златоглавые купола храма Христа Спасителя возносились над одной из красивейших столиц мира. В кармане у Дерека лежал листок бумаги, на котором торопливым старческим почерком было написано: "Батенька, у вас добрые глаза, черкните записочку, и - молоком между строк! Кто меня здесь запер - Троцкий или Феликс? Напишите, Христом молю!"

Это была, если подумать, сенсация века. Непредставимой стоимости раритет. Пожалуй, Арманд Хаммер или люди из Гуверовского института без единого слова заполнили бы ему чек с полудюжиной нулей после единицы...

Если только он продаст.

Дереку вдруг показалось, что он, продав записку, расставшись с ней, так никогда и не ответит для себя самого на череду проклятых вопросов - что есть Истина? Где границы игры и есть ли они? Кто мы и куда идем? Что есть иллюзия и что есть счастье? И сколько еще нерешенных вопросов потянут за собой эти?

Странное дел? - Рид стал грустен.

Быть может, это означало лишь, что юность - закончилась.

1988

Александр Бушков.

Рыцари ордена лопаты

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

(из цикла "Как у нас на Виндзорщине")

Поутру сэр Джон стоял на Пикадилли, окутанный знаменитым лондонским туманом, и зябко запахивался в ватник, одолженный у своего дворецкого. Настроение было сумрачное, еще похуже, чем когда-то под Дюнкерком. Бронзовый Нельсон хмуро и сочувственно смотрел на праправнука. Подкатил "роллс-ройс" герцога Чеширского. Там уже сидели лорд Камберленд, виконт Хейзуорт, старая герцогиня Монмутская и несколько знакомых из палаты пэров.

Ехали в молчании. Никто не выспался, но жаловаться, понятно, было бы недостойной британского аристократа слабостью. На картофельное поле образцового кооператива имени Маргарет Тэтчер прибыли с чисто английской точностью. Подъезжали "роллс-ройсы", "даймлеры", "мерседесы". Появился архиепископ Кентерберийский в старенькой мантии, за ним - принц Уэльский с супругой. Только первый лорд Адмиралтейства сумел открутиться, раздобыв где-то справку о ревматизме и картофелебоязни. Общественное мнение единогласно признало его поступок неджентльменским.

- В эти тяжелые для британской аристократии времена я расцениваю его поведение, сэры, как дезертирство, - горячился герцог Чеширский. - И это потомок Вильгельма Завоевателя! Позор! Мы пережили войну Алой и Белой роз, пережили Кромвеля, обязаны, сплотившись, пережить и картошку!

Герцогу поддакивали, но вяло. Моросил дождик. Тем временем появилась краснощекая бригадир Мэри, оглядела лордов и скомандовала:

- Становись!

Лорды кое-как выстроились неровной шеренгой, при виде которой герцога Веллингтона наверняка хватил бы удар.

- Перекличка! - зычно объявила бригадир Мэри. - Лорд Бьючемп ал Гриффитс де Лайл ал Чолмонделей ал Мальборо!

- Здесь! - вспомнив гвардейскую молодость, браво откликнулся милейший старичок лорд Бьючемп. - Бьючемп, с вашего позволения.

- А остальные где - Гриффитс, Лайл, Мальборо? Волынят?!

- Все это, изволите видеть, - я один, - объяснил лорд Бьючемп. - А на волынке я играть не умею, вы ошиблись.

- Тьфу, интеллигенция! - смачно плюнула Мэри. - Все у вас, сэры, не как у людей. Кличек, прости господи, что у рецидивистов.

- Я попросил бы вас, мисс... - запротестовал обиженный лорд.

- Ты у себя в замке на жену свою ори! - оборвала его Мэри. - А еще орден Подвязки надел! Ну, приступаем к уборке. Вот ты, пижон, лопату когда держал?

- Простите, не приходилось, - смущенно потупился принц Уэльский.

- Ишь ты, прынц! - фыркнула Мэри. - Привыкли там по дворцам шляться, а картошку кто убирать будет? Наши-то все в Лондон на ярмарку подались, вот с вами валандаться и приходится. Шевелись, аристократия!

Лорды неумело зашевелились. С непривычки дело шло, откровенно говоря, из рук вон плохо. Лорд Камберленд нечаянно ушиб герцога Чеширского ведром, и они начали препираться, вспоминая взаимные претензии их родов друг к другу, начиная от времен Плантагенетов. Супруга принца Уэльского, к радости археологов будущего, посеяла в борозде фамильное кольцо с черным индийским алмазом. Только виконт Хейзуорт, саперный генерал в отставке, браво орудовал лопатой, насвистывая неприличную песенку шотландских стрелков. Правда, у него почему-то получился окоп для мортиры, а картошка вся осталась в земле.

- Только подумать, сэры! - удивлялся лорд Бьючемп. - Я всю жизнь полагал, что картошка растет на дереве и оттуда ее рвут. А она, оказывается, в земле. Как романтично!

Герцогиня Монмутская выкопала крота и подняла визг. Успокаивали сообща. Еле успокоили, пообещав устроить лоботряса-племянника послом в Нигерию.

- Интересно, сэры, кто ее только к нам завез, эту картошку? - вопрошал архиепископ Кентерберийский.

- Колумб, - пояснил профессор Кембриджа сэр Джон.

- Так я и знал, - посетовал архиепископ. - От этих итальянцев всегда одни неприятности: римская церковь, Муссолини, мафия, масоны, теперь еще и картошка...

- Годдэм! - не выдержал сэр Джеральд. - Только подумайте, сэры: мой предок был среди тех, кто заставил короля Иоанна подписать Великую хартию вольностей! Бедняга перевернется в гробу, узнав, что я на картошке!

- Мисс Мэри, с вашего позволения, дождь усиливается, - громко жаловался Бьючемп.

- Не размокнете, - заявила неумолимая Мэри. - Но графья, поди.

Крыть было нечем. Здесь собрались лорды, пэры, виконты, баронеты, герцогиня, архиепископ и принц, но вот что касается графьев - кого не было, того не было.

Только к шести часам пополудни, когда с грехом пополам лорды накопали мешков десять картошки (раз в десять больше оставив в земле и порезав лопатами), Мэри смилостивилась и объявила, что на сегодня все. Промокшие и грязные, лорды устремились в деревню, где в кабачке "Свинья и свисток" сгрудились у жарко пылавшего камина. Местные косились на них недружелюбно, принимая за хиппи или цыган, подумывали даже послать за полицейским, но вскоре оксфордско-кембриджско-итонский акцент пришельцев успокоил аборигенов, и они решили, что сэры просто дурачатся - на пари, как истые британские джентльмены.

А истым британским джентльменам было тягостно.

- Если так будет продолжаться, сэры, я выйду из лейбористской партии ко всем чертям! Простите, герцогиня, но именно ко всем чертям! - горячился лорд Камберленд. - Премьер-министр явно хватил лишку в своих нововведениях. То мы, как бойскауты, надеваем повязки и болтаемся по Даунинг-стрит какой-то "народной дружиной", то перебираем овощи на складе в Ливерпуле, вместо того чтобы заседать в палате лордов. Теперь эта картошка. Премьер полностью попал под влияние Горбачева.

- Но Горбачев ужасно обаятелен, надо признать, - вступилась за русского лидера герцогиня Монмутская. - Он мне напоминает молодого Гладстона, та же энергия, дерзость...

- Бесспорно, миледи, - согласился Камберленд. - Но к чему такое эпигонство - я о премьере! Нельзя же слепо следовать моде на все импортное!

- Колесо истории иногда выписывает занятные зигзаги, - философски заметил лорд Бьючемп. - Когда-то Россия некритически перенимала все западные моды и обычаи, теперь дело обстоит наоборот - в моде все русское. Вы слышали о молодом герцоге Ланкастерском? Беднягу вызвали в районный комитет лейбористской партии и "песочили", как они выразились. Это насчет той балерины, герцогиня накатала "телегу". Между прочим, я был вчера у премьера и видел у него на столе проект нового билля. Сэр Джон, старина, вы ведь профессор, не объясните ли вы нам, что такое "прописка", "метраж", "талоны на колбасу"? Там были эти термины. Боже мой, сэры, скорее воды! Сэру Джону дурно!

Александр Бушков.

Континент

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

Всякое совпадение персонажей с реально

существующими людьми объясняется лишь

злонамеренностью автора

1. ПО НАПРАВЛЕНИЮ К БАРОНУ СУББОТЕ

Он кричал во сне и проснулся от этого крика, не похожего на человеческий.

Там, далеко, за невесомым радужным занавесом забытья и боли, был бело-голубой вертолет, и молодой лейтенант в необмятом мундире, с прилипшей к губе забытой сигаретой, и потные шеи закостеневших от напряжения пилотов, и буро-зеленые квадраты полей - Эта Сторона. И удар, после которого все это пропало, но на смену не появилось ничего нового. Вообще ничего. Если что-то и появилось, то не принадлежало ему - оно было чужое. Теперь чужое и свое слилось, слилось прошлое и настоящее.

"Мне двадцать восемь лет, - сказал он себе. - Я - Гай. Олег Гай, писатель-фантаст, мобилизованный для специального задания Советом Безопасности ООН. Кажется, у меня есть полномочия, и, поскольку никому не известно, какими они должны быть, они, как полагается, как это водится, названы особыми. Особые полномочия. Звучит. Есть "вальтер" 9,65 и достаточно патронов, удобная кобура желтой кожи и патронташ для обойм в тон. Убивать я, во всяком случае, могу. Хотя двух семерок перед моим номером нет, у меня вообще нет номера..."

Комната была роскошная - в прошлом. В настоящем это более всего напоминало покои обнищавшего аристократа, усердно скрывавшегося от кредиторов где-то очень далеко отсюда. Откровенно говоря, многое разломали и испакостили просто так, для колорита, забыв, что баррикады шестьдесят восьмого давным-давно снесены, Маркузе благопристойно умер, а Непал так и не стал новой Меккой, остался просто Непалом.

Зато телевизор работал, и красивая девушка в экономном купальнике предлагала индийский манговый сок, как и до Круга, захлебываясь от наигранного восторга, и это выглядело форменным идиотизмом, потому что передачу он смотрел внутри Круга. Кстати, индийские войска входили в состав обложившего Круг контингента ООН, но это ровным счетом ничего не значило - они ни в чем не виноваты, эти индийцы. Никто не виноват. Может быть, и сам Круг тоже.

Гай встал с бывшей роскошной постели и подошел к окну. За окном была пустынная улица, по которой неторопливо вальсировали пыльные вихри. Посвистывал ветер, и казалось, что во всем мире теперь так: пыль и ветер, ветер и песок, торжествуют Сахара и Гоби, злорадно посмеивается Такла-Макан, и от озера Байкал остался засыпанный песком котлован...

- Почему это случилось в Европе? - сказал Гай вслух.

Кретинизм. Как будто, произойди это в каком-нибудь паршивом Гаити, осталось бы только хихикать над тонтон-макутами.

- Но почему именно над тонтон-макутами? - вкрадчиво спросили сзади, где секунду назад никого еще не было.

Гай обернулся не спеша и без страха. Ко всем этим фокусам Гай, забывший вертолет и удар, привык и оставил спокойствие в наследство Гаю Вспомнившему.

Барон Суббота сидел в единственном приличном мягком кресле и светски улыбался. Одет он был классически - черная тройка, черный котелок, темные очки в массивной роговой оправе. Кожа на чисто выбритых щеках была дряблой, пожилой.

- Ну, не важно, - сказал Гай. - Тонтон-макуты там, или кто, не важно.

- Не важно, - согласился Барон Суббота. - Кстати, Гай, почему вы не убегаете с визгом? Изменились бы в лице, порадовали старика... Мелочь, а приятно.

- Бросьте.

- Брошу. Итак, Европа... Вас всех ужасно оскорбляет, что это случилось в Европе. Бедный обиженный континент... Пуп Земли. Не земли, а именно Земли. Смешно, Гай, честное слово. Великие географические открытия - европейцы с умными лицами, пыжась от гордости, открывают давным-давно известные их обитателям континенты и острова, дают названия давным-давно названному, и все это называется Историей. Смешно. А ведь как оскорбились бы вы, вздумай индейцы высадиться где-нибудь в Португалии, перекрестить на свой лад горы и реки и проповедовать веру в Уицилопотчли... Только потому, что вы успели раньше. Только потому, что у ваших предков были аркебузы, стальное оружие и колесные повозки, которых не было у индейцев. И так далее. Столетиями история почитала пупом Земли крохотный материк, который и континентом-то называешь из одной вежливости... И в этой суматохе вы успели, вернее, предпочли забыть, что порох и компас изобретены не вами, а в Африке выплавляли железо задолго до того, как это научились делать европейцы...

Гай молчал. Лучше было промолчать, в противном случае Барон Суббота мог завести в жуткие дебри, откуда нет выхода, перестаешь верить в то, что ты сам и твой мир существуете.

- Просто беда, что вы уже цивилизованны, - продолжал Барон Суббота, безмятежно покачивая ногой. - Будь вы невежественнее, могли бы объявить виновниками Круга негров и евреев, перевешать их сколько удастся и немного облегчить душу. Правда, Круг остался бы, на успокоение... Хотите анекдот про молодую еврейку и программиста? Гай, вы никогда не спали с еврейками? Интересно, что чувствует при этом антисемит?

- Полите прочь, - сказал Гай.

- Но почему? Вы ведь изучаете Круг. Вы вспомнили, что должны изучать Круг. Так что изучайте и меня.

- Откуда вы? Вас ведь не должно быть.

- Ну да? - усмехнулся Барон Суббота. - Откуда вы знаете, как должно быть? Может, как раз ВАС и нет, а? Почему вы решили, что вы - есть? Ходите, едите, спите с девушкой, чувствуете боль - не мало ли аргументов, Гай? Разве вы не можете быть чьим-то сном. Что, если существует кто-то, чьи сны способны считать себя живыми людьми, и один из таких снов - вы, Гай? Сон, сон, сон, кошмар, утреннее сладкое видение... Все относительно в этом мире, Гай, цвета как такового не существует, для рентгеновского аппарата не существует вашей кожи и волос, и так далее, многое существует чисто условно, почему же вы не можете оказаться одной из условностей?

- Прочь, - сказал Гай хрипло.

- Ай-ай... Шаг за шагом вы, человечество, расстаетесь с иллюзиями. Нет богов, нет рая, нет ада, нет неподвижных звезд и плоской Земли, нет трех китов и семи Трубачей, сделайте еще один шаг, осмельтесь сознаться, что и вас нет и не было, и тогда...

Он замолчал, и нахлынули видения, горячечной пеленой застилая глаза, ломая волю, растворяя мозг. Вокруг тонущего "Титаника" по усеянной льдинами черной воде кружили пиратские каравеллы, в наполненном молоком бассейне какие-то эмансипированные девочки в джинсах топили стонущего вампира, пулеметы МГ сами собой строчили навстречу боевым колесницам, то ли египетским, то ли персидским, и колесницы мчались без седоков, хохочущие ландскнехты сдирали платье с гимназистки, опрокинув ее на зеленый мох ведьмина пригорка, и растопыренная ладонь скользила вниз по нежному животу, потом Джон Уилкс Бут прицелился, Чолгош дернул спуск, и толстая арбалетная стрела пробила шею Джона Кеннеди, страшно кричала Джекки, Клинт Хилл молотил кулаками по багажнику "линкольна", вторая стрела, уже ненужная, звякнула о багажник, а третья расщепилась об асфальт, -

три,

три.

Три стрелы.

Раз стрела.

Два стрела.

Джона Лета унесла,

- спел Владимир Высоцкий, хряпнул гитару о колено, и очень жаль, потому что у всех Гамлетов дурацкая привычка уходить слишком рано, как это ни больно, а самые лучшие поэмы написаны теми, кто по причине непоявления на свет никогда не писал стихов, и какого же черта вы притворяетесь прожженными циниками, если в глубине души поголовно мечтаете о чистой девушке и лунных ночах, чтобы замирало сердце? Темное это дело. Вы уверены, что папе римскому никогда не хотелось выбить окно из рогатки, а Никите Хрущеву - подразнить обезьяну в зоопарке? Уверены? То-то и оно. Вы их только копните, гадов, а там и окажется, что Цезарь мечтал вышивать крестиком, а Америку по пьянке открыли этруски, но хитрый Колумб взял в соавторы королевскую чету и потому обскакал всех, мать вашу так и разэтак, вперехлест через клюз, ебона бабушка, пять дядь и одна тетя...

- Голова не болит? - вежливо спросил Барон Суббота.

Гай медленно всплывал на поверхность. В голове прояснялось, ветер свистел за окном. Только не сойти с ума, господи, сказал он себе. Я - Олег Гай; вертолет, насколько я помню, разбился, не долетев до расчетной точки, но как я попал сюда?

Ведь я почти в центре Круга? Отсюда километров сто в любую сторону. Вот и попробуй выбраться...

Ему было страшно. Как никогда. По другую сторону незримой черты остались обеспечивающие безопасность страны и лично его ядерные ракеты, готовый всегда прийти на помощь уголовный розыск, ходившие по расписанию поезда, "скорая помощь" и многое другое. И все остальное. Здравый смысл в том числе. Иррациональное лезло из всех щелей, шипело в уши, Барон Суббота, злой дух гаитянских поверий, удобно устроился в единственном приличном кресле, а вчера по пыльной улице скакали кентавры, у которых был торс человека, а нижняя часть - от барса, и он все время боялся ночами, что Данута превратится в постели в нечто ужасное...

- Молчите? - сказал Барон Суббота. - Эх, европейцы, европейцы. Все-то у вас не как у людей. Не ждали, а оно вот пришло. Думали, в Европе без вашего позволения мышь не прошмыгнет, а появился Круг. Почитать вам Блока? Хорошо писал, паразит... Нет? Ну, я не настаиваю. Знаете, отчего на Марсе нет жизни? Потому что, будь она там, она бы задохнулась, ведь нужного количества кислорода в атмосфере Марса нет...

- Снова начинаете?

- Ага, - покладисто и невозмутимо признался Барон Суббота. - Иррационализм - это приятно. В рациональном материализме есть что-то от скучного домика немецкого бюргера, а иррационализм - нет, шалишь... Вот, например, Красные Вертолеты, в которых летают все эти шимпанзе, медведи и рыси и расстреливают людей с воздуха. Чистой воды сюрр, верно? У зверей не бывает вертолетов с пулеметами. А здесь у них пулеметы есть, вот и все. Галиматья-то не в вертолетах, а в том, что звери стреляют в людей. И только. Может быть, когда вы стреляли в зверей, зверям это казалось иррационализмом, а теперь они выдали вам вашу долю сюрра. Так-то, Гай. Такали мы, такали да и протакали, как гласит русская пословица. Или поговорка. И ни черта вы тут не поймете. Кстати, вы обратили внимание, что в Круге сексу отведено изрядно места? Намеки, виденьица с эротической подкладкой, Данута ваша... Вполне объяснимо, кутить так кутить. С точки зрения тюльпана, все ваши постельные упражнения, предшествующие дитю, - иррационализм в кубе. Для вас-то это удовольствие, а для бабочки или настурции - бред дикий. Как же в таких условиях говорить всерьез о контакте с альтаирцами? Сначала договоритесь с рыбами и цветами вашей собственной планеты. Объясните им свою жизнь. Разделайтесь со всеми относительностями. Входя во Вселенную, вытирайте ноги, иначе могут в шею вытолкать...

Он вытянул худую руку, поймал за конец свою последнюю фразу, не успевшую растаять в воздухе, и поиграл ею, перебирая слова, как четки.

И исчез. Запах его дорогого французского одеколона свернулся в комок и, пища, шмыгнул под кровать. Сплюнув, Гай потащился в ванную, почти с интересом прикидывая, что там на сей раз.

Ничего там такого особенного сегодня не было. Одно паскудство. Голубая ванна, вчера упорно показывавшая вместо отражения Гая Тадж-Махал и Кремль, теперь была полна до краев протухшей тинистой водой. Из воды торчала синяя распухшая харя утопленника - в его зубах, прихваченная за хвост, трепетала серебристая рыбка. Гай выжидательно взглянул.

- Были когда-то и мы рысаками... - хмуро сказал утопленник. Рыбка упала в воду и обрадованно ушла на глубину. Пожав плечами. Гай открыл кран и стал глотать пахнувшую хвоей холодную воду. Вот уже три дня вода пахла хвоей.

- Сучье это дело - тонуть, - признался утопленник и брезгливо понюхал воду. Вода воняла. - Неэстетично. Когда расстреливают, там хоть героизм проявить можно, а так... Вряд ли лорд Китченер тонул гордо. Никто гордо не тонет, все барахтаются, пузыри пускают, никто вниз не хочет, один Мартин Иден сумел красиво, и тот выдуманный. Красиво выглядела Джульетта, когда нож в себя вогнала, а вот если бы ее в грязной ванне топили...

- Русалки, - сказал Гай для поддержания разговора.

- Шлюхи, - веско сообщил утопленник. - И каждая девочку изображает. Навидался. Пять раз подхватывал. Вообще не то сейчас дно. Испакостили. Прежде тонула чистая публика - мореходы, флибустьеры, первопроходцы, одним словом, а после ваших двух мировых поднаперло швали. Половина русалок нынче с триппером. Или на худой конец с Треппером. У Нептуна трезубец сперли. Ваши морячки с "Варяга" Тихоокеанскую Республику Дна провозгласили, Посейдона, как нетрудового элемента, в Северный Ледовитый выслали, японские водяные в Канск сбежали и фантастику пишут. Спрут какой-то появился тронутый, всех уверяет, что он - семнадцатилетняя балерина. До чего дошло - Морской Змей в эмиграцию на Венеру сбежал, побоялся, что после хека с минтаем и за него возьмутся, на котлеты пустят...

Он еще что-то ныл, загибал пальцы, жаловался и обличал, грозил и хныкал, но Гай уже не слушал. Сигареты кончились, и нужно было тащиться на угол, к тому же сегодня утром принесли пригласительный билет на бал к Серому Графу.

2. БАЛ КАК ОН ЕСТЬ

Лифт не работал. В нем накануне поселилась Белая Мышь, Собиравшая Факты О Разложении, и жильцы боялись связываться - у Мыши был мандат, который она почему-то показывала сложенным вчетверо, но все равно ее на всякий случай обходили. А Мышь работала. Вот и сейчас из-за двери слышалось противное скрипение пера по плохой бумаге и занудливый тенорок:

- ...а поскольку вышеизложенное в свете вышеуказанного влечет нижеследующее по отношению к поименованному...

Гай нажал кнопку вызова. Дверца чуть приоткрылась, и в щель высунулась белая мордочка с юркими красными бисеринками глаз:

- Вам кого?

- Спуститься.

- Гай... - задумчиво сказала Белая Мышь, С.Ф.О.Р. - Так... Гай - это, несомненно, в родстве с Гаем Гракхом, каковой, будучи древним римлянином, жил в древнем мире и автоматически является консервативным рабовладельцем.

- А прогрессивная деятельность? - спросил Гай, немного опешив от этих генеалогических изысканий.

- Либеральный типичный представитель, - авторитетно пояснила Белая Мышь. - Распространял экспансию Рима в Африку, - следовательно, колониалист. - Она надела золотое пенсне и важно добавила: - Волюнтарист. Родня у вас, молодой человек, не того. Так что пешочком.

На улице по-прежнему кружила пыль, волоча за собой клочки газет и обрывки иллюзий. Посреди маленькой круглой площади у вычурного бронзового монумента Неизвестному Подлецу корячился зеленый лепесток Вечного Огня, и в почетном карауле, как всегда, стояли четверо в форме войск НКВД, с медными цифрами 37 на малиновых петлицах. Полупрозрачный призрак Ежова задумчиво и мрачно сидел неподалеку.

- Глупо, - сказал он Гаю, когда тот подошел поближе. - Все наша славянская расхлябанность... подвела... Подпишешь приказы, напьешься, спать завалишься, а Берия - хитрее, это тебе не наш брат русак, обошел как стоячего, чертов мингрел...

Гай ускорил шаги. Возле огромного, но варварски обшарпанного особняка графа Дракулы на широких ступенях собралась всегдашняя компания. Два залетных вервольфа в замшевых пиджаках скучающе щупали повизгивающую для порядка ведьму, у всех троих были унылые лица пресыщенных акселератов, знающих наперед, что и этот день будет как две капли воды похож на вчерашний, и завтрашний, и все остальные грядущие дни. Рядом один домовой татуировал другому на левой ягодице: "Есть ли жизнь на Земле?" Бродил взад-вперед, утопив руки в карманах, щекотуны-безобразники неизвестно из каких мифов. Черти ваксили копыта. Выводок шишиг сочинял Алле Пугачевой письмо с просьбой об автографе. Бродил неприкаянным чужаком бородатый маг из Атлантиды, которого никто не понимал и не собирался общаться, хотя он ко всем так и лез. До настоящего вечернего загула было еще далеко. Опохмелялись в сторонке лешие с опухшими славянскими харями.

Табунок зевающих кикимор в латаных повойниках водил хоровод, гнусавя:

Не кукушки прокричали -

плачет Танина родня.

На виске у Тани рана

от лихого кистеня.

Алым венчиком кровинки

запеклися на челе,

хороша была Танюша,

краше не было в селе...

Благообразный домовой аккомпанировал им, выводя на балалайке душещипательно-ушещипательные рулады, а неподалеку хмуро сидел единственный, кого Гай немного уважал, - упырь Савва Иванович. Серая пара висела на нем мешком, у него было умное морщинистое и усталое лицо деревенского конюха, почитывавшего вечерами Монтеня и Плиния.

- Ты садись. Гай, покурим, - сказал он. И подвинулся.

Гай сел рядом.

- Мерзко все это, ей-черту. Распустились. Паноптикум. Хлам. И тошно. Ну почему мне такая бессмыслица, а, Гай? Знаешь, я бы хотел пройтись по Парижу или на худой конец по Берну и чтобы рядом девушка в джинсах, а ночевать можно и в палатке. Или тайга, а, Гай? Свежо, бензином не воняет, ручьи чистейшие, ягоды, орехи, туристов этих сучьих нет с их транзисторами и байдарками. Хоть бы кто-нибудь меня полюбил, Гай. Тошно ведь. Шлюхи надоели. Инородная нечисть зажимает. Веришь, нет, тишины хочу...

- Да... - сказал Гай.

- Тошно. Кстати, тут Юлька бродит. Изнасилует она тебя сегодня, Гай, это как пить дать. Вот придешь сегодня на бал, а она тебя и того, стерва...

- Не приду, - сказал Гай.

- Придешь, куда денешься. Все мы не в силах не прийти на дьявольский бал... И забудь про Европу, тебе уже не пробиться туда, к реальности, есть только Круг. Извини, Гай, я тебя на минутку покину.

Савва Иванович встал, ловко сцапал за лацканы прохожего со стандартным лицом среднестатистического обывателя и привычно приказал:

- Стой, падло. Кровь высосу.

- Но почему я? - крикнул, бледнея, среднестатистический обыватель.

- А что же ты думал? - сказал Савва Иваныч, ощерив клыки. - Привык видеть монстров и оборотней только на экране, да? Привык, что война - за тысячи миль от тебя, что хунты бесчинствуют где-то на другой планете? Что бы там ни творилось, ты сидел дома, холил грыжу, плодил ублюдков. Вермахт пер на Восток - а ты сидел у телевизора. Расстреливали Блюхера - а ты кушал кофий. Убивали прокуроров в Милане и студентов в Сан-Сальвадоре - а ты похрапывал. Только почему ты решил, что так будет вечно? Поймала тебя жизнь, и никуда тебе не деться.

Гай не отвернулся - привык. Савва Иваныч вернулся к нему, стряхивая кровь с жестоких прокуренных усов. Раскрыл серебряный портсигар с гравировкой: "Делегату 5-й отчетно-выборной конференции упырей. Бурчало-Гадюкинск". Среди нечистой силы считалось своего рода шиком иметь при себе серебряные безделушки.

- Вот так и живем, - пожаловался он, разминая "Приму". - Мелочь людишки. Рвань. Кровь из него сосать противно, да и какая там кровь, гнусь одна, потом желудком маешься, язву нажить можно... Нет отыскать бы интеллектуалочку, да махнуть в Париж к "Максиму", однако боюсь, ностальгия по березкам и забегаловкам замучает. А... - безнадежно махнул он рукой. - Ну их всех в болото, именуемое научно-техническим прогрессом, как говаривал Перуныч, что на Оке от мазута перекинулся. Пошли на бал. Гай, собираются уже. Постараемся импортной нежити морду набить, тяжело русскому упырю в Европах, хоть волком вой... В случае чего я на тебя рассчитываю. Устроим переполох, чтобы душа из них вон...

