Автор :
Жанр : фэнтази

Дафна Дю Морье. Рассказы и повести

Красавцы Маленький фотограф На грани Не оглядывайся Поцелуй меня еще, незнакомец Прорыв Самоубийство без всяких причин Синие линзы

Дафна Дю Морье.

Красавцы

Перевод Н. Роговской.

OCR: Игорь Корнеев

1

Все считали, что Бен недоразвитый. Он не умел говорить. Вместо слов у него получались какие-то хриплые, резкие звуки, и он не знал, куда девать собственный язык. Если ему что-то было нужно, он показывал пальцем или шел и брал сам. Говорили, что он не совсем немой, просто косноязычный, и что, когда он подрастет, его положат в больницу и будут лечить. Мать уверяла, что он вовсе не глуп: все понимает с первого раза, соображает, что хорошо, что плохо, только очень упрямый и слова "нельзя" вообще не признает. Из-за того что он всегда молчал, взрослые забывали, что с ним тоже нужно разговаривать - объяснять причины приездов и отъездов и разных других перемен, поэтому ему казалось, что мир целиком подчинен непонятным прихотям взрослых. То его почему-то заставляли переодеваться, то велели идти играть на улицу, а то вдруг запрещали прикасаться к игрушке, которую сами же дали ему час назад.

И наконец наступал предел, когда он уже не мог выносить всей этой бессмыслицы: он раскрывал рот и оттуда вырывался такой надрывный звук, что он пугался сам, - пугался, пожалуй, даже больше родителей. Почему он так кричал? Откуда брался этот звук?.. Когда это случалось, кто-нибудь из взрослых, чаще мать, хватал его и тащил в чулан под лестницей, и там его запирали одного среди старых дождевиков и корзин, и он слышал, как мать, наклонившись к замочной скважине, говорила с угрозой: "Будешь тут сидеть, пока не замолчишь, так и знай!" Но крик не прекращался. Он словно существовал сам по себе. Ярость, с которой невозможно было совладать, искала выхода.

Потом, скорчившись, он сидел под дверью, вконец опустошенный и обессиленный, оглохший от собственного крика. Мало-помалу гул в ушах замирал, и чулан наполнялся тишиной. Тогда он пугался, что мать уйдет куда-нибудь и забудет его выпустить, и начинал дергать дверную ручку, чтобы напомнить о себе. И только когда ему удавалось сквозь замочную скважину увидеть, как мелькает за дверью ее юбка, он успокаивался, садился на пол и терпеливо ждал, зная, что скоро загремят ключи и его выпустят на свободу. Он выходил наружу и, щурясь от яркого света, заглядывал снизу вверх в лицо матери, стараясь угадать, какое у нее настроение. Если она в эту минуту прибирала в доме - стирала пыль с мебели или подметала полы, - ей было не до него. И все шло хорошо, пока на него не накатывал очередной приступ бешенства и отчаяния, и тогда все, как по нотам, проигрывалось заново - его снова сажали в чулан или отбирали игрушки и отправляли спать без ужина. У него был только один способ избежать наказания - не раздражать родителей и стараться им угодить, но это требовало постоянного напряжения, которое было ему не под силу. Увлекшись игрой, он начисто забывал наставления взрослых.

Как-то раз он обнаружил, что все вещи уложены в чемоданы, а сам он одет как зимой, хотя на дворе уже была весна; в этот день они навсегда покинули дом в Эксетере, где он родился и жил до сих пор, и отправились в чужие края - туда, где верещатники. Последние несколько недель он не раз слышал в разговорах родителей это загадочное слово.

- Там все по-другому, ничего похожего, - наперебой повторяли отец и мать. Вообще они вели себя странно: то расписывали, как ему там будет хорошо, а то строго- настрого предупреждали, чтобы он не вздумал никуда исчезать без спросу, когда они прибудут на новое место. Само слово "верещатники" обдавало зловещим холодом, оно словно таило в себе неясную угрозу.

Предотъездная суматоха только усиливала страх. Знакомые комнаты, непривычно пустые, вдруг сделались чужими и неузнаваемыми, а тут еще мать без конца сердилась и бранила его. И она сама выглядела не как всегда - на ней была какая- то незнакомая одежда и уродливая шляпка на голове. Шляпа закрывала уши, и от этого лицо ее тоже казалось чужим. Когда они втроем вышли из дома, мать схватила его за руку и потянула за собой, и он в растерянности смотрел, как родители, необычайно возбужденные, усаживаются среди своих сундуков и чемоданов. Неужели, думал он, они сами чего-то боятся? Сами не знают, что их ждет впереди?

Поезд уносил их все дальше от знакомых мест, но Бен не мог как следует рассмотреть, где они едут. Он сидел на среднем сиденье, между родителями, и видел только мелькавшие за окном верхушки деревьев; он понял, что они выехали за город. Мать сунула ему в руку апельсин, но он совсем не хотел есть и кинул апельсин на пол. Это был неосторожный поступок. Мать больно шлепнула его по спине. В тот же миг, по странному совпадению, поезд резко дернулся и въехал в черноту туннеля. В голове мгновенно возникла знакомая картина: темный чулан, наказание... Он открыл рот, и на весь вагон раздался крик.

Как всегда, никто не знал, что с ним делать. Мать тряхнула его так, что он прикусил язык. Вокруг было полно чужих людей. Старик с газетой недовольно сдвинул брови. Какая-то женщина, оскалив в улыбке зубы, протянула ему зеленый леденец. Он знал - все против него. Его истошный крик становился все громче, и мать, с пунцовым от стыда лицом, схватила его в охапку и вытащила в грохочущий тамбур.

- Да замолчишь ты наконец?! - крикнула она.

Он перестал понимать, что происходит. Его вдруг оставили силы, в голове все перепуталось, и он повис у нее на руках. Но от страха и ярости он заколотил по полу ногами, обутыми в новенькие башмаки с коричневыми шнурками, и грохот в тамбуре еще усилился. Душераздирающий звук, подымавшийся откуда-то из его нутра, наконец замер, и только шумное, прерывистое дыхание и судорожные всхлипывания напоминали, что боль все еще не прошла, но почему ему так больно, он не знал.

- Ребенок просто устал, - сказал кто-то.

Они снова вернулись в вагон, и его пересадили к окну. Снаружи проплывал незнакомый мир. Мелькали островки лепившихся друг к другу домиков. Он видел дорогу и на ней машины; видел поля, а потом одни только откосы, которые тянулись вдоль окон и, как волны, то вдруг вздымались, то падали вниз. Поезд стал медленно тормозить, и родители поднялись со своих мест и начали доставать с полок вещи. Снова все засобирались, засуетились. Поезд со скрежетом остановился. Захлопали двери, где-то закричал носильщик. Они выгрузились на платформу.

Мать стиснула его руку в своей, и он снизу вверх заглянул в лицо ей, потом отцу, стараясь по их выражению понять, все ли идет как надо, все ли так, как они ожидали, и знают ли они, что будет дальше. Они все забрались в машину и кое-как разместились там со своими вещами; и когда он вгляделся в сгущающиеся сумерки, то вдруг осознал, что это не тот город, откуда они выехали утром, да и вообще не город, а какая-то сельская местность. Воздух был прохладный, покалывал кожу и пах как-то по-особому терпко. Отец обернулся к нему и со смехом сказал:

- Чуешь? Верещатниками повеяло.

Верещатники... какие они? Он пытался разглядеть их, но почти все окно загораживал чемодан. Мать и отец о чем-то говорили между собой.

- Уж чайку-то она согреет к нашему приезду, да и с вещами, наверно, разобраться поможет, - сказала мать и добавила: - Не будем до конца сегодня распаковываться, все равно тут работы не на день и не на два.

- Да... дела, - сказал отец. - Как-то там все будет, в этой глуши...

Дорога без конца петляла, и машину заносило на поворотах. Бен почувствовал, что его начинает тошнить. Еще немного, и он окончательно опозорится. Он ощутил противный кислый привкус и зажал рот рукой. Но на этот раз так подкатило, что он не удержался, и рвота фонтаном хлынула изо рта, забрызгав всю машину.

- Этого еще не хватало! - воскликнула мать и так резко столкнула его с колен, что он рассадил себе щеку об острый угол чемодана. Отец постучал в стекло шоферу.

- Остановите... мальчика вырвало.

Стыд, позор, неизбежная в таких случаях сумятица и вдобавок озноб - его трясло как в лихорадке. Следы позора были повсюду, и шофер вытащил откуда-то вонючую старую тряпку, чтобы вытереть ему рот.

Машина снова покатила по дороге, правда медленнее, и он уже не сидел, а стоял, зажатый отцовскими коленями; наконец мучительная тряска по ухабам и рытвинам кончилась - впереди замаячил огонек.

- Ладно хоть дождя нет, и то слава Богу, - сказала мать. - А ну как зарядит? Что хочешь тогда, то и делай.

Домик, возле которого они остановились, стоял одиноко, на отшибе, в окнах горел свет. Бен, моргая в темноте и все еще дрожа, выбрался из машины. Пока выгружали вещи, он осматривался кругом. На время о нем все забыли. Перед домом был зеленый луг - в вечерней темноте казалось, что на земле расстелили большой мягкий ковер; дом был покрыт соломой, а за ним, вдалеке, горбатились черные спины холмов. Сладковато-терпкий запах, который он почувствовал еще на станции, был здесь намного сильнее. Он задрал голову и так стоял, принюхиваясь к воздуху. А где же верещатники? И ему представилась веселая ватага братьев-силачей, могучих, но добрых.

- Иди скорей сюда, мой хороший, - позвала его вышедшая из дома женщина; и он не стал упираться, когда она, большая и уютная, притянула его к себе и повела в кухню. Там она придвинула к столу табуретку и поставила перед ним стакан молока. Потихоньку прихлебывая, он внимательно разглядывал кухню - выложенный плитками пол, водяной насос в мойке, маленькие окна с решетками.

- Он что, всегда у вас такой застенчивый? - спросила женщина, и тут взрослые начали шептаться - говорили что-то про его язык. У родителей был сконфуженный вид. Женщина снова, на этот раз жалостливо, посмотрела на него, и Бен поскорее уткнулся в свой стакан с молоком. Потом его оставили в покое, он перестал вслушиваться в скучный разговор и, зная, что никто за ним не наблюдает, вволю наелся хлеба с маслом и угостился печеньем - тошнота уже совсем прошла, и он почувствовал голод.

- Вы еще их не знаете! Где что плохо лежит - они тут как тут, - говорила женщина. - Главное, не забывайте запирать кладовую, а то эти красавцы как придут ночью - сразу туда наведаются. Особенно если холода начнутся. А уж снег выпадет - точно объявятся. Известные воришки!

Бен сразу понял, о ком идет речь: значит, верещатники - это просто разбойники. Ватага грабителей, которые промышляют по ночам. Бен вспомнил картинки из детской книжки, которую купил ему отец, со страшным людоедом на обложке. Неужели и они такие же? Не может быть: ведь толстая женщина сама назвала их красавцами.

- Да вы не бойтесь, - сказала она. - Они у нас смирные.

Это она добавила специально для Бена, заметив, что он слушает ее раскрыв рот. Она рассмеялась, и все принялись убирать со стола остатки ужина, распаковывать вещи, устраиваться.

- Ты тут не очень-то разгуливай, слышишь? - сказала ему мать. - Не будешь вести себя как положено - отправлю спать, и весь разговор.

- Да ничего ему не сделается, - вступилась женщина. - Калитку я заперла.

Улучив момент, когда на него никто не смотрел, Бен выскользнул в открытую дверь и остановился на пороге. Машина, которая привезла их сюда, уже уехала. Было непривычно тихо - в городе он всегда слышал уличный шум; так тихо бывало еще дома в те редкие дни, когда отец и мать на него не сердились. Тишина мягко обволакивала его со всех сторон. Где-то там, за лугом, приветливо мерцали огоньки других домов, и казалось, что они далеко-далеко от него, как звезды в небе. Он подошел к калитке, оперся подбородком на верхнюю перекладину и стал смотреть в темноту - просто так, ни о чем не думая. На душе было хорошо, покойно. Не хотелось идти в дом, вынимать из коробки игрушки.

Должно быть, поблизости была ферма - в холодном воздухе пахло навозом. Потом он услышал, как где-то в стойле замычала корова. Все это было ему внове, все очень нравилось. Но больше всего его занимали верещатники - таинственные ночные воры, только теперь он их уже не боялся: его успокаивало то, что женщина говорила о них с улыбкой и родители тоже смеялись - значит, не такие уж они страшные и злые, эти воры. И потом, родители ведь нарочно перебрались сюда, поближе к верещатникам. Ведь только о верещатниках и шел разговор все последние дни и недели.

- Вот увидите, мальчугану там понравится, - говорили их городские знакомые. - Он у вас там окрепнет, аппетит нагуляет. Известное дело - верещатники!

И правда - Бен съел целых пять кусков хлеба с маслом и еще три печенины. Так что дружная ватага братьев уже показала, на что способна. Интересно, думал он, далеко они отсюда или нет; наверно, прячутся за теми черными холмами и улыбаются ему, как сообщники, - мол, держись, мы с тобой.

Внезапно ему в голову пришла мысль: что если оставить для них что-нибудь съестное на улице? Тогда им не придется воровать. Они будут благодарны за угощение и ничего не тронут в доме. Он вернулся в кухню. Сверху доносились голоса родителей и женщины, которая помогала им распаковывать вещи. Значит, путь свободен. Со стола уже убрали, и вся грязная посуда была составлена в мойку. Бен нашел буханку хлеба, целый, нетронутый пирог и оставшееся от ужина печенье. Он рассовал печенье по карманам, а хлеб и пирог взял в руки. Потом открыл дверь и по дорожке пошел к ограде. Там он положил еду на землю и принялся отпирать калитку. Оказалось, что это совсем легко: он только поднял щеколду и калитка сама отворилась. Взяв с земли хлеб и пирог, он вышел за ограду на луг. Женщина говорила, что воришки первым делом наведываются на луг - рыщут взад-вперед, высматривают, не перепадет ли им чего съедобного, и если ничего интересного там не окажется и никто их вовремя не спугнет и не прогонит, то могут и к домам подойти.

Пройдя несколько ярдов, Бен остановился и разложил на траве свои дары. Если воры и впрямь придут, то наверняка заметят угощение. Они, конечно, обрадуются, мигом все съедят и уйдут в свое логово за черные холмы, сытые и довольные. За его спиной, в освещенных окнах спален наверху, двигались фигуры родителей. Он подпрыгнул, чтобы лучше почувствовать пружинистую траву под ногами; ему понравилось - трава была гораздо приятнее, чем мостовая. Он снова задрал голову, вдыхая ночной воздух, холодный и чистый, который шел со стороны черных холмов, точно воры-верещатники давали понять, что знают, какой славный пир им приготовлен. У Бена стало легко на душе.

Он побежал назад, к дому, - и вовремя, потому что в эту минуту мать как раз спустилась вниз.

- Марш в кровать, - сказала она.

В кровать? Уже? На его лице ясно читался протест, но мать была непреклонна.

- Без тебя забот по горло, нечего вертеться под ногами, - сказала она усталым голосом.

Она взяла его за руку и потащила за собой вверх по узкой крутой лестнице, и там, в комнатушке, при свете свечи он увидел свою прежнюю кровать, которая непонятно как тут очутилась. Кровать стояла в углу, рядом с окном, и он сразу подумал, что сможет не вставая смотреть на улицу и следить за воришками, когда они придут. Поэтому он не сопротивлялся и покорно дал матери раздеть себя. Но сегодня руки ее были грубее, чем обычно, - расстегивая какую-то упрямую пуговицу, она царапнула его ногтем и, когда он жалобно захныкал, резко оборвала:

- Да помолчи ты, не вой!

Метнулся огонек свечи, наспех укрепленной на блюдце, и на потолке шевельнулась страшная тень, в которой нельзя было узнать фигуру матери - так причудливо она вдруг исказилась.

- Сегодня не буду тебя мыть, устала, - сказала мать. - Ничего, разок и так поспишь.

Снизу раздался голос отца.

- Послушай, куда ты дела пирог и хлеб? - крикнул он. - Не могу найти.

- Посмотри на кухонном столе, - отозвалась она. - Сейчас спущусь.

Бен понял, что родители станут искать еду, чтобы убрать ее до завтра. Почувствовав опасность, он сделал вид, что его все это не касается. Мать кончила его раздевать, и он не мешкая улегся в постель.

- И чтоб я до утра тебя не слышала, - предупредила она. - Только пикни - будешь иметь дело с отцом.

Она ушла и унесла с собой свечу.

Бен привык оставаться в темноте один и вообще-то не боялся; но здесь, в незнакомой комнате, ему было не по себе. Он не успел как следует рассмотреть ее и освоиться, не заметил, был ли в этой комнате стул, стол, какой она формы - длинная или квадратная. Он лежал на спине и, сам того не замечая, покусывал край одеяла. Потом он услышал под окном шаги. Он привстал, выглянул в щелку между занавесками и увидел женщину, которая сегодня их встречала; она прошла от дома к калитке. Перед собой она держала фонарь. Он видел, что она не пошла через луг, а свернула в сторону, к дороге. Фонарь мерно раскачивался в такт ее шагам. Вскоре она растворилась в темноте, и только пляшущий вдали огонек обозначал ее путь.

Бен снова улегся на спину, но заснуть не мог - перед глазами все еще прыгал огонек фонаря и снизу доносились голоса родителей, которые о чем-то громко спорили. Потом он услышал на лестнице шаги матери. Она распахнула дверь и встала на пороге, держа перед собой свечу, а за ее спиной снова шевельнулась страшная тень.

- Ты что-нибудь брал на кухне? - спросила она.

Бен издал звук, который родители привыкли понимать как отрицание, но это, по- видимому, ее не убедило. Она приблизилась к кровати и, прикрывая рукой глаза от свечи, испытующе посмотрела на него.

- Пирог и хлеб куда-то пропали, - сказала она. - И печенье тоже. Это ты взял? Да? Куда ты их дел?

Как всегда, когда на него повышали голос, в мальчике проснулось упрямое сопротивление. Он вжался в подушку и закрыл глаза. Нет, не так надо спрашивать. Что ей стоило улыбнуться, обратить все в шутку - это было бы совсем другое дело.

- Что ж, как знаешь, - сказала она, - раз не понимаешь по-хорошему, придется иначе с тобой говорить.

Она кликнула отца. Бен застыл от ужаса - будут бить. Он заплакал. Что ему еще оставалось? Он ведь ничего не мог объяснить. Лестница заскрипела под тяжелыми шагами отца; он появился на пороге, и за ним тоже маячила тень. Теперь родители и их огромные тени заполнили всю эту маленькую, еще незнакомую комнату.

- Что, давно не пороли? - сказал отец. - Последний раз спрашиваю, куда дел хлеб?

У отца было осунувшееся, измученное лицо. Все эти сборы, возня с вещами, переезд, волнения и, наконец, новое место и новая жизнь впереди - все это, видимо, далось нелегко. Бен смутно чувствовал это, но уже ничего не мог с собой поделать. Он открыл рот и зашелся в истошном крике. От этого крика вся усталость и раздражение, скопившиеся за день, волной вскипели в отце. Но сильнее всего была досада: ну почему, почему его сын какой-то немой выродок?

- Ну все, хватит, - сказал он.

Одним движением он сорвал с Бена одеяло и стянул с него пижамные штанишки. Затем он схватил ребенка, который отчаянно извивался и корчился, и кинул ничком к себе на колени. Рука нащупала голое тело, ударила - больно, со всей силы. Бен завизжал еще громче. Большая, сильная, не знающая жалости рука опускалась опять и опять.

- Ладно, будет тебе, довольно, - сказала мать. - Еще соседи услышат. Разговоры пойдут.

- Пусть знает свое место, - сказал отец, и, только когда у него самого заныла рука, он остановился и сбросил Бена с колен.

- Поори у меня еще, попробуй, - сказал он, резко выпрямляясь, а Бен остался лежать на кровати лицом вниз. Рыдания его стихли, но он не подымал головы. Он слышал, как ушли родители, и почувствовал, что в комнате опять стало темно, - он остался один. Все тело у него болело. Он попробовал шевельнуть ногами, но тут же в мозгу вспыхнул предупреждающий сигнал: не двигаться. Боль поднималась от ягодиц вверх, вдоль позвоночника, и отдавалась в темени. Теперь он молчал, только слезы тихо катились из глаз. Может быть, если лежать совсем неподвижно, боль пройдет. Он не мог переменить положение и укрыться одеялом, и холодный воздух скоро добрался до него, и он уже не знал, от чего больше страдает - от боли или от холода.

Постепенно боль улеглась. Слезы на щеках высохли. Он лежал по-прежнему лицом вниз. Он забыл, за что его выпороли. Он забыл о воровской ватаге, о братьях- верещатниках. Все мысли куда-то ушли... И если скоро не будет ничего - и пусть не будет ничего.

2

Проснулся он внезапно - сна не было ни в одном глазу. В щель между занавесками светила луна. Вокруг как будто все было тихо, но затем со стороны луга ему почудилось какое-то движение; значит, они уже здесь. Они пришли. Он знал, это они. Медленно, морщась от боли, он начал подтягиваться к изголовью кровати, поближе к окну. Он раздвинул занавески и там, в светлой лунной ночи, увидел чудо. Вот они - ночные воры... И правда красавцы! В сто раз красивее, чем говорила женщина. Их было немного, и они все вместе с интересом изучали его дары. В маленькой группке он приметил мамашу с двумя ребятишками и рядом с ней еще одну, ее малыш был повыше ростом и уже играл сам. Двое младших кругами носились друг за другом, радуясь снегу, потому что с их приходом выпал снег и луг из зеленого стал белым. А вот этот, конечно, отец: стоит и внимательно смотрит вокруг. И совсем не сердитый, не то что его собственный отец, и очень- очень красивый - такой же, как мамаши и дети, красивый и мудрый. Он смотрел как будто прямо на окно: наверно, заметил Бена. В благодарность за угощение он дотронулся до пирога, а потом отошел в сторону, и с пирогом стал играть его сын.

Была самая середина ночи - то время, когда все вокруг погружается в глубокий сон. Бен, конечно, не знал, который час, но интуитивно чувствовал, что родители давно уже спят и что утро настанет еще не скоро. Он не мог оторвать глаз от красавцев верещатников. И никакие они не воры - разве воры могут держаться так независимо? Угощение Бена они приняли с достоинством и, поев, не собирались приближаться и тем более "рыскать" вокруг, как выразилась женщина. Как и Бен, они обходились без слов. Вместо слов у них были разные сигналы. Вот отец повелительно вскинул голову, и мамаши тотчас прекратили есть и стали собирать детей, и вскоре они все улеглись прямо в снег с явным намерением дождаться рассвета. Им не было никакого дела до спящих по соседству людей, и Бен воспринял это как презрение к власти. Видно, они жили по каким-то своим законам и чужих правил не признавали.

Бен осторожно спустился с кровати на пол. Зад и спина у него ныли от боли. Кроме того, он долго лежал без одеяла и насквозь продрог. И все же он начал одеваться. Это получалось у него медленно: он еще не привык обходиться без помощи; наконец он решил, что готов, - правда, свитер почему-то наделся задом наперед. Он помнил, что его резиновые сапоги стоят в кухне рядом с мойкой - по счастью, их вынули сразу, как только принялись распаковывать вещи.

От луны в комнате было светло, почти как днем, и он впервые смог как следует оглядеться вокруг. Пугавшие его в темноте странные выступы и тени исчезли, и оказалось, что это просто комната, самая что ни на есть обыкновенная. Дверная защелка была высоко, и, чтобы отпереть дверь, ему пришлось подставить стул и забраться на него.

Крадучись он спустился вниз по узкой лестнице. В кухне было по-прежнему темно, но он, повинуясь какому-то инстинкту, безошибочно направился к мойке, где в углу, словно дожидаясь его, стояли резиновые сапоги. Он надел их. За мойкой находилась кладовая, или, точнее сказать, стенной шкаф, и его дверца была приоткрыта. Должно быть, мать в сердцах забыла его запереть. Прекрасно сознавая, чем ему это грозит, Бен взял с полки последнюю, припасенную на завтрак буханку хлеба и затем повторил всю операцию со стулом и защелкой у наружной двери, только тут еще надо было отодвинуть засовы. Если родители услышат, все пропало. Он слез со стула. Дверь открыта, можно идти. За порогом его встретила светлая, лунная ночь, и сама луна, большая и круглая, ласково смотрела на него с высоты, а на лугу, который теперь был не зеленый, а серебристо-белый, его дожидались самые прекрасные и гордые существа на свете.

Тихонько, на цыпочках - только снег чуть похрустывал под сапогами - Бен прошмыгнул по дорожке к уже знакомой калитке и поднял щеколду. Она звякнула, и этот звук, видимо, встревожил ночных гостей. Одна мамаша подняла голову, прислушиваясь, и, хотя она ничего не сказала, ее тревога, наверно, передалась отцу, и он тоже беспокойно повел головой. Они смотрели на Бена и ждали, что он будет делать. Бен догадался: они надеются, что он принес им еще что-нибудь; у них ведь не было с собой никакой еды, а того, что он им оставил, конечно, не хватило, чтобы наесться досыта.

Он медленно стал приближаться к ним, держа в протянутых руках буханку хлеба. Наблюдавшая за ним мамаша поднялась на ноги, за ней встали и дети. Глядя на них, один за другим начали подниматься остальные, и скоро вся небольшая компания была на ногах; сна как не бывало - казалось, они ждали только команды, чтобы снова тронуться в путь. Никто не стал брать у Бена хлеб. Наверно, им было неудобно попрошайничать. Они не знали, что он угощает их от чистого сердца, а заодно хочет досадить родителям. Разломив хлеб пополам, он подошел к самому младшему, ростом разве чуть повыше его самого, и протянул ему полхлеба. Он был уверен, что теперь-то они поймут.

Малыш верещатник шагнул вперед, взял хлеб и, съев все до последней крошки, с любопытством посмотрел на Бена. Потом он мотнул головой, откидывая челку, которая падала ему на глаза - маленький дикарь был страшно лохматый и нечесаный, - и оглянулся на мать. Она ничего не сказала, даже не шелохнулась, и Бен, осмелев, протянул ей оставшиеся полхлеба. Она взяла. Бену нравилось, что они молчат - так ему было спокойнее и проще: что-что, а молчание он понимал, ведь он и сам всегда молчал.

Мамаша была золотисто-рыжая, ее лохматый сынишка тоже; другой малыш, постарше, был темный. Бен не мог разобрать, кто кому кем приходится: похоже, была там еще одна мамаша, а может быть, тетка, она стояла рядом с отцом; а чуть поодаль он обнаружил бабку - тощая, седая, она ни на кого не обращала внимания и обреченно смотрела на снег; видно было, что она предпочла бы погреться у жаркого огня. Бен задумался: отчего они ведут бродячую жизнь? Почему мотаются по белу свету, а не сидят себе спокойно дома? Ведь они не воры, в этом он был теперь абсолютно уверен. Какие же они воры!..

Тут отец подал какой-то сигнал и, ни на кого не глядя, медленно, величественно направился к дальнему концу луга. За ним двинулись все остальные: малыши бежали вприпрыжку, радуясь, что можно еще поиграть; старая бабка ковыляла в хвосте каравана. Некоторое время Бен смотрел им вслед, затем обернулся на спящий дом позади - и решение было принято. Он не хотел оставаться с родителями, которые его не любили. Он хотел уйти с красавцами верещатниками.

Бен кинулся бежать по хрустящему снегу вдогонку за теми, с кем он отныне решил жить одной жизнью. Старая бабка оглянулась на шум, но, похоже, она ничего не имела против его присутствия. И Бен побежал дальше, пока не нагнал ту золотисто- рыжую мамашу с растрепышем-сынком, которая понравилась ему больше других. Когда он поравнялся с ней, она приветливо кивнула ему головой, словно подтверждая, что теперь он принят в их компанию. Бен то шел, то бежал по снегу, стараясь не отставать от нее. Отец был по-прежнему впереди всех и вел их прямо к холмам; он умел каким-то чутьем выбирать дорогу, обходя самый глубокий снег стороной. Он держался вдоль наезженной колеи, которая шла между снежных наносов, и вскоре вывел их на гребень холма, откуда открывались широкие вольные просторы. Знакомый луг остался далеко внизу и уже был едва различим. Вскоре он и вовсе скрылся из виду. Здесь было пустынно и дико - ни домов, ни людей, только ярко светила луна. От быстрого подъема в гору Бен согрелся, да и спутники его разгорячились: изо рта у всех шел пар, словно струйки дыма в морозном воздухе.

Куда теперь? Все вопрошающе смотрели на отца, ожидая его решения. По-видимому, он сам раздумывал, куда направить путь. Он посмотрел направо, затем налево и решил пройти дальше вдоль гребня. Он снова первым тронулся с места, и все семейство послушно потянулось за ним.

Дети начали понемногу отставать - сказывалась усталость, - и, желая ободрить их, Бен принялся скакать и прыгать, позабыв о синяках на спине. От внезапной боли он вскрикнул, и, услышав его крик, рыжеволосая мамаша вздрогнула, повернулась и, обеспокоенно глядя на него, заговорила. Наверно, она спрашивала, что с ним. Бен не понимал ее языка. Но, должно быть, по звукам, вырывавшимся из его горла, она догадалась, что ему больно идти, потому что она молча отвернулась и слегка замедлила ход, приноравливаясь к его шагам. Бен с облегчением перевел дух. Ему не хотелось ковылять позади всех, со старой бабкой.