Они поднялись по неметенной отроду лестнице. У двери стоял для парада мохнорылый черт в ливрее, успевший уже наклюкаться. В большом зале настраивали инструменты, и визготня струн доносилась сюда в вестибюль. Гости съезжались. Внутри было гораздо чище, сверкала позолота, ламбрекены и тому подобная мишура. Весело болтая, прошли мимо три шотландские ведьмы в коротких платьицах, а следом, разглаживая усы, торопился солидный грузин, торговавший здесь апельсинами. Шушукались в углу приглашенные для большего бардака гомосексуалисты. Бесшумно проскользнули исполинские муравьи-кровососники, ставшие в последнее время трудами фантастов серьезными конкурентами традиционным упырям. В другом углу реготали - шайка молодых дипломатов из альтаирского посольства загнала в угол Еремея Парнова, стянула с него штаны и полосовала прутьями по заднице за то, что он в инопланетян не верил. Парной кричал, что теперь верит, но ему резонно возражали, что теперь-то теперь, а вот раньше-то? Грузин успел уже договориться с самой блудоглазенькой из шотландочек и поволок ее в одну из бесчисленных комнатушек-сношальниц.

- И сюда поналезли... - проворчал Савва Иваныч. - Ну погоди, сучий прах, я вам сегодня устрою Варфоломееву ночь...

Музыканты играли мазурку, и несколько пар уже мчались по кругу. Всех этих новомодных шейков и ча-ча-ча здесь по старинке не признавали, у руководства Всеадским Советом прочно стояли, сидели и лежали классики-консерваторы. Гай, прислонившись к колонне, лениво озирался. Видно было, что назревает нешуточная драка - Савва Иваныч демонстративно курил махорку и плевал на пол, хотя и то и другое считалось моветоном, а вокруг него постепенно смыкалось подкрепление, закаленная в славянофильских битвах нежить: известный дебошир леший Сукин-Распросукин Кот, парочка водяных, исподтишка поигрывавших кастетами, Лихо Одноглазое, без которого не обходился ни один скандал, и домовой Федька Вырвипуп, оставшийся не у дел, после того как в Пропойске снесли церковь Николы Мирликийского, мешавшую какому-то там строительству.

- Это ж просто скандал, - подзуживал Савва Иваныч. - Славян затерли вконец, куда ни глянь - тролли да гномы с прочими кобольдами. Где же жизненное пространство? Где боевой и сплоченный союз славянской нечисти? Или мы уже не в состоянии по рылу въехать? Или матушка-Русь оскудела талантами? О-го-го, мы еще способны...

Любопытно, что в быту это был интеллигентнейший человек громадной эрудиции, но, начиная интриговать, он каждый раз скатывался к лубочным призывам.

- А может быть, не надо так-то? - робко вмешался леший Полуэкт, старичок с чеховской бородкой. - Как-никак нечисть нечисти друг и брат...

- Нечисть нечисти люпус эст, - небрежно отмахнулся Савва Иваныч. - Ты, Полуэкт, слишком долго при Кунсткамере проторчал, и эта развращенная Западом интеллектуальная среда тебя погубила. Мы - нечисть из глубинки, истовая, кондовая... ну, словом, по Блоку и Бушкову. Компромиссов не признаем, так что катись отсюда, старче, пока я тебе ненароком окуляры не расшиб...

Публики прибывало. Колыхались огоньки черных свечей, звенели шпоры, мелькали крахмальные пластроны, ментики, мантии, остро посверкивали бриллиантовые перстни, мотались напомаженные чертячьи хвосты. Проворные вурдалаки рангом пониже в красных камзолах разносили шампанское и коктейль "Чистилище". Звенел вальс Штрауса, и панна Юля Пшевская кружилась с бравым вампиром с острова Мэн, первым секретарем мэнского посольства при резиденции Дракулы. Ходили слухи, что Юленька - любовница Франкенштейна и дуэль будет как два пальца, потому что этот консульский хлыщ нагло обхаживает панну вторую неделю, а Виктор - человек ревнивый. Не так давно все эти балы и сплетни всерьез интересовали Гая, но он успел убедиться, что полезной информации отсюда не выжмешь.

Неподалеку умиротворенно слушал музыку и полизывал мороженое Брэм Стокер, почетный председатель Всеадского Совета, удостоенный за заслуги в вампирологии Большого Креста Адского Пламени с марсианскими алмазами. Шайка Саввы Иваныча только и ждала повода, и он вскоре представился - какой-то англизированный заморский тролль в дымчатых очках наступил Сукину-Распросукину Коту на ногу, которую леший специально и подставил. Не размениваясь на пошлую перебранку, Сукин Кот сгреб обидчика за ворот смокинга и с молодецким уханьем принялся молотить кулачищем по чему ни попадя. Бросившихся на помощь соотечественнику кобольдов встретили кастетами водяные, а сзади налетели с разлапистыми подсвечникам Лихо Одноглазое и Вырвипуп. По залу с гиком и гоготом, сшибая танцующих, покатился клубок, в котором уже не разобрать было, кто кого лупит и чем. Остальные не обращали внимания, танцы продолжались, оркестр, заглушая безобразный шум драки, заиграл полонез Огинского, считавшийся здесь белым танцем, и Гай поначалу не удивился, когда к нему подошла Юля Пшевская, с готовностью щелкнул каблуками, но девушка схватила его за руку и потащила по коридору. За спиной орали и ухали, матерились на разный лад, в драку, хватая подсвечники, бросались опоздавшие лешие и тролли; оглянувшись в дверях. Гай успел увидеть, как Савва Иваныч неподражаемо колотит выхваченной у музыканта виолончелью короля Коля, а кто-то зеленобородый торопливо колдует в углу, перебирая завороженные четки, но непонятно, на чьей он стороне, очень уж космополитического облика...

- Вздорная компания, - пожаловалась панна Юлька с милой гримаской.

Была она русоволосая и голубоглазая, в кружевном бальном платье, духи ее пахли возбуждающе и загадочно. Пухлые детские губки, невинное личико, но, приглядевшись, отыщешь в нем что-то настораживающее...

- Ты куда меня тащишь? - поинтересовался Гай.

- Где не помешают, - пояснила она. - Вот сюда хотя бы. Запирай дверь и помоги мне снять эти кружева, ужасно застежки неудобные.

За стеной могуче храпели с присвистом - там отсыпался после вчерашнего бронтозавр Гугуцэ. Расстегнуть эти неудобные застежки, на которые она жаловалась, оказалось неожиданно легко, оставалось пробормотать на скорую руку несколько бездарных комплиментов, чтобы создать видимость глубокой страсти, едва ли не любви, тактично убежало сквозь стену ненароком заглянувшее привидение, Юлькины маленькие груди умещались в ладонях, и взбираться на высокую кровать с дурацким балдахином не было охоты, так что пришлось опрокинуть ее прямо на смятые бальные кружева, кусая покорные губы, запах расплавленного воска возбуждал, и она уже стонать не могла, едва не теряя сознание, и то, что Гай с ней делал, было уже форменным зверством, но он, с удивившим его самого ожесточением, вдыхая горьковатый аромат девичьего пота, проникал все глубже, пока к прежним горячим запахам не применился голубой аромат крови. Тогда он опомнился, встал и стал собирать разбросанную одежду. Юлька осталась лежать на измятом бальном наряде, разгоряченная, растрепанная и все равно красивая, кровь на ее ногах превратилась в стайку алых бабочек, упорхнувших в каминную трубу.

- Ну и ну, - сказала она, повернув голову и не вставая. - Ты меня форменным образом изнасиловал. Гай. Хотя так даже интереснее. Как ты думаешь, ребенок у меня будет?

- А черт его знает, - проворчал Гай. Бежать, бежать отсюда, наплевав на задание, дураку ясно, что выполнить его не удастся... Что-то пушистое, неуловимо голубое смялось в его душе. Данута, с запоздалым раскаянием подумал он. Совсем плохо. Правда, если верить авторитетам вроде Саввы Иваныча, даже роковые треугольники в наше время устарели, роковой двенадцатиугольник, не меньше...

Когда они вернулись в зал, драка почти утихла. Еще утюжили в углу джентльмена в импортной бороде Сукин Кот и Вырвипуп, еще Савва Иваныч доламывал о грузина сменивший виолончель контрабас, а Лихо уволакивало ту шотландскую ведьмочку, громогласно обещая на деле доказать разницу между южным человеком и исконным славянином. Но было ясно, что это финал. Славянская нежить доказала, что она всегда на высоте. Появились новые лица, оркестрантов сменили шестеро смуглых бородачей в чалмах, свистели флейты, и под булькающий зазывный ритм старинной восточной мелодии в центре зала танцевали черноволосые девушки в прозрачной кисее. За спинами гостей мелькнула длинная мизантропическая физиономия графа Дракулы.

Гай взял с подноса бокал и жадно осушил его, не ощущая вкуса и крепости. Чувствовал он себя премерзко, хотелось незаметно ускользнуть домой. Юленька, наоборот, улыбалась так невинно, словно это и не она пять минут назад изнемогала, хрипя, что ей больно и она не выдержит. Шурша платьем, на котором была еще заметна пыль комнаты, видевшей и не такое, она направилась в противоположный конец зала, увидев там, судя по улыбке, кого-то знакомого.

Упала она неожиданно. Скорее всего, выстрел был бесшумным. Алое пятно расплылось на кружевах, сотканных слепыми мастерицами в здешних подземельях. Гай успел перехватить злобный взгляд мэнского дипломата. Бессмысленно было бы искать стрелявшего, наверняка это был Слепой Выстрел - один из тех, что был сделан в какой-нибудь из сотен войн прошлого, но не нашел тогда цели. Наиболее умелые колдуны способны притягивать из прошлого такие выстрелы, копить их и направлять на свою жертву. Как сегодня.

- Ты, Гай, особо не расстраивайся, - сказал Савва Иваныч, пробившись к нему сквозь толпу. Музыка и танцы не прекратились ни на секунду. - Она, стерва, под любого ложилась, одно название - фея. Не горюй, дружище.

- Я и не горюю, - сказал Гай. - Слушай, давай напьемся?

- Давай, - согласился Савва Иваныч. - Я тут знаю один новый кабак...

Нюх на новые кабаки у него был несказанный.

Рука об руку они прошли сквозь гомонящую толпу разномастной нечисти. У колонны еще плавала в воздухе кисть руки, сжимавшая вороненый наган, - так и есть, Слепой Выстрел, мельком подумал Гай. Вышли на улицу и сели в облезлую "Победу" с откидным брезентовым верхом. На ее капоте росли бледные светящиеся поганки, крылья разъела Голубая Ржа, и кто-то спер левое переднее колесо, но машина еще ездила, когда ее материли.

Они медленно катили по темным улицам, жившим непонятной и отвратной ночной жизнью. Серебристые нетопыри в крохотных золотых коронах, с обведенными черной каймой крыльями бесшумно кружили вокруг памятника Неизвестному Подлецу. Почетный караул, днем еще кое-как притворявшийся живым, ночью стал самим собой - четырьмя скелетами в выцветших мундирах, сжимавшими ржавые винтовки. Белые фонарные столбы тоже сбросили маски, превратились в толстых пятнистых удавов, вросших хвостами в асфальт, изгибались медленно, истомно. Две команды чердачников играли на пустыре в футбол желтым человеческим мозгом. Знаменитый фонтан Лунных Радуг оказался наполненным сметаной, в которой молча тонул, барахтаясь, черный гигантский жук.

- Реальность... - вполголоса говорил Савва Иваныч. - А нужна ли она нам - вот вопрос вопросов. Почему, собственно, мы считаем, что ирреальность не существует? Только потому, что за тысячи лет нашей сознательной истории она ничем не проявила себя? По меньшей мере наивно...

- Не надо, - попросил Гай.

- Надо, - мягко, но настойчиво сказал Савва Иваныч. - Чем вас, лично, Гай, не устраивает Ирреальный Мир, в который вы попали? Да, разумеется, в нем существует большое число опасностей и ситуаций, каких вы прежде не знали. Но ведь и там, по ту сторону Круга, у вас есть шанс попасть под машину, наткнуться на нож хулигана или заболеть раком. Зато у Ирреального Мира есть весьма заманчивое отличие - здесь нет фальши. Здесь нельзя подчинить людей ложному учению или ошибочной теории, здесь нет места дутым авторитетам, здесь, по существу, бессильны начетчики, подхалимы, изрядно напакостившие в свое время и продолжающие пакостить, хотя и в неизмеримо меньших масштабах, идейные вожди... Те, кто послал вас сюда, уверены, что тут высадились какие-нибудь орионцы. А если нет? Если параллельные миры - на самом деле Ирреальный Мир? Долго, очень долго он прорывался в реальность, иногда кое-где это удавалось, и тогда появлялись алхимики, изготовлявшие золото из говна, телепаты-провидцы, колдуны, Бермудские треугольники, летающие тарелки, люди, способные читать пальцами и превращаться в зверей... Недаром люди так тянутся к ирреальному, всегда тянулись, и в результате возникали религии, общества сторонников летающих тарелок, клубы любителей фантастики...

- Это гипотеза?

- Да, - сказал Савва Иваныч. - Пожалуй, она и есть истина. Разумеется, я не всезнающий господь, так что не спрашивайте меня, каков механизм Ирреального Мира Круга и какие законы управляют им. Разве это так уж важно? Мы, по сути, до сих пор не знаем, что такое электричество и откуда при определенных условиях берется электромагнитное поле, однако широко используем и то и другое. Оставайтесь здесь, Гай. Вы еще молоды. Вы не успели закоснеть. Что вас подстегивает уйти из Круга? Страх? А он ли? Долг? Но не все долги нужно платить. Профессия, быть может? Но все, что вы еще напишете там, будет всего лишь бледным слепком, меркнущим перед Кругом, и вы отлично знаете это. Идеалы? Но не является ли вселенским идеалом место, где никаких идеалов нет? Задумайтесь над моими словами, хорошенько подумайте, Гай...

Машина остановилась перед стеклянным фасадом, над которым пылала ало-голубая вывеска: "У сорванных петлиц". Перед входом высилась статуя Сталина из белого мрамора. Великий вождь задумчиво смотрел вдаль, и у квадратного постамента сиротливо лежал один-единственный миртовый веночек с надписью на ленте: "От Сивой Кобылы". Сама Сивая Кобыла бродила тут же и о чем-то бредила вполголоса, постукивая копытами в такт.

Они вошли внутрь, оглядываясь с любопытством. Большой квадратный зал напоминал обычную столовую: столики на металлических ножках, обтянутые коричневым кожзаменителем стулья, из двадцати люстр горели всего три, и полумрак размывал четкие контуры предметов и вещей. Зал был пуст, только у двери сидел молодой Подпоручик с золотыми гусарскими погонами и, пощипывая струны гитары, тихо напевал:

Сестричка госпитальная,

любовь моя печальная,

любовь моя кристальная,

прощальная...

На его френче правее солдатского Георгия алели три пятна, лицо с лермонтовскими усиками было бледным.

- Гражданская? - мимоходом поинтересовался Савва Иваныч.

- Мазурские болота, - не глядя на него, ответил Подпоручик. - Убит наповал. - Он тронул струны и запел:

С милой мы вчера расстались,

в жизни все дурман.

И с тобой вдвоем остались,

черненький наган...

Хозяин возник за стойкой неожиданно, скорее всего, прямо из воздуха, его круглое носатое личико было профессионально гостеприимным, и на плече у него сидел взъерошенный оранжевый воробей, заменивший традиционного попугая.

- На кой черт у вас Сталин перед входом? - грубо спросил Савва Иваныч, снова пришедший в состояние лубка.

- Как же иначе? - искренне удивился хозяин. - Шутки строите с бедного еврея? Чтобы каждый, кому захочется, мог его разбить. Для того и держим.

- Все для клиентов, - подтвердил воробей. - Вы, ребята, не сомневайтесь, он, - воробей хлопнул крылом хозяина по уху, - он не из Тель-Авива, он - Абрам из анекдотов, так что тут все чисто.

Они уселись неподалеку от Подпоручика - тот с застывшим лицом перебирал струны, но ничего уже не пел. Кровь с его щеки текла на пол и превращалась в голубых ежей, тут же убегавших куда-то в угол. Опрокинули по стаканчику водки, закусили залежавшимся до печальности минтаем. За окном грохотали Поезда, На Которые Ты Не Успел, было скучно и тягостно, слова не шли на ум, может быть, потому, что зал оказался донельзя обыденным, если не считать Мертвого Подпоручика, и Гай вдруг поймал себя на том, что скучает по миру, оставшемуся за дверью. По Ирреальному Миру.

Выпили по второй. Понемногу все вставало на свои места - в зал прошмыгнула сформировавшаяся школьница, подсела к Подпоручику и стала выспрашивать, влияет ли смерть на половые способности. В углу заухал филин. Отдаленные столики украдкой шептались об эскапизме, суча ножками. На плече подпоручика пророс сквозь погон белый георгин.

Эта рота

наступала в сорок первом,

а потом ей приказали,

и она пошла назад, -

вновь запел Подпоручик, не обращая внимания на шуструю девчонку, нырнувшую к нему под стол.

Эту роту

расстрелял из пулеметов

по ошибке свой же русский

заградительный отряд...

И кто-то новый, успевший незаметно появиться в зале, громко подхватывал припев:

Лежат они все двести

лицами в рассвет.

Им всем вместе

Четыре тыщи лет.

Лежат с лейтенантами,

с капитаном во главе.

И ромашки растут

у старшины на голове...

- Черт возьми, какая колоритная страница сорок первого года - заградительные отряды... - тихо, невидяще глядя в пространство и ни к кому не обращаясь, говорил Савва Иваныч. - Вот о ком следовало бы написать пухлый роман, ну почему у них не было своего Симонова... Ты со мной согласен, Гай?

- Я со всем согласен, - сказал Гай.

Они уже изрядно опьянели, мрачно и неожиданно, как умеют только славяне.

- Слушайте сюда! - крикнул хозяин, тоже успевший изрядно пригубить. - Начинается веселье! Похлопаем и поприветствуем тени! Наши дорогие гости, прошу без чинов и званий, у вас их все равно отобрали!

Он выбрался из-за стойки и бродил по залу, шатаясь, колотя в медный поднос, а в зале, оказывается, были уже заняты все столики - тени со звездами, ромбами, шпалами и прочей геометрией в петлицах, тени со звездами и полосками на погонах, тени в штатском, тени в платьицах довоенного и послевоенного фасона, тени в спецовках, просто тени, не было ни одного живого, и в тишине, под которую обычно плачут, вопил хозяин:

- Да не будь я Абрам, это таки стоит обмыть! Рахилечка, еще бокалы дорогим гостям! Кто сказал, что евреев это обошло? Оно их таки весьма не обошло! Весьма! Здравствуйте, шалом, шалом и прошу без чинов! Василий Константиныч, ваше здоровье! Сергей Мироныч! Товарищ Кронин, товарищ Крумин! Товарищ Крестинский, товарищ Ломов! Кясперт! Комаров! Енукидзе! Ербанов! Постышев! Гамарник, Ян Борисович, вам повезло больше всех, вы пустили себе пулю в лоб, когда это начиналось, впрочем, это начиналось гораздо раньше, Остапу Вишне в тридцать третьем влепили пятнадцать лет! Пливанов, великий русский лингвист, вашего портрета так и не удалось отыскать для посвященной вам конференции - уже потом. Но вы-то получили пулю в тридцать восьмом, улыбнитесь из могилы энциклопедическим словарям! И самое скверное даже не то, что вас вывели в расход, хотя вы были славой и гордостью! Самое скверное в том, что на каждого пережившего мы начинаем смотреть подозрительно - а что у вас в прошлом, мил-сдарь, как это вы уцелели? Он, конечно, объяснит вам, что при любом терроре нельзя расстрелять абсолютно всех, вы и сами это знаете, но продолжаете смотреть на него с подозрением...

Он бил в поднос, плакал, кричал что-то на скверном идише и кружился в неумелой лезгинке, а растрепанный воробей орал:

Звонко клацали затворы,

спецэтапом до Печоры...

и от призраков было уже не протолкнуться, Гай с Саввой Иванычем бродили меж столиками, чокаясь с каждой подвернувшейся рюмкой, кто-то подарил им на память оборванную с мясом петлицу комбрига, кто-то объяснил, что в лагерях имели шанс выжить в первую очередь врачи и парикмахеры, кто-то доверительно рассказал, что хуже всего, когда били сапогом под копчик, а чью-то дочку хоть и вышибли из института, хоть и изнасиловали в комендатуре то ли якуты, то ли казахи, но в женский шталаг на Новую Землю ее не отправили, до пятьдесят третьего она дожила, и до шестьдесят третьего дожила, а вот дальше не захотела, и голова вскоре распухла от имен, дат и подробностей, даже водка не помогала, и только Подпоручик, для которого все это и все они ни черта не значили, тянул свое:

Забудь, что время не течет назад,

забудь, что святу месту быть пусту...

А может, наоборот, он понимал больше всех, что ни к чему этот гомон, даже в Ирреальном Мире не нужен. Среди подпоручиков тоже попадаются философы неизвестной догмы, и это печально - с двумя звездочками на погонах особенно не разгуляешься, как бы ни приводили в виде завлекательного примера равных возможностей поручика Бонапарта, сержанта Батисту и прапорщика Крыленко.

Впрочем, Крыленко сидел тут же, в этом зале...

Подпоручика хватило ненадолго. Вскоре он напился и стал кричать, что в Мазурских болотах его уложили совершенно правильно и лично он против того пулеметчика ничего не имеет, даже готов поцеловать его тевтонскую харю. Потому что иначе он по своему свободомыслию неминуемо угодил бы в Красную Армию, а там, глядишь, дослужился бы до комбрига и схлопотал пулю тридцать седьмого года. Так что никакой разницы.

Дальнейшее было в тумане. В мареве. Сначала Гай с Саввой Иванычем раздобыли у пьяненького Абрама динамита и направились взрывать памятник, поскольку, по заявлению Саввы, этот тип осквернял ряды честных упырей, не маскировавших своей страстишки идейно-юридическим обоснованием; но памятник, догадавшись, что к чему, соскочил с постамента и на белых негнущихся ногах юркнул в проулок, а проклятая "Победа", современница беглеца, из солидарности с ним не завелась. Они побежали следом, но памятник, используя опыт старого подпольщика сумел надежно скрыться. Да и бегуны из них после лошадиной дозы "Экстры" стали, откровенно говоря, хреновые. Правда, не бывает худа без добра - за поворотом к ним подбежал лохматый старичок и радостно заявил, что они, вычертив на мостовой сложную кривую своего передвижения, помогли ему отыскать решение какого-то там уравнения, то ли сингулярного, то ли созвучно-непечатного. Савва Иваныч сгоряча нацелился было его бить, но старичок в благодарность в два счета вычислил им на папиросный пачке, куда скрылся беглец, - оказалось, прячется в мусорном ящике. Дальнейшее было делом техники. Динамит они ухитрились не потерять, и через пять минут ящик с памятником взлетел на воздух.

Останавливаться теперь было бы глупо, и они побрели дальше, рыча, мяуча и гогоча. Изловили молодую шлюху и собирались оформить это дело в ближайшем подъезде, но многоопытный Савва Иваныч вовремя разобрался, что это притворяющийся шлюхой профессор с Бетельгейзе, изучающий половую жизнь землян, - сам профессор был величиной с крысу и уютно разместился в синтетическом черепе блядежки, так что все остальное представляло собой набитый аппаратурой контейнер, которому была придана самая соблазнительная форма. Да и вообще, они у себя там на Бетельгейзе размножались каким-то идиотским способом, о котором Гай с Саввой Иванычем отроду не слыхивали и знать не хотели.

Профессора они спустили в канализацию, пожелав вдогонку успехов в труде и непонятной личной жизни. Некоторое время развлекались тем, что смастерили рогатку и пытались попасть завалявшейся в кармане запасливого Саввы черной дырой в повисшую над крышей Луну, но Луна, наученная горьким опытом, спряталась на чердаке, куда они не полезли.

Потом стало еще туманнее. Откуда-то вынырнула степенная кикимора-дружинница и принялась пенять. Спасаясь, они потеряли друг друга, но скоро отыскали чисто случайно. По улицам в бравом настроении фланировали компании леших и троллей, находившихся под впечатлением сегодняшней драки на балу, успевшей обрасти изумлявшими ее участников подробностями. Пронесся слух, что кобольды подожгли общежитие ведьм, обучавшихся на курсах плетения пакостей, позже оказалось, что это - то ли утка, то ли провокация, однако дом, где жили бретонские феи, успел к тому времени сгореть, а самих фей разобрали по хатам, против чего большинство из них ничего не имели - те еще стервы. Но в этой виктории Гай и Савва Иваныч участия уже не принимали - в ноги ударило.

К полуночи появились патрули на синих огненных конях - инциденты перерастали в беспорядки, и Всеадский Совет решил навести видимость порядка, чтобы соблюсти приличия.

3. ХОРОВОД

Пробуждение было мерзостным. Подстелив под голову куртку, он лежал посреди улицы, и редкие автомобили осторожно объезжали его. Восьмой час утра. Саввы Иваныча не видно, только бутылка шампанского лежала поодаль - видимо, ворочаясь во сне, Гай сшиб ее, и она откатилась. Гай приподнялся на локте. Во рту был медный привкус старинной дверной ручки, очередностью желаний, он принялся блевать. Потом откупорил шампанское и глотнул из горлышка. Стало легче.

Было удивительно хорошо лежать посреди улицы, прихлебывая из горлышка холодное шампанское. Вокруг не осталось и следа ночного непотребства, это была теперь стандартная улица стандартного европейского города. К сожалению, нигде не было никаких вывесок или надписей, и невозможно определить конкретно, в какой он стране. Согласно данным Совета Безопасности, Круг представлял собой дикий коктейль...

Мимо него проехал сине-желтый автобус, казавшийся снизу страшно огромным. Из окон равнодушно смотрели пассажиры, обычные европейцы. Гай закурил и вспомнил тот разговор.

Визу ему вообще не оформляли. "И правильно, - думал он потом, - куда ж визу-то, ха!" Реактивный военный самолет с опознавательными знаками войск ООН был неизвестной марки, вели его какие-то здоровенные блондины, не понимавшие ни русского, ни английского. Приземлились на военном аэродроме, битком набитом истребителями и техникой войск ООН. На черной машине с неизменным бело-голубым флажком его привезли в город к пожилому военному, отрекомендовавшемуся как полковник Ромене. И прекрасно говорившему по-русски.

Они сидели в большой высокой комнате, обставленной старинной мебелью. Полковник Ромене, сухопарый, с толстыми седыми усами, походил на английского лорда, хотя, как мимоходом выяснилось, был валлоном, правда, натурализовавшимся в Индии.

- Перейдем сразу к делу, - говорил полковник Ромене. - Восемнадцать часов назад на стыке границ трех государств появился Круг - пространство ста двадцати километров в диаметре, окруженное полосой двухкилометровой ширины, выложенной красным кирпичом.

Он замолчал и отхлебнул кофе. Гай изобразил вежливое внимание. Запас удивления у него кончился, и нужно было время, чтобы подзарядиться им. К тому же последняя четверть двадцатого века отучила людей удивляться, напрочь не напрочь, но отучила основательно, а взамен приучила верить, что в любую минуту может случиться та-акое... Так что некий иммунитет давно выработался.

- Молчите? - спросил полковник Ромене. На усах у него повисли крупные крошки бисквита. - Так вот. Круг... Самое интересное, что территорий данных государство не убыло ни на квадратный миллиметр. Все как прежде, но Круг ухитрился неизвестным образом "втиснуться" меж трех границ... Если не понимаете, не стесняйтесь. Никто ничего не понимает.

- А что говорят ученые? - осторожно спросил Гай.

- Да ничего существенного. Спорят между собой, так что никакого проку от них нет и, боюсь, не будет. Зато от вас, - от попытался хитро прищуриться, - от вас может быть прок. Пойдете в Круг, а?

- В Круг?

- Разумеется, разумеется, вы можете отказаться, - кивнул полковник Ромене. - Опасность существует.

- Я не о том. Что там, в вашем Круге?