Гребень холма вывел их на заброшенную проселочную дорогу, по бокам которой высились снежные сугробы, и тут отец остановился, словно прикидывая, не пора ли сделать привал. Он устремил взгляд на белые дали и цепочку холмов на горизонте и долго стоял не двигаясь. Бен видел, что он сосредоточенно думает о чем-то - сам, ни с кем не советуясь. Мамаши, немного потоптавшись вокруг, выбрали удобное местечко, где можно было устроить детей, - прямо на земле, с подветренной стороны обледеневшего сугроба. Только бабка беспокойно переминалась с ноги на ногу и все никак не могла угомониться. Видно, ей было холодно - ночь выдалась морозная. Бен тоже не знал, что делать. Ноги у него гудели, и он чувствовал, что устал не меньше, чем старая бабка. Он смотрел, как дети один за другим укладываются спать на утоптанном снежном пятачке. Если они могут так спать, подумал он, то и я, наверно, смогу. Правда, они привыкли спать на земле, а я еще нет.

Одна из мамаш - как раз та, что ему нравилась, - решила улечься рядом с сыном. Широкая, уютная, она напоминала Бену женщину, встретившую их прошлым вечером на пороге крытого соломой дома; та женщина была такая добрая. Но эта мамаша была, конечно, красивее, даже гораздо красивее его собственной матери. Он секунду помедлил, потом быстро юркнул к ней под бок и, свернувшись калачиком, тесно прижался к ее телу. Только бы она не рассердилась, не оттолкнула его от себя.

Она даже не взглянула на него, не произнесла ни звука. Она молча дала ему понять, что разрешает лежать возле нее и согреваться ее теплом. Ему было приятно вдыхать ее густой запах, и понемногу он стал успокаиваться. Он примостился поудобнее, прижался к ней еще теснее и, уткнувшись головой в ее плечо, положил руку ей на волосы. Она чуть качнула головой и вздохнула. Бен закрыл глаза, отдаваясь приятному ощущению тепла и покоя, - теперь у него есть ласковая, все понимающая мать и заботливый отец, который, не смыкая глаз, всматривается в далекие холмы. Такой отец не даст в обиду своих детей, никогда не станет их бить и наказывать. Они все были заодно, эти загадочные верещатники, только это были не братья-разбойники, которых он раньше рисовал в воображении, а члены одной семьи, единого племени, где каждый заботился о каждом. И теперь ничто на свете не смогло бы заставить его покинуть своих прекрасных, благородных покровителей.

3

Над холмами взошло по-весеннему яркое солнце, и Бен открыл глаза. Еще немного - и стало совсем светло. Старая бабка поднялась раньше других и уже ковыляла на негнущихся ногах, как немой укор соням. Словно устыдившись, остальные тоже начали вставать. Дети поднимались неохотно - они не прочь были поспать еще часок-другой. Завтракать было нечем, а Бену очень хотелось есть. Где раздобыть еды? Хлеб, который он взял из дому, съели еще ночью на лугу. Невольно он припомнил, что толстая женщина назвала их воришками. Может, они и правда промышляют воровством? Тогда они дождутся вечера, а там отправятся вниз, в деревню, добывать хлеба: выпросят или украдут где-нибудь. Ну хорошо, подумал Бен, а дети как же? Неужели и дети будут голодать до вечера?

Бен встал и начал притопывать на месте, чтобы немного согреться после сна. Внезапно он остановился, пораженный: сынок-растрепыш сосал мать. Но ведь так кормятся только грудные дети, а этот был не такой уж маленький - не моложе Бена. Может быть, у этих загадочных красавцев сохранились какие-то дикие нравы? Ведь они живут бродячей жизнью, не как все... И мамаша даже не пыталась отойти куда- нибудь в укромное место. Бен вспомнил, что когда у его матери бывала в гостях знакомая с маленьким ребенком, то она уходила кормить его в самую дальнюю комнату и закрывала дверь. А тут мамаша преспокойно устроилась у всех на виду и никого это не удивляло. Внезапно она оттолкнула сына - решила, наверно, что с него уже хватит. Она пошла догонять отца, и опять все потянулись один за другим, и Бен опять зашагал рядом с ней. Ну что ж, если у них так принято...

Чем дольше они шли, тем сильнее ему хотелось, чтобы мамаша и его накормила. Но тут маленький растрепыш, сытый и веселый, подскочил к нему, приглашая его поиграть, и Бен, мгновенно забыв про голод, с хохотом помчался за ним и ухватил его за космы. Они начали кругами гоняться друг за другом. Потом растрепыш, будто угадав тайное желание Бена, кинулся назад, к старухе бабке, и начал ее задирать. Он скакал перед ней взад-вперед, передразнивая ее колченогую походку, и Бен удивился, что никто из старших не одернул его, никто не сказал, что он невоспитанный грубиян.

Солнце стояло уже высоко, и снег под теплыми лучами стал подтаивать; Бен снова почувствовал мучительный голод, но есть было нечего, никто ничего ему не давал. Не в силах больше терпеть, он поборол робость и, подойдя к мамаше, издал хриплый звук, который должен был означать, что он просит покормить его. Но она отошла в сторону, она не хотела его подпускать. Он понял: она бережет пищу для сына.

Так они шли и шли: отец впереди, остальные за ним. Внезапно отец замер и, обернувшись, что-то крикнул мамашам. Все остановились, и мамаши тоже что-то крикнули ему в ответ. Все ждали. Наверно, отец приказал им не двигаться. Послышался звук быстро приближающихся шагов, и на вершине холма появился еще один верещатник, но совсем незнакомый, чужой. Увидев отца, он остановился, и некоторое время они настороженно смотрели друг на друга. Ближняя к Бену мамаша что-то сказала вполголоса соседке, и семейство сбилось в тесный кружок. Теперь все зависело от отца.

Бен, затаив дыхание, наблюдал за происходящим, и ему было страшно: чужак ему не понравился, у него был угрожающий вид. Пришелец сделал несколько шагов вперед и вдруг, безо всякого предупреждения, налетел на отца, и они сшиблись и закружились на месте, меся снег под ногами; и, хотя оба были без оружия, схватка велась не на жизнь, а на смерть. Сдержанный, спокойный отец превратился вдруг в свирепого дикаря. Слепая ярость охватила дерущихся; слышался только топот ног и прерывистое, хриплое дыхание. Мамаши с детьми, испуганно следя за дракой, еще теснее сбились в кучу, и Бен оказался зажатым в самой середине. Их испуг передался ему, и он заплакал, вспомнив искаженное злобой лицо собственного отца. Скорей бы они перестали драться!.. И вдруг все кончилось. Но как ужасно кончилось! Их мудрый вожак, их заботливый, добрый отец побежал. Он бежал не к своему семейству, не к мамашам с детьми, а прочь от них; он убегал все дальше и дальше, держа путь к холмам на горизонте. Он испугался чужака. Чужак победил его. И Бен заметил, что по снегу за ним тянется тоненький кровавый след.

Бен протянул руку и дотронулся до матери. Он хотел сказать ей, что надо пойти за раненым отцом, за своим вожаком, но она недовольно дернулась и стряхнула его руку. Ее глаза были устремлены на победителя. А тот не спеша приближался к ним. Бен отпрянул назад и прижался к своему лохматому приятелю, уверенный, что тому тоже страшно. Старая бабка презрительно отвернулась. Она не желала принимать в этом участия. Тогда одна мамаша - та самая, золотисто-рыжая, возле которой Бен спал этой ночью, - медленно пошла навстречу чужаку, и, когда она прикоснулась к нему, Бен понял: она признала, что отныне он их повелитель. Теперь он будет главой семьи. А что если бы такое случилось у Бена в доме? Что если бы какой- нибудь сосед повздорил бы с отцом, поколотил его и выгнал вон? Как повела бы себя его мать - неужели ей было бы все равно и она согласилась бы остаться с соседом?

Бен смотрел во все глаза и ждал, что будет дальше. Наконец он увидел, как чужак - темный, ширококостный, не такой стройный, как побежденный отец, но зато моложе его - властно вскинул голову, давая знак мамашам следовать за ним, и те покорно, без звука, подчинились; за ними двинулись дети. И только старая бабка обернулась и посмотрела назад - туда, где далеко-далеко на белом снегу еще виднелся силуэт отца, побитого, одинокого, никому не нужного.

Схватка была позади. День продолжался, будто ничего не случилось. Бен снова шагал по снегу бок о бок с остальными и постепенно привыкал к мысли, что у них новый отец, новый вожак. И уже к середине дня стало казаться, что он всегда вел их за собой и никакого другого вожака у них не было. Да и как знать, убеждал себя Бен, может, он не совсем чужой в этой семье, может, какой-нибудь дальний родственник, например дядя или еще кто-нибудь - попробуй разберись в обычаях этих верещатников.

Солнце, прочертив привычную дугу на небосклоне, стало опускаться за холмы. И опять, как накануне, все остановились, и новый отец стал кругами приближаться к одной из мамаш, но не к той, которую выбрал себе в матери Бен, а к другой, к тетке, - видимо, она больше ему приглянулась. Он не собирался стоять на страже, чтобы охранять их сон, как это делал прежний отец. Они с теткой на пару о чем-то секретничали, и, когда кто-то из детей подбежал к ним, новый отец отогнал его. Он был, наверно, не такой покладистый, как прежний.

Бен совсем ослаб от голода: еще немного - и он упал бы в обморок. Он подошел к знакомой мамаше, матери сынка-растрепыша, и на этот раз она не оттолкнула его, а терпеливо ждала, пока он пытался как-то пристроиться к ней, чтобы сосать молоко. Бену удалось немного поесть, но оказалось, что это не так-то просто. Он побаивался, и его движения были неумелыми и неловкими. Выдержав минуту-другую, мать отошла на несколько шагов и, как и прошлой ночью, улеглась прямо в снег рядом со своим сыном, а Бен опять примостился у нее под боком. Остальные еще топтались вокруг, но Бен сразу закрыл глаза, уткнулся уже по привычке головой в ее плечо и зарылся рукой в ее волосы, так что он даже не видел, легли наконец остальные или нет. Да ему это было и неважно - важно было только чувствовать себя в тепле и безопасности и знать, что его пожалеет и приласкает та, кого он любит.

Их разбудили грозные крики. Все вскочили. Ничего не понимая спросонья, Бен тер руками глаза. В небе висела круглая луна. А по снежной равнине, приближаясь к ним, бежала толпа людей, и среди них он узнал своего собственного отца. Люди страшно кричали и размахивали на бегу дубинками.

На этот раз обошлось без сражения. Первым обратился в бегство вожак. Вслед за ним кинулись наутек мамаши, и дети, и даже старая бабка. Они галопом скакали прочь под луной по заледенелому снегу, они предали, бросили его - все, даже та, которую он выбрал в матери, красавица гнедая кобыла, все его братья, благородные и гордые, - все, все... И тогда Бен закричал им вслед так, что от крика все готово было разорваться у него внутри, закричал так, как еще никогда не кричал.

- Нет!.. Нет!.. Нет!.. - закричал он, в первый и последний раз в своей жизни сумев произнести слово, и упал лицом в колючий снег.

Дафна Дю Морье.

Маленький фотограф

Перевод В. Салье.

OCR: Игорь Корнеев

Примечание: В тексте использованы форматирующие операторы LaTeX'а:

\textit{...} – курсив;

\footnote{...} – сноска;

\emph{...} – выделение; и другие...

Маркиза сидела в своем кресле на балконе отеля. На ней был один капот, а ее блестящие золотистые волосы, только что уложенные и заколотые шпильками, перехвачены широкой бирюзовой лентой того же тона, что и глаза. Возле кресла стоял маленький столик, а на нем три флакончика с лаком для ногтей, разных оттенков. Из каждой бутылочки она нанесла тонкий слой на три пальца и теперь, вытянув руку, изучала полученный эффект. Нет, лак на большом пальце слишком яркий, слишком красный, он придает ее тонкой смуглой руке неспокойный, несколько возбужденный вид, словно на нее упала капелька крови из свежей раны.

Лак на указательном пальце был розовый, резкого оттенка, он тоже казался ей неверным, не соответствующим ее нынешнему настроению. Это был красивый сочный розовый цвет, уместный в гостиной или в бальном зале, на приеме, когда стоишь, медленно обмахиваясь веером из страусовых перьев, а вдали раздаются звуки скрипок.

Средний палец покрывала тончайшая шелковистая пленка, цвет которой трудно было определить. Не малиновый и не алый, а какой-то более тонкий, мягкий оттенок. В нем виделся блеск пиона, который еще не совсем распустился навстречу утреннему солнцу, он еще в бутоне и покрыт капельками утренней росы. Прохладный и тугой, он глядит на пышную зелень лужайки с высоты бордюра на террасе и раскроет свои нежные лепестки только под лучами полуденного солнца.

Да, этот оттенок - именно то, что нужно. Она взяла кусочек ваты и стерла неподходящий лак с двух ногтей, а затем обмакнула кисточку в выбранный флакон и быстрыми, уверенными мазками, словно художник-профессионал, стала наносить лак на ногти.

Закончив, она устало откинулась на спинку кресла, помахивая перед собой руками, чтобы высох лак, - странные жесты, напоминающие движения жрицы. Потом наклонилась, рассматривая ногти на ногах, видные сквозь сандалии, и решила, что вот сейчас, через минуту, она их тоже покрасит; смуглые руки, смуглые ноги, спокойные и незаметные, вдруг наполнятся жизнью.

Но сначала нужно отдохнуть, перевести дух. Слишком жарко, не хочется отрывать спину от уютного кресла и наклоняться вперед, словно мусульманин на молитве, ради того, чтобы покрасить ногти на ногах. Времени для этого сколько угодно. В сущности говоря, у нее впереди целый день, целый томительный длинный день, так похожий на все остальные.

Она закрыла глаза.

Отдаленные звуки гостиничной жизни доносились до нее как бы сквозь сон; звуки были приглушенные, приятные, ибо она была частью этой жизни и в то же время свободна, не связана неумолимыми требованиями домашнего уклада. На верхнем балконе кто-то с шумом отодвинул стул. Внизу, на террасе, официанты устанавливали яркие полосатые зонтики над маленькими столиками, готовясь к обеду. Было слышно, как в зале ресторана отдает распоряжения ma\^{\i}tre d'h\^otel\footnote{Метрдотель \textit{(франц.)}.}. В соседнем номере femme de chambre\footnote{Горничная \textit{(франц.)}.} убирала комнаты. Передвигали мебель, скрипнула кровать. Этажом выше valet de chambre\footnote{Камердинер \textit{(франц.)}.} сметал метелкой пыль с широких перил балкона. Слышались их приглушенные голоса, иногда недовольное ворчанье. Потом они ушли. Наступила тишина. Ничего, кроме ленивого плеска волн, ласкающих горячий песок; а где-то вдали, достаточно далеко, чтобы это не мешало, смех и голоса играющих детей, в том числе и ее собственных.