- Гм... Трудно сказать. Мы провели комплекс наблюдений со спутников и высотных самолетов, используя лучшую аппаратуру. Там есть города. Несколько городов. Там... Словом, это выглядит как кусочек обычной европейской территории. Дома, одежда и автомобили в некоторых случаях идентифицируются с аналогичными образцами продукции различных отраслей земной промышленности, а в некоторых случаях мы не можем найти аналогов. Наблюдались и объекты, которым мы не в состоянии дать разумное объяснение. Например, вертолеты "Алуэтт", "Ирокез" и "Ка-28", пилотируемые обезьянами и медведями. И это далеко не самый сногсшибательный пример.

- Так... - сказал Гай. - Значит, разведку вы ведете беспрепятственно?

- Да. Кроме спутников и самолетов мы посылаем на малых высотах дистанционно управляемые вертолеты с телекамерами. За все время исследований, - полковник многозначительно поднял толстый палец, - за все время исследований Круг не причинил никакого ущерба нашим техническим средствам. Нас замечают, но игнорируют. Это придало нам смелости, и два часа назад вертолет с экипажем из добровольцев побывал в Круге, приземлился на окраине одного из городов, и один из наших людей вступил в контакт с аборигенами.

- И в чем этот контакт заключался?

- Да просто перебросились парой слов, - ухмыльнулся полковник Ромене. - Абориген, правда, не проявил никакого интереса к нашему человеку. Торопился куда-то и отвечал на ходу, со ссылкой на неизвестные нам обстоятельства, факты и объекты. Однако поражением это нельзя считать, хотя бы потому, что мы выяснили: аборигены, во всяком случае некоторые, говорят на одном из европейских языков.

- Ваш вертолет с добровольцами вернулся?

- Разумеется.

- Значит, там...

- Там безусловно кусочек Европы... странной Европы. Среднестатистической Европы, если угодно.

- Контакт с параллельным миром? - вслух подумал Гай.

- Вот видите! - Полковник, казалось, был обрадован. - Теперь вы понимаете, зачем нам фантаст? Милейший Олег Николаевич, вы, фантасты, лучше, чем кто-либо, психологически подготовлены к встрече с Необычным. Вы им занимаетесь каждый день, обдумываете старое Необычное и конструируете новое.

Вам легче. Да, мы можем направить туда отлично тренированного агента, устойчивого психологически, способного свернуть горы, но... Не то, не то...

- Ну а если я откажусь? - задумчиво спросил Гай.

- Ваше право. Вы человек не военный, приказывать вам никто не имеет права. Разве что просить, но просить - это тоже, знаете ли... - Полковник Ромене улыбнулся на этот раз по-настоящему хитро. - Но Олег Николаевич! Может быть, я плохо знаю психологию фантастов, я и фантастики-то, признаться, не читал до вчерашнего дня, зато, мне кажется, я угадал вашу струнку и способен ее задеть, сыграть на ней гамму... Вы ведь всю жизнь каяться будете, если откажетесь, верно? Упустить такой случай...

- Вы совершенно правы, полковник... - медленно сказал Гай.

- Итак, вы соглашаетесь?

- Соглашаюсь, - сказал Гай. - Не знаю, вы или сходите с ума, делая мне такое предложение, или я рехнулся, приняв его, но вы правы - такой случай бывает раз на десять жизней...

Да, так оно все и было, подумал Гай, допивая остатки шампанского. Согласиться ради завораживающей возможности первым из землян столкнуться с Подлинно Необычным... чтобы просыпаться с тяжелой головой посреди улицы? Чтобы жрать водку в компании упыря-философа и мертвого подпоручика, убитого шесть-десять лет назад? Чтобы сомневаться в реальности внешнего мира и ловить себя на щекочущем желании остаться здесь, и творить что угодно, абсолютно все, что только в голову взбредет? Но можно ли ради абсолютной свободы расстаться со своим прошлым, со своей страной, со своей действительностью? Стоит ли того Ирреальный Мир?

Над самым его ухом взвизгнули тормоза. Рядом остановился черный фургон с мигалками, прожекторами и белой надписью во весь борт: "Служба безопасности". "Вот те раз, - бесшабашно подумал захмелевший Гай, - ни о чем таком слышать не доводилось, и вообще ничего подобного здесь не должно быть, об этом как-то со всей определенностью высказывался Савва..."

К нему подошли двое в оливкового цвета форме неизвестного покроя, крепкие, усатые, с тяжелыми кобурами и никелированными наручниками на поясах.

- Гай Олег Николаевич? - заглядывая в какую-то бумажку официального вида, поинтересовался один.

- Ну, - отозвался Гай, не вставая.

- Вы арестованы. Встать!

Не тот ли это случай, когда надлежит пустить в ход свои особые девятимиллиметровые полномочия? Вдруг здесь существует некая контрразведка, такая же ирреальная, как все остальное вокруг, и им с некоторым запозданием стало известно, что среди них чужак? Но это означало бы упорядоченность, а откуда здесь порядок?

Его невежливо подняли с асфальта, защелкнули на запястьях наручники и втолкнули в кузов. Кузов был самым обычным: в углу росли грибы, в другом ворочался упырь в наручниках, хмурый такой упырек, тут же сипло сообщивший, что это свинство, поскольку противозаконного он ничего не делал, а всего лишь обмочил с балкона пикет Общества Трезвости, расположившийся перед входом в одну из самых уютных пивных. На осторожные расспросы Гая упырь неохотно пробурчал, что никакой такой службы безопасности отродясь не водилось и, по его, упыря, глубокому убеждению, эта свежевылупившаяся контора - не что иное, как результат подрывной деятельности Райского посольства. Есть такое предположение. Что-то в последнее время ангелы, святые и херувимчики, которых обычно игнорировали, зашевелились и шмыгают с хитрющими рожами. Похоже, зря игнорировали. Он, упырь, с похмелья, и ему трудно делать обобщения и анализировать, но как бы это не переворот с подлой целью присоединить Ирреальность к Раю...

Разговор этот успокоил Гая. Если только упырь не брехал с похмелья, обмоченный пикет Общества Трезвости - настолько невинная шалость, что глупее повода для ареста и не придумаешь в Ирреальном Мире. Ангелы - это еще куда ни шло... Может, действительно переворот, и Савва что-то такое говорил между двадцать пятой и двадцать шестой рюмками...

В окруженном высокими бетонными стенами дворике их разлучили, вытряхнув из машины. Хохочущего упыря уволокли в какой-то подвал, из которого доносился мощный храп неизвестного зверя, и, перекрывая его, бронтозавр Гугуцэ орал что-то про Красную книгу, под протекторатом коей находится. Гая повели чистым пустым коридором и втолкнули в большую светлую комнату. Там висел портрет незнакомого благообразного негра с седой бородой, в фиолетовой кардинальской мантии, а под портретом сидел усатый толстяк в таком же, как на конвоирах, мундире, и пил пиво, постукивая воблой о край стола. Еще там стояли небольшой компьютер и огромный сейф, разрисованный в три краски веселенькими цветочками.

- Ага, - сказал толстяк. - Явился. Капитан Мумура - это я. Любить и жаловать не прошу, откровенно говоря, не за что. Посадите его, падлу.

Гая тычком усадили на стул. За спиной недобро сопели конвоиры.

- Итак, Альзо, - сказал капитан Мумура. - Запираться не будем, да? А то зубы выбью. И кастрирую ржавыми пассатижами. Гай... Как же, наслышан. Что скажет техника?

- А поди ты к такой-то матери, - сказал компьютер. - Сам расхлебывай. Что я тебе, Спиноза? Нашел, понимаешь, крайнего. - Он подумал, помигал лампочками и добавил: - Обормот. Я те не панацея и не пророк.

- А по вводам не хочешь? - обиделся капитан Мумура.

- Я вот те дам вводы, старый лидер, - грозно пообещал компьютер. - Током сейчас хряпну - штаны уронишь. Наполеончик, тоже мне. Видел я в гробу твою бабку в белых пинеточках, сморкач недоделанный, и дед твой за метеоритами с сачком бегал...

Капитан Мумура метнул воблу, и она застряла в какой-то щели. Компьютер откусил половину, выплюнул остальное на пол, с хрустом пожевал и загоготал:

- Пузо подбери, шнайпер!

Засим с лязгом отключился от сети и зажег табло: "Ушел в себя". Вся эта мизансцена прибавила Гаю бодрости.

- Так... - тихо, зловеще процедил капитан Мумура. - Ну, Гай, выкладывай.

- Что выкладывать? - нахально спросил Гай. - Хрен на стол, что ли?

- За что арестован и в чем обвиняют? Ну!

- Что-о?

- Уши заложило? За что арестован и в чем обвиняют?

Гай с милой улыбкой пожал плечами:

- Ну, это вам лучше знать...

Из-под него пинком вышибли стул и влепили такую затрещину, что загудело в голове, потом подняли за воротник и усадили.

- Продолжим, - безмятежно сказал капитан Мумура, словно ничего и не было. - Повторяю вопрос: за что арестован и в чем обвиняют?

- Но это же нелепо... - начал Гай и снова полетел на пол. Стало ясно, что шутки кончились, ими и не пахнет. "Логично для Ирреального Мира подкидывать такие вопросики", - подумал он, мотая головой, чтобы унять комариный звон в ушах.

- В третий и последний раз спрашиваю: за что арестован и в чем обвиняешься? - заорал капитан Мумура.

Гай уже не улыбался.

- Требую немедленно связать меня со Всеадским Советом, - сказал он первое, что пришло в голову. Должен же быть хоть какой-то порядок, без малой толики порядка не обойтись и Ирреальности...

Его сбросили со стула, и вновь посыпались удары. Молотили хлестко, наотмашь и всерьез. Кровь капала на белый пол, что-то орал в уши капитан Мумура, потом носок лакированного сапога угодил в живот, и Гай поплыл куда-то, где не было воздуха, поплыл на лодке из колючей боли по красной реке, насчет которой были сильные подозрения, что это кровь, поплыл мимо разевавших клювы розовых фламинго, мимо полоскавших белье на дощатых подмостках енотов, мимо ладненьких желтых пагод, мимо, мимо, мимо... Вдали грохотал водопад, рядом пенил красные волны черный перископ подводной лодки, непонятно как уместившейся, потому что речушка была не шире метра, а когда в Ирреальности нет ни капли порядка, это уже попахивает неприкрытым извращением...

Очнулся он на мягком широком диване в огромном овальном зале без окон, сверху лился рассеянный свет невидимых ламп, с золотистыми стенами красиво гармонировали синие колонны, и под потолком, почти неслышно гудя, летали крохотные, с воробья, реактивные истребители. Один отвернул, пролетел над самым лицом, и Гай различил совсем уж крохотного пилота, с любопытством смотревшего вниз. Наискосок зала пробежала большая белая крыса, самолетики кинулись в атаку, застрекотали пушки и полетели крохотные ракеты, но крыса успела юркнуть куда-то за колонну, в которую тут же врезался и взорвался не успевший отвернуть истребитель. Остальные снова поднялись под потолок.

Гай поднес руку к глазам. Рука была в засохшей крови, губы побаливали, хотя тело в общем ныло не так сильно, как можно было ожидать после такой лупцовки.

Послышались чьи-то шаги. Из-за колонны вышла девушка лет восемнадцати, в аккуратно подвернутых джинсах и клетчатой сине-красно-черной рубашке. В светлых волосах поблескивал ежесекундно менявший цвет камешек, в руке она несла ведерко с водой и полотенце.

- Бедный Гай... - сказала она, присев рядышком. Камешек стал зеленым под цвет глаз. - Больно?

- Мать вашу так, - сказал Гай. - Что это все значит?

- Сам виноват, - сказала девушка, намочила полотенце и принялась осторожно смывать кровь. Вода оказалась приятно теплой. - Между прочим, меня зовут Алена, и я твой следователь.

Она выглядела такой милой и обаятельной, эта Алена, что рука не поворачивалась заехать ей в глаз. Гай постарался утешить себя мыслью, что постарается еще свидеться наедине с капитаном Мумурой.

- Мило, - сказал Гай. - Следователь. Обвинение. Арест. А защитник мне, интересно, будет?

- Я и защитник, - заявила эта Алена. - Но это потом, когда соберется трибунал. Пока что я следователь. Ну вот, все в порядке. - Она отставила ведерко с побуревшей водой, села, потом, подумав, легла рядом и, оперев подбородок на сжатые кулачки, принялась с интересом рассматривать Гая. - Как это ты ухитрился?

- Что?

- Влипнуть, - сказала Алена. - Во все это влипнуть. Ну, конечно, бывает, что напиваются до потери сознания и отмочат что-нибудь, но такого...

- Что же это я отмочил? - вслух подумал Гай не без любопытства. - Разнес что-нибудь?

- Хуже, хуже... - Алена уютно устроила голову у него на груди и смотрела лукавыми глазами, теперь уже карими. - Гай, ты не думай, я к тебе неплохо отношусь. Хочешь, я с тобой жить буду?

- Жить... - проворчал Гай и вспомнил компьютер. - Видел я вашу жизнь в гробу в белых пинеточках... Морду-то за что разбили?

- Капитан Мумура - уж-жасно нервный человек, - безмятежно пояснила Алена. - Ты его вывел из себя, взбесил буквально... его тоже понять можно.

- Да? - Гай пощупал бок - пистолет был на месте. Чего их жалеть, гадов? - Нервный человек...

Он рывком высвободился, опрокинул Алену, одной рукой перехватил ее руки, другой приставил к виску ствол "вальтера" и зловеще спросил:

- Аленушка, а если я тебя пристрелю? Перед тем, как заняться капитаном Мумурой с присными...

- Дурак, - сказала Алена, не пробуя вырваться и насмешливо глядя снизу вверх. - Ой какой дурак... Гай, хотя в этом и стыдно признаваться, я целоваться не умею. Буквально совсем. Так стыдно... Ну, отпусти меня, пожалуйста, руку больно.

Ну что было с ней делать? "Какая там к черту абсолютная свобода, - зло подумал Гай, пихая пистолет обратно в неподатливую кобуру. - Все наша славянская достоевщина, обязательно расслюнявимся там, где первый попавшийся западный супермен давно вышиб бы этой Алене мозги и рук потом отмывать не стал бы. Еще и трибунал вдобавок. Взбесились, не иначе. Нет, пора пробиваться назад, чего бы это не стоило. Иначе с ума сойду. Стоп, а может, я уже давно того, а в Ирреальном Мире сумасшествие именно так и проявляется? Вообще, любопытный вопрос: каким образом сходят с ума там, где все сумасшедшие?"

- Вот и прекрасно, - сказала Алена и прижалась крепче, теплая такая, милая такая, соблазнительная такая. - Гай, может, у тебя есть шанс оправдаться?

- Гос-споди... - сказал Гай сквозь зубы. - Да объясни ты вразумительно, в чем я перед вашим трибуналом провинился?

- Ты не помнишь?

- Раз я спрашиваю, значит, понятия не имею.

- Ох, эта водка... - вздохнула Алена тоном умудренной жизнью женщины. - Ты вчера наговорил кучу ужасной ереси. Будто там, снаружи, вы расстреливаете друг друга, тратите уйму денег на оружие... В общем, повторять противно эту похабщину, я уж лучше не буду.

- Ах вот оно что... - сказал Гай. - Знаешь, вся беда в том, что это чистая правда.

- Хватит, - попросила Алена. - Сейчас-то ты трезвый.

- Да говорю тебе, что это правда!

- Гай, а может, у тебя белая горячка? - с интересом спросила Алена. - Можно, я на этом буду строить тактику защиты?

- Ничего подобного, - сказал он. - Все это правда...

- Да не может этого быть! - сердито посмотрела Алена. - Ну где это видано? Или ты меня нарочно дразнишь?

- Не дразню, - сердито сказал Гай. - И не собираюсь.

- Тогда я буду исполнять свои обязанности?

- Это которые?

- Следователя.

- Выполняй, - разрешил Гай. Ему вдруг стало все равно.

- Значит, так, - сказала Алена официальным тоном. - Вы, подследственный, признали, что обвинения, выдвинутые против вас, соответствуют истине?

- Признал, - сказал Гай.

- Возражений против личности защитника нет?

- Нет.

- Против незамедлительности трибунала?

- Нет.

- Ну тогда все, - сказала Алена нормальным, чуточку грустным голосом. - Зря ты так, Гай. Ты мне, честное слово, нравишься. В тебе есть обстоятельность.

- У меня есть еще масса других достоинств, - сказал Гай.

- Ну да?

- Щи умею варить - хоть полощи. И так далее.

- А я тебе нравлюсь?

- Нравишься, - сказал Гай.

- Очень, очень?

- Просто - нравишься. Правда, не умеешь целоваться или врешь?

- Правда.

- Интересно... Слушай, а как же все-таки ты собираешься меня защищать?

- Я уже объясняла, - безмятежно сказала Алена. - Буду доказывать, что ты рехнулся, что у тебя белая горячка. Ты что предпочитаешь? Может, все вместе?

- Ничего подобного. Я буду защищать себя сам.

- Вот этого нельзя, - сказала Алена. - Ну, тогда пошли?

- Пошли, - сказал Гай. Ему было жутко и интересно.

За порогом зала на него накинулись какие-то проворные молодцы, накинули через голову грубый холщовый балахон, во мгновение ока надели ручные и ножные кандалы.

Вся троица долго шла по извилистому узкому коридору. Вступили в зал. Зал был огромен. Потолок вздымался на добрую сотню метров, а к судейскому столу пришлось идти добрую минуту.

За длинным черным столом сидели трос судей в черных мантиях и высоких пудреных париках. Алена надела такую же мантию, четырехугольный берет с кисточкой и взошла на маленькую трибунку защитника. Массивная дубовая скамья могла предназначаться только для Гая, и он немедленно уселся, позвякивая тяжелыми кандалами. По бокам сразу же пристроились двое в мундирах с палашами наголо.

Тот, что сидел посередине, очевидно председатель, поправил золотую цепь на груди и три раза стукнул молотком:

- Внимание, прошу тишины! Начинается заседание особого трибунала. Слушается дело "Ирреальность - против Гая". Подсудимый, вас устраивает формулировка?

- Устраивает, - сказал Гай.

- Итак, - сказал председатель. - Поясняю сущность дела. Подсудимый Гай Олег Николаевич, двадцати восьми лет, холост, писатель-фантаст. Находясь в состоянии сильного алкогольного опьянения, публично распространял непотребные нелепицы, оказывая этим растлевающее влияние на неокрепшие умы.

- Прошу поподробнее, - сказал Гай.

- Можно и поподробнее, браток, - неожиданно добродушно сказал председатель, порылся в бумагах, вытянул длинный лист голубоватого папируса и поднес его к глазам. - Можно и поподробнее, у нас тут все зафиксировано, контора пишет... Вы утверждали, что в одна тысяча девятьсот тридцать седьмом году руководители государства физически уничтожили тысячи военных, политических, государственных деятелей и просто граждан по обвинениям, которые теперь выглядят смехотворными.

- Да, - сказал Гай.

- Вы утверждали, что в особых лагерях гибли тысячи людей?

- Да, - сказал Гай.

- Вы утверждали, что, несмотря на поступавшие по разным каналам донесения разведки о готовящейся войне, армейское командование оказалось настолько неподготовленным, что едва не проиграло войну?

- Да, - сказал Гай.

Судьи зашептались, покачивая париками. Алена сделала большие глаза и отчаянно жестикулировала, но Гай смотрел вверх на потолок. Там, едва различимые, кружились в вышине чайки и жалобно кричали.

- Так... - сказал председатель. - Признаюсь откровенно, мне не понятно, отчего вы не стыдитесь распространять такую дикую клевету на собственную страну... Ладно, мы тут и не таких видели... Вы утверждали, что, в то время как десятки тысяч людей умирали от голода, на вашей планете посылали к Венере, Марсу и Юпитеру ракеты стоимостью в миллиарды?

- Да, - сказал Гай.

- Вы утверждали, что человечество, накопив запасы ядерного оружия, с помощью которых можно несколько раз уничтожить все живое на Земле, продолжает производить бомбы?

- Да, - сказал Гай.

- Да... - сказал председатель. - У трибунала нет вопросов. Подсудимый, что вы можете сказать о выдвинутых против вас обвинениях в клевете? Может быть, ваши слова были кем-то ложно истолкованы или злонамеренно искажены?

- Нет, - сказал Гай. - Все правильно.

- Слово предоставляется защите, - сказал председатель.

- Высокий Трибунал! - волнуясь, начала Алена. - Закон учит нас, что извращения и навязчивые идеи способны проявляться в самых неожиданных формах. До сих пор находятся люди, искренне считающие Землю плоской... И так далее. Я настаиваю, чтобы мой подзащитный был отнесен к категории не отвечающих за свои слова шизофреников и дебилов. Я требую этого, Высокий Трибунал. Вы не можете судить психически больного человека. Ни один находящийся в здравом уме индивидуум не способен утверждать то, что утверждает мой подзащитный, и это неопровержимо доказывает его...

- Хватит! - крикнул Гай. - Все это правда, слышите? Правда!

- Молодой человек... - укоризненно сказал председатель. - Давайте поговорим спокойно... даже неофициально. Психика ваша в полном порядке. Я прекрасно понимаю - юношеская экстравагантность, страсть к преувеличениям, желание выделиться, наконец, и все такое прочее... Но неужели вы не понимаете, насколько грязны и неправдоподобны ваши выдумки? Ведь вы же унижаете, безмерно оскорбляете человечество, приписывая ему такую историю, такие обычаи, разве вы не понимаете этого? Образованный, интеллигентный человек, писатель... Сеятель разумного, доброго и вечного... Стыдно, молодой человек. Слышали бы люди, что вы здесь о них напридумывали... Вы буквально вынуждаете нас стать палачами, толкаете к этому. Давайте забудем, а? Честно признайтесь, что выдумали все это по пьяной лавочке, получите свои десять розог - и разойдемся по-хорошему, все будут довольны. Посмотрите, до чего вы девушку довели...

Алена, действительно, всхлипывала, утирая слезы широким рукавом мантии.

- Итак, я записываю, что вы осознали свою вину и постараетесь исправиться, - сказал председатель, вынимая авторучку.

- Нет, - сказал Гай. - Я говорил чистую правду.

- Хватит! - закричал тот, что сидел слева от председателя. - Сколько можно слушать этого выродка? Давайте приговаривать, или я его сам...

- Ну что ж, - ледяным тоном произнес судья и поднялся. Следом встали остальные двое. - Прения закончились. Высокий Трибунал, действуя от Ирреального Мира, за неслыханную прежде, перешедшую все границы клевету на человечество, приговорил Олега Гая к смертной казни. Через расстрел. Приговор обжалованию не подлежит и должен быть приведен в исполнение немедленно.

Судья снял пышный парик, вытер им круглое потное лицо, и тогда Гай захохотал на весь зал. Хохотал и никак не мог остановиться, хохотал, когда его волокли к выходу, тащили по коридору, захлебывался, утирал слезы закованными руками, мотал головой и перестал смеяться лишь в маленьком дворике, где в углу была вырыта могила и двенадцать солдат стояли с винтовками наперевес.

Его поставили на краю могилы. По голубому летнему небу плыли пушистые белые облака. Как ни странно, он не чувствовал страха, просто нестерпимо хотелось, чтобы все это быстрее кончилось, и тогда можно будет проснуться, вернуться к усыпанному сигаретным пеплом столу, к очередям в магазинах, к хамству вахтеров, официантов и приемщиков заказов. К реальности.

- Целься! - крикнул офицер. Стволы винтовок взлетели, образовав колышущуюся линию. - По выродку и врагу человечества... залпом... пли!

Клубящийся белый дым заволок шеренгу солдат. Гай стоял, зажмурившись, напрягшись в ожидании горячего тупого удара, но проходили секунды, а ничего не было. Досчитав до десяти, он открыл глаза.

Создалось впечатление, что о нем забыли. Солдаты аккуратно составили винтовки и, собравшись в кучку, курили неподалеку, болтая о всевозможных пустяках. Офицер с озабоченным видом писал что-то, приложив бумагу к стене.

- Эй, - позвал Гай.

Никто и ухом не повел.

- Это... что... все? - спросил Гай, взяв за локоть офицера.

- А? - Офицер замотанно посмотрел на него, явно не узнавая. - Вам чего? А-а... То-то я смотрю, личность знакомая. Долго еще будете болтаться в служебном помещении? Ну народ, ты скажи! - покрутил он головой. - Все бы им людей от дела отрывать, так и шлындают тут, потом казенные лопаты пропадают... Тебя расстреляли? Расстреляли. Вот и давай отсюда.

- Куда? - тупо спросил Гай.

- Да хоть к монаху в пазуху! - озлясь, заорал офицер. - Или куда там тебе ближе. Что я тебя, еще опохмеляться поведу?

Гай опустился на холмик свежей земли и потащил из-под балахона сигареты. Колени дрожали.

- Эй, посторонись-ка, - толкнул его солдат с лопатой. - Расселся тут...

Он стал ловко забрасывать могилу, аккуратно собирая в пустую консервную банку попадавших дождевых червей. Гай поднялся и побрел неизвестно куда.

- Эй, стой! - крикнул офицер. - Ну народ, ты скажи! Так и норовят казенное спереть, жизнь без этого не мила! Кандалы, говорю, верни! И саван в описи числится, на всех не напасешься!

Через минуту Гай вышел из ржавых ворот, тут же захлопнувшихся за ним с тягучим визгом. Обернулся. Ворот он уже не увидел - вместо них протянулась глухая стена какого-то склада с огромной красной надписью: "Не курить".

- Н-да, дела... - вслух сказал он самому себе, крутя головой.

На краешке тротуара сидела Алена и ревела навзрыд, уткнув лицо в ладони.

- Интересно... Ты разве тоже не исчезла? - спросил Гай, присев рядом на корточки.

- Уйди! - отмахнулась Алена и заревела громче.

- Ты чего ревешь?

- Дурак. Ой какой дурак... Тебя же расстреляли.

- А я живой.

- Никто и не говорит, что ты мертвый...

- Тогда чего реветь?

- Ох... - покачала она головой. - Живой-то живой, но разве приятно, что тебя расстреляли как врага человечества?

- Сдурели, право... - растерянно сказал Гай, поднял ее за плечи и стал целовать мокрое лицо. - Ну расстреляли и расстреляли, подумаешь, велика важность. Схожу куплю цветов и на могилку себе положу. Ну что ты? Эх, Алена ты Алена... ты за меня замуж пойдешь?

- Пойду, - сердито сказала Алена сквозь слезы, и Гай снова принялся целовать ее. - Пусти, хватит. Потом. Ты иди, ладно? Вечером ко мне придешь. Сейчас мне поплакать хочется.

- А ты не исчезнешь? - полушутя, полусерьезно спросил Гай.

- Не исчезну, куда мне исчезать?

4. РЕТРО

Гай в последний раз поцеловал ее и отправился восвояси. После такой передряги хотелось хватить стаканчик чего-нибудь крепкого, но все забегаловки, как назло, словно сквозь землю провалились. Или убежали в пригороды. Последние выходки Лиги Здоровой Морали заставили многих пускаться во все тяжкие. Бар "Бухой утеночек" в светлое время и впрямь проваливался под землю, вырастая вновь с первыми проблесками темноты. Кафе "Стопарик твоей бабушки" притворялось водонапорной башней. Ресторан "Голозадый бабуин", самый хитрый и коварный, попросту распылял себя на атомы, которые при внешней угрозе моментально ссыпались в водосточную трубу.

Ну так и есть - по осевой линии, погромыхивая незапертой дверью, позвякивая бутылками, мчалось что есть духу маленькое кафе "Эх, мать-перемать!", а за ним, размахивая зонтиками и душеспасительными брошюрками, гнался табунок старых дев с повязками общества трезвости. Кафе сделало обманный финт и ловко нырнуло в проулок, из распахнувшейся двери выпала литровая бутылка итальянского вермута, и Гай успел схватить ее в прыжке, сделавшем бы честь Льву Яшину. Старые девы по инерции промчались мимо переулочка и теперь неслись назад, но кафе и след простыл, оно затерялось в лабиринте кривых улочек, на бегу сменило вывеску и притворилось безобидной молочной лавкой - кафе было битое и тертое, видывало виды и умело рубить хвосты.

Гай отвинтил пробку, сделал два основательных глотка, спрятал бутылку во внутренний карман пиджака и побрел дальше.

Навстречу ему шел Савва Иваныч в компании Мертвого Подпоручика и какого-то незнакомца в длиннополом кафтане петровских времен. Незнакомец играл на губной гармошке, а Савва с Подпоручиком горланили:

Если я в окопе от страха не умру,

если русский снайпер мне не сделает дыру,

если я сам не сдамся в плен,

то будем вновь

крутить любовь

под фонарем

с тобой вдвоем,

моя Лили Марлен?

Время от времени Савва Иваныч поднимал висевший у него на груди ручной пулемет и шутки ради выпускал очередь по окну, которое ему чем-то не нравилось.

Гай радостно присоединился к ним, светило солнце, они шли шеренгой посреди улицы и орали:

Аванги пополо а ля рискоса,

бандьера росса, бандьера росса!

В общем, было весело. Активистки Общества Трезвости сворачивали с дороги за три квартала, автомобили уворачивались. При виде такого вольтерьянства проворно выскочил из-под земли и распахнул дверь бар "Бухой утеночек". Следом за ними попыталась было прошмыгнуть внутрь тощая грымза лет этак ста пятидесяти с нашивками капрала Лиги Здоровой Морали, но Савва угрожающе поднял пулемет, и грымза молниеносно ретировалась.

Пили неразведенный спирт, закусывали ядреными малосольными огурчиками и холодной курятиной. Мертвый Подпоручик быстро захмелел, матерно ругал за бездарность, казнокрадство и монархизм какого-то полковника Стеллера по кличке Стеллерова Корова, проводил обстоятельный разбор атаки на местечко Дула [Жопа (польск.)], потом безо всякого перехода стал делиться романтическими воспоминаниями о сестре милосердия Жене из Киева.

В заключение извлек неразлучную гитару и затянул:

Однажды при сражении

разбит был наш обоз.

Малютка на позиции

ползком патрон принес.

Встает заря угрюмая

с дымами в вышине,

Трансваль, Трансваль, страна моя,

ты вся горишь в огне...

На него перестали обращать внимание, и он безобидно меломанствовал в незримом отдалении, за сотканным из нежных гитарных переборов занавесом.

- А меня сегодня расстреляли, - похвастался Гай.

- Поздравляю. По такому случаю следует. - Савва Иваныч разлил по рюмкам прозрачную жидкость с медицинским запахом. - Дин скооль, мин скооль!

Выпили. Хрустнули огурчиками, помотали головами, пережидая ожог в желудке и сухость в горле, какие остаются после залпом выпитого спирта. Воспользовавшись поводом, Мертвый Подпоручик снова завел о том, как они тогда с Женей тоже пили спирт, закусывая тушенкой, тускло светила коптилка из снарядной гильзы, по стеклам шлепал дождь, на улице топтались мокрые лошади, у платья черноволосой сестрички милосердия были страшно неудобные крючки, а дурацкий героизм первых недель войны давно выветрился, и война становилась привычкой, аэропланы в такую погоду не летали, и бомбежки можно было не опасаться, у Жени были серые глаза, по улице, полосуя лучами фар плетни, ехали броневики, похожие на взбесившиеся скирды сена...

На них отчего-то напало лирическое настроение, и некоторое время они слушали Мертвого Подпоручика с умиленным вниманием. Бар понемногу заполнялся народом.

- Прошлое всегда кажется приманчивее настоящего и особенно будущего, потому что о прошлом известно досконально почти все, - негромко говорил незнакомец. - Недаром вы, фантасты, как только зайдет речь о машине времени, норовите отправить хрононавта в прошлое. Там он будет знать все наперед, и одно это как бы делает его выше тех, на кого он смотрит... Один Уэллс оказался смелее всех, отправив героя на миллионы лет вперед. Но я не о фантастике. Вы ведь знаете, как бережно люди сохраняют старинные предметы. Реставрируют старые автомобили, собирают древние книги, ломятся на исторические фильмы, взахлеб читают исторические романы... А мода? Я недавно смотрел снятую в двадцатых годах кинокомедию. На экране не появилась героиня... Ее нельзя было отличить от девушки нашего времени, Гай. Шапочка, прическа, шарф до колен... А фасоны платьев? Разрезы на юбках - основательно забытая мода двадцатых годов. Люди неосознанно тянутся к прошлому...

- Пардон, а вы-то сами, если не секрет? - спросил Гай.

- Современник ваш, современник, - охотно ответил незнакомец. - Просто тоже... неосознанно тянусь. Всегда лучше возвращаться туда, где знаешь все обо всем, не зря же мы так любим ездить в города нашей юности, только в большинстве случаев такие поездки не приносят ничего, кроме горечи и печали - старые дома затерялись среди выстроенных в наше отсутствие, и с большим трудом узнаешь улицы, изменились маршруты автобусов, приезжие толпы всосали и растворили коренных старожилов... Бродишь по улицам и все всматриваешься в лица прохожих, стараешься отыскать давних знакомых, только вот беда: нет их, нет...

- Я люблю наоборот, - сказал Гай. - Приезжаешь в незнакомый город, где ни одна собака тебя не знает, тебе никто ничего не должен, как и ты никому, такую свободу чувствуешь, словно на крыльях летишь... Выпьем, а?

Выпили. Крякнули. Откушали курицы.

Гори, гори, моя звезда, -

печально напевал Мертвый Подпоручик, -

звезда любви приветная...

Ты у меня одна заветная,

другой не будет никогда...

- Эх, браточки... - вздохнул Савва Иваныч. - Вот за это я вас и люблю, сволочей. Разведем толстовщину, достоевщину, ефремовщину, расстегнем на все пуговицы загадочную славянскую душу, водки нажремся, поплачем - куда там практичной Европе... Простые мы, как сибирский валенок, и слабость наша в этом, и сила. Сидим-сидим - потом взыграет, и смотришь, поперся холмогорский парняга в двадцать лет латыни учиться, другой крылья выдумал, а третий и того почище - орбитальные станции планирует за полсотни лет до практического воплощения... Немец с евреем - человеки практичные, с материнским молоком хитрость всосут и двадцать лет будут, как вода, камень точить, потому и не получается из них истинно великих людей. Двадцать лет и будильник тикать может, а ты попробуй по-славянски - внезапным озарением, широтой души, чтобы как Ермак, Алешка Орлов, Грозный Иван Васильич... Нет, ребята, если и есть богом избранный народ, так это мы. Без всяких скидок. Вот только Аляску по дурости продали, из Калифорнии ушли, давайте, что ли, за Аляску с Калифорнией...

Выпили. Помотали головами. Доглодали куру и заказали вторую. Мертвый Подпоручик, подумав, устроил физиономию в блюде с костями, поерзал и захрапел. Из него снова стали расти георгины.

- Вот это тоже по-нашему, - сказал Савва Иваныч. - Отключился, сопит - и хоть ты пять атомных бомб швыряй. Да, Гай, дом-то твой исчез...

- Как это?

- А вот так это. Нету. Одна Белая Мышь уцелела.

- А Данута?

- Это которая?

- Была такая девушка, - сказал Гай. - Она меня подобрала на окраине, когда разбился вертолет. Я у нее две недели жил.

- Пожил, и довольно, - веско сказал Савва Иваныч. - Не возвращайтесь к былым возлюбленным... А на верблюде, на златом блюде, сидели бляди... А что до тоски с печалью, то это поэтическая ерунда. Мы по природе своей способны отдавать себя одной-единственной женщине, Гай, это в нас прямо-таки в генах закодировано... Просто Ромео с Джульеттой очень вовремя умерли. Черт их знает, что у них там получилось бы через год-два счастливого брака. Скорее всего, ничего хорошего - пеленки, детки, с газеткой перед телевизором, подгоревшие котлеты, измены по мелочам, развод... Ерунда все это, Гай. Прежде Евы была Лилит, Пирам и Тисба опять-таки успели умереть вовремя. А Наташа Ростова, между нами говоря, - клуша клушей...

- Иди ты, - сказал Гай. - Ты же сам вечно ноешь, что хорошо бы, кто-нибудь тебя полюбил. Нелогично, Савва...

- Это я от плохого настроения, - признался Савва. - Счастливая любовь расхолаживает, Гай. Неудачная - возвышает. Ты человек творческий, сам должен знать. Так что мотай к Алене со спокойной совестью. А пока давай выпьем.

Мертвый Подпоручик неожиданно проснулся и с полуслова продолжал спор, начатый, очевидно, еще во сне с кем-то приснившимся. Суть заключалась в том, что стреляться глупо, потому что все равно помрешь. Закончив монолог, он огляделся в ожидании аплодисментов, но таковых не прозвучало, и он, не обидевшись, сговорчиво рухнул назад, в тарелку.

Выпили уже вдвоем - незнакомец, оказалось, успел к тому времени превратиться в многофигурный антикварный шандал с чертовой дюжиной черных свечей и смирнехонько стоял на стуле.

- Слабак, - плюнул Савва Иваныч. - Ну, посошок, Гай. - Он оглянулся и зловеще прорычал: - Ага, сподобил господь, жидомасоны на горизонте...

Прихватив за горлышко бутылку и нырнув в толпу у стойки, Гай поднялся и пошел к выходу, слегка покачиваясь. За спиной с мерзким дребезгом разлетелось стекло, огромное, судя по звуку, - ну да, там допрежь висело какое-то зеркало... Орали дурноматом: "Киш мир ин тохас!" - летели стулья, и победно орал Савва Иваныч. Все было как всегда.

5. НОЧЬ КАК ОНА ЕСТЬ

Каким образом Гай отыскал квартиру Алены, он и сам не знал. Многому здесь можно было научиться.

Выпито было уже по три чашки кофе, а разговор упорно не клеился. Света они не зажигали, за окнами стемнело, в зените расположилось созвездие Звездного Герба Дау - двадцать голубых, зеленых и красных звезд, словно нарисовавших пунктиром контур распластавшего в полете крылья ушастого филина. Гай вдруг вспомнил, что только здесь увидел впервые в жизни настоящего живого филина, да и то вдребезги пьяного.

Алена полулежала, откинувшись на спинку дивана, короткий слабо светящийся халатик не закрывал круглые колени, сигаретка дымилась в опущенной руке, а Гай все еще не знал, с какой стороны подступиться.

- Ты знаешь, а Белая Мышь в нашем лифте поселилась, - сказала Алена, не оборачиваясь к нему. - Снова факты собирает.

- Да?

- Ага.

- Ох, придавлю я ее под горячую руку...

И снова молчание.

- Гай, больно не будет? - спросила Алена.

- Не будет, - сказал Гай.

- Ты знаешь, меня в шестнадцать лет едва не сделали женщиной, - сказала Алена. - Раздевать уже принялся, дурак этакий, а мне вдруг скучно стало, я его и прогнала.

- Меня ты, случайно, прогнать не собираешься?

- Да нет...

- Тогда?

- Ох, дай ты девушке с духом собраться... Гай, а крови много будет?

- Мало, - сказал Гай. - Иди сюда.

- Иди сам. Должна же у меня быть девичья гордость, как ты думаешь?

- Сам так сам, - сказал Гай. - Я человек не гордый.

- Как ты считаешь - может, мне посопротивляться для приличия? Будешь потом говорить, что сразу поддалась...

- Глупости, - сказал Гай, осторожно опуская ее на диван. - Нам нужны гордые девушки, но не стоит делать из девичьей гордости культа. И вообще, я всегда считал, что девичья гордость - в умении непринужденно отдаться.

- Это и есть хваленое мужское превосходство?

- Просто-напросто цинизм, - сказал Гай. - Здоровый такой цинизм. В разумных пределах.

- А как его увязать с нежностью?

- А никак не нужно его увязывать. Одно другому вряд ли мешает.

- Думаешь?

- Ага.

Целоваться она в самом деле не умела, но пыталась на ходу наверстывать упущенное, и это было даже интересно. Пуговицы от халатика покатились куда-то под диван, под халатиком не оказалось ничего, кроме Алены, а Алена была горячая, но, хотя и дышала возбужденно, и кусала его губы, продолжала упорно сжимать колени, подставляя зацелованные груди, и прошла, казалось, целая вечность, прежде чем ее ножки расслабленно раздвинулись, открывая самое укромное девичье местечко, тут же ставшее женским, но не менее укромным - по нашим дремучим рассейским представлениям, избежавшим западной сексуальной революции во всем ее примитиве, скопированном с какого-нибудь зачуханного суслика.

Для первого раза она выдержала удивительно долго, что само по себе было большим достоинством.

- А вообще-то это изрядное идиотство, - заявила разгоряченная Алена, не успев как следует отдышаться. - Сплошные судороги. И все время кажется, будто тебя вскрывают, как консервную банку.

- Тебе не понравилось?

- Понравиться понравилось, - задумчиво резюмировала Алена. - В этом что-то есть. Своя прелесть, и так далее. Только мне непонятно, за что эту возню называют любовью. Нет-нет, дай передохнуть, всю меня искусал... Форменный садизм, соски так и горят. Нет, семантика здесь явно подгуляла. Тебя кусают, мучают на все лады, и это называется любовью. Ну хоть нежность-то ты ко мне по крайней мере испытываешь?

- Испытываю.

- Врешь?

- Ни капельки. Испытываю, честное слово.

- А я тебе еще нужна?

- Что за вопрос! Конечно. Ночь только началась.

- Ничего себе! - возмутилась Алена. - Хочешь сказать, что собираешься до утра меня мучить?

- А иначе зачем огород городить?

- Ой... сама кусаться начну.

- А я тебя и будить не буду, если уснешь. Так даже интереснее.

- Вот это я попала так попала... - пожаловалась Алена. - Веселенькая перспектива... Одно утешение - все это довольно приятно. Нет, Гай, ну что ты в самом деле, потерпи немножко, никуда я не денусь.

- Как знать, - сказал Гай. - Тут у вас ни в чем нельзя быть уверенным.

- Даже в том, что ты меня только что брал?

- Слава богу, хоть в этом-то я уверен...

- Вот и лежи спокойно и не подкрадывайся.

- Пытаюсь изо всех сил. Не получается.

- Держи себя в руках.

- В руках я предпочитаю держать тебя.

- Если бы только в руках... Ну не надо, я устала.

- Надо, - сказал Гай. - Знаешь сказку про Красную Шапочку? Почему у тебя такие маленькие груди?

- Чтобы было удобнее накрывать их ладонями.

- Почему у тебя такие нежные губы?

- Искусал...

- Почему ты такая горячая?

- И он еще спрашивает?

- Почему...

Алена застонала, но как-то неубедительно.

6. УТРО С МЫШЬЮ

Пробуждение не принесло никаких неприятных неожиданностей и обошлось без пугающих метаморфоз и коварных превращений. Комната была прежняя, и Алена, теперь уже женщина, была прежняя Алена. Как он и обещал, она проснулась, когда сопротивляться было уже поздно, да и вряд ли у нее появилось такое желание, очень уж увлеченно она повторяла вчерашние уроки и вдобавок делал все, чтобы это не оказалось скучной зубрежкой и не ограничилось безынициативной покорностью.

- Негодяй, - сказала Алена, когда схлынуло утреннее безумие. - Чего ты ухмыляешься? Соблазнил невинную девушку и лыбится...

- Ты уходишь со мной?

- Тяжело... - сказал Алена. - Гай, я люблю тебя, но что я буду делать там, в этой вашей фантасмагории? Ты уверен, что я смогу там жить?

- Уверен, - сказал Гай. - Ты привыкнешь. Тебе понравится.

- Но Реальный Мир - это так скучно. Никто ни во что не превращается, фантастике находится место только в книгах, вещи - мертвые куски металла и дерева, а люди - скучнее...

- Ну не скажи, - сказал Гай. - На самом деле мы гораздо интереснее, чем тебе кажется. Один папа Лева чего стоит - уписаться можно...

- Ох, Гай...

- Так ты идешь?

- Иду, Гай. - Алена смотрела на него с милой печалью. - Такая уж наша судьба - повиноваться, если любишь...

После этих слов нельзя было не поцеловать ее, но в дверь постучали громко и требовательно. Натянув джинсы, Гай подошел к двери, открыл ее и никого не увидел. Недоумевающе взглянул вправо-влево и не сразу заметил под ногами Белую Мышь - в золотом пенсне, с бумагами под мышкой.

- Можно войти, надеюсь? - сказала Мышь и, не дожидаясь приглашения, прошмыгнула в комнату.

- Чем могу служить? - спросил Гай с интересом.

- Настала пора заняться и вами, - объявила Мышь, неодобрительно глядя на обнаженную Алену. - Послушайте, девушка, вы не могли бы привести себя в благопристойный вид?

- Во-первых, я уже не девушка, - сказала Алена, - а во-вторых, мне и так нравится, - и показала язык. - Гая мне стесняться глупо. Тебя - сущий идиотизм. И вообще - читай Ефремова, крыска, повышай культурный уровень.

- Грубиянка, - отрезала Белая Мышь, ловко вспрыгнула на стул и развернула бумагу. - Ну, Гай... Ну-с, долго вы еще собираетесь развратничать?

- Что?

- То, что слышали, - непреклонно отрезала Белая Мышь. - Вы, не состоя в браке, тем не менее спите вместе, по квартире голыми ходите, понимаете ли. Куда нас заведут подобные нравы? Это не наши нравы, молодые люди. Вообще, по моему глубокому убеждению, следует до предела ограничить и строго регламентировать все, что связано с так называемой половой жизнью, и прежде всего: то, что она существует, молодые люди обоего пола должны узнавать после совершеннолетия. В свете вышеизложенного...

- Одну минуту, - сказал Гай. - Кто тебе дал право путаться под ногами?

- У меня мандат, - с достоинством сказала Белая Мышь.

- Ну так предъяви. - Гай протянул руку.

Мышь помахала сложенным вчетверо мандатом, но Гай ловко выхватил его и развернул. Это оказалась справка, выданная Белой Мыши в том, что она. Мышь, полторы недели проработала подопытной мышью в лаборатории бионики и была уволена по причине тупости, склочности и страстишки пить казенный спирт.

- Понятно... - покачал головой Гай, наклонился и сцапал Белую Мышь за хвост. - Аленка, открой, пожалуйста, окно.

Алена охотно соскочила с постели, распахнула фрамугу. Белая Мышь, вниз головой болтаясь в воздухе, вопила что есть мочи, грозила страшными карами и пугала всеми мыслимыми несчастьями. Гай раскрутил ее как следует и запустил в окно, потом отправил следом пенсне и бумаги. Выглянул в окно. Алена жила на третьем этаже, но подонкам всегда везет - Белая Мышь, сильно прихрамывая, улепетывала, оставив на поле боя пенсне и бумаги.

- Вот так, - сказал Гай.

Алена неудержимо хохотала, и пришлось ее успокаивать - так, как это было приятнее им обоим.

7. НЕ ОГЛЯДЫВАЙСЯ НАЗАД

Часам к двенадцати утомленная Алена заснула, предварительно заверив, что после всех перенесенных страданий собирается проспать не меньше недели, а Гай отправился в город наносить прощальные визиты старым друзьям. Он волновался, было одновременно радостно и больно оттого, что он знал: последний раз идет по этим улицам, последний раз щелкает по носу бронтозавра Гугуцэ, как всегда, разлегшегося в непотребном состоянии у входа в штаб-квартиру Лиги Здоровой Морали. Из окон страдальчески смотрели старые грымзы - Гугуцэ был им никак не по зубам.

На углу, у вернувшегося на свое законное место кафе "Эх, мать-перемать!" собрались второстепенные упырьки, привидения погибших при осаде Кандии янычар и ведьмы-студенточки. Компания веселилась вовсю - гремел магнитофон с высоко ценившимися здесь записями Высоцкого, грохотали по асфальту каблуки, и ведьма Беллочка уже исполняла стриптиз под одобрительные вопли. В уголке метелили давешнего грузина, сделавшего Беллочке насквозь грузинское предложение, - чувствовалась рука Саввы Иваныча, без устали натаскивавшего зеленую молодежь.

Гай тепло попрощался со всеми, опрокинул традиционный стакан, получил от Беллочки смачный поцелуй и пошел дальше. Попрощался с фонтаном Непорочной Каракатицы, с жившими в фонтане водяными и немного поболтал с пожилым рассудительным русалом Владимиром Иванычем. Русал Владимир Иваныч свято верил, что настанет времечко, когда электронно-вычислительные машины возьмут в свои руки регистрацию браков, продажу леденцовых петушков, сочинение лирических сонетов, перепись зайцев в Восточной Сибири, редактирование мемуаров профессиональных аферистов и все остальное, что пока что, слава богу, находится в компетенции людей. Слушать его иногда было довольно забавно.

...Гая провожали многолюдно, но тихо. Пили почти молча, хотя компания собралась отпетая, буяны и безобразники. Стол поставили прямо на улице, настоянную на драконьих зубах водку разливали из черного бочонка. Плакал о чем-то неизвестном и непонятном ему самому упившийся леший Сукин-Распросукин Кот, присмиревшая и красивая, сидела Алена, против обыкновения был молчалив и не тревожил гитару Мертвый Подпоручик, угрюмо опрокидывал рюмку за рюмкой упырь и философ Савва Иваныч. Наступил момент, когда просто нельзя было больше сидеть за столом и пить, и Гай отошел к перламутрово-серому "роллс-ройсу", сделал вид, будто проверяет мотор, хотя мотор был заворожен лично Сукиным Котом на двадцать лет работы без бензина и запасных частей. Подошел Савва Иваныч, постоял рядом.

- Жалко" Гай, - сказал он хмуро. - С кем я теперь останусь? Разве что с Вадькой, - кивнул он на Мертвого Подпоручика. - В барды Вадьку потянуло, как-нибудь проживем. Ты ведь будешь очень жалеть, Гай, пойми ты это. Ты обречен на постоянство предметов и небес. Тогда как главная прелесть здешней жизни состоит в том, что никто из нас не знает, что в следующую минуту случится с любым из нас и с самим Ирреальным Миром. А вернуться ты уже не сможешь. Даже если на нас не плюхнут атомную бомбу, что, откровенно говоря, всего лишь вышибет Круг назад в Ирреальность, вернуться ты уже не сможешь... Вот, держи на память.

Он достал маленькую безделушку - на черном кресте распятый Сатана, искусно вырезанный из камня кофейного цвета с золотистыми прожилками. А глаза были - из зеленого камня.

- Это - чтобы ты не забыл. Всякое случается... - неопределенно сказал Савва и надел цепочку на шею Гаю.

Они вернулись к столу. Мертвый Подпоручик уже стоял с гитарой.

- Баллада о чужой весне, - объявил он.

Серый якорь в мутном иле,

стая чаек, как пурга.

Наконец-то мы приплыли

к самым дальним берегам.

В полутьме блестят кинжалы,

снова бой сулят рога

Для картонного причала,

Для фанерного врага...

- Ну, Гай... - сказал Савва Иваныч, подавая ему налитый до краев стакан.

Гай выпил одним глотком и что есть силы швырнул стакан на землю. Брызнули осколки, превратившиеся в лебедя, тут же унесшегося ввысь с печальным хрустальным криком. Гай расцеловался с Саввой Иванычем, с Сукиным Котом, Вырвипупом и Охломонычем, обнялся с Мертвым Подпоручиком и забрался в машину, где уже сидела Алена. Резко рванул с места. В зеркальце заднего вида он не смотрел, и, когда перебрасывал скорость, в него, как нож, вошло ясное сознание, что ни Саввы, ни Мертвого Подпоручика, ни этого страшного и красивого города он больше не увидит никогда. До этого какая-то частичка мозга упорно сопротивлялась этой жестокой истине, но сейчас перестала. Сожжены были все мосты.

Гай чувствовал себя так, словно от него оторвали часть его самого и теперь этот кровоточащий трепещущий кусок валяется на пыльной мостовой. Проезжая по улицам, он старался запомнить навсегда все, что видел, даже привычные мелочи, на которые еще вчера не обратил бы внимания, - приоткрытое окно, пустую бутылку, пьяного тролля, потому что и окно, и бутылка, и тролль были в последний раз. Он не плакал, хотя плакать ужасно хотелось.

Потом и город кончился.

8. БЕГСТВО ОТ КРИВОГО ЗЕРКАЛА

В другой город они въехали, когда уже спустилась темнота. Обычные дома, обычные улицы, рекламы, поток автомобилей, даже отели имелись, а в отелях - во множестве свободные номера. Портье был очень вежливый и представительный кенгуру с бриллиантовым перстнем на мизинце. А в номер их проводил развеселый скелет с черной пиратской повязкой на правом глазу, предложивший шепотком абсолютно достоверные карты кладов острова Санта-Эсперанца. И все же это было не то, не то, веяло другим духом, во всем чувствовалась Ирреальность другого рода - прилизанная и лощеная, чисто выбритая и припудренная европейская, ничуть не похожая на веселый разгульный бардак того города, который они покинули. Ему стало грустно, но рядом была Алена, а это снимало боль.

- Ужинать пойдем? - спросил Гай.

- Что-то не хочется, - отозвалась Алена, разбирая постель. - Давай лучше энергично спать, Гай.

И тут мяукнул звонок.

- И здесь начинается, - повела Алена плечом. - Откроем?

- Интересно все-таки...

Она нырнула в постель, и Гай отворил дверь. Через порог уверенно перешагнул мужчина с умным жестким лицом. На лацкане его пиджака поблескивал значок - факел с алым трилистником пламени.

- Олег Николаевич? - Короткий поклон в сторону Алены. - Рад был узнать о вашем визите. - Он говорил энергично и напористо. - Глен Эрон, статс-секретарь Клана Факела. Может быть, я не вовремя, но Клан будет очень рад видеть вас почетным гостем.

- Я что-то не вполне понял... - сказал Гай. - Куда?

- Вы нисколько не пожалеете, - заверил гость. - Идемте?

- А мне можно? - спросила Алена.

- Разумеется, - сказал Эрон. - Кстати, форма одежды не имеет значения. Более того - свобода в одежде только приветствуется. Мне тоже следует привести себя в порядок. Вас не шокирует, если я сниму брюки при вас? Вам бы тоже следовало соблюсти стиль...

Он принялся стаскивать брюки, тактично отвернувшись. Алена вылезла из постели, накинула халатик, мимоходом подставив Гаю грудь для поцелуя, а Гай после короткого раздумья разулся и расстегнул рубашку до пупа, что Эрон, обернувшись, одобрил.

В вестибюле и на улице, когда они шли к машине, их вид ни у кого не вызвал ни малейшего удивления, больше того - на них смотрели с восхищенным уважением, а кое-кто и со страхом, хотя нашлись и такие, кто попросту откровенно пялился на Алену: ее домашний халатик при каждом шаге распахивался, открывая стройные загорелые ноги, а один раз мелькнул и завиток светлых волос - глаза стоявшего ближе других толстяка вылупились до того, что выпали и со звоном покатились по полу. Гай мимоходом наступил на них, и они с хрустом разлетелись.

Они ехали недолго и приехали к какому-то бывшему ангару с распахнутыми настежь дверями. Внутри, в темноте, густо стояли люди, только в центре виднелось светлое пятно. Эрон провел их туда, поминутно рассыпая извинения. Оказалось, что светлое пятно - это луч подвешенного к стропилам прожектора, а в круге света стоял "Краун Империал", самый дорогой автомобиль на Земле, окруженный новехонькой современной мебелью.

Люди стояли молча, ожидая чего-то. Гай повернулся к Эрону и раскрыл было рот, но кто-то прошептал: "Тс-с!"

Прожектор погас, теперь не было видно ни зги.

- Клан Факела приветствует ветеранов и рад новичкам, - раздался голос. - Велишь начинать, председатель?

- Начинай, - ответил ему кто-то невидимый.

- На планете освободили рабов, - прогремел первый голос. - В одном месте - тысячу лет назад, в другом - сто, в третьем - совсем недавно. К сожалению, не всем рабам это принесло пользу. Сравняться с недавними сеньорами показалось им простым делом - достаточно наволочь в свою нору полированного дерева, золота и ковров... И они волокут, захлебываясь и урча, ломают друг другу кости и грызут глотки в очередях, залезают в долги, лгут, унижаются и льстят с одной-единственной целью - стать не хуже других, наивным рабьим умишком полагая, что это возвысит их убогую душонку. Волокут, волокут, волокут... Служить новому властелину оказалось даже удобнее - у него нет рта, чтобы хохотать над своими рабами... Нас окружают полчища добровольных рабов, которым, увы, уже не дождаться отмены рабства, потому что они установили его сами, сохраняют, стерегут и берегут. Мы, аристократы духа, должны стать противодействующей силой, и наша мощь не в древних гербах, которых у нас нет, наша мощь в величии разума. Для нас они - грязь под ногами, и мы не обращали бы на них внимания, но они пытаются вербовать себе новых сторонников, в непомерном самомнении своем считая себя праведными обладателями истины, этого мы потерпеть не в состоянии. Да свершится суд! Тот, кто хотел золота, получит его в избытке, а тот, кто мечтал о самой дорогой в мире машине, будет обладать ею всю оставшуюся жизнь!