Внизу на террасе кто-то из гостей заказал кофе. Дым от его сигареты, поднимаясь вверх, долетел до ее балкона. Маркиза вздохнула, и ее прелестные руки упали, словно две лилии, по обе стороны шезлонга. Вот он, покой, полное умиротворение. Если бы можно было удержать этот миг еще хотя бы на один час... Однако что-то говорило ей, что, когда минует этот час, к ней снова вернется демон неудовлетворенности и скуки, будет терзать ее даже теперь, когда она наконец свободна, отдыхает от домашней рутины.

На балкон залетел шмель, покружился возле бутылочки с лаком и, сев на распущенный цветок, принесенный кем-то из детей, заполз внутрь. Когда он оказался внутри цветка, жужжанье прекратилось. Маркиза открыла глаза и увидела, что опьяненное запахом насекомое заползает все глубже внутрь цветка. Потом шмель снова взмыл в воздух и полетел своей дорогой. Очарованье было нарушено. Маркиза подобрала с пола письмо, которое получила от Эдуарда, своего мужа.

"...Итак, моя драгоценная, как выяснилось, я не сумею к Вам приехать. Дома слишком много дел, которые я не могу никому доверить. Конечно, я сделаю все возможное, чтобы забрать Вас отсюда в конце концов. А пока купайтесь, отдыхайте и старайтесь не скучать. Я уверен, что морской воздух принесет Вам большую пользу. Вчера я ездил навестить maman\footnote{Мать \textit{(франц.)}.} и Мадлен, и у меня такое впечатление, что старый кюре..."

Крохотная морщинка, единственный предательский знак, портивший прелестное гладкое лицо маркизы, обозначилась возле уголка ее губ. Опять та же история. Вечно у него дела. Именье, леса, арендаторы, коммерсанты, с которыми он должен встречаться, неожиданные поездки, которые никак невозможно отложить. Вот и получается, что у Эдуарда, ее мужа, несмотря на всю его любовь, никогда не остается времени для жены.

Еще до свадьбы ее предупредили, как все это будет. "C'est un homme tr\`es s\'erieux, Monsieur le Marquis, vous comprenez"\footnote{Вы понимаете, Господин Маркиз - человек весьма серьезный \textit{(франц.)}.}. Как мало ее это смущало, как охотно она согласилась - ведь что может быть лучше, чем маркиз, да еще к тому же серьезный человек? Что может быть прекраснее, чем это шато и огромные поместья? Или дом в Париже и целый штат покорных, почтительных слуг, которые называют ее Madame le Marquise\footnote{Госпожа Маркиза \textit{(франц.)}.}? Сказочный мир для такой девушки, как она, выросшей в Лионе, дочери вечно занятого врача и больной матери. Если бы не появился вдруг маркиз, она бы вышла за молодого доктора, помощника своего отца, и была бы обречена на такую же монотонную жизнь в Лионе.

Романтический брак, ничего не скажешь. Конечно же, его родня отнеслась поначалу к этому событию неодобрительно. Однако Господин Маркиз, человек немолодой и s\'erieux\footnote{Серьезный \textit{(франц.)}.} - ему было уже за сорок, - знал, чего хочет. А она была красавица, так что и рассуждать было не о чем. Они поженились. У них родились две дочери. Они были счастливы. И все-таки иногда...

Маркиза поднялась с кресла и, пройдя в спальню, села перед зеркалом и вынула шпильки из волос. Даже это усилие ее утомило. Она сбросила капот и осталась безо всего. Иногда она ловила себя на мысли, что жалеет об этой однообразной жизни в Лионе. Вспоминала, как они смеялись и шутили с подругами, как хихикали тайком, когда случайный прохожий на улице бросал в их сторону взгляд, вспоминала, как писали записочки и шептались в спальне, когда подруги приходили в гости пить чай.

А теперь она - Госпожа Маркиза, и ей не с кем ни посмеяться, ни поговорить по душам. Все ее окружение составляют скучные немолодые люди, накрепко привязанные к прошлой, давно прожитой жизни, которая никогда не меняется. Эти бесконечные визиты в их шато родственников Эдуарда. Мать, сестры, братья, их жены. Зимой в Париже - то же самое. Ни одного нового лица, никогда не появится незнакомый человек. Раз только было интересно, когда пришел, кажется к обеду, кто-то из деловых знакомых Эдуарда. Пораженный ее красотой, когда она вошла в гостиную, он бросил на нее дерзкий восхищенный взгляд и, поклонившись, поцеловал ей руку.

Глядя на него во время обеда, она рисовала в своем воображении тайные встречи с этим человеком, как она едет в такси к нему, в его квартиру, входит в тесный, темный ascenseur\footnote{Лифт \textit{(франц.)}.}, звонит и попадает в чужую, незнакомую комнату. Однако по окончании обеда гость откланялся и отправился по своим делам. Потом, после его ухода, она вспомнила, что он далеко не красавец, что даже зубы у него не свои, а вставные. Но этот восхищенный взгляд, мгновенно отведенный, - вот чего ей не хватало.

Сейчас она причесывалась, сидя перед зеркалом. Сделав пробор сбоку, внимательно смотрела, как это будет выглядеть. Нужно просто повязать ленту в тон лаку на ногтях, она будет отлично гармонировать с золотом волос. Да, да... А потом белое платье и тот шифоновый шарф, небрежно накинутый на плечи, так что, когда она выйдет на террасу вместе с детьми и гувернанткой и ma\^{\i}tre d'h\^otel с поклонами поведет их к столику под пестрым полосатым зонтиком, люди станут шептаться между собой, следить восхищенным взглядом, как она, нарочно, нагнется к одной из дочерей и ласковым материнским жестом оправит локоны на детской головке, - очаровательная картинка, полная изящества и грации.

Однако сейчас, когда она сидела перед зеркалом, в нем отражалось только ее обнаженное тело и капризный печальный рот. У других женщин бывают любовники. Рассказанные шепотом скандальные истории доходили до ее ушей даже во время тех бесконечно утомительных обедов, когда на другом конце стола сидел Эдуард. Скандалы случались не только среди блестящего общества нуворишей - знаться с ними ей не дозволялось. - но и в том узком кружке старой noblesse\footnote{Аристократия \textit{(франц.)}.}, к которому она теперь принадлежала. "Вы знаете, говорят, что... ", а потом шептали друг другу на ухо, удивленно поднимали брови, пожимали плечами.

Иногда какая-нибудь гостья уходила после чая, не дожидаясь шести часов, извинившись и объяснив, что ей нужно побывать еще в одном месте, и маркиза, выражая в свою очередь сожаление и прощаясь с гостьей, спрашивала себя: а может быть, она спешит на свидание? Может, через двадцать минут, а то и раньше эта смуглая маленькая графиня - ничего в ней нет особенного. - дрожа и тайно улыбаясь, будет сбрасывать с себя одежды?

Даже у Элизы, ее подруги по Лионскому лицею, которая уже шесть лет была замужем, был любовник. В своих письмах она никогда не упоминала его имени. Всегда называла его mon ami\footnote{Мой друг \textit{(франц.)}.}. Между тем они встречались два раза в неделю, в понедельник и в четверг. У него был автомобиль, и они отправлялись за город, даже зимой. И Элиза писала своей подруге: "Воображаю, какой плебейской кажется тебе моя интрижка. У тебя-то, наверное, толпы любовников. Какие, должно быть, интересные истории! Расскажи мне о Париже, о балах, на которых ты бываешь. Кто твой избранник в нынешнем сезоне?" Ответные письма маркизы были полны намеков и многозначительных умолчаний. В ответ на некоторые вопросы она отделывалась шуткой и углублялась в описание платья, в котором была на последнем приеме. Однако ничего не писала о том, что это был официальный, невероятно скучный прием, который кончился уже к полуночи. Не писала она и о том, что Париж она знает лишь постольку, поскольку видит его из окна автомобиля на прогулке с детьми или по дороге к couturier\footnote{Портной \textit{(франц.)}.}, когда едет примерять очередное платье, или к coiffeur\footnote{Парикмахер \textit{(франц.)}.}, чтобы попробовать новую прическу. Что касается жизни в имении, то она описывала комнаты, да, да, и многочисленных гостей, длинные тенистые аллеи парка, бесконечные гектары леса и ни слова не писала о затяжных дождях по весне или о том, как тяжело переносится летний зной, когда кажется, что все вокруг - леса и долины - окутано саваном молчания. "Ah! Pardon, je croyais que madame etait sortie..."\footnote{Простите, я думал, что мадам вышла... \textit{(франц.)}.}

Он вошел в комнату без стука, этот valet de chambre, держа в руках свою метелку, и тут же скромно ретировался, успев, однако, увидеть, как она сидит перед зеркалом совершенно нагая. Конечно же, он знал, что она никуда не выходила, ведь буквально минуту назад он видел ее на балконе. А что за выражение мелькнуло у него в глазах, прежде чем он выскочил из комнаты? Неужели в его восхищенном взгляде сквозила жалость? Словно он хотел сказать: "Такая красавица и совсем одна? У нас в отеле нечасто такое встретишь, сюда приезжают, чтобы приятно провести время".

Боже мой, какая жара! Даже от моря никакой прохлады. Капельки пота собрались под мышками, струйками побежали по бокам.

Лениво, неспешно она оделась, надела прохладное белое платье и вышла на балкон; дернув за шнурок, откинула тент над балконом и стояла так под лучами знойного полуденного солнца. Яркими пятнами выделялись подкрашенные губы, ногти на руках и на ногах и шарф, накинутый на плечи. Темные очки придавали особую глубину всему, на что падал глаз. Море, нежно-голубое, если смотреть без очков, приобретало лиловый оттенок, а белый песок становился зеленовато-коричневым. Яркие, кричащие цветы в кадках напоминали о тропиках. Маркиза оперлась о перила, и нагретое дерево обожгло ей руки. Снова донесся запах дыма от сигары неизвестного курильщика. Внизу на террасе звякнула рюмка, официант принес кому- то аперитив. Заговорила женщина, ей ответил мужской голос, потом оба засмеялись.

Эльзасская овчарка, высунув язык, с которого капала слюна, побрела через террасу к стенке, в поисках прохладного местечка. Группа молодых людей прибежала с пляжа - на их бронзовых обнаженных спинах все еще блестели капельки теплой морской воды; официанту крикнули, чтобы он принес мартини. Американцы, конечно. Полотенца они побросали на стулья. Один из них свистнул собаке, однако та не пошевелилась. Маркиза смотрела на них с презрением, к которому, однако, примешивалась зависть. Они были свободны, могли приехать и уехать, сесть в машину и двинуться дальше, в какое-нибудь другое место. Вся их жизнь - бурное бездумное веселье, и ничего больше. Они всегда в компании, человек шесть-восемь. Конечно же, разбиваются на пары, сидят рядом друг с дружкой, обнимаются. Однако в их веселье - именно это казалось маркизе достойным презрения - не было ничего таинственного. Не было в их жизни, открытой для всех, этих минут, полных тревожной неизвестности. Никому из них не приходилось ждать, замирая от страха, у полузатворенной двери.

Прелесть любви совсем не в этом, подумала маркиза и, сорвав розу со шпалеры на балконе, приколола ее к вырезу платья. Любовное приключение должно быть безгласным, исполненным нежности и невысказанных признаний. В нем не должны звучать грубые слова или внезапный смех, в нем должно быть робкое любопытство, смешанное со страхом, а когда исчезнет страх, приходит полное доверие, в котором нет места стыду. Любовь - это не доброе согласие друзей, это страсть, которая вспыхивает внезапно, охватывая двух чужих друг другу людей.

Один за другим обитатели отеля возвращались с пляжа. Столики начинали заполняться. Знойная терраса, пустовавшая все утро, снова ожила. Гости, приехавшие в автомобилях для того, чтобы пообедать, смешались с привычными лицами постоянных обитателей. Компания из шести человек в правом углу. Внизу еще трое. И вот уже общее движение, разговоры, звон бокалов, стук расставляемой посуды, так что плеск волн - доминирующий звук раннего утра - как бы отодвинулся на второй план, слышался как бы издалека. Начинался отлив, море отступало, оставляя на песке журчащие ручейки.

Внизу показались ее дети со своей гувернанткой мисс Клей. Охорашиваясь, словно маленькие птички, они шли по каменным плитам веранды, а мисс Клей, одетая в простое полосатое платье, с непричесанными, развившимися после купания волосами, следовала за ними. Они посмотрели вверх на балкон и стали приветственно махать руками.

- Maman... Maman...

Она облокотилась на перила, улыбаясь детям, и вот, как всегда, возник легкий гул голосов, привлекший всеобщее внимание. Кто-то взглянул вверх вслед за девочками, господин за столиком слева улыбнулся, засмеялся, показал соседу, и поднялась первая волна восхищения, которая вернется снова, выше и полнее, когда она спустится вниз, красавица маркиза и ее ангелочки дети, шепот, доносившийся до нее, как дымок от сигареты, как обрывки разговора людей, сидящих за столиками на террасе. Вот все, что сулит ей обед на террасе отеля сегодня, завтра, и так день за днем. Шепот восхищения, почтительные взгляды, а потом забвение. Все после обеда отправятся по своим делам - на пляж, играть в теннис или гольф, кто-то поедет кататься, а она останется одна, прелестная и безмятежная, в обществе детей и гувернантки.

- Посмотрите, маман, что я нашла в песке. Это морская звезда. Я возьму ее с собой, когда мы будем уезжать.

- Нет, так нечестно, это я нашла, я первая увидела, значит, она моя.

Девочки ссорились между собой, личики у них покраснели.

- Элен, Селеста, перестаньте, у меня голова болит от вашего шума.

- Мадам устала? Надо отдохнуть после обеда, и станет легче. Сейчас такая жара. - Мисс Клей унимала детей. - Все устали, всем нужно отдохнуть, - сочувственно говорила она.

Отдохнуть... Но ведь я только и делаю, что отдыхаю, думала маркиза. Вся моя жизнь - один сплошной отдых. "Il fant reposer. Repose-toi, ma cherie, tu as mauvaise mine"\footnote{Надо отдохнуть. Приляг, дорогая, ты неважно выглядишь \textit{(франц.)}.}.