Вновь вспыхнул светлый круг. В машине сидел человек, прикованный к рулю золотой цепью, и на таких же цепях сидели у сервантов и шкафов, как у конур, люди в широких золотых ошейниках. Пятеро были привязаны к широкой скамье, рядом кипел на огне котел, и Гай по неведомому наитию узнал тяжело клокотавшую в нем ослепительно блестевшую массу - расплавленное золото.

- Они жаждали золота, - прогремел голос. - Угостите же их золотом, мы щедры!

Человек в красном балахоне с нахлобученным капюшоном зачерпнул ковшом на длинной ручке расплавленного золота и подошел к крайнему из привязанных. Гай обнял и прижал к себе Алену, чувствуя ладонью, как под теплой упругой грудью, под тонким шелком колотится ее сердце. Крик ударил по ушам и тут же затих, потом дико заорал и стих второй. Третий. Четвертый. Пятый. Вопили прикованные к сервантам, тот, что сидел в машине, пытался разбить головой стекло и не мог.

Палач отскочил, сверху пролилась радужная струя с острым запахом бензина, и светлый круг превратился в гудящее пламя, в котором метались, падали, дергались черные фигурки. Первые ряды зрителей попятились, прикрывая лица ладонями, душный запах горелого мяса расползался по залу.

Гай плохо помнил, как они оказались на улице, и в первый момент не узнал Эрона, когда тот подошел.

- Впервые это ошеломляет, - сказал тот. - Я понимаю. Но потом, успокоившись, устав от снующих вокруг рабов, вы вернетесь сюда. Обязательно вернетесь. Хотя бы мысленно. Вручить вам значок Клана Факела, или вы не захотите его принять?

- Захочу, - медленно сказал Гай.

Когда они с Аленой шли к себе в номер, он уже не удивлялся, увидев, как иные из встречных бледнеют и прижимаются к стене.

- Чтобы я тебя еще раз выпустил на люди в этом пеньюарчике... - сказал Гай.

9. ЛОРДУ - В МОРДУ

Завтракать они пошли в ресторан отеля. Значок Клана Факела он оставил на лацкане и искренне забавлялся, наблюдая, как пустеют столики вокруг. Впрочем, уходили на все, некоторые оставались. Алена в легком платьице выглядела свежей и нецелованной, и Гай вдруг поймал себя на том, что хочется тумана, осеннего дождя и горького запаха горящих листьев.

- Вы позволите? - спросил элегантный рыжий джентльмен. - Я вас видел вчера на Клане.

- Вы тоже член? - небрежно спросил Гай.

- Некоторым образом, - дипломатично ответил джентльмен. - Собственно, я представляю левое крыло.

- У вас там есть и крылья?

- Как везде. Может быть, вы, логически продолжая избранную линию, хотите стать членом и Клана Девятиугольника?

Гай перетянулся с Аленой - она кивнула с любопытством.

- В таком случае прошу. Заканчивайте десерт и пойдемте.

"Опаздывать нам некуда, - подумал Гай, - а узнать что-то новое не помешает..."

На этот раз ездить никуда не пришлось. Клан Девятиугольника проводил заседания в соседнем доме. Дверь была открыта настежь, вошедших никто не встречал и не знакомил, да и внимания на них не обратили. Играла негромкая синкопирующая музыка, люди бродили по квартире, танцевали, сидели на корточках у стен. Как ни приглядывался Гай, не смог увидеть никого из нежити - только люди.

- Садитесь, - сказал рыжий, опускаясь на пол у стены и жестом приглашая Гая. - Вашу девушку проводят. Сади!

Маленькая брюнетка в чем-то прозрачном подошла к Алене и, обхватив ее за талию, увела в глубь дома. Гай вопросительно глянул на спутника. Тот снял пиджак и, протянув Гаю пачку незнакомых сигарет, пояснил:

- Не удивляйтесь. Курите. Расслабьтесь.

Гай закурил. В первый момент ему показалось, что голова стала стеклянной и в ней медленно плавают клубы зеленого дыма. Вскоре это ощущение исчезло, и по телу разлилась истома.

Вернулась Сади, легла на пол у их ног, положила руку незнакомца себе на грудь, а руку Гая на бедро.

- А что дальше? - спросил Гай, с трудом ворочая языком.

- Клан Факела уверенно проводит свою линию, но ему не хватает последовательности, - сказал незнакомец. - Сузив направление удара, направив его на мертвые вещи, они забывают о живой материи. Давно пора, переступив через глупые условности и отринув устаревшие "роковые треугольники", резко увеличить число углов, чему и служит Клан Девятиугольника. Сейчас мы с вами займемся этой милой девушкой, пока где-то там занимаются вашей, и все перероднятся со всеми и станут близки...

Гай отпихнул рыжего и вскочил, отгоняя застилавший голову туман. Обретенным здесь десятым чувством он прощупывал комнаты и вскоре натолкнулся на искомое - каморку, где на широком диване лежала Алена, которую раздевали двое голых бородачей. Широко раскрытые глаза Алены были бессмысленными, как у новорожденной.

Гай возник на пороге. Он был великолепен. Бородачи журавлями летали из угла в угол, разве что не курлыкали, и, если бы у них нашлось время поразмыслить, они обязательно подумали бы, что так их еще никогда не били и вряд ли будут впредь. Гай торопливо одел Алену, отвесил бородачам по прощальному полновесному пинку и вывел Алену в коридор. Там ему пришло в голову, что бородачи, собственно говоря, абсолютно ни в чем не виноваты, но возвращаться для извинений он все равно не стал.

В номере он отпоил Алену кофе, и она быстро пришла в себя. Естественно, она ничегошеньки не помнила.

- Сигарету тебе давали? - спросил Гай.

- Давали коктейль. Все поплыло...

- Умнейшим человеком был Уилки Коллинз, - сказал Гай. - "Тело находится во власти самого всесильного из властителей - химии. Дайте мне химию - и, когда Шекспир задумает Гамлета и сядет за стол, чтобы воспроизвести задуманное, посредством воздействия на его тело несколькими подмешанными в пищу крупинками я доведу его разум до такого состояния, что его перо начнет плести самый несообразный вздор, который когда-либо осквернял бумагу". Это из "Женщины в белом", а "Женщина в белом" издана в восемьсот шестидесятом, за десятки лет до того, как военные обратили внимание на химию...

- Гай, ты правда на меня не сердишься?

- Брось, глупенькая, - сказал Гай. - Самое интересное, что эту теорию "роковых двенадцатиугольников" мне еще дома развивали. Ахиллесова пята этих постулатов в том, что все эти теоретики дружно встают на дыбы, когда по их же логике им следует включить свою девушку в свободное коловращение плоти... Ужасно негодуют, знаешь ли, страсть как терпеть не может российский интеллигент проверять свои теории на себе самом, однако горлопанить ему это не мешает... Ладно, принесу-ка я тебе кофе, и тронемся в дорогу. А то, не ровен час, вынырнут еще какие-нибудь идеологи-учредители...

Он спустился в бар. В огромном камине с бронзовыми украшениями пылал огонь, и в огне резвились саламандры, хватая друг друга за хвосты. У камина в глубоком кресле уютно устроился рыжий член Клана Девятиугольника.

- Кофе, - сказал Гай, подтолкнув к бармену позаимствованную на кухне большую эмалированную кружку (при виде значка-факела повар готов был отдать не то что кружку - всю кухню). - И покрепче. - Потом со спины подошел к рыжему: - Ба, кого я вижу! Что это вы так быстро покинули заседание столь славной организации?

- Скучно, - лениво сказал рыжий. - Садитесь, выпейте. Куда торопиться?

Гай сел в соседнее кресло. Бармен рысцой подбежал с бокалом - значок с алым трилистником пламени оказывал и на него соответствующее воздействие.

- Кажется, Гай?

- Да.

- Лорд Уэнтворт.

- Интересно, - сказал Гай. - Живых лордов мне еще видеть не приходилось. Впрочем, и дохлых тоже. Стоп, стоп... Лорд Уэнтворт. Это совсем интересно, ваше сковородь, и совершенно меняет дело...

- В каком смысле?

- Я всю жизнь мечтал о машине времени, - медленно сказал Гай. - Помимо всего прочего, она понадобилась бы мне, чтобы прогуляться в одна тысяча восемьсот первый год с автоматом в руках. - Он допил, швырнул бокал в неосторожно высунувшуюся саламандру и закончил почти весело: - И одним из тех, кого я должен был там уложить, был бы ваш прапрадед.

- Неужели?

- Вот именно, - сказал Гай.

- Надеюсь, не за то, что мой прапрадед соблазнил вашу прабабушку? - улыбнулся лорд. Он еще надеялся обратить все в шутку.

- Вы хорошо знаете историю?

- Боюсь, что нет.

- Боже, чему вас только учат в ваших Итонах... - покачал головой Гай. - Бармен, еще виски, только не в этот наперсточек! Так вот, история... Я никоим образом не одобряю привычки Павла Первого ссылать в Сибирь целые полки, высочайше регламентировать количество обеденных блюд в зависимости от сословия, и тому подобное. Черт с ним, с этим, - в конце концов, Петр Первый сажал бояр голой жопой на яйца, и ничего - ходит в великих преобразователях... Гораздо больше меня привлекает внешняя политика Павла Первого. Тот период, когда, отвергнув традиционную ориентацию на Англию, Павел сблизился с Наполеоном Бонапартом, и сорок тысяч казаков двинулись на Хиву, чтобы вступить в Индию.

- Воздушные замки...

- Да... - сказал Гай. - Воздушные замки, потому что в Санкт-Петербурге был английский посол лорд Уэнтворт, в любовницах у которого ходила Ольга Жеребцова, в девичестве Зубова, из старинной фамилии, тесно повязанной с недовольной императором знатью... Сколько ваших пресловутых соверенов получила эта компания от посла - не так уж важно. Главное - в ночь на одиннадцатое марта восемьсот первого года вся эта гвардейская сволочь ворвалась в Михайловский замок... Император волею божьего скончался. Вы понимаете, что мы потеряли?

- Да...

- Ни черта вы не понимаете, - сказал Гай. - В состоянии оценить потерю только мы, славяне... при ужасно "дружелюбном" отношении индийцев к вашим предкам вторжение нашей кавалерии было бы детонатором, способным взорвать всю Индию. Заключив военный союз с Францией, мы делили бы Европу, как свежевыпеченный торт... Кто знает, возможно, что впоследствии мы не ушли бы при таком раскладе из Аляски и Калифорнии. И не было бы никакой Великой Британии и сильных Соединенных Штатов от океана до океана...

- А может, так и нужно было? - невозмутимо спросил лорд. - Мой дорогой, вами ведь всегда руководили люди со стороны - татары, немцы, мордва, евреи... И сейчас немногим лучше. Что, если вы сами не способны руководить?..

- Это мы-то? - хрипло спросил Гай. - Это мы-то, великий народ, сто раз спасавший мир, в том числе и ваш паршивый остров... - Он сунул руку под пиджак, вытащил "вальтер" и большим пальцем сдвинул предохранитель. - Историю, к сожалению, нельзя исправить, - говорил Гай, сторожа стволом помертвевшее лицо лорда. - Но это только в том случае, если она развивается от прошлого к будущему. В случае же, если действительно существует антивремя - время, текущее вспять от будущего к прошлому, - смерть потомка автоматически уничтожает его предков. Вы следите за моей мыслью, милорд? Прекрасная гипотеза, вполне в духе Ирреального Мира. Где вы предпочитаете, милорд, - у камина? Мне почему-то кажется, как верному читателю тетки Агаты, что смерть у камина - искренне английский колорит... Как вы думаете?

Вряд ли милорд способен был думать. Он встал и медленно, пятясь, как хорошо вышколенный слуга, отступал к двери. В баре сидели еще человек двадцать, но никто не обращал внимания, не смотрел в их сторону.

- Ну что же вы? - спросил Гай, надвигаясь на него и поднимая пистолет. - Я всегда считал, что истинный джентльмен должен умирать с достоинством. Ради бога, не разрушайте созданный моим воображением образ истинного джентльмена, я вас умоляю... Что же вы дрожите? Может быть, к вашему появлению на свет приложил руку или кое-что другое какой-нибудь конюх, и этим все объясняется, эта ваша трусость?

Он выстрелил. Пуля попала в плечо. Гай снова нажал на курок, и еще, лорд медленно оседал, потом рухнул на колени, зажимая ладонью плечо. Кровь текла по его белоснежному пиджаку, образуя похожие на страусиные перья разводы.

- Ну что же вы так, милорд? - спросил Гай, остановившись над ним. - Неужели больно? Ай-ай... Между прочим, императора душили шарфом и били табакеркой в висок. А сипаев привязывали к дулам пушек. Так что я выгляжу добрым самаритянином...

Он выстрелил еще два раза. Кровь растекалась по полу, огибая ножки столиков. Соседи с любопытством наблюдали, вытягивая шеи на добрый метр, кое-кто пересел поближе, чья-то голова на длинной шее, ставшей не толще гусиной, повисла над плечом Гая, и он раздраженно толкнул ее локтем в подбородок.

Стрекотали несколько кинокамер.

- Молодой человек! - крикнула седая дама. - Не могли бы вы делать это медленнее? Я вам заплачу!

Казнь превращалась в забаву для скучающих бездельников. Сообразив это, Гай поднял пистолет и выпустил три последние пули. Вокруг разочарованно заворчали, но Гай, не обращая на них внимания, вернулся к стойке, забрал кружку с кофе и, не оглядываясь, пошел к выходу.

10. ИЗ ОКНА ВАГОНА

Минут через двадцать они сели в машину. Ночью какой-то воришка пробовал ее угнать, но заговоренный "роллс-ройс" откусил ворюге руку - Сукин Кот, несмотря на все пьянки, драки и бордели, дело свое знал, и уж если он что заговаривал, беспокоиться было не о чем. Правда, был у него один недостаток - жуткий похабник, он вместе с заговором в два счета впихивал в машину или в пылесос громадный запас непристойных анекдотов всех стран, времен и народов. Отчасти это было даже интересно - временами "роллс" принимался травить анекдоты атлантов, лемуридов, гавайцев или малоизвестного племени альтаирской расы Дзох, о котором сами альтаирцы ни черта почти не знали. Так что ехать было весело.

На площади они едва не нарвались. У памятника какому-то герою, с важным видом восседавшему на толстой добродушной лошадке, изображавшей, надо думать, боевого коня, "роллс" вдруг совершенно самостоятельно затормозил. Гай едва не расквасил нос о руль и собирался было матернуть как следует строптивый механизм, но тут что-то засвистело, и "роллс" торопливо закутался силовым полем.

На площадь спикировал Красный Вертолет, изящный, обтекаемый, он повис метрах в десяти на макушкой бронзового героя, из распахнутой дверцы высунулся толстый черный ствол пулемета, и площадь залил гремящий злобный треск.

Люди разбегались в разные стороны, падали, ползли, по тротуару катился детский мячик. Поодаль столкнулись и вспыхнули две простроченные навылет машины. Пули с визгом рикошетили от защитного поля "роллса", попадали в витрины, и огромные стекла осыпались звенящими водопадами.

Наконец треск смолк. Распластанные в нелепых позах трупы усеяли площадь, кое-кто еще пытался уползти, опираясь на руки, тогда сверху щелкал сухой одиночный выстрел, и ползущий падал лицом вниз. Бронзовый герой, задрав голову, что-то сердито орал и махал кулаком, но никто его не слушал. Догорали столкнувшиеся легковушки.

Красный Вертолет прошел низко, на высоте человеческого роста, и Гай успел увидеть азартную морду сидевшего за пулеметом леопарда. На мостовую полетел длинный бумажный плакат, и вертолет, вертикально взмыв вверх, растаял в голубом летнем небе.

Гай вылез из машины, перешагивая через трупы, добрался до плаката и поднял его. Большими кривыми буквами там было написано: "Что, суки, не нравится? А нам, по-вашему, это нравилось? Вот когда на вас заведут свою Красную книгу, тогда и протестовать будете, гады, а пока терпите!"

Он вернулся в машину и показал плакат Алене.

- Бр-р... - пожала Алена плечами. - А все же они правы...

- В том-то и беда, - сказал Гай. - Куда ни кинь, все правы, виноватого отыскать просто невозможно, и даже если отыщешь, ничего это не изменит...

Они поехали дальше. Гай свернул за угол... и едва успел затормозить, "роллс" коснулся воды передними колесами.

Такого он не видел даже здесь. Круглая площадь была залита водой, окружавшие ее дома тоже стояли в воде по вторые этажи, и с первого взгляда чувствовалось, что здесь очень глубоко. Посреди площади как ни в чем не бывало бил в десять струй каким-то здешним ирреальным чудом уцелевший фонтан, и это выглядело полным идиотизмом. По превратившейся в озеро площади бодро плавал огромный, метров двадцати, зеленый спрут.

- Будем искать объезд? - спросила Алена.

- Да... - сказал Гай.

Весь юмор заключался в том, что нельзя было с уверенностью сказать заранее, кто такой этот спрут. Он мог оказаться кем угодно.

Гай вышел из машины. Заметив его, спрут оживился и быстро поплыл к нему.

- Гай, осторожнее! - крикнула Алена.

Щупальце, взвившись с быстротой лассо, обхватило ее и выдернуло из машины, второе опутало Гая, тянуло в воду. Счастье еще, что остальные почему-то не вступили в дело.

- Меня зовут Лизхен! - рычал спрут, щелкая клювом. - Я гимназистка, мне семнадцать лет, и у меня нет друзей! Ты будешь моим любовником, а девчонку мы утопим, я страшно ревнива!

Нечеловеческим усилием Гай высвободил руку с пистолетом и открыл огонь, но вот и обойма кончилась, а спруту все было нипочем, как слону дробина.

Спас их "роллс" - он отважно бросился в драку, с маху откусил схватившее Алену щупальце, потом разделался с тем, что держало Гая, прицелился как следует и угодил спруту меж глаз запасным колесом. Дожидаться, пока оглушенный спрут очнется, они не стали, вскочили в машину и помчались прочь.

- Ну, спасибо, дружище... - сказал Гай, потирая плечо.

- А, чего там... - беззаботно отозвался "роллс". - Вот, слушайте: лежат в луже два вдрызг пьяных упыря, а мимо шагает певичка из ночного кабаре, тоже под газом...

11. ТРИ КВАРКА

Граница Круга открылась неожиданно - "роллс-ройс" обогнул холм, и они увидели, что в обе стороны, насколько хватает взгляда, тянется выложенная красным кирпичом полоса, а над ней стоит странный волокнистый туман.

- Только давайте пешком, ребята, ладно? - сказал "роллс". - Делов-то - два километра. А мне там делать нечего.

Гай остановился у кромки кирпичного пояса и неотрывно смотрел в туман. Его била нервная дрожь, хотелось кричать. Казалось, что не пятнадцать дней, а миллион лет прошло с той поры, как вертолет, опускавшийся на зеленое поле, вдруг схватили и перемололи невидимые исполинские челюсти. Теперь-то, набравшись ума. Гай знал, что приглянувшаяся пилоту лужайка была делянкой, где колдуны разводили таинственный голубой цветок Глаз Василиска, и только напрочь сумасшедший может зайти на делянку, когда Глаз Василиска дает всходы...

Подошла Алена, молча взяла его за руку. Гай обнял ее за плечи - она тоже дрожала от волнения, и Гай, глядя на волокнистые пряди сизого, как голубиное горло, тумана, задал себе горький вопрос: а не лучше ли было остаться? Он знал, что не передумает и пути назад нет, но все-таки задал себе этот вопрос, заранее зная, что не сможет на него ответить.

Два километра. Самое большее - пятнадцать минут ходу, по кирпичам идти легко. Ирреальный Мир лежал позади, как забытая выросшим и возмужавшим человеком смешная детская игрушка, когда-то казавшаяся бесценным сокровищем.

- Ну что, идем? - спросил Гай.

- Подожди, постоим еще немного... - попросила Алена.

Ее глаза были сейчас серыми.

Гай обнял ее и стал целовать, пытаясь передать ей свою смешанную с печалью радость.

- Печаль моя светла... - сказал он тихо.

Потом оглянулся в последний раз, но не увидел ничего, что мог бы запечатлеть в сердце как Незабываемое. Дорога, петлявшая среди невысоких холмов, сами эти холмы, голубое небо, облака и солнце. Города остались там, за холмами. Ему осталось лишь глубоко вдохнуть теплый вечерний воздух, ничем не отличавшийся, но принадлежащий миру, который он покидал только потому, что привык к другому.

- Ну, прощай, старина... - сказал он "роллсу". - И спасибо за все. Передавай им там всем привет.

- Передам, - сказал "роллс". - Прощай, Гай...

Он даже не сделал попытку рассказать анекдот или отмочить непристойную шуточку - понимал печальную серьезность момента.

Гай взял за руку Алену, и они вошли в туман. Видимость была метров на пять, а дальше все заволакивали лениво трепетавшие сизые струи. Заблудиться Гай не боялся - кирпичи были уложены вдоль пояса.

Туман глушил звук шагов. Время от времени Гай поглядывал на Алену, Алена чуточку испуганно улыбалась ему, и у него замирало сердце - такая она была красивая здесь, сейчас, в легком голубом платье.

Он не сразу услышал этот звук, посторонний - странный стук твердым о твердое, - но, прислушавшись получше, убедился, что это ему не мерещится.

- Слышишь?

- Слышу... - тихо сказал Алена.

- Что это?

- Не знаю...

Он попробовал пустить в ход приобретенное здесь шестое чувство, видение на расстоянии, - и не смог. Скорее всего, в Поясе оно уже не действовало. Шевельнулась в сердце смутная тревога, предположения о таинственной страже, охраняющей рубежи Ирреального Мира, - во многих сказках вдоль границ зачарованных стран бродят драконы, или великаны, или колдуны. В сказках это самое обычное дело.

Гай сунул руку под рубашку и до боли сжал распятие Сатаны, но таинственный стук не исчез. Казалось, он рыщет, мечась вправо-влево, словно кто-то ищет их и никак не может найти.

- Стой... - прошептал Гай Алене и остановился. Замер, слушая стук собственного сердца и с трудом подавляя неудержимое желание кинуться прочь, бежать, покуда хватит сил, - нечто похожее он испытывал в детстве, когда осенью туман затопил улочку одноэтажных деревянных домов, по которой он спешил ранним утром в школу, и до боли хотелось знать, что не один, и радовался случайному прохожему...

Они стояли и молчали, взявшись за руки, а стук приближался, и что-то шепнуло Гаю: его желание перехитрить таинственного преследователя, замерев, - та же наивная детская игра, будто на свете наступил мрак, если ты закрыл глаза. Господи, какими же солипсистами мы были в детстве, сейчас-то мы знаем, что мир не рос вместе с нами, что многие встречи не зависят от нашего желания, и таких встреч, увы, большинство...

Из тумана выплыли три странных силуэта, превратившиеся в трех всадников на вороных конях, всадников в длинных серых плащах и тусклых медных шлемах.

Всадники остановились в трех шагах. Средний, с длинной седой бородой, молча смотрел на Гая.

- Что вам нужно? - не вытерпел Гай.

- Стража Круга, - бесстрастно сказал старик. - Можешь посмотреть на нее в последний раз. Только недолго. Лучше для тебя самого, если это произойдет быстро.

Гай обернулся к Алене, протянул руки, но не успел.

Алена таяла в воздухе, сначала она сделалась бесплотной, как ветер, и руки Гая сомкнулись в пустоте, потом она стала таять, таять, таять, исчезать, только на короткий промельк времени задержалось ее лицо и тоскливый взгляд.

Вскрикнув от ярости и боли. Гай рванулся к всадникам, но наткнулся на невидимую стену.

- Но почему? - крикнул он туману, ветру, тоске.

- Ты же помнишь сказки, - сказал старик. - Тех, кто покидал зеленые острова вечной молодости, всегда заставляли на берегу отряхнуть даже пыль с ног... Это ложь, будто Орфей потерял Эвридику оттого, что он оглянулся назад у выхода из ада. Просто-напросто прошлое всегда остается за спиной, и то, что принадлежит прошлому, как бы ни было тебе дорого, невозможно унести... или увести с собой. Как невозможно и вернуться назад... Мир уходящему...

Они повернули коней, хлестнули их и галопом скрылись в тумане, вернее, растворились в нем, потому что стук копыт тут же утих.

Гай побрел вперед. Он и не пробовал вернуться назад, знал, что нечего и пытаться, что та же невидимая стена была за его спиной и двигалась следом за ним, примерившись к его шагу.

Времени не существовало. Казалось, он бредет сквозь туман тысячу лет, миллион лет, и еще миллион лет пути впереди. Казалось, теперь он не сможет никого любить - ни женщину, ни землю, ни небо. Он был слишком измучен, чтобы ощущать боль.

Чайки кружились над головой, и в уши лез назойливый скрипучий крик:

- Три кварка для сэра Марка, три кварка, три кварка... Три кварка по сэру Марку, три кварка, три кварка...

Туман стал бледнее, и Гай побежал, стремясь уйти от чаек. В небе раздался гул, и, как умирающий еще находит силы приподняться, Гай уловил в себе последний затухающий всплеск шестого чувства, и оно на несколько секунд послужило ему, помогло увидеть над Кругом реактивный бомбардировщик, от которого отделился и, кувыркаясь, падал вниз черный предмет.

"Может быть, так даже лучше", - подумал он и остановился, ожидая взрыва. От Реального Мира его отделяло пространство в два кирпича - на один шаг. Может, так даже лучше...

На мгновение его ослепило немыслимой яркости светом, и весь мир одну короткую секунду состоял из страшного грома, для которого нет и не будет сравнений и аналогий.

Когда вернулись зрение и слух, Гай оказался невредим и не увидел следов взрыва. Он стоял на заросшей зеленой травой равнине, в двух шагах от намеченной полосатыми гербовыми столбами линии границы, за которой протянулись вспаханная контрольно-следовая полоса, а за ней - шеренга столбов иной полосатой расцветки с другими государственными гербами. В голубом летнем небе безмятежно сияло солнце.

Он услышал, рев мощных моторов и повернул голову на шум. Страшная, непонятная боль пронзила мозг, и последнее, что увидел Гай перед тем, как рухнуть лицом вниз, - показавшиеся из-за холма бронетранспортеры и бегущие к нему люди в мешковатых костюмах противорадиационной защиты и в голубых касках.

12. АРЛЕКИН ПОД ДОЖДЕМ

- Если мне и случалось когда-нибудь о чем-нибудь сожалеть, так это о том, что на вашем месте не смог оказаться я, - признался полковник Ромене.

Гай вежливо, вяло улыбнулся в ответ, не поднимая головы от подушки - не от недостатка сил, просто не хотелось говорить и двигаться.

- Вас ведь наградили посмертно, - продолжал полковник, расхаживая по комнате. - Вы помните, мы договаривались - будем ждать вас десять дней?

- Помню, - сказал Гай.

- А больше вы ничего не помните? - спросил полковник Ромене с любопытством, которого он не мог и не хотел скрыть.

- Нет, - сказал Гай. - Под нами - удобное такое зеленое поле, идеальное место для посадки, вертолет снизился... и все. Когда я открыл глаза, надо мной стояли дозиметристы. Так что вам совершенно незачем завидовать мне, полковник, я все забыл...

- Неужели все, что мы засняли в Круге, не помогло вам вспомнить?

- Нет, - сказал Гай и покосился на подвешенный к потолку над изголовьем кровати экран. - Я часами смотрел эти фильмы, но хоть бы крохотный обрывочек шевельнулся в памяти... - Он скомкал незажженную сигарету, и полковник торопливо подал ему другую. - Хочется биться головой об стену - ведь что-то я делал там эти пятнадцать дней, как-то жил, что-то ел, с кем-то встречался...

- Вот именно, - сказал полковник Ромене. - Мы ведь, знаете ли, исследовали вас скрупулезнее, чем лунный грунт, каждый квадратный миллиметр кожи, и все такое прочее. Вы там ели. И пили. И целовались - в складках кожи губ остались следы вещества, идентифицированного с губной помадой. Да, вы там жили, я уверен, вполне сознательно... - Он замолчал, глядя с надеждой. - Не вспомните?

- Нет, - сказал Гай. - Какое-то странное ощущение - я не знаю, что лучше, вспомнить или не вспоминать... Понимаете?

- Кажется, да... Вы не сердитесь, что я вас впутал в это дело?

- Ну что вы, - сказал Гай. - С моей головы ведь ни один волос не упал, да наградили вот... Дома все удохнут. Полковник, мне смертельно надоело здесь. Я хочу домой. Только не нужно ваших спецрейсов, хорошо?

- Ну что ж, ничего не поделаешь, - сказал полковник Ромене. - Я свяжусь с вашим посольством. Мне почему-то кажется, что репортеров вы не хотите видеть, верно?

- Увольте, - сказал Гай. - Даже если бы пришла блажь встретиться с репортерами, что я могу им сказать? Они и так, наверное, разделали меня на все лады?

- Ого! Я собрал вам на память килограммов двадцать газет. От эсперанто до суахили...

- Спасибо, полковник.

- Не за что. Мне все время кажется, что я виноват перед вами...

Он смущенно улыбнулся, поклонился и вышел, бесшумно притворив за собой белую дверь палаты. Через несколько минут молоденькая медсестра в голубом халате привезла тележку с одеждой Гая.

- Сестричка госпитальная, любовь моя печальная... - тихо пропел он под нос. Постарался вспомнить, где и когда к нему привязалась эта песенка, но не смог.

Одевался автоматически, медленно. Удивился странному незнакомому значку на лацкане пиджака - черный факел с алым трилистником пламени, - пожал плечами и решил, что это подарок полковника Роменса, поднял пиджак за рукав. Что-то прошелестело и звонко упало на пол. Гай наклонился, протянул руку. Медленно, очень медленно выпрямился.

На его ладони лежал черный крест, а на кресте был распят искусно вырезанный из камня кофейного цвета Сатана с глазами из зеленого самоцвета. Золотая чеканная цепочка была прикреплена к кресту.

Гай стиснул кулак. Он не чувствовал боли, потому что там, за невесомым радужным занавесом беспамятства, были пляшущие огоньки черных свечей и ажурная золотистая музыка на балу в особняке Серого Графа. И гитарный перебор Мертвого Подпоручика. И мертвенно-белый свет ламп в кафе "У сорванных петлиц". Пышные парики Высокого Трибунала. Усталое морщинистое лицо упыря-философа Саввы Иваныча. Барон Суббота, Злой дух гаитянских поверий. И Алена, Алена - усталое и счастливое лицо на белой подушке, карие, серые, синие, зеленые глаза, зыбкие, как миражи, еженощно изменчивые улочки Ирреального Мира, светлые волосы, растрепанные ворвавшимся в окно "роллс-ройса" ветром... Алена.

Наверное, он кричал, потому что дверь вдруг распахнулась, показалось испуганное личико юной сиделки. Она неплохо знала русский, но сейчас, растерявшись, спросила что-то на своем родном языке.

- Вам стало плохо? - опомнившись, переспросила она по-русски с милым забавным акцентом.

- Нет, ничего, - сказал Гай. - Позовите полковника Роменса, он, должно быть, не успел еще уйти из клиники... Нет, не нужно. Я увижусь с ним потом, - поспешно добавил он, зная, что ничего не скажет полковнику и ничего не скажет никому.

В аэропорт его отвез какой-то хрен из посольства. Никаких вопросов он не задавал, и Гай был ему за это благодарен. Его самолет улетал в два часа дня. Гай сидел, забившись в угол большой черной машины с красным флажком на крыле, и равнодушно смотрел на чужую суету вокруг: блестящие автомобили, чуточку опереточные полицейские, с небрежной лихостью регулировавшие движение, девушки на ярких мотороллерах, мельтешение реклам. Он прежде не бывал в этой стране и в другое время с удовольствием прошелся бы по улицам, но сейчас меж ним и внешним миром невидимой стеной стояли сизый волокнистый туман, скрипучие крики чаек, исчезающий взгляд Алены и жестокие, прекрасные превращения Ирреального Мира.

Моросил дождь. Когда они вышли из машины, Гай увидел у входа в здание аэропорта печального арлекина в красно-синем трико. Что то оборвалось внутри, он готов был поверить, что Ирреальный Мир послал ему последнюю весточку, но дипломат, мельком глянув на стоявший рядом с арлекином плакат, пояснил, что это реклама какого-то балаганчика. Теперь Гай и сам видел, что штопанное трико выцвело от бесконечных стирок, а сам арлекин, несмотря на румяна и пудру, худ и стар.

В ожидании самолета Гай сидел в баре, равнодушно пил кофе и просматривал газеты. Пентагон провел новые испытания лазерного оружия, советский фильм "Осенний марафон" получил очередной приз на международном фестивале, на ирано-иракском фронте продолжалось временное затишье. В США был Рейган, стрелянный в упор, но живой, в Сальвадоре были партизаны. И так далее в том же духе. Каждая строчка, каждая фраза убеждали, что он вернулся в восьмидесятые годы двадцатого века.

И вряд ли будущее таит особые сюрпризы. Договоры, авторские листы, гонорары, споры о сути фантастики, водка, умненькие и блядистые окололитературные девицы, смятые простыни, рассвет за окном после бессонной ночи и скука, скука, скука, вызванная одиночеством, вызванным скукой. Заколдованный круг.

За стеклянным окном от пола до потолка ездили яркие автобусы, свистели турбины самолетов, и, глядя на эту вокзальную суету, когда-то не на шутку волновавшую его, Гай задал себе горький вопрос: хорошо это, что память о Круге вернулась, или нет? И не был уверен, что ответ есть. Не был уверен, что ему необходимо знать ответ, потому что новый ответ на деле означал неминуемый новый вопрос: а нужно ли было уходить из Круга? Вопрос, который Гай изо всех сил старался забыть.

Давно объявили посадку на его рейс - он пропустил это мимо ушей. Не слышал, как динамики в десятый раз повторяли его фамилию, прося поторопиться. До тех пор, прока к нему не подбежала узнавшая его по фотографиям стюардесса, Гай сидел над чашкой остывшего кофе и мертвым невидящим взглядом смотрел на летное поле - ничем не примечательный на вид, успевший уже изгладиться из памяти читающей публики герой отшумевшей сенсации, смертельно уставший от нестерпимой боли в сердце человек за столиком заурядного бара в чужой ему европейской стране...

1981

Александр Бушков.

Лунные маршалы

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Анастасия". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

Все начинается в полнолуние и длится три дня. Почему так - загадка. Есть многое на свете, друг Горацио... словом, так природа захотела, почему - не наше дело.

Климент Ефремович Ворошилов, первый красный офицер, готовит все тщательно, по-бабьи обстоятельно - самовар, горячительные, сытная закуска. Он ходит кругами вокруг красиво и богато убранного стола, что-то трогает, что-то подвигает, садится и вздыхает грустно, глядя на экран телевизора, где беззвучно журит кого-то обаятельно-настороженный Михаил Сергеевич. "Ты болтай меньше, Чека создавай, Чека..." - хмурится первый красный офицер.

Но тут приходит Семен Михайлович Буденный, символ и легенда, вешает фуражку и шинель с полковничьими погонами, ерошит кончиком пальца жиденькие усы, шумно восторгается столом. К.Е. по-бабьи жеманится, и маршалы пропускают по первой.

Последним появляется маршал Жуков, мирно настроенный, пока не принял, как следует. Стакана после пятого, когда беседа перекинется на Афган и Персидский залив, Жуков начнет орать на обоих легендарных, поминая им бездарность, проявленную во время вероломного нападения немцев. Легендарные, конечно, обижаются и сиплым дуэтом орут, что в гражданку они как-никак вершили большие дела, а Жуков был Ванькой-взводным, так что лучше бы ему помолчать, и вообще, они проливали кровь и за этаких вот Жуковых в том числе... Вскоре они остывают, и разговор плавно съезжает на мирные воспоминания о гражданской. "И комиссары в пыльных пейсах склонятся молча надо мной..." - ржет К.Е., за что получает легонькую выволочку от С.М. - так, порядка ради. Долго, смачно, со вкусом матерят Троцкого, потом - нынешнюю молодежь.

И все это время в темном углу сухопарым изваянием сидит старшина Тулигенов, тихо-тихо, как мышь под метлой. Словно бы его здесь и нет. Только изредка бесшумно протянет руку за стаканом, пригубит самую чуточку коньяка, чтобы рот промочить, - и вновь замрет, как степная каменная баба.

Сам он напьется потом, ему нельзя пока что. Потому что, стоит Тулигенову расслабиться, и чертями из сказки мгновенно улетучатся все три легендарных маршала, а на их месте в тех же позах останутся два ничем не примечательных полковника и вовсе уж скучный майор. Потому что маршалы - дело рук Тулигенова, который на самом деле и не Тулигенов вовсе (дело было непростое, но два полковника с майором оформили его-таки погибшим на учениях, сочинили новую фамилию и произвели в старшины. Трудно было, попотеть пришлось, но справились).

Тулигенов, единственный оставшийся в живых наследник ушедшего в вечность немногочисленного рода колдунов, живших некогда в песках у иранской границы. Тулигенов, которому ничего не стоит с наступлением полнолуния вселить в кого угодно чью угодно чужую душу. Сочетание получается жутковатое - и прежнее "я" не подавляется полностью, и нововселенная душа не сохраняет свою личность на сто процентов. Что-то вроде сна, когда точно знаешь, что спишь. Но насквозь реально и привлекательно до сладкого ужаса.

Почему-то два полковника и майор зациклились на трех легендарных маршалах, будто пьяницы, что по сто раз за вечер гоняют любимую кассету, мусоля жирными пальцами клавиши магнитофона. К этому они пришли не сразу - кто-то побывал Наполеоном, кто-то Кутузовым, но именно Жуков притягивает до дрожи, даже больше, чем Александр Македонский, страшно хочется побывать Жуковым снова и снова...

А вот с Котовским был конфуз. Явившись и надравшись, он побил посуду, матерно честя первого красного офицера и вождя Первой Конной, а после нацелился бить им морды за Серегу Думенко, Миронова и прочие лихие дела, поросшие быльем для потомков и историков. Хорошо еще, что ни ростом, ни силушкой Котовского майор не обладал, и полковникам без особого труда удалось быстренько повязать его полотенцами...

С тех пор три легендарных маршала стали неизменной повседневностью каждого пьяного полнолуния, потому что Тулигенову все равно. Ему здесь хорошо, он рад-радешенек, что спрятали за другой фамилией и патетической похоронкой. Есть причины. Охотились еще за его дедом и отцом, охотились и за ним самим - и люди Ага-хана, и люди каких-то неизвестных газетам генералов из аравийских песков, и люди Саддама. Тулигенов крепко подозревает, что всем охотившимся за ним требовалась одна и та же душа. Не так уж трудно догадаться, чья.

Тулигенов прижился здесь и ни о чем не жалеет. Родная земля отравлена химией настолько, что даже молоко у женщин - с пестицидами, родных никого не осталось, а два полковника с майором, кроме всего, выхлопотали ему орден за службу родине в вооруженных силах третьей степени и обещают еще много хорошего, только работай. А работать нетрудно, честно говоря - пустяк для потомка колдунов...

К утру, когда три легендарных маршала уже лыка не вяжут, они улетучиваются, а оставшиеся за столом два полковника с майором, как всегда на этом этапе гулянки, садятся писать письмо Горбачеву, предлагая ему в обмен на генеральские звезды для всех троих вручить в пользование чью угодно душу - хоть Владимира Ильича, хоть Карлушку вкупе с Энгельсом. Утром они, ужасаясь похмельно, письмо старательно рвут, а клочки сжигают - хорошо, если вышибут в отставку по несоответствию, а ежели и в психушку загонят? Ну что подумает адресат, как любой на его месте, получив этакое послание?

Дописав эпистоляр, они кое-как доползают до постелей и, не озаботясь снять брюки, проваливаются в мутное забытье. Им снятся маршалы. И тут уж Тулигенов, подлив себе коньячку как следует, глядя на рассвет и ставшую бледной Луну, начинает жить для себя.

...Атилла, которого называли кто бичом божьим, кто молотом божьим, едет по равнине, и вокруг, насколько достигает взгляд, - его конники, и за горизонтом - его конники, и далеко еще до Каталаунского поля, и Европа застыла в смертном оцепенении, ужаснувшись вторгшейся конной орде. И горят города.

Но прелесть тут вовсе не в разрушениях и смертях, не в горящих городах, юных пленницах, жарких сечах и грудах золота. Тулигенов просто-напросто так и остался пацаном, несказанное наслаждение ему приносит одно: то, что он едет во главе неисчислимых конных орд, и все до одного его слушаются. Больше ему ничего и не нужно - лишь, гордо подбоченясь, ехать во главе...

Это приносит несказанное наслаждение. И несказанную боль, вот ведь в чем дело. Только никто об этом не знает. Тулигенов вовсе не тупой чучмек из анекдотов, колдуны с иранской границы всегда много знали, знания их были обширными и многосторонними, в тайнике тулигеновского отца до сих пор покоится груда книг, которые считаются утраченными. Тулигенов мог бы писать гениальную музыку, он знает, что в нем погиб Моцарт, он прекрасно знает, кто такой был Моцарт. Но знает еще, что никогда не сможет вырваться из заколдованного круга, где хлещут водку три маршала и покачивается в седле Атилла. Не оттого, что его держат здесь насильно, вовсе не оттого...

Тулигенову не хватит силы воли, упорства и настойчивости, чтобы пробиваться в композиторы. Ему хорошо и так - кормят, поят, одевают, скоро дадут прапорщика... Все знания, все наследие колдунов не прибавят твердости характера и упорства в достижении цели, если ничего этого нет в самом человеке. Как предупреждал Тулигенова дед, из тряпки и колдовство не сделает стали. Так оно и вышло.

Остается всплакнуть иногда спьяну, утирая слезы растопыренной ладонью. И Тулигенов плачет, пока не уснет пьяным сном.

Наверное, так плакали б и мы, прекрасно сознавая, что в нас погибает Моцарт.

Александр Бушков.

Брежнин луг

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

...Я узнал наконец, куда я зашел. Этот луг славится в наших околотках под названием Брежнин луг. Я ошибся, приняв людей, сидевших вокруг тех огней, за охотников. Это просто были ответственные работники, которые стерегли табун Идеалов - коней вроде Пегасов, только красного цвета, в золотистых цитатах. Выгонять перед вечером и пригонять на утренней заре табун Идеалов - большой праздник для ответработников. Мчатся они с веселым гиканьем и криком, горяча Идеалов, высоко подпрыгивают, звонко хохочут, мелькают цитаты, мелькают... И даже верится в эти минуты неподдельного веселья, что ответработники, как рассказывают мудрые старики, произошли от нас с вами...

Я сказал им, что заблудился, и подсел к ним. Они спросили меня, откуда я, не состоял ли в уклонах, поддерживаю ли линию, вражьих голосов не слушаю ли, помолчали, посторонились. Мы немного поговорили о трилогии всех времен и народов. Кругом не слышалось почти никакого шума. Одни огоньки тихонько потрескивали. На скатерке лежала разнообразная снедь, о которой я и не знал, что такая бывает на свете, не говоря уж о том, чтобы знать ее названия. Впрочем, запахи сами за себя говорили, и я поневоле вспомнил, как тот же мудрый старец Ксенофобыч рассказывал, что в давние времена колбасу делали из мяса. Тогда я ему не поверил по юношескому скептицизму, но сейчас устыдился - не только делали, но и делают. И красная рыба, выходит, не поэтическая метафора вроде "красного пахаря", а натуральное яство.

Всего пастухов было пять. Старшему из них, Феде, вы бы его лет не дали. Он принадлежал, по всем приметам, к тем нашим страдальцам, что вынуждены по служебной необходимости годами жить на разлагающемся Западе, о чем они нам с плохо скрытой брезгливостью и тоской вещают с телеэкранов, устроившись возле какого-нибудь псевдодостижения псевдокультуры вроде Эйфелевой башни. И их становится жалко - мы тут под отеческой опекой, а они, бедолаги, там в пасти и тисках. "Яркое солнце сегодня над Парижем, но не радует оно парижан..." Да, это был Федя. Выехал он в поле не по нужде, а так, для забавы. Второй малый, Павлуша, был неказистый, что и говорить, а все-таки он мне понравился, глядел он очень умно и прямо, да и в голосе у него звучала сила. Такие высоко взлетают, если не упадут, уж если ломают, так дочиста, строят, так в сто этажей, в тысячу фундаментов. Лицо третьего, Илюши, было довольно незначительно, он мне сразу увиделся аграрником, пережившим за свою нервную жизнь великое множество починов - и "царицу полей", и торфяные горшочки, и травополье, и экономную экономику. Пожалуй, и РЛПО переживет, подумал я отчего-то. Четвертый, Костя, возбуждал мое любопытство задумчивым и печальным видом, сразу заставившим думать, что к культуре имеет он самое прямое отношение. Глаза его говорили: "Высказал бы я вам все обо всем, да ведь боком выйдет..." Последнего, Ваню, я сперва было и не заметил: он лежал на земле смирнехонько, прикорнув под французским плащиком, и только изредка выставлял из-под него свою русую кудрявую головку. Несомненно, это был лидер официальной молодежи, коего старшие товарищи готовили теперь для более взрослых постов.

Небольшой котельчик висел над одним из огней; в нем варились омары. Я притворился спящим. Понемногу они опять разговорились. Вдруг Федя обратился к Илюше и, как бы продолжая прерванный разговор, спросил его:

- Ну и что ж ты, так и видел Дедушку?

- Нет, я его не видел, да его и видеть нельзя, - ответил Илюша, - а слышал. Да и не я один.

- А он у вас где показался?

- В райкоме.

- Ну так как же ты его слышал?

- А вот так. Пришлось нам с братом Авдюшкой, да с Федором Михеевским, да с Ивашкой Косым, да с другим Ивашкой, что из "Красных Холмов", да еще были там другие, человек десять, - как есть все бюро; ну и пришлось нам в райкоме заночевать. Совещание было, помните, "К вопросу интенсификации интенсивности экономичности Продовольственной программы в свете основополагающей трилогии и личных указаний"? В аккурат после четвертой звезды, как в народе говорят. Вот мы остались и легли все вместе, и зачал Авдюшка говорить - что, мол, мужики, ну как Дедушка придет? И не успел он проговорить, как за стеной, в моем кабинете, он и заходил. Сначала бумаги поворошил, стенограммы, да шепчет: "Прозаседались..." Слышим, сейф сам собой распахнулся, сводки о ходе битвы за урожай шуршат, а Дедушка уж громче: "Шаг вперед, два шага назад!" А уж как до полки с исторической трилогией и прочими основополагающими трудами дошел, вовсе осерчал, на пол их швыряет и в голос, в голос: "Архиплуты! Феликса на вас нет, Феликса!" Мы все так ворохом и свалились, друг под дружку полезли...

- Вишь как! - промолвил Павел. - Чего ж он так?

- Да кто знает? Цитаты вроде в точности приводили, Костя сам сверял... С тех пор в райкоме уж больше не ночуем - вдруг да не один придет, с Феликсом? Ужасть!

Все помолчали.

- А что, - спросил Федя, - омары сварились?

Павлуша пощупал их:

- Нет, еще сыры... А вон звездочка покатилась. Хорошая примета - знать, кому-то дадут скоро. Я первый увидел, мне первому и дадут.

- Нет, я вам что, братцы, расскажу, - заговорил Костя тонким голоском. - Послушайте-ка, намеднись что Тятин при мне рассказывал. Вы ведь знаете Гаврилова? А знаете ли, отчего он такой невеселый? Пошел он раз, Тятин говорил, в лес по орехи да и заблудился; зашел, бог знает куды зашел. Уж он ходил, братцы мои, орехи собирал, а сам думал: как бы ему отрасль свою, стало быть, в передовые вывести? И глядит, а перед ним на ветке Зарубежная Фирма сидит, качается и его к себе зовет, а сама смеется: "Гаврилов, давай совместное предприятие устроим! Все у нас ладом пойдет, только поднапрячься как следует, да мозгами раскинуть, да шевелиться не за страх, а за совесть!" Уж Гаврилов было авторучку вынул - контракт подписать, да, знать, опамятовался и шепчет: "Госзаказ! Объективные трудности! Безрыночная экономика! Не могу поступаться принципами. Она ж, нечисть иноземная, работать заставит, как у них!" Тут Фирма, братцы мои, пропала, а Гаврилову тотчас и понятственно стало, как ему из лесу выйти. А только с тех пор он все невеселый ходит.

- А знать, он ей понравился, что позвала его.

- Да, понравился! - подхватил Илюша. - Как же! Звериный свой оскал она ему показать хотела!

Все смолкли.

- С нами Краткий Курс! - шепнул Илья.

- Эх вы, вороны! - крикнул Павел. - Чего всполохнулись? Посмотрите-ка, омары сварились! - А слыхали вы, ребята, - начал Илюша, - что намеднись у нас, на Варнавицах, приключилось? Ты, может быть, Федя, не знаешь, а только у нас там Ян Карлович похоронен, из латышских стрелков. Могила чуть видна, так, бугорочек... Вот на днях зовет Приказчиков Ермилова и говорит: "Езжай-ка ты, Ермилов, в город да привези мне с базы коньячку самолучшего!" Вот поехал Ермилов за коньячком, да задержался в городе, ну а едет назад он уж хмелен. А ночь, и светлая ночь: месяц светит... Вот едет Ермилов и видит: на могиле барашек, белый такой, кудрявый, хорошенький, похаживает. Вот и думает Ермилов: "Сам возьму его, на шашлык сгодится" - да и взял его на руки. Сел в машину и поехал опять, а в машине-то мотор перебои дает, карбюратор заедает, дворники сами собой включились... Смотрит Ермилов на барашка, и барашек ему в глаза прямо так и глядит. Жутко ему стало, Ермилову-то, стал он барашка по шерсти гладить, говорит: "Верю в идеалы, верю, стараюсь для светлого завтра, стараюсь!" А баран-то вдруг как оскалит зубы да ему тоже: "Бре-ешешь, стерва, бре-ешешь!"

- А точно, я слышал, это место у вас нечистое, - заговорил Федя.

- Варнавицы? Еще бы! Еще какое нечистое! Там не раз, говорят, Хозяина видели, старого барина! Ходит, говорят, во френче, трубку покуривает и все это этак охает, чего-то на земле ищет. Его раз Нина-то повстречала: "Что, мол, батюшка Осип Виссарионыч, изволишь искать на земле?" - "Разрыв-траву, - говорит, - ищу". - "А на что тебе, батюшка генералиссимус, разрыв-трава?" - "Давит, - говорит, - могила, давит, Ниночка: вон хочется, вон..."

- Вишь какой! - заметил Федя. - Мало, знать, пожил.

- Экое дело! - промолвил Костя. - Я думал, покойников можно только в родительскую субботу видеть.

- В родительскую субботу ты можешь и живого увидеть, - подхватил Илюша. - Кого, то есть, в этом году снимать будут. Стоит только ночью сесть на крыльцо исполкомовское да все на дорогу глядеть. Те и пойдут мимо тебя, по дороге, кому в этом году сняту быть. Вот у нас в прошлом году Улитина на крыльцо ходила.

- Ну и видела она кого-нибудь? - с любопытством спросил Костя.

- Перво-наперво она сидела долго-долго, никого не видела и не слыхала. Вдруг слышит - как бы сирена вдали взвыла. Смотрит - Ивашка Федосеев идет...

- Тот, что сняли весной? - перебил Федя. - С возбуждением дела?

- Тот самый. Идет и головушки не подымет. Ну а потом смотрит - женщина идет. Она вглядывается, вглядывается, - ах ты господи! - сама идет по дороге, сама Улитина.

- Ну что ж, ведь ее еще не сняли?

- Да году-то еще не прошло. А ты посмотри на нее: на чем кресло держится...

Все опять притихли.

- А у нас такие слухи ходили, что, мол, прокуроры по земле побегут, законы соблюдать заставят, распределители закроют, самолеты полетят с опергруппами, а то и самого Мишку увидят.

- Какого это Мишку? - спросил Костя.

- А ты не знаешь? - с жаром подхватил Илюша. - Ну, брат, откентелева же ты, что Мишки не знаешь? Сидни вас в исполкоме сидят, вот уж точно сидни. Мишка - это будет такой человек удивительный, который придет, и ничего ему сделать нельзя будет. Захотят ему, например, глаза отвести, выдут на него с липовыми отчетами и повышенными обязательствами, в свете и в ответ на происки единогласно принятыми, а он вот так глянет - и сразу поймет, что глаза ему отводят. Ну и будет он ходить по селам и городам и все переделывать, ну а сделать ему нельзя будет ничего. Уж такой он будет удивительный лукавый человек.

- Ну да, - продолжал Павел своим неторопливым голосом. - Такой. Вот его-то и ждали у нас. Крикнул кто-то: "Ой, Мишка едет! Ой, Мишка едет!" - да кто куды! Старостин наш дачу собственную с перепугу спалил, Кузькин фартук напялил и шашлыки продавать стал - авось, думает, изверг за кооператора примет да помилует; Дорофеича до сих пор из трансформаторной будки не выманят - кричит, что он электроток и ему там самое место обитать. Таково-то все всполошились! А он и не приехал...

Настало молчание.

- Гляньте-ка, гляньте-ка, ребятки, - раздался вдруг детский голосок Вани. - Гляньте на божьи звездочки - что пчелки роятся! Как на почетном президиуме! - Павел встал и взял в руку пустой котельчик.

- Куда ты? - спросил его Федя.

- К машине, коньячку зачерпнуть.

- Смотри Серому Домовому не попадись! - крикнул ему вслед Илюша.

- А правда ли, - спросил Костя, - что Акулина все и потеряла, как к Серому Домовому попала?

- С тех пор. Какова теперь! Знать, не ожидала, что ее скоро вытащут. Все и подписала, все рассказала, где зарыто, где замуровано. Дочиста выгребли...

- А помнишь Васю? - печально прибавил Костя. - Того, что погорел? Уж какой хват был! Мать-то его Феклиста, уж как же она его любила. Другие бабы ничего, как увидят, что им в дом тащут, так только радуются. А Феклиста, бывало, как станет кликать: "Опомнись, мой соколик! Вернись в народ, вернись! Добром не кончится, конфискация грянет!" И как в воду глядела...

Павел подошел к огню с полным котельчиком в руке.

- Что, ребята, - начал он, помолчав, - неважно дело. Я Васин голос слышал. Только стал я к коньячку нагибаться, вдруг зовут меня Васиным голоском: "Павлуша, подь сюды". Я отошел. Однако коньячку зачерпнул.

- Ах ты напасть! Ах ты свежие ветры! - проговорили остальные.

- Ведь это тебя Серый Домовой звал, Павел, - прибавил Федя. - А мы только что об нем, о Васе-то, говорили.

Мальчики приутихли. Они стали укладываться перед огнем. Я кивнул им и пошел вдоль задымившейся реки. Не успел я отойти и двух верст, как мимо меня промчался отдохнувший табун. Развевались алые крылья Идеалов, золотистыми огнями вспыхивали цитаты, и все незыблемым казалось, ненарушимым...

Я, к сожалению, должен добавить, что в том же году Павла не стало. Серому Домовому он не попался. То ли расшибся, слетев на полном скаку с Идеала, то ли съеден дикарями в дальних странах. Жаль, славный был парень!

Александр Бушков.

А она бежала

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

Дорога побежала в полдень. До этого она была вполне благонамеренной и тихой дорогой, и ничего такого за ней не водилось. А тут вдруг побежала. Еще утром по ней проследовал батальон самоходок и колонна "Мардеров" - и ничего, все успели к началу маневров в расчетное время. А в полдень началось...

Первым свидетелем стал шафер рефрижератора "Берлье", перевозившего откуда-то куда-то что-то там скоропортящееся. Дорога перед ним вдруг вздыбилась и стряхнула грузовик на обочину, впрочем довольно деликатно. Водитель показал неплохие результаты в беге на длинную дистанцию и объявился в ближайшем полицейском участке. Там его сгоряча хотели госпитализировать, успели даже позвонить в психиатрическую клинику, но тут появился в расстроенных чувствах вахмистр Кранц, у которого дорога сбросила в кювет патрульную машину. Санитаров пришлось с извинениями выставить - начальник участка сообразил, что Кранц настолько глуп, что сойти с ума никак не в состоянии, и дело оборачивается то ли повышением, то ли разносом. Скорее все-таки разносом: допустить, чтобы на вверенной тебе территории бежали неизвестно куда и неизвестно с какими намерениями дороги - это, знаете ли, попахивает...