И зимой и летом она постоянно слышала эти слова, От мужа, от гувернантки, от золовок, от всех этих скучных старух, бывавших в доме. Прилечь отдохнуть, встать, снова прилечь - вся жизнь проходит в чередовании этих нескончаемых "отдыхов". Она была бледна, сдержанна в проявлении чувств, и поэтому считалось, что у нее хрупкое здоровье.

Подумать только, сколько часов своей замужней жизни она провела, отдыхая в раскрытой постели, с задернутыми шторами, в их доме в Париже или в деревне, в шато. От двух до четырех - обязательный отдых.

- Я ничуть не устала, - сказала она мисс Клей, и в голосе ее, обычно таком мягком и мелодичном, вдруг появились резкие, раздражительные нотки. - После обеда я хочу погулять. Схожу в город.

Дети смотрели на нее, широко раскрыв глаза, а мисс Клей, похожая на испуганную козу, так изумилась, что осмелилась возразить:

- Вы убьете себя, если выйдете в такую жару. К тому же магазины от часа до трех закрыты. Почему бы вам не пойти после чая? Гораздо благоразумнее подождать. Вы могли бы взять с собой детей, а я бы в это время погладила.

Маркиза ничего не ответила. Она встала из-за стола. Дети замешкались за обедом - Селеста всегда медленно ела, - и терраса почти опустела. Некому будет смотреть на то, как они поднимаются наверх, к себе в номер.

Маркиза прошла в свою комнату, еще раз провела пуховкой по лицу, подкрасила губы и чуть-чуть надушилась. Из соседней комнаты доносились голоса детей, мисс Клей укладывала их спать и закрывала ставни. Маркиза взяла сумочку из плетеной соломки, положила туда фотопленку и еще кое-какие мелочи и, пройдя на цыпочках мимо комнаты дочерей, спустилась вниз и вышла с территории отеля на пыльную дорогу.

В ту же минуту в ее сандалии набились мелкие камушки, солнце немилосердно пекло голову, и ее эскапада, которая под влиянием минуты казалась увлекательной и необычной, представлялась теперь глупой и бессмысленной. Дорога была пустынна, на пляже - ни души, постояльцы отеля, в том числе ее собственные дети и мисс Клей, которые утром купались, играли или гуляли, в то время как она праздно сидела на балконе, теперь отдыхали. Только одна маркиза шагала в город по раскаленной дороге.

К тому же все получилось именно так, как предсказывала мисс Клей. Все магазины были закрыты, жалюзи спущены, час сиесты, священный и нерушимый, властвовал над всем городком и его обитателями.

Маркиза шла по улице, размахивая своей соломенной сумочкой, - все, кроме нее, было неподвижно в этом сонном, зевающем мире. Даже кафе на углу было пусто; и возле дверей, уткнув морду в вытянутые лапы, лежала собака желтовато-серой масти; ее одолевали мухи, и время от времени, не открывая глаз, она пыталась схватить особенно назойливую из них. Мухи были повсюду. Они жужжали в витрине pharmacie\footnote{Аптека \textit{(франц.)}.}, где темные бутылки с таинственными снадобьями стояли бок о бок с баночками крема, губками и косметикой. Мухи кружились и за стеклами другой лавки, где были выставлены зонты, детские лопатки, розовые куклы и туфли на веревочной подошве. Ползали по запачканной кровью колоде в лавке мясника за железными ставнями. Из комнат над лавкой доносились резкие, раздражающие звуки радио, его вдруг выключили, и кто- то облегченно вздохнул, потому что ему хотелось спать, а радио мешало. Даже bureau de poste\footnote{Почтовое отделение \textit{(франц.)}.} было закрыто. Маркизе нужно было купить марок, но она так и не смогла туда достучаться.

Она чувствовала, как у нее по телу течет пот, ноги в тонких сандалиях отчаянно болели, хотя прошла она совсем немного. Солнце палило немилосердно, и, когда она смотрела на пустынную улицу, на дома и лавки, в которые ей не было доступа, где все было погружено в блаженный покой сиесты, ей безумно захотелось очутиться где-нибудь в прохладном месте - все равно где, лишь бы не было жарко и не слепило солнце, в каком-нибудь подвале, например, где из крана капает вода. Капли, падающие на каменный пол, - этот звук успокоил бы ее нервы, истерзанные зноем.

Измученная, чуть не плача, она свернула в проулочек между двумя лавками. Перед ней оказались ступеньки, ведущие вниз, в защищенный от солнца дворик, и она постояла там, касаясь рукой твердой прохладной стены. Рядом было окно, прикрытое ставней. Маркиза прислонилась к этой ставне, и вдруг, к ее великому смущению, ставня приоткрылась и там внутри, в темной комнате, показалось человеческое лицо.

- Je regrette...\footnote{Мне очень жаль... \textit{(франц.)}.} - проговорила она, вдруг осознав всю неловкость ситуации: как могла она оказаться в таком положении? Словно она подсматривала, словно непрошено вторглась в эту нищую жизнь на задах убогой лавчонки. И вдруг ее голос дрогнул и она осеклась самым глупым образом, ибо у человека, смотревшего на нее из открытого окна, было такое необычное, такое кроткое лицо, лик святого, сошедшего с витража старинного собора. Облако темных вьющихся волос обрамляло лицо этого незнакомца. У него был небольшой прямой нос, хорошо очерченный рот и глаза, нежные серьезные карие глаза, такие бывают у газели.

- Vous d\'esirez, Madame le Marquise?\footnote{Что угодно Госпоже Маркизе? \textit{(франц.)}.} - спросил он в ответ на ее попытку извиниться.

Он меня знает, с удивлением подумала она. Он меня где-то видел; однако и это было не так удивительно, как его голос, не грубый и резкий, как можно было бы ожидать от человека из подвала какой-то жалкой лавчонки, это был голос человека воспитанного, мягкий и льющийся, голос под стать глазам газели.

- Там, на улице, так жарко, - проговорила она, - магазины все закрыты, а я почувствовала себя дурно и спустилась сюда, вниз. Прошу извинить меня, ведь здесь, наверное, частное владение?

Лицо в окне исчезло. Человек открыл какую-то невидимую ей дверь, и тут же появился стул, и она уже сидела в комнате возле этой двери, там было тихо и прохладно, совсем как в том подвале, который она рисовала в своем воображении, и он протягивал ей воду в кружке.

- Благодарю вас, - сказала она, - большое спасибо.

Подняв глаза, она увидела, что он стоит перед ней с кувшином в руке, смотрит на нее с благоговейной робостью.

- Не могу ли я еще что-нибудь для вас сделать, Госпожа Маркиза?

Она отрицательно покачала головой, однако в глубине души у нее шевельнулось хорошо знакомое чувство, тайная радость, которую приносит восхищение, и, вспомнив о себе впервые после того, как он открыл окно, слегка поправила шарф на плечах, так, чтобы обратить на себя его внимание, и тут же отметила, что прекрасные глаза газели остановились на розе, приколотой к корсажу ее платья.

- Откуда вы знаете, кто я? - спросила она.

- Вы заходили к нам в магазин три дня тому назад. С вами были ваши дети. Вы купили пленку для своего аппарата.

Она смотрела на него в недоумении. Припомнила, что действительно покупала пленку в маленьком магазинчике, где в витрине были выставлены аппараты фирмы "Кодак", вспомнила и то, что за прилавком стояла некрасивая хромая женщина. Она так безобразно и смешно хромала, что маркиза опасалась, как бы дети не рассмеялись, да и у нее самой это зрелище могло вызвать нервный смех, что было бы жестоко по отношению к калеке. Поэтому она наспех купила какие-то мелочи, велела доставить их в отель и ушла из магазина.

- Вас обслуживала моя сестра, - пояснил он. - А я видел вас из комнаты. Сам я редко стою за прилавком. Я фотографирую людей, делаю пейзажные снимки, а потом они продаются, их покупают люди, приезжающие сюда летом.

- Вот как? - сказала она. - Понимаю.

Она снова пила из глиняной кружки и снова впивала восхищение, льющееся из его глаз.

- Я принесла проявить пленку, - сказала маркиза. - Она у меня в сумочке. Вы можете это сделать для меня?

- Конечно, Госпожа Маркиза, - живо отозвался он. - Я могу сделать для вас все что угодно, все, что вы только попросите. С того самого дня, как вы вошли к нам в магазин, я...

Тут он замолчал, лицо его залилось краской, и он отвернулся в глубоком смущении.

Маркиза едва не рассмеялась. Как нелепо его восхищение. И забавно, однако... оно давало ей ощущение власти.

- Итак, что же произошло с тех пор, как я в первый раз вошла в ваш магазин? - спросила маркиза.

Он снова посмотрел на нее.

- Я не мог думать ни о чем другом, решительно ни о чем, - ответил он. В его словах чувствовалась такая страсть, такая сила, что маркизе стало страшновато.

Она улыбнулась, возвращая ему кружку с водой.

- Я самая обыкновенная женщина, - сказала она. - Если вы узнаете меня получше, вы будете разочарованы.

Как странно, думала она про себя, чувствовать себя до такой степени хозяйкой положения. Я нисколько не возмущена и не шокирована. Сижу здесь, в подвале, и спокойно беседую с фотографом, который только что объяснился мне в любви. Все это очень забавно, только вот он, бедняжка, так серьезен, так искренне верит тому, что говорит.

- Так как же, - спросила она, - вы проявите мою пленку?

Казалось, он не мог отвести глаз от ее лица, и она, нисколько не стесняясь, тоже смотрела прямо в глаза, словно в состязании: кто кого переглядит, так что он не выдержал - отвернулся и снова покраснел.

- Если вы вернетесь тем же путем, что и вошли, - сказал он, - я открою для вас магазин.

Теперь она в свою очередь позволила себе его рассмотреть: расстегнутая жилетка, надетая на голое тело, обнаженные руки и шея, шапка курчавых волос.

- А почему вы не можете взять пленку сейчас? - спросила она.

- Так не принято, Госпожа Маркиза, - пояснил фотограф.

Она рассмеялась и пошла вверх по лестнице, снова оказавшись на раскаленной зноем улице. Стоя на тротуаре, она услышала, как повернулся ключ в замке и отворилась внутренняя дверь. Постояв некоторое время у входа, чтобы заставить его подождать, она вошла в магазин, где было жарко и душно, совсем не так, как в тихом и прохладном подвальчике внизу.

Теперь он стоял за прилавком, и она с огорчением увидела, что он оделся: надел дешевый серый пиджак, который можно увидеть на любом приказчике, и грубую рубашку пронзительно-голубого цвета.

Все в нем было обыкновенно: приказчик, протянувший через прилавок руку, чтобы взять пленку.

- Когда будет готово? - спросила она.

- Завтра, - ответил фотограф и снова посмотрел на маркизу. Его карие глаза, светящиеся немой мольбой, заставили ее забыть простецкий пиджак и грубую рубашку, под ними она снова увидела распахнутую жилетку и обнаженные руки.

- Если вы фотограф, - сказала маркиза. - почему бы вам не прийти как-нибудь в отель? Снимите меня и моих детей.

- Вы хотите, чтобы я это сделал? - спросил он.

- А почему бы нет?

Какой-то тайный блеск мелькнул на секунду в его глазах и тут же исчез, он нагнулся над прилавком, делая вид, что ищет бечевку. Как он волнуется, думала она, улыбаясь про себя, у него даже руки дрожат; однако и ее собственное сердце забилось чуть быстрее обычного.

- Хорошо, Госпожа Маркиза, - сказал он, - я приду в отель в любое время, когда вам будет угодно.

- Лучше всего, наверное, утром, - сказала она. - Часов около одиннадцати.

Она спокойно повернулась и вышла из магазина, даже не сказав ему "до свидания". Перешла через улицу и, взглянув ненароком на какую-то витрину, увидела в стекле, что он подошел к дверям своего магазина и смотрит ей вслед. Он опять был без пиджака и рубашки. Магазин снова закроется, сиеста еще не кончилась. И тут она впервые заметила, что он тоже калека, так же как и его сестра. На правой ноге он носил высокий ортопедический ботинок. Однако, как ни странно, вид этого ботинка не вызвал у нее ни отвращения, ни желания рассмеяться, как это случилось раньше, когда она видела его сестру. Его уродство имело какую-то притягательную силу, своеобразное очарование, неведомое и странное.

Маркиза пошла по пыльной и жаркой дороге к себе в отель. x x x

В одиннадцать часов на следующее утро консьерж отеля прислал сказать, что месье Поль, фотограф, находится внизу, в холле, и ожидает распоряжения Госпожи Маркизы. Ему было велено передать, что Госпоже Маркизе угодно, чтобы месье Поль поднялся наверх, в ее апартаменты. Через некоторое время она услышала стук в дверь, робкий и нерешительный.

- Entrez\footnote{Войдите \textit{(франц.)}.}, - крикнула маркиза. Она стояла на балконе между своими дочерьми, обнимая их за плечи, - готовая живая картина, которой ему предлагали полюбоваться.

Сегодня на ней было платье из чесучи цвета шартрез, и причесана она была не так, как вчера, с лентой в волосах, как у маленькой девочки; волосы были разделены на прямой пробор и забраны назад, оставляя открытыми уши с золотыми клипсами.

Он остановился в дверях на пороге, стоял и не шевелился. Дети робко и удивленно смотрели на его высокий ботинок, однако не сказали ни слова. Мать предупредила их, что о таких вещах говорить не принято.

- Вот мои крошки, - сказала маркиза. - А теперь вы должны нам сказать, где и как нам поместиться.

Девочки не сделали своего обычного книксена, обязательного приветствия, когда приходили гости. Мать сказала им, что в этом нет необходимости. Месье Поль - просто фотограф, у него ателье в соседнем городке.

- Если позволите, Госпожа Маркиза, - сказал он, - один снимок мы сделаем прямо так, вот как вы сейчас стоите. Прелестная поза, живая и непринужденная - воплощенное изящество.

- Ну конечно, пожалуйста. Стой смирно, Элен.

- Прошу прощения, мне понадобится несколько минут, чтобы наладить аппарат.

Его смущение прошло. Сейчас он работал, делал свое привычное дело. Наблюдая за тем, как он устанавливает штатив, набрасывает черное бархатное покрывало, укрепляет аппарат, она обратила внимание на его руки, ловкие и умелые; эти руки не могли принадлежать ремесленнику или лавочнику, это были руки артиста.

Ее взгляд остановился на ботинке. У месье Поля хромота была не так резко выражена, как у сестры, которая ходила сильно припадая на одну ногу и подскакивая - нелепые судорожные движения, вызывающие мучительное желание рассмеяться. Он же двигался медленно, скорее подтягивая свою хромую ногу, и его уродство вызывало у маркизы сочувствие. Как, должно быть, невыносимо больно ему ходить, как жжет и натирает ногу этот ужасный сапог, особенно в жаркую погоду.