Не дожидаясь подкрепления, весь личный состав участка, вооруженный автоматами, слезоточивыми гранатами, "химическими клиньями" и ослепляющими ружьями, выступил наперерез. Именем республики дороге приказали остановиться, а когда она проигнорировала приказ, в целях сохранения общественного спокойствия открыли огонь из всех видов оружия.

Обернулось это сплошной комедией. Пули асфальт не брали, а вспышки ружей и газовые гранаты не оказали никакого воздействия на дорогу ввиду отсутствия у нее органов обоняния и зрения. Три водомета дорога спихнула в реку, где они продолжали глупо поливать покрытую нефтяными пятнами воду - водители не успели отключить пушки. Весь личный состав участка целеустремленно рассыпался по окрестностям.

- Но это же непорядок! - возмущался начальник на верхушке дерева. - Нельзя ведь!

- А пошли вы! - огрызалась дорога. - Надоели вы мне все!

Она поспешала в одной ей известном направлении, волоча за собой вросшие в асфальт корнями опрокинутые фонарные столбы, роняя, словно чешую, дорожные знаки. В округе стихийно началась паника средних размеров. Никто ничего толком не знал, и по этой причине не было недостатка в аргументированных версиях. Уверяли, что высадились марсиане, что напали коммунисты, что из зоопарка сбежал взбесившийся двадцатиметровый питон, что на Землю падает Меркурий, что в земле раскрылась дыра и оттуда лезут восьминогие огнедышащие ящерицы. Наиболее трезвые рационалисты утверждали, что это всего-навсего японцы каким-то хитрым способом рекламируют цветные телевизоры. Общество спиритов торопливо вызвало дух Наполеона, но дух, как объяснил медиум, был не в настроении, куда-то торопился и разговаривать не стал. После этого спириты утвердились во мнении, что дело нечисто, и примкнули к самым оголтелым паникерам, вопившим с крыш о конце света. Конец света был самой удобной гипотезой - она вроде бы ничего не объясняла и в то же время как бы объясняла все.

Наконец слухи докатились до военного ведомства и разведки! Люди там сидели серьезные и бывалые: сами умели распускать какие угодно бредни, поэтому действовали решительно, не отвлекаясь на байки об огнедышащих восьминогих питонах. К месту происшествия помчался вертолет, и когда он радировал, что дорога действительно куда-то бежит, срочно созвали компетентное совещание. Руководствуясь принципом "То, что нужно спрятать, держи на виду", его участники собрались в кондитерской напротив военного ведомства. Двери, правда, заперли. Началось с того, что все стали дружно шпынять начальника разведки, проморгавшего и допустившего такое...

- Что я вам - футуролог? - огрызался начальник разведки. - Могу сказать одно - у потенциального противника ничего подобного не замечено. А вообще-то, дорога - в ведении дорожной службы.

Все притихли: дорожная служба была сугубо цивильным учреждением и его шефы никак не могли быть сюда приглашены.

- Ужас! - простонал господин дипломатического облика. - Вы понимаете, как это отразится на нашем престиже?

- А на экономических связях?

- А на кредитоспособности?

- Вот вам и демократия! - саркастически захохотал очень старый генерал. - Вот вам и цивильное правительство! Нет, господа, в наше время такого анархизма не допустили бы, гестапо, несмотря на отдельные отрицательные черты, работать умело. А если ваша дорога мне аэродром подожжет? - Он замолчал и нервно скушал марципан.

- Ох, господа, вы все не о том... - раздался застенчивый голос из дальнего угла, где примостился скромный, незаметный чиновничек из ведомства, защищавшего конституцию от граждан. - Смотреть нужно в корень. Вы проверили, куда эта дорога бежит? То-то и оно... Бежать, понимаете ли, можно в разных направлениях. Хорошо, если она бежит на запад, а если на восток? Вы можете поручиться, что не будет иметь место передача секретной информации? По этой дороге, между прочим, пять лет гоняли военную технику, так что времени на шпионаж у нее хватило...

Под его ласковым, оценивающим, всезнающим взглядом всем стало чуточку зябко. Генерал поежился и рявкнул:

- За своих предков до десятого колена я ручаюсь. Никаких посторонних примесей!

- Вот это никого не интересует, - ласково разъяснил чиновничек. - Я повторяю - нужно посмотреть, куда она бежит...

В дверь забарабанили. Все конспиративно притихли, но начальник разведки разглядел в щелочку своих офицеров, отправленных для более детального выяснения, и открыл дверь. Вошедшие почти упали на стулья и стали затравленно мотать головами. Кто-то мягкосердечный подсунул им по коробке цукатов.

- Фу-у... - сказал один. - Ну и дорожка, чтоб ей...

- А что? - хором спросили присутствующие.

- Орет, что танки ей надоели. Мол, пять лет только и знают, что ползают туда-сюда. Надоели вконец...

Повисла густая, нехорошая тишина, только разведчики хрустели печеньем и шумно пили лимонад.

- Таа-к... - протянул кто-то. - И эта туда же? Мало нам пацифистов с плакатами?

- А вот гестапо бы... - завел свое генерал.

- Помолчите! - совсем невежливо оборвал его страж конституции.

- Проспали в свое время... Вы подумали, что будет, если и другие дороги от нее нахватаются? И побегут от военных кто куда? Летать наши танки не научишь...

- Что же вы предлагаете? - заломил руки господин дипломатического облика.

- Что тут еще можно предложить? - сузил глаза чиновничек и уставился на генерала. - Вам и карты в руки. Покажите, как это делалось в ваше время.

- Но ведь это, некоторым образом, объект неодушевленный, дорога... Нам как-то не приходилось, и вообще это несколько странно...

- А государственные интересы? - чиновничек взглянул так, что ноги сами подняли генерала со стула, каблуки сами щелкнули, а глотка сама собой рявкнула:

- Слуш-шаюсь!

Через пятнадцать минут из низких облаков навстречу бегущей дороге вывалились звенья ревущих самолетов, под треугольными крыльями засверкали вспышки, и град ракет обрушился вниз. Какое-то время дорога держалась, да и большая она была, но ракеты способны были разрушить бетонные укрепления, не то что асфальт...

И все было кончено. Обломки асфальта тщательно собрали, погрузили в стальные контейнеры и отправили утопить в море, чтобы и намека не просочилось насчет того, что была дорога, которой надоело терпеть на себе танки.

Чрезвычайно гордый собой генерал вломился в кондитерскую. И застыл в дверях. Участники совещания сидели не шевелясь, уставясь в одну точку, а бледный начальник разведки держал возле уха телефонную трубку и считал вслух:

- Сорок вторая... сорок третья... сорок четвертая...

Александр Бушков.

Стоять в огне

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

1

Троллейбусы на этом маршруте ходили аккуратно, с короткими интервалами, но сегодня "тройка" нарушила график, и на остановке накопилось человек двадцать. Кто молча сидел, кто курил, кто с вялым раздражением прохаживался. Мятый мужичок начал было развивать оригинальную теорию, будто все оттого, что на троллейбусы понасажали девок, а у девок, известно, привычка вечно опаздывать, которой они не собираются изменять и за рулем. Но к ожидающим подошел милицейский сержант, и мужичок опасливо приумолк.

Анна особенно не торопилась, но бесцельное ожидание всегда ее раздражало, а вдобавок раздражал и этот тип, не сводивший с нее глаз так, словно имел на это право. Собственно, если разобраться, не столько сам тип, сколько то, что разгадать его взгляда она не могла. В нем не было ни веселой фривольности, ни даже любования от нечего делать молодой красивой женщиной. Что-то другое, непонятное. Напряженное изучение? Пожалуй, более-менее точное определение, хотя и его нельзя назвать исчерпывающим. Он стоял утопив руки в карманах модной курточки, яркой и невесомой, время от времени сосредоточенно покусывая нижнюю губу, и никак не отреагировал на брошенный в его сторону Анной сердито-пренебрежительный взгляд. Лет тридцать, черная шкиперская бородка, приятное, но не такое уж запоминающееся лицо. Джинсы, черная водолазка, японская курточка - нивелирующая униформа восьмидесятых. Может оказаться кем угодно - от молодого доктора наук до слесаря-сантехника.

Подошел троллейбус, набитый так, что распахнулась лишь одна дверь из трех, но и туда смогли втиснуться три-четыре наиболее энергичных счастливчика, не больше. Анна и не пыталась идти на штурм. Тип тоже не двинулся с места. После призывов водителя освободить дверь на задней площадке кое-как утрамбовались, троллейбус, басовито свистя, укатил.

Кое-кто, чертыхнувшись, отправился пешком, и Анна, подумав немного, решила последовать их примеру.

- Правильно, Аня, - сказал бородатый тип, без тени неловкости пристраиваясь рядом. - Вам ведь все равно у театра на автобус пересаживаться, вот по пути и поговорим.

Анна остановилась и посмотрела на него вовсе уж не ласково, но способность смущаться, очевидно, в число достоинств бородатого не входила. Если у него вообще имеются достоинства, подумала Анна. Ведь хотела же выучиться каратэ...

- Внесем ясность, - невозмутимо продолжал бородатый. - Моя фамилия Астахов. Ухаживать за вами я не собираюсь, а вот поговорить нам необходимо.

- Интересно, о чем?

- О жизни, о времени, о вас.

- Знаете, мне сейчас приходят на ум разные фольклорные словечки. Слышала в свое время.

- Это когда на стройке работали? - Астахов улыбался. - Молчите? Видите, вы уже немножечко заинтригованы. То, что я знаю, как вас зовут, не такая уж ошеломляющая штука - мало ли тривиальных объяснений можно отыскать? И вы растерялись чуточку... Надеюсь, перестали принимать меня за вульгарного ловеласа?

- Ну и перестала, - медленно сказала Анна. Астахов, по-прежнему держа руки в карманах, шагал рядом. - Что из того?

- Неужели вы не любопытны? Вдруг появляется абсолютно незнакомый, но тем не менее хорошо знающий вас человек...

- Ага, - сказала Анна. - Сейчас меня прямо-таки колотить начнет от любопытства.

Она готова была наговорить кучу колкостей, но невозмутимое спокойствие Астахова ее смущало. Словно и в самом деле эта странная встреча была порогом к чему-то важному для нее. И она, не без оснований считавшая себя волевой, вдруг почувствовала, что нужно отбросить сарказм и непреклонную отчужденность. Что ее воля столкнулась с более сильной.

- Что вам от меня нужно? - спросила она тихо и серьезно, не глядя на незваного спутника.

- Вообще или пока?

- Вообще.

- К "вообще" вы еще не готовы. Речь идет только о "пока". Знаете, давайте присядем и покурим. Вы ведь курите, но стараетесь не курить на людях, а вон та скамейка как раз в удобном отдалении.

Они сели. Астахов щелкнул красивой синей зажигалкой.

- А вы, случаем, не черт? - спросила Анна.

Астахов не ответил на улыбку.

- Может быть, гораздо хуже черта. Может быть, гораздо лучше. От чего зависит окончательная оценка, не знаю, право... Начнем? Аня, пока от вас требуется одно - запоминать все, что я скажу, и не забывать. Так вот... Вы, наверное, читали или слышали об этих дискуссиях, собственно не дискуссиях даже... - Он задумчиво покачал головой, ища слова. - Одним словом, в печати обсуждался вопрос: мог бы какой-нибудь бременский ремесленник века этак пятнадцатого стать оператором современной ЭВМ? И так далее в том же духе. Вы меня поняли?

Анна курила, подавляя глухое раздражение. Мимо в нужном ей направлении промчалась полупустая "тройка", и Анна демонстративно взглянула на часы, бросила окурок в разинутый клюв урны-пингвина.

- Вы меня поняли? - повторил он спокойно.

- Ну поняла, - сказала Анна. - Слышала что-то такое. Или читала. На эту тему, по-моему, даже что-то фантастическое было...

- Умница, - сказал Астахов без тени похвалы, просто констатировал факт. - Словом, проблема формулируется так: некоторые из тех, что умерли сотни лет назад, могли бы оказаться крайне полезными сейчас - для химии, математики, микробиологии какой-нибудь...

- Вполне возможно. И довольно старо.

- Старо. Ну а если поставить проблему с ног на голову? Зеркальное отражение, а?

- Как это?

- А вы подумайте, Анечка. До следующей встречи.

Он пружинисто взмыл со скамейки и пошел прочь - руки в карманах курточки попугайской расцветки, размашистая походка человека, который торопится куда-то и никак не должен опоздать. Анна взглянула ему вслед, хмыкнула и пожала плечами. Все это выглядело настолько странно, что не было и тени гипотезы. Странный разговор на странную тему. Но то, что Астахов знал о ней, мало кто знал. Совсем немногие, если точнее...

Анна встала. Мир вокруг оставался прежним - прохладный сибирский сентябрь, на одной стороне улицы - зеленый забор, огораживавший какую-то стройку, на другой - шеренга стандартных девятиэтажек из желтого кирпича. Разноцветные машины, спокойная голубизна неба. Все как прежде, только теперь был еще и Астахов - странный, раздражающий вопросительный знак...

Псих, подумала Анна. А может быть, и нет - воображает, что изобрел оригинальный метод знакомства. Заинтриговал, заставил гадать, кто из старых знакомых оказался болтуном и где мог с этим Астаховым встречаться, а потом все пойдет по заезженной колее...

"А не пытаешься ли ты таким объяснением заслониться, уйти от серьезного раздумья над непонятной встречей?" - спросила она себя. Мысль эта раздражала еще больше, и Анна решила - довольно. Мало ли в мире странностей? Чудак появился и исчез, а если появится - вспомнить те словечки, что приходилось слышать на той московской стройке, и точка. "И вообще я уже забыла, как его зовут..."

Вечер прошел стандартно. Забрала дочку из садика, приготовила ужин для мужа, те же разговоры, те же темы, та же дикторша на экране - отлаженное, как часовой механизм, бытие, плавное течение времени, устоявшаяся жизнь без неожиданностей...

Ночью ей приснился сон, прозрачный и невесомый, как дым от костра, разноцветный и яркий, словно витраж, непохожий на ее обычные сны. Она ехала куда-то в карете по багряно-золотому лесу, ее пышное платье, невыносимо старомодное для женщины конца двадцатого века, казалось в этот момент привычным, красивым, радующим. Потом был бело-голубой зал, золотое шитье мундиров, тоже казавшихся привычно-красивыми, дрожащие огоньки свечей, затейливые ордена на лацканах черных фраков. Играла немного непривычная, но знакомая по кинофильмам музыка. Анна не танцевала - она приехала сюда не ради танцев. Она много разговаривала с кем-то - собеседники порой менялись. Она так и не смогла понять, с кем и о чем говорит, но знала одно - речь идет о сложных вопросах, важных делах, к ее словам внимательно прислушиваются, ее мнение много значит, с ней считаются. С ней или с теми, кого она представляет? И представляет ли она кого-нибудь? Непонятно. Смысл разговоров, суть их ускользали...

2

Она была рада, когда прозвенел будильник и бело-голубой зал исчез, растаял. Завтрак. Дочку - в садик. Автобус. Пересадка на троллейбус. И дальше все как обычно - груда бумаг на ее столе в редакции, материал, который нужно сдать, люди, которым нужно позвонить, - текучка, обыденка, рутина, редакционная суета, в которой затеряется незамеченным и залетный инопланетянин самого экзотического облика.

Очередной посетитель вошел как-то чересчур уж робко - не вязалась эта робость с его дорогим модным костюмом, умным и волевым лицом современного делового человека из очередного производственного фильма.

Анна молча ждала. Возможно, он впервые пришел в редакцию и смущен незнакомой обстановкой - случается такое и с уверенными в себе людьми. Или, не исключено, герой одного из последних фельетонов. Или принес первую в своей жизни заметку - мало ли что...

- Анна Георгиевна?

- Да, - сказала Анна. - Вы садитесь.

- Спасибо. - Незнакомец сел, торопливо и неуклюже. - Нужно представиться, я...

Анна без особого интереса раскрыла красную книжечку. Гроховский Николай Семенович, главный инженер весьма уважаемого в городе предприятия. Предприятие было передовое, и во всех других отношениях дела там шли хорошо, так что героем фельетона гость никак не мог оказаться. Все-таки заметка, с грустной покорностью судьбе подумала Анна, а у меня и так завал дикий...

- Слушаю вас, - сказала она с отработанной дежурной улыбкой.

- Собственно, это можно назвать личным вопросом. - Гроховский дернул плечом, уставился на сигареты. - У вас курить можно? Спасибо, Анна Георгиевна, возможно, и я, и мои вопросы покажутся вам странными... Вы знаете Кирилла Астахова?

Вот этого она никак не ожидала. Словно распахнулось окно и в кабинет хлынул уличный шум - ожили в памяти и странный человек, и необычный сон. Гроховский напряженно подался вперед.

- Молодой, лет тридцати, - сказал он. - Аккуратная бородка, черноволосый, знает о вас то, что не должен бы знать.

- Предположим, знаю такого, - сказала Анна. - Может быть, вы объясните, что все это значит? Новый способ знакомства? Между прочим, я замужем.

- Выходит, вы ничего не знаете?

- А что, собственно, я должна знать?

- Но вы ведь встречались с Кириллом?

- Один-единственный раз, - сказала Анна. - Вчера. И очень надеюсь, что второй встречи не будет.

- Вот в этом я не уверен...

- Послушайте, у меня масса работы. - Анна демонстративно придвинула к себе стопку писем. - Можете передать вашему другу...

- Он мне не друг! - Это не было криком, но прозвучало как крик. - Я думал, что вы... Должен же кто-то что-то обо всей этой фантасмагории знать... - Глаза у него были как у больной собаки. - Анна Георгиевна, вы вправе подозревать любую мистификацию, и все же... Хорошо, вы ничего не знаете. Значит, мы находимся в одинаковом положении. Скажите, вам не снилось... Что-нибудь необычное, скажем?

- Что случилось? - тихо спросила Анна. Вряд ли он играл. Непонятно, какие цели должна была бы преследовать игра. Он расстроен, взволнован, и, если он говорит правду, с ним происходит то же самое...

- Что случилось? - повторил Гроховский, потянулся за сигаретой. - Ничего не понимаю. Внезапно появляется незнакомый человек и знает о тебе такое... Нет, ничего стыдного или уголовного, но ведь не должен он это знать... Интригует многозначительными недомолвками, вдобавок сны эти проклятые.

- Какие? - с удивившим ее любопытством спросила Анна.

- Так, сплошные глупости. Чужие какие-то сны. - Гроховский решительно поднялся. - Я прошу вас, Анна Георгиевна, если вы что-то узнаете раньше - вот мой телефон, я вас очень прошу...

- Да, разумеется, - кивнула Анна. - Но...

Гроховский не обернулся, дверь захлопнулась за ним, словно разрубая тайну на две половинки, ничего по отдельности не объяснявшие и не значившие. Анна повертела визитную карточку, отложила и решительно набрала номер.

- Приемная, - откликнулся деловитый женский голос.

- Простите, вы не подскажете - Кирилл Астахов у вас работает?

На другом конце провода помолчали, потом предложили позвонить в отдел кадров. Анна позвонила, зачем-то назвалась сотрудницей паспортного стола, придумала какой-то повод, но все напрасно - Кирилл Астахов не числился среди работавших на уважаемом в городе предприятии.

"Ничего не доказывает, - сердито подумала Анна. - Просто друзья-приятели, а работают в разных местах, и визит этого Гроховского призван закрепить мистификацию... Что же, Анна Георгиевна, снова пытаетесь первым пришедшим на ум банальным объяснением стереть загадочные несообразности происходящего?"

Она задумчиво смотрела в окно поверх забытой дымящей сигареты. За окном были люди, машины и облака, еще дальше - Луна, освоенная фантастами, автоматическими станциями и экипажами "Аполлонов", и совсем далеко - укрытое за солнечным небом что-то неуловимое: чуточку не так проезжали машины, как-то иначе спешили люди, иными казались и облака. И все это - из-за двух странных разговоров и глупого сна? Не стоит беспокойства, право... И все же, все же, зачем главному инженеру солидного предприятия, человеку, по возрасту почти годившемуся ей в отцы, участвовать в идиотском розыгрыше? Может быть, это всего лишь естественная защитная реакция сознания на вторжение в жизнь Неведомого - свести все к банальным заигранным отгадкам? С неба не могут падать камни. Земля не может вращаться вокруг Солнца... Что там еще?

Она сердито погасила сигарету и принялась за письма - нужно было работать.

3

Она собиралась уже перейти улицу, идти на остановку, но зеленый "Москвич", притихший у бордюрчика, внезапно рыкнул мотором, рванулся вперед и загородил ей дорогу. Водитель распахнул дверцу. Кого-кого, а уж его Анна предпочла бы не встречать больше в течение ближайших пятидесяти лет. А он улыбался как ни в чем не бывало.

- Ох, опять вы... - с усталым раздражением сказала Анна.

- Ну да. - Астахов беззаботно улыбался. - Садитесь.

- Нет, спасибо. - Она вспомнила "Мимино". - Я лучше пешком постою.

- Напрасно. - Его лицо стало сосредоточенно-деловым, даже холодным. - Вот что, хотите честную сделку? Вы сядете в машину и выслушаете все, что я скажу, но только, подчеркиваю, все. И после этого, если хотите, я навсегда исчезаю из вашей жизни. Итак? Не столь уж обременительные условия...

- Действительно, - сказала Анна. - Не такая уж высокая цена за удовольствие вас никогда больше не видеть. А вы как, держите слово?

- Да. Специфика работы. Потом сами поймете. Садитесь. Или боитесь?

- Вот уж ничего подобного, - дернула подбородком Анна.

Астахов включил мотор. Они ехали недолго - Астахов свернул за угол, загнал машину в тихий пустой дворик двухэтажного дома и остановился. Откинулся на спинку кресла, удобно умостил затылок на подголовнике.

- Итак, загадочный Кирилл? - спросила Анна.

- Ого! - Астахов цепко взглянул на нее. - А ведь я вам по имени не представлялся, помнится. Гроховский у вас побывал или Вадик?

- Есть еще и Вадик?

- Кого там только не было, кого там только нет... - переврал Астахов старую песенку. - Значит, инженер попытался опередить события. Вы помните все, что я вчера говорил о талантливых программистах, умерших за полтысячи лет до появления компьютеров?

- Помню, - сказала Анна.

- Тогда должны помнить и мою просьбу - поставить проблему с ног на голову и подумать над ней.

- Я и не думала думать.

- Что ж, этого можно было ожидать... Начнем все сначала. Существовали люди, родившиеся за сотни лет до того времени, когда их таланты могли найти применение. Это бесспорно. Но не менее бесспорно должно быть и то, что есть люди, родившиеся спустя сотни лет после того, когда им следовало бы родиться, наилучшим образом раскрыть свои способности. Вы - из их числа.

Анна хотела рассмеяться ему в лицо, но не смогла и, досадуя на свою внезапную растерянность, прищурилась:

- Ну да?

- Представьте себе. А потом представьте, что однажды, не буду пока говорить, где и когда, нашли способ исправить шалости Его Величества Случая. И все, кто родился в неудобное для их способностей время, могут наилучшим образом проявить себя кто в прошлом, кто в будущем. Широкий обмен талантами меж веками. Вам выпадает прошлое, и я могу вас туда отправить.

Анна хотела открыть дверцу, но ручки не оказалось - ее не было в положенном месте.

- Я ее снял, - безмятежно сказал Астахов. - Люди иногда пугаются, и гоняйся за ними потом... Главное, не бойтесь. Я не сумасшедший, и я не шучу. Вы очень нужны вчерашнему дню, понимаете? И Гроховский, и Вадик. Для того века вы сделаете больше, чем для нынешнего.

- Прошлого нет. Больше нет.

- Прошлое существует, - сказал Астахов. - Я не хочу сказать, что его можно изменить кардинально, - существуют незыблемые законы развития человечества, общества, и нарушать их никому не дано. Но вы, именно вы, и другой, и третий способны изменить какие-то куски прошлого. Спасти полк или роту. Выиграть дипломатическую дуэль. Подтолкнуть открытие. Написать картину или сонет. Сохранить утраченные рукописи. Победить эпидемию.

- Но ведь все, что было, - было? - спросила Анна. - Оно уже случилось, случившееся застыло, как литье в форме, и поздно что-то менять.

- В том случае, если существует один-единственный вариант. При "межвековом" обмене талантами возникает неизвестное нам самим количество параллельных миров. Миров, где исправлены многие ошибки, удалось избежать многих напрасных жертв, утрат, потерь. Миров, замечу, где вы реализуете все, на что способны, проживете жизнь с полной отдачей, будете знать: вам есть за что уважать себя. Не один мир, который вы знали, а множество, калейдоскоп вариантов, грандиозный и смелый проект создания новых реальностей...

- А если я не хочу к каретам и кринолинам?

- Вас пугает перспектива жить в доме без электричества?

- Хотя бы.

- Вы плохо знаете историю техники, Аня. Электричество могло освещать дома древних египтян. Не нашлось дельного мастера. Может, удастся исправить и это...

- Не хочу я к этим кринолинам, - упрямо повторила Анна.

"Что я делаю, - подумала она, - что я делаю? Говорю так, словно это правда, существуют тропинки в прошлое и он не сумасшедший, а полномочный представитель каких-то таинственных сил, стремящихся исправить наиболее одиозные моменты истории, создать параллельные миры, где все - чуточку иначе, чуточку лучше и где ты сама... Нет, это сумасшествие. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Порочная формулировка, если честно, но лучше придерживаться ее..."

- Откройте, слышите?

- У вас испуг в голосе.

- Откройте, вы! - Анна сверкнула на него глазами.

- Помните, у Грина? - Астахов, скрестив руки на груди, смотрел перед собой, на тихий пустой дворик. - Рано или поздно, под старость или в расцвете лет Несбывшееся манит нас...

- Я не очень люблю Грина, - сухо сказала Анна.

- И это все, что вы можете сказать? Нет, серьезно? Неужели все? - Казалось, он был искренне удивлен. - Или упорно мне не верите?

- Нет.

- И то, что я о вас знаю...

- Ну мало ли что... - сказала Анна. - В конце концов, чтобы узнать мое прошлое, не обязательно привлекать потусторонние силы.

- Значит, проще думать, что кто-то ради короткого розыгрыша скрупулезнейше изучил ваше прошлое?

- А может, у вас мания такая, - сказала Анна. - Откуда я знаю?

- Вы просто боитесь мне верить.

- Интересно почему?

- Потому что знаете все о себе.

- Ну-ну...

- Скепсис - дело ваше, - пожал плечами Астахов. - Ох как много я о вас знаю... Вы создали себе маску кошки, которая гуляет сама по себе. Только эта маска хороша до поры до времени, как и попытки удержать беззаботную молодость. Рано или поздно придется сознаться наедине с собой во многом. Что нет особенной любви к дочке. Что нет прежнего чувства к мужу. Что работа, профессия была когда-то выбрана неудачно и теперь скорее тяготит...

- Слушайте, вы!

Он и внимания не обратил.

- Одним словом, настанет момент, когда больше нельзя будет убаюкивать себя, твердить, что все-де благополучно. Что потом? Без огонька выполнять работу и делать маленькую карьеру, утешая себя тем, что ты не первая и не последняя, кто попал в такое положение, другие тоже тянут лямку - и ничего? Что там еще - машину купить? Изменять мужу - буднично и скучно? И стараться забыть, что когда-то требовалось всего лишь поверить в чудо и принять предложение чудака с машиной времени в кармане... - Астахов грустно усмехнулся: - Разумеется, машину времени в кармане я не ношу, не те у нее габариты... Хотите что-нибудь сказать?

- Исключительно фольклорное. Понятия не имею, почему я вам позволила все это нести...

- Потому, что это чистейшая правда...

- Ну и что? Все это - мое. - Анна нервно щелкнула зажигалкой. - И не нужно меня жалеть!

- Я и не собираюсь.

- И филантропы мне тоже не нужны.

- При чем здесь филантропия? Вы не ответили - верите или нет?

Анна посмотрела ему в глаза:

- А если верю, но тем не менее пошлю вас к черту?

- Вот тогда я начну вас жалеть, хотите вы этого или нет... - Он быстро взглянул на нее и тут же отвел глаза. - А может, не стоит вас жалеть? Коли с внешней стороны, для окружающих, все будет выглядеть "не хуже, чем у людей"...

Хотелось как-то уколоть его в отместку за эти слова - чистую правду, которая ранит, которую лучше бы загнать в подсознание, прочно забыть. Это была мелкая месть, но очень уж он задел, вывел из себя, и Анна решилась.