- Готово, Госпожа Маркиза, - сказал он, и маркиза виновато отвела глаза от ботинка и снова встала в позу, очаровательно улыбаясь и обнимая за плечи детей.

- Да-да, именно то, что нужно, - сказал он. - Прелестно!

Его выразительные карие глаза неотрывно смотрели на нее, голос у него был мягкий и приятный, и маркизу вновь охватило ощущение радости и довольства, которые она испытала накануне, у него в ателье. Он нажал грушу затвора, раздался легкий щелчок.

- Еще раз, пожалуйста, - сказал он.

Она оставалась в том же положении, с улыбкой на губах, и знала, что на этот раз он не спешит нажать грушу не потому, что в этом есть необходимость, не потому, что она или дети недостаточно спокойны, просто ему приятно на нее смотреть.

- Ну, все, - сказала она и, разрушив позу и тем самым нарушив очарование, вышла на балкон, мурлыкая песенку.

Через полчаса дети устали, начали капризничать.

- Здесь слишком жарко, - сказала маркиза, - вы должны их извинить. Элен, Селеста, возьмите игрушки и поиграйте там, в уголке на балконе.

Девочки, весело болтая, побежали в свою комнату. Маркиза повернулась спиной к фотографу, который снова заряжал аппарат.

- Вы знаете, как трудно с детьми, - сказала она. - Сначала им интересно, а потом, через несколько минут, уже надоедает, и они хотят чего-то нового. Вы были очень терпеливы, месье Поль.

Она сорвала розу, растущую на балконе, и, держа ее в ладонях, прижалась к ней губами.

- У меня к вам просьба, - умоляюще произнес фотограф. - Если вы позволите... я, право, не смею вас просить...

- В чем дело? - спросила она.

- Нельзя ли мне сделать один-два снимка... я бы хотел сфотографировать вас одну, без детей.

Она рассмеялась и бросила розу вниз, на террасу.

- Ну конечно, - сказала она. - Я в вашем распоряжении. У меня сейчас нет других дел.

Она присела на край шезлонга и, откинувшись на мягкую спинку, положила голову на вытянутую руку.

- Так? - спросила она.

Он нырнул под свое бархатное покрывало, а потом, проделав какие-то манипуляции с наводкой и видоискателем, подошел, хромая, к тому месту, где она сидела.

- Если вы позволите, - сказал он, - руку нужно чуточку приподнять, вот так... а голову повернуть.

Эк взял ее руку и придал ей желаемое положение, а потом, очень осторожно и нерешительно коснувшись подбородка, слегка приподнял ей голову. Маркиза закрыла глаза. Его рука оставалась все на том же месте. Большой палец легко, почти неощутимо, скользнул вдоль длинной линии шеи, остальные пальцы повторили его движение. Ощущение было почти неуловимое, словно это птица коснулась ее шеи краешком своего крыла.

- Вот так, -- сказал он. - Само совершенство.

Она открыла глаза. Фотограф, хромая, шел назад, к своему аппарату.

Маркиза, в отличие от детей, совсем не устала. Она разрешила месье Полю сделать еще один снимок, потом еще и еще. Дети вернулись и, как им было сказано, играли в дальнем конце балкона, и их болтовня служила прекрасным фоном процессу фотографирования. Фотограф и маркиза оба улыбались, слушая эти детские разговоры, так что между ними возникла некая интимность, объединяющая взрослых в присутствии детей, и атмосфера стала менее напряженной.

Он стал смелее, увереннее в себе. Предлагал различные позы, она ему подчинялась, раз или два она села неудачно, и он указал ей на это.

- Нет-нет. Госпожа Маркиза, - это не годится, надо вот так.

Он подходил к креслу, становился возле нее на колени, меняя положение ее ноги или поворот плеч, и с каждым разом его прикосновения становились более отчетливыми, более уверенными. Однако, когда их взгляды встречались и она смотрела ему прямо в глаза, он отворачивался робко и застенчиво, словно стыдясь того, что делает, словно его кроткий взгляд, зеркало его души, отрекался от того, что делали руки. Она догадывалась, какая борьба в нем происходит, и это доставляло ей удовольствие.

Наконец, после того как он во второй раз расположил по своему вкусу складки ее платья, она заметила, что он бледен как полотно и на лбу выступили капельки пота.

- Какая жара, - проговорила она. - Может быть, уже довольно?

- Как вам угодно, Госпожа Маркиза, - ответил он. - Нынче действительно очень тепло. Я думаю, на сегодня можно закончить.

Маркиза поднялась со своего кресла, спокойная и невозмутимая. Она нисколько не устала и не испытывала ни малейшего беспокойства. Напротив, все ее существо было исполнено какой-то новой силы и бодрости. Как только он уйдет, она спустится к морю и выкупается. С фотографом дело обстояло иначе. Она видела, как он вытирает пот со лба, какой у него измученный вид, с каким трудом он волочит свою хромую ногу, складывая и убирая в чемоданчик штатив и прочие принадлежности.

Она сделала вид, что рассматривает карточки, которые он отпечатал с ее пленки.

- Очень неважно получилось, - заметила она небрежным тоном. - Я наверное, не умею обращаться с аппаратом. Мне следует взять у вас несколько уроков.

- Вам просто не хватает практики, Госпожа Маркиза, - сказал он. - Когда я начинал, у меня был примерно такой же аппарат, как у вас. Даже и сейчас, когда я работаю на натуре, я пользуюсь маленьким аппаратом, и результат получается ничуть не хуже, чем при работе с этим, большим.

Она положила снимки на стол. Он собирался уходить. Чемоданчик он держал в руке.

- У вас, наверное, очень много работы во время сезона, - сказала она. - Как вы находите время на натурные съемки?

- Как-то выкраиваю, Госпожа Маркиза. Это значительно интереснее, чем работать в студии, делать портреты. Очень редко случается, что портретные съемки приносят настоящее удовлетворение. Такое, как, например, сегодня.

Маркиза взглянула на него и снова прочла в его глазах покорную преданность. Она продолжала смотреть до тех пор, пока он не отвернулся в полном смущении.

- Здесь очень красивая местность, - сказал он. - Вы, наверное, обратили внимание, когда гуляли около моря. Я почти каждый день беру маленький аппарат и взбираюсь на скалы - знаете, тот большой мыс, что выступает в море справа от пляжа? - Он подошел к перилам и показал. Посмотрев в указанном направлении, маркиза увидела зеленый мыс, смутно мерцающий в раскаленном воздухе.

- Вчера вы чисто случайно застали меня дома, - сказал он. - Я печатал в подвале фотографии для заказчиков, которые сегодня уезжают. Обычно в это время я брожу где-нибудь среди скал.

- Но ведь там, должно быть, очень жарко, - сказала она.

- Это верно, однако над морем всегда дует ветерок. Но самое приятное, что от часа до четырех там почти никого нет. Все отдыхают - сиеста. И вся эта красота принадлежит мне одному.

- Да, - сказала маркиза, - я понимаю.

С минуту оба молчали. Как будто бы без всяких слов они сказали друг другу что-то важное. Маркиза вертела в руках шифоновый носовой платочек, потом небрежным ленивым движением повязала его вокруг кисти.

- Мне как-нибудь тоже надо будет попробовать, - сказала она наконец. - Прогуляться по дневной жаре.

На балконе появилась мисс Клей, она пришла звать детей умываться перед обедом. Фотограф, извинившись, почтительно посторонился. Маркиза взглянула на часы и обнаружила, что уже полдень, столики внизу, на террасе, заполняются: там царит обычная предобеденная суета, слышатся разговоры, стук тарелок, звон рюмок, а она всего этого даже не заметила.

Она отвернулась от фотографа, давая понять, что он может идти; теперь, когда сеанс фотографирования окончился и мисс Клей пришла за детьми, она держалась подчеркнуто холодно и неприступно.

- Благодарю вас, - сказала она. - Я как-нибудь загляну в ателье посмотреть пробные снимки. До свидания.

Он поклонился и вышел - наемный слуга, исполнивший то, что ему было приказано.

- Надеюсь, фотографии окажутся удачными, - сказала мисс Клей. - Господину Маркизу будет приятно увидеть результат.

Маркиза ничего не ответила. Она снимала золотые клипсы, которые почему-то больше не подходили к ее настроению. Она спустится вниз к обеду без всяких украшений, даже без колец; сегодня, считала она, вполне достаточно ее собственной красоты. x x x

Прошло три дня, и маркиза ни разу не ходила в город. В первый день она купалась, а вечером смотрела, как играют в теннис. Второй день провела с дочерьми, предоставив мисс Клей возможность принять участие в автобусной экскурсии: осматривали старинные, обнесенные стенами города, расположенные дальше от побережья. На третий день она послала мисс Клей вместе с девочками за пробными снимками. Они принесли целую пачку фотографий, аккуратно завернутых в бумагу. Маркиза просмотрела карточки. Они действительно были очень хороши, а ее собственные портреты просто великолепны, ничего подобного она никогда не видела.

Мисс Клей была в полном восторге. Она попросила подарить ей некоторые карточки, чтобы она могла послать их своим родным.

- Никто не поверит, что какой-то жалкий курортный фотограф мог сделать такие отличные фотографии, - сказала она. - А ведь сколько приходится платить настоящему фотографу в Париже!

- Да, недурно, - зевая, сказала маркиза. - Он действительно постарался. А мои фотографии получились лучше, чем детские.

Она снова завернула карточки и сунула их в ящик стола.

- А как месье Поль, доволен тем, что у него получилось? - спросила она у гувернантки.

- Он ничего не сказал, - ответила мисс Клей. - По-моему, он был разочарован тем, что не вы сами пришли за фотографиями, сказал, что все было готово еще вчера. Спросил, здоровы ли вы, и девочки рассказали ему, что вы ходили купаться. Они разговаривали с ним, как со старым приятелем.

- Слишком жарко в городе, да и пыльно, - сказала маркиза.

На следующий день, когда дети и мисс Клей отдыхали и весь отель, казалось, погрузился в сон под знойными лучами солнца, маркиза переоделась в легкое платье без рукавов, гладкое и очень простое, захватила свой простенький фотоаппарат и тихонько, чтобы не потревожить детей, спустилась вниз. Она прошла через сад, спускавшийся к песчаному берегу, и свернула на узкую тропинку, которая шла наверх, к заросшему травой склону. Солнце пекло немилосердно, однако это ее не смущало. Здесь на мягкой пружинистой траве не было пыли, а дальше, вдоль края скалы, густо рос папоротник, который приятно щекотал голые ноги.

Узкая тропинка петляла в зарослях, приближаясь порой так близко к краю, что неверный, неосторожный шаг грозил серьезной опасностью. Но маркиза шла не торопясь, своей ленивой плавной походкой, и не чувствовала ни страха, ни усталости. Она просто шла к своей цели, к тому месту, откуда открывался вид на большую скалу, выступающую в море в центре береговой дуги залива. Она была совершенно одна в этой части побережья - ни души вокруг. Далеко внизу у нее за спиной виднелись белые стены отеля и ряды купальных кабинок на пляже, похожих на кубики, которыми играют дети. Море было спокойное и абсолютно гладкое. Даже там, где вода касалась прибрежных скал, не было ни единой морщинки.

Вдруг она заметила, как впереди, в папоротниках, что-то блеснуло. Линза фотоаппарата. Маркиза никак на это не реагировала. Повернувшись спиной, занялась своим собственным аппаратом, стала наводить его на разные точки, делая вид, что снимает. Щелкнула затвором раз, другой и вскоре услышала шелест травы - кто-то шел в ее сторону через папоротники.

Она удивленно обернулась.

- Ах, это вы, месье Поль, добрый день, - сказала она.

На сей раз на нем не было этого ужасного дешевого пиджака и голубой рубашки. Он был не на работе. В этот час сиесты он был сам по себе, так сказать, инкогнито, и на нем были только синие брюки и жилетка. Серая фетровая шляпа, которая так огорчила маркизу, когда он приходил в отель, тоже отсутствовала. Густые темные волосы свободно падали на плечи, обрамляя его тонкое, нежное лицо. Глаза засветились таким восторгом, когда он ее увидел, что маркизе пришлось отвернуться, чтобы скрыть улыбку.

- Я, как видите, воспользовалась вашим советом, - сказала она, - и пришла сюда, чтобы полюбоваться видом. Однако мне кажется, что я не совсем правильно держу аппарат. Покажите мне, как это делается.

Он подошел к ней и, взяв ее руки, державшие аппарат, придал ему нужное положение.

- Ну да, конечно, - сказала она и, смеясь, отодвинулась от него; ей казалось, что, когда он стоял возле нее, направляя ее руки, она слышала, как бьется его сердце, и этот звук вызывал в ней волнение, которое она не хотела показать.

- А вы взяли с собой аппарат? - спросила она.

- Да, Госпожа Маркиза, - ответил фотограф. - Я оставил его в папоротниках вместе с курткой. Там у меня есть любимое местечко, у самого обрыва. Весной я прихожу туда и наблюдаю за птицами. Иногда фотографирую их.

- Покажите мне, - велела она.

Он пошел впереди, пробормотав "пардон", и тропинка, проложенная, вероятно, им самим, привела к уютной полянке, окруженной с трех сторон высоким, по пояс, папоротником; четвертой стороной этого гнездышка служил край обрыва, и оттуда открывался широкий вид на море.

- О, какой прелестный уголок! - воскликнула маркиза, выбираясь сквозь папоротники на поляну. Оглядевшись вокруг, она опустилась на траву изящно и непринужденно, словно это пикник и она, девочка, пришла сюда вместе с другими детьми. Возле аппарата, на куртке, лежала книга, маркиза взяла ее в руки и раскрыла.

- Вы много читаете? - спросила она.

- Да, Госпожа Маркиза. Я очень люблю читать.

Маркиза взглянула на название. Это был сентиментальный роман. Такие романы маркиза и ее подруги тайком носили в своих ранцах в лицее. Ей давно уже не приходилось читать ничего подобного. Положив книгу на место, она снова украдкой улыбнулась.

- Интересный роман? - спросила она.

Он серьезно посмотрел на нее своими большими глазами, похожими на глаза газели.

- Там описываются нежные чувства, Госпожа Маркиза, - ответил он.

Нежные чувства... Как странно он говорит. Маркиза принялась болтать о пробных снимках, о том, какие ей нравятся больше и какие меньше, и все это время ее не покидало ощущение торжества, ибо она была полной хозяйкой положения - совершенно точно знала, что нужно делать, и что говорить, и когда улыбнуться, и когда снова стать серьезной. Это странным образом напоминало ей детство, когда они с подругами наряжались во взрослые платья и шляпки и начинали играть: "Давайте как будто бы мы важные дамы". Сейчас она тоже играла, представляла, только не даму, как в те времена, - а кого же? Она не знала точно, только это было нечто совсем иное, ведь настоящей дамой она была столько лет в своем поместье, среди старинной мебели, за чайным столом в гостиной в обществе важных стариков и старух, от которых пахнет смертью.

Фотограф говорил мало. Он слушал маркизу. Соглашался, кивал головой или просто молчал, а она с удивлением слышала, как льется поток ее собственной речи. Он же был просто манекен, на него можно было не обращать никакого внимания, он был никто, и только для нее самой предназначалось то, что говорила очаровательная блестящая женщина, в которую она превратилась совершенно неожиданно для себя.

Наконец в этой односторонней беседе наступила пауза, и он робко сказал:

- Могу я осмелиться вас о чем-то попросить?

- Ну конечно.

- Можно, я сниму вас здесь, одну, на фоне этого пейзажа?

И только-то? Как он робок, как неподатлив. Она рассмеялась.

- Снимайте сколько хотите, - сказала она. - Здесь так хорошо. Я, может быть, даже вздремну.

- La belle au bois dormant\footnote{Спящая красавица \textit{(франц.)}.}, - быстро проговорил он, но потом, словно устыдившись своей фамильярности, еще раз пробормотал "пардон" и потянулся за аппаратом, который лежал у него за спиной.

На этот раз он не делал никаких указаний, не просил ее принять позу или переменить положение. Он фотографировал ее так, как она сидела, лениво покусывая стебелек цветка. Теперь двигался он сам, заходя то с одной стороны, то с другой, делая снимки во всех ракурсах - анфас, профиль, три четверти.

Ее клонило в сон. Солнце пекло ее непокрытую голову, вокруг вились стрекозы, золотистые и зеленые, невероятно яркие. Она зевнула и прилегла, откинувшись на ложе из папоротника.

- Позвольте, я положу вам под голову мою куртку, Госпожа Маркиза, - сказал он.

Прежде чем она успела ответить, он взял куртку, аккуратно свернул ее так, что получился небольшой валик, и положил на траву. Она опустила голову, и презренная серая куртка вдруг оказалась мягким и приятным изголовьем.

Он стоял возле нее на коленях, делая что-то с аппаратом - должно быть, вставлял пленку, - а она, позевывая, наблюдала за ним сквозь полузакрытые веки и вдруг обратила внимание, что стоит он фактически на одном колене, откинув вторую, короткую ногу в сторону. Она лениво подумала, что ему, наверное, больно на нее опираться. Ботинок был начищен до яркого блеска. Значительно лучше, чем кожаный туфель на другой ноге, и она представила себе, как он по утрам, одеваясь, старательно начищает его сначала щеткой, а потом, наверное, еще и бархоткой.

На руку ей уселась стрекоза. Тельце насекомого изогнулось, словно в ожидании, крылышки ярко блестели. Чего она ждет? Маркиза дунула, и стрекоза улетела, но тут же вернулась опять, настойчиво кружась над лицом.

Месье Поль отложил аппарат, но все еще стоял возле нее на коленях. Она ощущала его пристальный взгляд, устремленный на нее, и подумала про себя: если я пошевельнусь, он поднимется с колен, и все будет кончено.

Она продолжала смотреть на стрекозу, на то, как трепещут яркие крылышки, но прекрасно понимала, что еще минута-другая - и придется переменить положение, что стрекоза может улететь или молчание сделается слишком напряженным, невыносимым и она нарушит его, и все будет испорчено.

Неохотно, против своей воли, она обернулась к фотографу и увидела его огромные глаза, робкие и полные нежности, глядящие на нее с покорностью раба.

- Почему вы меня не поцелуете? - спросила она и вдруг сама испугалась своих слов, словно они разбудили в ней какое-то страшное предчувствие.

Он не ответил. Он не шевельнулся. Он продолжал на нее смотреть. Она закрыла глаза, и стрекоза улетела с ее руки.

Когда фотограф наконец склонился над ней, это было совсем не то, чего она ожидала. Она думала, что он схватит ее и начнет душить в своих объятиях, но ничего подобного не случилось. Было такое впечатление, что снова вернулась стрекоза и гладит, щекочет своими крылышками ее нежную кожу. x x x

Он ушел, проявив при этом необычайный такт и деликатность. Просто исчез, оставив ее наедине с самой собой, так что не было никакой неловкости, смущения или принужденного молчания.

Маркиза лежала на траве, прикрыв рукой глаза и размышляя о том, что с ней произошло, и не испытывала ни малейшего стыда. Мысль ее работала четко и совершенно спокойно. Она обдумывала, как будет возвращаться в отель, не сразу, а через некоторое время, чтобы дать ему возможность дойти прежде нее до пляжа, так что, если кто-нибудь случайно увидит его из отеля, им не придет в голову связать его появление с ней, поскольку она вернется значительно позже, скажем через полчаса.

Она встала, оправила платье, достала из кармана пудреницу с помадой, попудрилась, пытаясь сделать это аккуратно без помощи зеркала. Солнце уже не жгло, как прежде, и с моря дул прохладный ветерок.

Если погода продержится, думала маркиза, я смогу приходить сюда каждый день в это же время. И никто ничего не узнает. Мисс Клей и девочки днем всегда отдыхают. Если мы будем приходить порознь и так же возвращаться, как, например, сегодня, и встречаться на этой полянке, так хорошо укрытой папоротником, никто нас не увидит. До конца отдыха еще три недели. Самое главное, надо молить Бога, чтобы не испортилась погода. Ведь если только пойдут дожди...

Возвращаясь в отель, она пыталась придумать, как им быть, если погода изменится. Не может же она отправиться гулять на скалы в плаще, а потом лежать на траве под ветром и дождем. Есть, конечно, подвальчик у него в ателье. Но в деревне ее могут увидеть. Это опасно. Нет-нет, лучше всего этот мыс, разве что будет лить как из ведра.

Вечером она села и написала своей подруге Элизе: "...Здесь просто прелестно, и я развлекаюсь как обычно, и без мужа, bien entendu!\footnote{Само собой разумеется \textit{(франц.)}.}" Однако она не сообщила никаких подробностей касательно своей победы, упомянула только папоротник и жаркий день. Она думала, что, если не вдаваться в детали, Элиза вообразит себе какого-нибудь богатого американца, который бродит по свету, не связанный делами или семьей.

На следующее утро, одевшись с большой тщательностью - перед этим она долго перебирала весь свой гардероб и наконец остановилась на платье, несколько более нарядном, чем те, которые обычно носят на курорте, что было, однако, сделано с определенной целью, - маркиза отправилась в город, взяв с собой детей и гувернантку. Был базарный день, площадь и мощенные булыжником улицы были запружены народом. В основном это были местные жители из окрестных деревень, но немало было и приезжих, англичан и американцев, которые осматривали достопримечательности, покупали сувениры и открытки или сидели в кафе на углу, наблюдая за толпой.

Маркиза выглядела весьма картинно. Она шла своей неторопливой ленивой походкой, в прелестном платье, без шляпы, но под зонтиком, в сопровождении двух маленьких девочек, которые чинно выступали рядом с ней. Многие оборачивались ей вслед и даже уступали дорогу, отдавая невольную дань ее красоте. Она немного задержалась на рыночной площади, купила какие-то мелочи, которые мисс Клей сложила в свою сумку, а потом, все той же скучающей походкой, лениво отшучиваясь в ответ на вопросы детей, она как бы ненароком направилась к магазину, где были выставлены в витрине фотографии и аппараты фирмы "Кодак".

Там было полно покупателей, ожидающих своей очереди у прилавка, и маркиза, которой некуда было спешить, сделала вид, что рассматривает альбомы местных пейзажей; это, однако, не мешало ей наблюдать за тем, что происходит в лавке. Оба они были здесь, месье Поль, в грубой рубашке, на сей раз розовой, которая была еще хуже голубой, и в своем дешевом сером пиджаке, и его сестра, одетая, как и все продавщицы, в черное шерстяное платье и шаль.

Он, должно быть, видел, как она вошла в магазин, так как почти сразу же вышел из-за прилавка, оставив очередь на попечение сестры, подошел к ней и осведомился, робко и почтительно, чем он может служить. В его обращении не было ни малейшей фамильярности, а во взгляде - ни намека на то, что у них есть общая тайна, и маркиза пристально смотрела ему в глаза, желая удостовериться, что это именно так. Затем она стала с ним обсуждать присланные ей пробные снимки, вовлекая в это обсуждение детей и гувернантку, предлагая последней выбрать те, которые она хотела бы послать в Англию. Она держала его возле себя, обращаясь с ним высокомерно-снисходительно, выразила неудовольствие по поводу некоторых фотографий, на которых, по ее мнению, дети были недостаточно хороши и которые она никак не могла послать маркизу, своему мужу. Фотограф извинялся. Конечно же, эти фотографии недостойны ее детей. Он охотно придет еще раз и сделает сколько угодно пробных снимков, конечно же, без всякого дополнительного вознаграждения. Быть может, на террасе или в саду снимки выйдут более удачными.

Кое-кто из покупателей обернулся в ту сторону, где стояла маркиза. Она чувствовала их взгляды, выражающие восхищение ее красотой, и тем же покровительственным тоном, холодно и даже резко, она велела ему принести какие- то предметы, выставленные для продажи, и он тут же бросился исполнять ее приказание, полный желания ей угодить.

Другие покупатели стали проявлять нетерпение, они переминались с ноги на ногу, ожидая, пока их обслужит его сестра, а она металась в этой толпе от полки к полке, поглядывая время от времени на брата, который так внезапно ее покинул, и ожидая, что он придет наконец к ней на помощь.

И маркиза сжалилась над ним, насладившись досыта. Упоительное возбуждение, которое поднялось в ней при входе в магазин, улеглось, тайная жажда была наконец утолена, и она успокоилась.

- Я как-нибудь извещу вас, - сказала она месье Полю, - и вы придете пораньше утром и поработаете, поснимаете детей. А пока позвольте с вами расплатиться. Сколько я вам должна? Мисс Клей, позаботьтесь, пожалуйста.

И она вышла, дав девочкам знак следовать за собой и даже не сказав ему "до свидания".

К обеду она не переодевалась. Спустилась в ресторан в том же очаровательном платье, и ей казалось, что на террасе, где обедающих было больше, чем обычно, из-за того, что в этот день было много экскурсантов, все говорили и говорили только о ней, о ее красоте, о том, как она прелестно выглядит, сидя за своим столиком в уголке террасы. Ma\^{\i}tre d'h\^otel, официанты, даже сам хозяин то и дело подходили к ней, угодливо кланяясь, и она слышала, как из уст в уста передается ее имя.

Все окружающее, казалось, способствовало ее триумфу: толпа людей, запах еды, вина и сигарет, аромат ярких тропических цветов в кадках, палящие лучи летнего солнца, плеск морской волны. Когда она наконец встала из-за стола и отправилась наверх в сопровождении своих детей, она испытывала счастье, которое, как ей казалось, должна испытывать примадонна после бури оваций.

Девочки вместе с гувернанткой пошли в свою комнату отдыхать, а маркиза, быстро скинув платье и туфли, оделась попроще, на цыпочках спустилась по лестнице, вышла из отеля, пробежала по горячему песку и вмиг оказалась на тропинке, ведущей к заросшему папоротником мысу.

Он уже ждал ее, как она и предполагала, однако ни он, ни она ни словом не обмолвились ни о ее утреннем визите в магазин, ни о том, что привело ее сегодня в эти края. Они сразу направились на вчерашнюю полянку у обрыва, оба одновременно опустились на траву, и маркиза начала болтать, остроумно высмеивая курортную толпу, жалуясь на то, какой шум и суета царили в ресторане от этого обилия людей, как все это было утомительно и беспокойно и как чудесно было сбежать от всех и сидеть здесь, над самым морем, наслаждаясь свежим, чистым воздухом.

Он робко кивал в знак согласия и слушал, как она говорит об этих пустых, незначительных предметах с таким видом, как если бы все красноречие мира изливалось из ее уст, а потом, так же как и накануне, попросил разрешения сделать несколько снимков, и она согласилась, а потом откинулась на траву и закрыла глаза.

В этот жаркий, томительный день маркиза утратила ощущение времени. Как и вчера, вокруг нее вились в папоротнике стрекозы, жаркие лучи солнца падали на ее тело, и, наслаждаясь всем, что с ней происходило, она в то же время испытывала своеобразное удовлетворение - в том, что она делала, не было и тени эмоций. Чувства и мысли не принимали в происходящем никакого участия. С тем же успехом она могла бы сидеть в удобном кресле в косметическом салоне в Париже, где искусные руки разглаживали первые предательские морщины на лице или мыли ей волосы, хотя надо признать, что такого наслаждения те процедуры не давали, вызывая лишь ощущение ленивого довольства.

Снова он ушел, не сказав ни единого слова, тактично и ненавязчиво, чтобы она могла привести себя в порядок, никого не стесняясь. И снова, рассчитав, что он уже скрылся из виду, она поднялась и не спеша направилась в сторону отеля.

С погодой ей везло, дни по-прежнему стояли безоблачные. Каждый день после обеда, когда дети шли наверх отдыхать, маркиза отправлялась гулять и возвращалась около половины пятого, как раз к чаю. Мисс Клей, которая поначалу ахала по поводу ее неутомимости, смирилась с тем, что эти прогулки вошли в распорядок дня. Если маркизе нравится гулять в самую жару, это ее личное дело; похоже, этот ежедневный моцион действительно идет ей на пользу. По крайней мере, она стала по-человечески относиться к ней, гувернантке, да и детей меньше дергает.

Постоянные головные боли и мигрени были забыты, и маркиза, казалось, действительно получает большое удовольствие от этого простенького курортного городка, в обществе гувернантки и двух маленьких девочек.

Прошло две недели, и маркиза стала замечать, что первые восторги и упоение ее романа начинают терять свою прелесть. Не то чтобы месье Поль разочаровал ее в каком-либо смысле, просто для нее самой этот ежедневный ритуал становился привычным делом. Так же как оспа в первый раз прививается очень активно и дает разительный эффект, который при многократном повторении заметно снижается, так и здесь маркиза поняла, что, если она по-прежнему хочет получать удовольствие, она уже не может смотреть на фотографа как на манекен, человека, лишенного какой бы то ни было индивидуальности, или как на coiffeur, который причесывает ей волосы. Теперь для достижения желательного эффекта ей непременно нужно было ранить его самолюбие. Она стала отпускать критические замечания по поводу его наружности - зачем у него такие длинные волосы, почему так плохо одевается. Доставалось даже деловым качествам - он, оказывается, не способен сделать свой магазин доходным, недаром фотографии печатаются на такой дрянной бумаге.