- Вы мне вот что объясните, - сказала она язвительно. - Вы-то что от всего этого имеете? Премию с каждой запроданной вам души? Твердую зарплату? Или теплое местечко в одном из прошедших столетий? А может...

Анна смотрела ему в глаза, они были совсем близко, и в них - боль, тоскливая и безнадежная, как телефонный звонок в пустой квартире. И она замолчала, испугавшись мыслей, на которые наводили эти глаза, их боль и тоска. Нет! Повторять про себя одно - этого не может быть, потому что этого не может быть никогда...

- Я ничего этого не имею, - сказал Астахов. - Кроме одного - я уже знаю, что в прошедшем, как, впрочем, и в будущем, прекрасно обойдутся без меня...

Анна хотела брякнуть что-то язвительное насчет загонщиков, разместившихся в безопасных местах, но промолчала - снова эти глаза, этот взгляд... Стоп, как она не подумала об этом раньше?

Анна опустила стекло, высунула руку в окно и открыла дверцу снаружи. Астахов ей не препятствовал, он и не пошевелился. Анна хлопнула дверцей, словно запирая в тесной железной коробке на колесах фантасмагорический, тревожащий мир, который ради вящего душевного спокойствия следовало бы считать вздорным сном.

Вот о сне совсем не нужно было думать - по ассоциации всплыл и цепко задержался в сознании тот, багряно-золотой, летящий, блистающий сон...

Пройдя несколько метров, она обернулась так, словно оглядывалась на свое прошлое и пыталась заглянуть в свое будущее. Тихий дворик, зеленая машина у обрешетки газгольдеров, двадцатый век вокруг. Чудеса двадцатого века разыгрываются в скучных декорациях, на фоне затюканных кинокомедиями и карикатуристами блочных домов, стандартной мебели - никаких черных котов, крокодильих чучел и грозно сверкающих во мраке пентаграмм. Принижает это нынешние чудеса, делает их мельче, скучнее, или нет? Анна не взялась бы искать ответ на этот вопрос...

4

- Несбывшееся манит нас... - иронически обронила Анна.

- Да! - сказал Гроховский. - Да! Вот именно! Такое бывает только раз в жизни, поймите вы это. Наверняка каждый из нас, читая в детстве книги, думал: вот если бы к Спартаку, вот если бы к Гарибальди, вот если бы...

- Вам так хочется командовать ротой преображенцев? - осведомился Вадим, рыхлый белобрысый здоровяк лет на пять старше Анны. Анна познакомилась с ним десять минут назад, придя в квартиру Гроховского. Кто он и чем занимается, она еще не знала.

- Не утрируй, пожалуйста.

- Ну не буду, не буду...

- Вам не кажется, - сказала Анна, - что вы оба не так начинаете? Вместо глупой пикировки обозначили бы четко акценты. Нас здесь трое. Нам сделано некое предложение. О нас знают то, что называют малоизвестными фактами биографии. Снятся странные сны. И сначала, я думаю, нужно четко определить наше отношение к Астахову.

- Лично я верю ему безоговорочно, - отрубил Гроховский.

- Я почти верю, - сказала Анна, ни на кого не глядя.

- А я - ни капельки, - ехидно усмехнулся Вадим, щелкнув замком своего потрепанного портфеля, с интригующей медлительностью запустил туда руку и выудил томик в яркой обложке. - Я, друзья, рационалист. Я не стал метаться и креститься - я прежде всего стал копать, кто он, этот тип. Не так уж трудно это было - запомнил номер "Москвича", сходил в ГАИ, еще в пару мест. Фантаст он, понятно? Писатель-фантаст. Вот тут есть его рассказ, и это не единственная его публикация. Есть и о путешествиях во времени...

- А ведь логично, - сказала Анна. - К кому ОНИ, ТЕ, в первую очередь обратятся? К писателю-фантасту - тот, мне кажется, поверит быстрее...

- Подождите, я не кончил. - Вадим бросил книгу в портфель. - Итак... Существует писатель-фантаст, который задумал грандиозный эксперимент, выбрал трех подопытных кроликов - и пошел... Может быть, всех наших знакомых перебрал. Может, он сильный экстрасенс, и этим кое-какие "чудеса" и объясняются. А то и... Аня, вы ведь у него сигарету брали? И я брал. Николай Степанович с ним пил молочный коктейль. Кто его знает, что он в него подмешал, отсюда и сны...

- Да зачем ему это понадобилось?

- Просто эксперимент, Аня. Любят их писатели.

- Экстрасенс, фантаст... - Гроховский ходил по комнате, как зверь по клетке. - Вадим, тебе не кажется, что ты подменяешь одно фантастическое объяснение другим? Возможно, еще более далеким от реальности.

- Ничуть. Моя версия гораздо ближе к реальности.

- Но если астаховское предложение не близко к реальности, а сама реальность? Я лично верю безоговорочно, но для вас, так и быть, пусть это остается допущением. Что тогда? Давайте только без вспышек ущемленного самолюбия и обид. Жизнь у нас, у всех троих, не сложилась, хотя на взгляд окружающих все благополучно, сами мы знаем, что находимся не на своей дороге, не в своем седле. Внезапно нам предлагают исправить это, уйти...

- Куда? - выкрикнул Вадим. - К фузеям и камзолам?

- Ну что ты цепляешься к частностям? Когда речь идет о символе, аллегории. Там мы сможем раскрыться наиболее полно, осуществить все, на что мы способны. Чего вам жаль, Вадим, - хоккея по телевизору? Пленок с Челентано? Вообще странно, что громче всех агитирую я - сорокалетний, самый старший из нас. Вам с Аней едва по двадцати пяти, а вы... Новое рассудочное поколение, как выражаются участники газетных дискуссий? Да поставьте вы все на карту...

- И вы серьезно? - тихо спросила Анна, глядя в его разгоряченное упрямым азартом лицо. - Вам сорок, и вдруг вот так все бросите - жену, работу, все - и куда-то в прошлое?

- Возможно, не бросил бы, - так же тихо ответил Гроховский. - Не будь Астахова и его предложения. Ведь до смерти будешь грызть себя, что смалодушничал, остался при персональной машине, нелюбимой жене и нелюбимой работе, а достаточно было однажды решиться...

- Да зачем? - Вадим резко отставил пепельницу. - Хорошо, не будем кривить душой и сохранять хорошую мину - не получилось из меня художника, спекся, мазилка, бездарь, годен только в маляры... Ну и что? Нет других дел? Двадцатый век - наш век, что нам вне его делать, идиотство какое... Живи и умирай в своем веке, вот что я вам скажу!

- Такая точка зрения была бы хороша, пока не было Астахова, - заметила Анна. - Пока мы не знали, что жить можно иначе...

- Так что, отправляетесь, куда он покажет?

Анна промолчала. Не нужно было сюда приходить, думала она, не стоило. Одной, наедине с собой еще можно справиться с самым тяжелым горем, но оказаться среди людей, больных той же, что и ты, бедой...

- Лично я отправлюсь, - сказал Гроховский.

- Ладно! - вскочил Вадим. - Только я вам не компания!

Он бросился прочь, вернулся, подхватил забытый портфель, метнулся в прихожую, остановился в дверях и крикнул Гроховскому:

- Вы... вы... да вы дедом скоро будете, псих, а туда же... А, да что с вами...

Он гремел и клацал замком, бился, словно птица в стекло, наконец справился, бухнул дверью и загрохотал по лестнице так, будто боялся, что его догонят и вернут силой. Стукнула дверь подъезда, простучали по асфальту торопливые шаги, и стало очень тихо.

- Вам не кажется, что он верит даже сильнее, чем мы?

- Вполне возможно, - сказала Анна. - А жена ваша где?

- У сестры гостит. Детей нет, так что насчет деда он промахнулся.

Они сидели молча. Ветерок покачивал шторы, за шторами был двадцатый век.

- Знаете, Николай Степанович, - сказала Анна беспомощно. - Я дочку как-то в самом деле не очень люблю. И с мужем перегорело. И работа...

- Бывает, Аня. Чтобы это понять, вам понадобилось лет на пятнадцать меньше, чем мне...

- Неужели вы и в самом деле решитесь?

- "Неужели, в самом деле..." - Гроховский подошел к полке, вынул книгу и быстро нашел нужную страницу. - Вот, послушайте. - Быть может, ему смутно хотелось в символической форме изобразить крушение всех чересчур честолюбивых надежд. Он прочитал такие строки:

Нам сокровенных тайн природы не постигнуть,

нам не дано стоять в огне, взойти на небо.

Нам не дано парить подобно птицам, тщетно

стремиться нам взлететь на крыльях выше солнца...

[Д.Линдсей]

- Это очень страшно - знать, что никогда тебе не придется стоять в огне... - Гроховский отложил книгу и присел на диван рядом с Анной. - По-моему, у Грина чуточку неправильно. Если Несбывшееся манит, какое же оно Несбывшееся - ведь манит зачем-то... Вы над смыслом жизни углубленно задумывались?

- Углубленно, по-моему, нет, - подумав, сказала Анна.

- А я задумывался, - сказал Гроховский. - И пришел к банальному, быть может, выводу, нужно использовать любой шанс, чтобы выдать все, на что способен. Разумеется, я имею в виду честные методы. Просто нужно не бояться, когда судьба подсовывает шанс... Вот мы твердим: высокие слова, высокие слова. А ведь нет таких - высоких, низких, есть правильные и неправильные, истина и ложь. И подло не только подсовывать ложь другим, но и в себе ее копить, свою, тайную, никому, кроме тебя, не известную, - отплатит когда-нибудь, ох как отплатит...

Он сидел ссутулившись. Анне было жаль его, и жаль себя, и жаль еще чего-то, невыразимого в словах, то ли объединявшего их троих и многих других, то ли, наоборот, разобщавшего.

- Я пойду, - встала она. - Поздно уже, домой пора.

Гроховский медленно кивнул несколько раз, не поднимая глаз.

- До свидания, - обернулась Анна в дверях.

- Прощайте, Аня, - тихо и твердо сказал он, большой, сильный человек посреди великолепно обставленной квартиры. - Прощайте...

5

- Его нигде нет, - сказала Анна. - Я с утра звонила куда только можно. На работе он не появлялся - подчиненные в растерянности. В больницы и милицию не попадал. Растаял...

- Да бродит он где-нибудь! - Вадим потряс перед грудью сжатыми кулаками. - По старому обычаю российских интеллигентов. Или удрал к жене за моральной поддержкой. Ну что вы, Аня, как маленькая?

- Вадим, что если вы в самом деле верите Астахову даже сильнее нас?

Лицо у него застыло, глаза стали то ли жалобными, то ли пустыми. Уже взявшись за ручку, он выкрикнул:

- Глупости это!..

- Может быть, может быть... - сказала Анна захлопнувшейся двери. Потом подперла щеки ладонями и стала смотреть в стену, покрытую насквозь знакомой сетью трещинок, похожей на карту неизвестного государства. "Давно не белили, завхоза пора шпынять..." - подумала она. Встала. Аккуратно убрала бумаги в стол, вытряхнула пепельницу, спрятала в сумочку авторучку и сигареты. Кабинет стал безликим, как в тот день, когда она впервые вошла сюда.

...Она сидела на скамейке, где совсем рядом недавно услышала от Астахова странные вещи, спокойно и методично, словно уборку дома делала, перебирала, как четки, свое прошлое, свою жизнь, все, что стоило помнить, и все, что неплохо было бы начисто забыть. Лихой рывок на штурм МГУ, больше похожий на бегство, потому что никого не предупредила дома. Неудача и работа на московской стройке. Факультет журналистики. Попытки внести в жизнь какую-то определенность. Ложь по мелочам. Мечтала стать актрисой - не оказалось данных. Хотела стать филологом - не получилось. Все наши, бесцельные на строгий взгляд постороннего, поступки тем не менее ведут к какой-то цели, так ради чего же были все метания, шалые выходки и категоричность в непоследовательных суждениях?.. Хотелось быть гордой, отчужденной. Не выходило. И заманчиво быть киплинговской Кошкой, и страшно повторить судьбу матери - одна с детьми, без мужа... Да и трудно разыгрывать Кошку, когда ты замужем, на серьезной работе, вынуждена считаться со многими установлениями и условностями, о репутации своей заботиться. В студентках еще можно было поддерживать образ, гулять "самой по себе" и гордо не обращать внимания на "мненья света". Но не теперь. Жестокое и мучительное противоречие - она стремилась быть Кошкой, называла себя ею, но чувствовала, что мало в этом истины, - жизнь поминутно одергивает, напоминает о благоразумии, выставляет запрещающие и предупредительные знаки, загоняет в наезженную колею, и ты вынуждена подчиняться, подыгрывать. И именуй себя как угодно, той, кем ты хочешь быть, тебе не стать, пока жизнь катится по наезженной колее. Как он сказал тогда? Ну да, тихо делать карьеру, машину купят, в гости будут ходить, умные разговоры вести... Но приснится ли еще хоть раз багряно-золотой сон, невесомый, как дым костра, и яркий, как витраж? И будет в тебе копиться своя, тайная, никому, кроме тебя, не известная ложь... Убаюкаешь ее, поглубже загонишь, не ты первая, не ты последняя, живем не хуже других, как все...

Анна подняла голову. Поодаль замер зеленый "Москвич", Анна узнала водителя и подумала: цвет надежды - зеленый...

Так что же, решаться? Нет сомнения, что это и есть тот, решающий миг, когда нужно выбирать без каких-либо компромиссов. Решаться? Покидать уютное свое бытие, уютный свой век? Ради чего? Феерическая романтика, гордая раскованность, и не нужно подлаживаться к условностям, можно стать кем хотела, и никакого недовольства собой, никакого противоречия между внутренней сущностью и сутью внешней. Заманчиво. Но выгодно ли, не рискованно ли искать от добра нынешнего, проблематического, будущего добра? К чему метаться? Есть дом, и муж, и дочка - все как у людей, и будущее гарантировано благополучное, а что до Кошки, то всегда найдется поклонник, который поверит всему, что ты скажешь, и восхищенно назовет тебя так, как тебе будет угодно. Приятно чуточку осознавать себя роковой женщиной - Мария Стюарт, Христина Шведская... А мысли читать не научились еще, дай бог, не скоро научатся, может быть, никогда... Глупости. Волевое усилие - и все растает, будем благоразумны - и все перемелется, живут же другие - и ничего, что тебе, больше всех нужно? Все, сделан выбор. Только нужно как можно быстрее уйти, чтобы с глаз долой - зеленый "Москвич", чтобы поскорее забыть лицо человека, решившегося-таки на пятом десятке бросить отлаженное, как морской хронометр, благополучное бытие и прожить остаток дней, не такой уж короткий, в великолепной скачке, где ты выкладываешься до предела и каждый час - звездный...

Да все это ложь - насчет иных вариантов и тропинок в другую реальность. Астахов - всего лишь фантаст, замысливший ради профессионального удовольствия сложный эксперимент на человеческой психике. Гроховский ищет где-нибудь утешения... Вот так. И никак иначе. Ничего, все забудется - забудется, и точка...

Анна быстро шла к остановке, почти бежала по солнечной улице, сквозь прохладный сибирский сентябрь, по щекам ползли слезы. Анна не утирала их, и некоторые из встречных не успевали ничего заметить, так и проходили мимо, а другие недоумевающе смотрели вслед. "Нам не дано стоять в огне", - повторяла она про себя, и слезы не могли заглушить, унять боль, - "нам не дано стоять в огне"...

Возле нее притормозило было свободное такси, но Анна отвернулась - ведь его огонек был зеленым...

Александр Бушков.

Казенный дом

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

(из повести "Зачуханск, как забытый")

И случилось так, что пресытился зачуханский бомонд развлечениями и деликатесами по причине их неимоверной доступности. И черная икра опостылеет, если кушать ее ложками что ни день, и японские видеокассеты осточертеют, если их привозят контейнерами. И все такое прочее, о чем мы с вами и понятия-то не имеем, - оно тоже надоест, будучи повседневностью.

И воцарилась скука великая. Первый секретарь Зеленый с превеликими трудами раздобыл черно-белый телевизор и смотрел "Сельский час", время от времени промахиваясь по супруге надоевшим саксонским фарфором. Предоблисполкома Мазаный, ошалев, ударился в извращения: забрел в рабочую столовую, скушал там "котлету с макаронами" и чуть не помер с непривычки, но оклемался и даже допил "компот" (по Зачуханску, не забывшему еще историю с динозавром, молнией пронесся слух: "Снова Мазаный чудит!"). Прокурор Дыба в старом ватнике вторгся в котельную, распугав дегустировавших стекломой бичей, отобрал у трудяги Поликратыча лопату и принялся шуровать уголек, громко объясняя, что он не пьян, что маленькие зелененькие диссиденты вокруг него на сей раз не скачут, а просто подыхает он от тоски. Правда, надолго его порыва не хватило: уголь - вещь тяжелая, но именно в кочегарке прокурора Дыбу осенило.

Вскоре его идею подхватили и творчески развили режиссер облдрамы имени Смычки Прохарецкий и ответственный за культуру Шептало. Идея получила название "Дом отдыха Зачуханский централ" и материальное обеспечение.

По бумагам, понятное дело, объект провели как филармонию. Местному населению с помощью умело пущенных слухов объяснили, что строится очередной ЛГИ. Тем более, снаружи было похоже - высоченный забор, колючка да вышки.

На территорию Зачуханского централа сановный гость вступал под магнитофонную запись известной народной песни "Динь-бом, динь-бом, слышен звон кандальный..." На госте, облаченном в тюремный бушлат, и в самом деле позвякивали натуральные кандалы, скопированные с музейных образцов. Гостя встречал бравый полковник жандармерии - роль эту исполнял режиссер Прохарецкий, а для особо именитых отдыхающих - и сам Шептало. Жандарм тряс кулаком под носом у кандальника и ревел:

- Попался, большевистская морда! Ну ты у меня тут и сгниешь!

Вслед за тем два дюжих жандарма Вася и Арнольдик (бывшие обкомовские шоферы) влекли жертву в сырую одиночку, где в большом ассортименте имелись тараканы, мокрицы, клопы и крысы (для большинства отдыхающих вся эта живность была сверхэкзотичной, один третий секретарь из Нечерноземья нипочем не хотел уходить отсюда без серой крысы Маньки, так и уехал, прижимая ее к груди). Спали узники на голых нарах, кормили их раз в день хлебом из магазинов для простонародья и полусырым минтаем (многие впервые узнали о существовании этой рыбы). Тем, кто курил, курева не давали, зато гоняли, прикованными к тачкам, возить каменья или пилить дрова. Вдобавок Вася и Арнольдик материли их нещадно да иногда поддавали по физиономии - не очень сильно, но все-таки. Каждый день приезжал стряхнувший всякую меланхолию прокурор Дыба в лазоревом мундире, с Владимиром на шее, таскал на допросы, орал, что изведет большевистскую заразу под корень, лупил кулаком по столу и требовал признаться, что из Маркса читали да кому давали читать еще. Большинство честно признавались, что Маркса не раскрывали сроду. Дыба им верил, но все равно ругал, стращал, кормил селедками и сажал в карцер - страшно ему нравилась новая игра, спасу нет.

После недельки-другой пребывания в Зачуханском централе вышедшие на свободу номенклатурные узники чувствовали себя заново родившимися. Опостылевшую было икру наворачивали так, что за ушами трещало, садясь в черную "Волгу", испытывали прямо-таки детское умиление, все краски и запахи жизни обретали прежнее многоцветье и прелесть. Да и в душе оставалось гордое сознание приобщенности к героической жизни дедов-зачинателей. Посему централ пользовался среди номенклатурных работников популярностью несказанной. Его срочно расширили, но очередь все равно выстроилась на год вперед, и намекали, что ожидается Он Самый... Жандармы Вася и Арнольдик несказанно разбогатели, передавая узникам недозволенное тюремными правилами. Предоблисполкома Мазаный с каторги не вылезал, приходилось в шею выпихивать за ворота. Особенно Мазаному нравилось намекать на допросах на свою принадлежность к "школе Лонжюмо", редакции "Искры" и честить Дыбу "сатрапом самодержавия" - за что однажды вошедший в раж Дыба лишил его двух зубов.

Случалось всякое. Однажды комсомольский деятель Чабуберидзе, молодой и горячий, решил играть по всем правилам: обманул бдительность жандарма Васи, ахнул его кандалами по головушке, сделал подкоп под забор и сбег. Недалеко, правда, ушел, его вскоре изловили в городе непосвященные постовые, оповещенные звонком Прохарецкого, что у него в приступе белой горячки сбежал исполнитель роли декабриста, приметы: в каторжном бушлате и кандалах. Чабуберидзе вернули в централ малость помятого, но веселого и вопившего: "Вах, скушали, опрычники? Я - как Камо, да!" А однажды на поверке в камере обнаружили неизвестного, оказавшегося при сыске совершенно посторонним бухгалтером агропрома Тютиным, которого Дыба по пьяной лавочке арестовал в городе и мордовал три дня, вынуждая признаться в связях с Плехановым. Бухгалтера выпустили прежде, чем он успел окончательно ополоуметь, выдали кусок финской колбасы и объяснили, что это такая новая проверка, вид аттестации. Случай этот никого не встревожил. Не забеспокоились и тогда, когда прокурор Дыба отправил во Францию заказ на гильотину, а Мазаный во всех анкетах стал писать, что многократно являлся узником царской каторги, и требовал на этом основании звездочку к юбилею.

А беда-то и грянула - внезапно, как обычно обстоит с бедами-напастями. С очередной партией каторжан поступила "анархистка Клава", она же Анжела Петровна Шармантова, та самая, что быстро делала карьеру и попала уже в число тех, кого в газетах обозначают "...и другие товарищи" (это для нас с вами сие выражение представляется пустячком, а на самом деле за ним стоит строгая иерархическая лестничка - согласно невидимой табели о рангах). Было Анжеле Петровне тридцать с малым, и выглядела она так, что в западных цветных журналах для взрослых мужчин заработала бы большие денежки, малость попозировав (так она сама говорила близким подругам и, в общем, имела на то основания). Каторжная роба лишь придавала Анжеле Петровне пикантности. А жандармы Вася с Арнольдиком увязли уже в игре по самые уши и стали плохо соображать, где игра, а где развитой социализм... Одним словом, на визг Анжелы Петровны и ее вопли о помощи никто не прибежал - полагали, так и надо, каторжные будни.

Был камерный скандальчик, и грянули оргвыводы. Централ ликвидировали незамедлительно, превратив в настоящий ЛТП, каким он и числился по некоторым бумагам. Зеленому поставили на вид, Мазаному вместо звездочки к юбилею дали орденок третьей степени. Дыбе строго указали и гильотину из Франции не пропустили. Прохарецкий с Шептало срочно принялись репетировать оперу "Возрождение кусочка целины" (музыка народная). Васю с Арнольдиком, понятно, посадили, как не оправдавших доверия, Анжела свет Петровна на загранработе - томно повествует с телеэкрана, как разлагаются буржуи, скоро окончательно рухнут под грузом потребительства. Который год уже повествует. Теперь, должно быть, скоро и до колхозов на Оклахомщине - рукой подать.

И до сих пор в бархатный сезон можно встретить на черноморских пляжах среднего возраста людей, которые за коньячком расскажут, как они цепями звенели на царской каторге, как возили тачечку, вшей кормили да от жандармов получали по загривку. Если кого из вас сведет с ними судьба, не торопитесь принимать их за шизофреников. Было дело...

Александр Бушков.

Тринкомали

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Волчье солнышко". СпБ., "Азбука", 1996.

OCR & spellcheck by HarryFan, 20 October 2000

-----------------------------------------------------------------------

Его самолет - в три часа дня. Ее - улетает двумя часами позже. Город Тринкомали, Золотая Ланка, невыразимо прекрасный остров, который с незапамятных времен именовали раем земным. Отпуск закончился у обоих. Осталось часа полтора на сборы и прощание.

Вот и все. Три недели, как один день. Не увидеть ее больше - это же непостижимо, не умещается в сознании, как раздумья о размерах Вселенной. И все же, все же... Как ей сказать - и стоит ли вообще говорить? Я сказал бы, останься все курортным романом, но курортный роман перерос в нечто большее, мы оба давно это поняли. И каково ей будет узнать, моему искусствоведу с глазами, в которых читается любое движение души, что никакой я не инженер из Пловдива, что я - сотрудник управления "Гамма"? Вот именно, ООН, Международная служба безопасности. И не далее чем завтра мы приступаем к работе там, в Южной Америке, и ясно, что дело предстоит жаркое: опергруппы отдела "К" не беспокоят по пустякам. Да, разоружение уже началось, но времена предстоят трудные, и вернутся не все - нужно трезво оценивать обстановку. Что же, рассказать все и оставить ее день и ночь думать о казенном конверте, который она может получить, - синий такой, с черной надпечаткой? Взвалить это на нее - девушку из другого, по существу, мира? Начало двадцать первого века, на планете почти не стреляют, люди начали забывать, что такое война, пусть уж в случае чего на одну вдову военного будет меньше...

Возможно, на чей-то взгляд я поступаю подло. Может быть. Но виноват в том, что все так случилось, еще и век, сохранившиеся пока очаги боли и суровых сложностей. Для большинства землян война закончилась навсегда, для нас она продолжается - и порой калечит нас не пулей и не осколком.

Мы договорились, что тут же напишем друг другу по возвращении домой. Не напишу. Вообще ни строчки. Пусть считает ловцом курортных приключений. Пусть. Лучше уж так - в первую очередь для нее лучше. Решено, молчу. Это пытка - сохранять беззаботность при расставании, но она ничего не заподозрит, - как-никак мы прекрасно умеем владеть собой. Самая лучшая, нежная моя, прости. Постарайся забыть обо мне в своей Тулузе, - почему я до сих пор не был в Тулузе? Там наверняка найдутся, родная, хорошие парни... А я молчу. "Капитан Никола Гешев из отпуска прибыл!". Вот и все. Теперь только это.

Тапробана, Силянь, Серендип, Цейлон - сколько было названий у Золотой Ланки... Давно я мечтала сюда попасть, удалось наконец, и надо же было этому случиться именно здесь - началось как стандартное курортное приключение, а кончилось совсем серьезно. И очень печально - я должна улететь, ребята уже в Африке, и, судя по тому, что операция взята на контроль Совета Безопасности ООН, карусель ожидается нешуточная. Не надо бы о таком думать, но с заданий, подобных нашему, частенько не возвращаются. Будь они прокляты, эти недобитки, рано или поздно мы уничтожим последних, но я думаю сейчас не о противнике, а о человеке, которого полюбила. Ну как я ему скажу? Милый, доверчивый парень - знает ли он вообще что-нибудь о том, что происходит в тишине на теневой стороне улицы? Об управлении "Дельта"? Слышал, несомненно, как многие, что существуют еще экстремисты, террористы, остатки агентурной сети упраздненных разведок, но для него это - где-то далеко, прямо-таки в другом измерении, об этом он и не думает, проектируя в своем Пловдиве мосты, - взорванные мосты он, конечно, видел только в кино...

Совесть мучит чуточку, искусствовед - ничего лучшего не придумала. Служительница благолепной музейной тишины, узкие ладони, тонкие пальцы с маникюром... Как обидно, господи!

Ничего я ему не скажу. Пусть считает легкомысленной ветреной девчонкой. Что ж, лишь бы не жил в постоянной тревоге за меня, не мучился оттого, что он, мужчина, не в состоянии защитить любимую женщину. Наименее жестокий выход. Прости, любимый, возможно, ты бы и не осудил, ты еще встретишь в своем Пловдиве (как хотелось бы там побывать!) хорошую девушку, которая не умеет с двух рук стрелять в темноте на шорох...

Нужно только ничем не выдать то, что на душе, он ведь понятия не имеет, что мы расстаемся, возможно, навсегда, и не предполагает, кто я на самом деле. Самое тяжелое - лицедейство при прощании. "Лейтенант Катрин Клер в ваше распоряжение прибыла!". Это - уже через шесть часов.

Погода прекрасная. Лайнер "Эйр Тапрабана" взлетает точно по расписанию. В кресле номер двести одиннадцать - мужчина с закостеневшим лицом. Аэропорт. Диктор стереовидения рассказывает о ходе разоружения так гордо, как будто это он все устроил. В уголке, у выходящей на летное поле стеклянной стены, рыдает девушка - но только она одна знает, что плачет, окружающие не знают, не видят.

Тринкомали - похоже на веселую детскую считалочку. Тринкомали, Тринкомали...

2013-03-25 05:09:09

Наверх