Высказывая подобные замечания, она всматривалась в его лицо и видела, как в его огромных глазах вспыхивает боль и тревога, замечала, как бледнеет лицо, как его охватывает уныние при мысли о том, насколько он ниже ее во всех отношениях, как он ее недостоин. Только после этого в ней разгорался прежний огонь.

Она стала намеренно сокращать часы свиданий. Приходила на папоротниковую поляну с опозданием, и он дожидался ее все с тем же выражением тревоги на лице, и, если в ней к тому времени не возникало желание, готовность к тому, что должно было произойти, она проделывала всю привычную процедуру быстро и неохотно, а затем отправляла его в обратный путь и мысленно видела, как он бредет, хромая, в свою лавку, усталый и расстроенный.

Она по-прежнему разрешала себя фотографировать. Это было непременной частью ритуала, и она видела, что он вкладывает в свое дело много труда, стремится в каждой фотографии достигнуть совершенства, и она обращала это себе на пользу, заставляя его приходить по утрам в отель, где он снимал ее в парке, и она, прелестно одетая, принимала различные позы, то одна, то с детьми, под восхищенными взорами мисс Клей и других обитателей отеля, которые смотрели на нее с террасы или из окон своих номеров.

Контраст между этими утренними сеансами, когда он, наемный служащий, бегал, хромая, взад и вперед, выполняя ее приказания, переставлял штатив то так, то эдак, и неожиданной интимностью дневных свиданий в папоротнике под палящими лучами солнца был для нее единственным стимулом продолжения свиданий в течение третьей недели.

И наконец наступил день, когда погода переменилась, с моря подул холодный ветер, и маркиза не пошла, как обычно, на свидание, а осталась сидеть на балконе, читая роман. Это нарушение привычного распорядка она восприняла с явным облегчением.

На следующий день погода исправилась, и она снова решила пойти на мыс, и в первый раз с тех пор, как они встретились в темном прохладном подвальчике под магазином, он стал ее упрекать, причем голос его от пережитого волнения и беспокойства звучал достаточно резко.

- Я ждал вас вчера весь день, - сказал он. - Что случилось?

Она посмотрела на него с крайним удивлением.

- Погода была скверная, - ответила она. - Мне приятнее было посидеть дома и почитать книжку на балконе.

- Я боялся, что вы заболели, - продолжал он, - я чуть было не пошел в отель, чтобы справиться о вашем здоровье. Я так волновался, что всю ночь не сомкнул глаз.

Он пошел следом за ней в их укромное местечко в папоротниках, встревоженный и огорченный, и, хотя его расстроенный вид оказал на нее возбуждающее действие, ее рассмешило, что он до такой степени забылся, что позволяет себе критиковать ее поступки. Как если бы ее coiffeur в Париже или ее массажистка посмели бы рассердиться, когда она опаздывала к назначенному времени.

- Если вы воображаете, что я считаю себя обязанной являться сюда каждый день, - сказала она, - вы серьезно ошибаетесь. У меня вполне достаточно других дел.

Он немедленно извинился, был так несчастен, униженно просил простить его.

- Вы просто не понимаете, что это для меня значит, - говорил он. - С тех пор, как я вас увидел, жизнь моя совершенно переменилась. Я живу исключительно ради этих встреч.

Эта его покорность доставила ей удовольствие, подстегнув ее интерес к происходящему; к тому же, когда он лежал рядом с ней, она почувствовала жалость к этому несчастному, который так самозабвенно ей предан, зависит от нее, как ребенок. Она гладила его волосы, испытывая при этом чисто материнское сострадание. Бедняжка, тащился вчера ради нее в такую даль, а потом сидел здесь на холодном ветру, такой печальный и одинокий. Она мысленно описывала все это в письме, которое отошлет завтра своей подруге Элизе. "Я очень опасаюсь, что разбила сердце моего Поля. Он слишком серьезно относится к этой affaire de vacance\footnote{Курортная интрижка \textit{(франц.)}.}. Но что же мне делать? Ведь рано или поздно такие вещи надо кончать. Не могу же я ради него изменить всю свою жизнь? В конце концов, он мужчина, как-нибудь он это переживет". Элиза вообразит себе, как этот американец, красавец и баловень судьбы, печально садится в свою роскошную машину и едет куда глаза глядят, с отчаянием в душе.

В тот день, после дневного сеанса, фотограф не ушел от нее, как обычно. Он сидел на траве, устремив взор на огромную скалу, выступающую далеко в море.

- Я принял решение относительно того, что делать дальше, - спокойно сказал он.

Маркиза почувствовала, что назревают драматические события. Неужели он собирается покончить с собой? Как это ужасно! Но он, конечно, подождет, пока она отсюда уедет и вернется домой. Ей совсем необязательно об этом знать.

- Расскажите мне, - ласково попросила она.

- Моя сестра возьмет на себя заботу о магазине, - говорил он. - Я все передам ей, она вполне справится. А я последую за вами, куда бы вы ни поехали, - в Париже или в вашем имении я всегда буду возле вас; когда бы вы ни захотели меня видеть, я всегда буду рядом.

Маркиза похолодела, сердце у нее остановилось.

- Это невозможно, - сказала она. - Вы не можете этого сделать. На что вы будете жить?

- Я человек не гордый, - сказал он. - Я думаю, что вы по доброте душевной уделите мне какую-нибудь малость. Мне много не надо. Я только знаю, что жить без вас не могу, и, значит, единственное, что мне остается, - это следовать за вами везде и повсюду. Я найду себе комнатку в Париже недалеко от вашего дома, и в деревне тоже. Так или иначе, мы найдем возможность бывать вместе. Если любовь так сильна, как наша, трудностей для нее не существует.

Он говорил с обычным своим смирением, однако в его словах чувствовалась неожиданная сила, и она поняла, что для него это не игра, не спектакль, столь неуместный в данный момент, что говорит он совершенно серьезно. Он ведь действительно бросит свой магазин, поедет за ней в Париж, а потом и в имение, когда она туда отправится.

- Вы с ума сошли, - в бешенстве проговорила она, садясь на траве и нисколько не заботясь о том, как она выглядит и в порядке ли у нее волосы. - Как только я отсюда уеду, я уже не буду свободна. Я никак и никогда не смогу с вами встречаться, это было бы слишком опасно - все может открыться. Вы отдаете себе отчет, какое я занимаю положение? И что со мною будет, если узнают?

Он утвердительно кивнул головой. Лицо его было печально, но в то же время хранило решительное выражение.

- Я все это обдумал, - отозвался он. - Но вы же знаете, я очень осмотрителен. Вам никогда не придется тревожиться на этот счет. Мне подумалось, что, может быть, я мог бы получить какое-нибудь место в вашем доме, скажем лакея. То, что пострадает мое достоинство, не играет для меня никакой роли. Я человек не гордый. А наша жизнь могла бы при этом идти примерно так же, как сейчас. Господин маркиз, ваш супруг, верно, человек занятой, днем часто отсутствует, а дети гуляют со своей англичанкой. Как видите, все очень просто, надо только решиться.

Маркиза была настолько потрясена, что не могла вымолвить ни слова. Нельзя себе представить ничего более ужасного, более губительного и позорного, чем его пребывание в доме в качестве лакея. Не говоря уже о его хромоте - ее бросало в дрожь, когда она представила себе, как он ковыляет вокруг стола в их громадной salle a m\`anger\footnote{Столовая \textit{(франц.)}.}, какие муки она будет испытывать при мысли о том, что он находится здесь, в доме, что он ждет, когда она поднимется после обеда к себе в комнату, а потом робкий стук в дверь, приглушенный шепот. Как низко нужно пасть, чтобы терпеть это существо - другого слова и не придумаешь - у себя в доме, знать, что он все время чего-то ждет, на что-то надеется.

- Боюсь, что ваши предложения абсолютно неприемлемы, - твердо сказала она. - И не только ваше пребывание в доме в качестве слуги, но и то, что мы вообще сможем встречаться после моего возвращения домой. Здравый смысл вам должен это подсказать. Наши встречи были... были приятны, однако срок моего пребывания здесь подходит к концу. Через несколько дней за мной и детьми приедет мой муж, он отвезет нас домой, и все будет кончено.

Маркиза встала, как бы подчеркивая окончательность принятого решения, отряхнула смятое платье, пригладила волосы, попудрила нос и, протянув руку за сумочкой, стала искать там бумажник.

Она достала несколько купюр по десять тысяч франков.

- Это для вашего магазина, - сказала она. - Может быть, нужно что-то отремонтировать, усовершенствовать. И купите что-нибудь вашей сестре. А главное, помните, я всегда буду вспоминать о вас с нежностью.

Взглянув на него, она с ужасом увидела, что он бледен как полотно. Губы его судорожно двигались, он поднялся на ноги.

- Нет-нет, - говорил он. - Я никогда их не возьму. Это дурно, жестоко, как вы могли об этом подумать?

Он вдруг заплакал, закрыв лицо руками, все тело его содрогалось от рыданий.

Маркиза стояла и смотрела на него в полной беспомощности. Она не знала, уйти ли ей или остаться. Он так отчаянно рыдал, что она опасалась истерического припадка и не знала, к чему это может привести. Ей было жаль его, безумно жаль, но еще больше она жалела себя, ибо сейчас, когда они расставались, он предстал перед ней в таком смешном, нелепом виде. Мужчина, который не может совладать со своими чувствами, всегда жалок. Даже эта поляна среди папоротников, которая прежде казалась такой уютной и ласковой, приобрела какой-то грязный, постыдный вид. Там валялась его рубашка, зацепившись за стебли папоротника, - можно было подумать, что это прачка разложила на солнце старое белье для просушки; рядом лежали галстук и дешевая фетровая шляпа. Для полноты картины не хватало только апельсиновых корок и серебряных оберток от шоколада.

- Прекратите немедленно, - сказала она вдруг, придя в ярость. - Возьмите себя в руки, ради Бога.

Рыдания прекратились. Он отнял руки от залитого слезами лица и смотрел на нее, весь дрожа, глазами, полными муки.

- Я в вас ошибся, - сказал он. - Теперь я знаю, кто вы такая на самом деле. Вы дурная женщина, вы губите ни в чем не повинных людей, таких, как я. Я все расскажу вашему мужу.

Маркиза ничего не сказала. Он просто сошел с ума, он не в себе...

- Да-да, - продолжал фотограф, все еще всхлипывая. - Именно это я и сделаю. Как только ваш муж приедет за вами, я все ему расскажу. Покажу фотографии, которые были сделаны здесь, на этой поляне. У него не останется никаких сомнений в том, что вы ему неверны, что вы испорченная женщина. И он мне поверит. Не может не поверить. Неважно, что он после этого сделает со мной. Невозможно страдать больше, чем я страдаю сейчас. А вот ваша жизнь, она будет кончена, это я вам обещаю. Узнает ваш муж, узнает английская мисс, хозяин отеля - я всем расскажу, как вы здесь проводили время.

Он потянулся за своей курткой, накинул на плечо ремешок от фотоаппарата, и маркизу охватила паника. Сердце заколотилось, перехватило горло. Он ведь и в самом деле выполнит свои угрозы, будет торчать в отеле, в холле, возле конторки портье, дожидаясь, когда приедет Эдуард.

- Послушайте меня, - начала она, - мы с вами что-нибудь придумаем, может быть, удастся что-то устроить.

Но он не обращал на нее никакого внимания. Его бледное лицо выражало решимость. Он нагнулся, чтобы подобрать свою палку, которая лежала у края скалы, и в этот момент в самой глубине ее души возникло ужасное, непреодолимое желание, оно захлестнуло все ее существо, из него родился импульс, с которым она уже не могла совладать. Она подалась вперед, вытянула руки и подтолкнула это склоненное неустойчивое тело. Фотограф не проронил ни звука. Рухнул вниз и исчез.

Маркиза бессильно опустилась на колени. Она не шевелилась. Она ждала. Чувствовала, что пот заливает ей лицо, стекает по шее, струится по всему телу. Ладони тоже были мокрые. Она ждала, стоя на коленях на поляне, и, наконец, немного остынув, достала платок и вытерла мокрый лоб, лицо и руки.

Потом ей вдруг стало холодно, она начала дрожать. Она встала и почувствовала, что ноги держат, не подгибаются, как она опасалась. Огляделась вокруг поверх папоротника - никого не было видно. Как обычно, она была одна на всем мысу. Минут через пять она заставила себя подойти к краю обрыва и заглянуть вниз. Было время прилива. Море спокойно плескалось у основания утеса. Оно вскипало, заливало прибрежные камни, потом отступало и вновь кидалось на утес. На скале тела не было видно, да это было и невозможно, скала уходила в море почти отвесно. Не было видно его и в воде. Если бы он всплыл, на гладкой поверхности спокойного моря это сразу было бы заметно. Упав в воду, он, очевидно, сразу же пошел ко дну.

Маркиза отвернулась и стала собирать свои вещи. Она попыталась расправить примятый папоротник, чтобы скрыть следы их посещений, однако тайником пользовались слишком долго, и вернуть ему прежний девственный вид было невозможно. Впрочем, может быть, это и не имеет значения. Может, сочтут это вполне естественным - люди часто приходят сюда на мыс посидеть на покое.

Вдруг у нее задрожали колени, и ей пришлось сесть на землю. Она подождала несколько минут, потом взглянула на часы. Она понимала, что важно запомнить время, это могло пригодиться. Самое начало четвертого. Если ее спросят, она сможет сказать: "Да, я была на мысе в половине четвертого, но ничего не слышала". То, что она скажет, будет правдой. Лгать ей не придется. Она скажет правду.

Она вспомнила, что сегодня, слава Богу, не забыла положить в сумочку зеркальце. Достала его и со страхом взглянула на свое лицо, белое как мел, покрытое пятнами, - чужое лицо. Она тщательно напудрилась - никакого впечатления. Мисс Клей сразу почует неладное. Попробовала слегка нарумянить щеки, но румяна резко выступили на бледной коже, словно красные кружки на щеках у клоуна.

"Единственное, что можно сделать, - подумала она, - это пойти и выкупаться в море. Купальник можно надеть в кабине на пляже. Тогда, если я вернусь в отель с мокрыми волосами и влажным лицом, это будет выглядеть естественно - я просто выкупалась, и это тоже не будет ложью".

Она пошла в обратный путь вдоль обрыва, чувствуя слабость в ногах, словно много дней провела в постели, и когда наконец дошла до пляжа, то так дрожала, что боялась: вот-вот упадет. Больше всего на свете ей хотелось лечь в кровать в своей комнате в отеле, закрыть ставни, даже окна и спрятаться, укрыться от всех в темноте. Но нужно заставить себя сыграть роль до конца, так, как было задумано.

Маркиза зашла в кабину и разделась. Сиеста подходила к концу, и на пляже уже были люди, кто-то читал, другие просто дремали на солнце. Она скинула свои туфли на веревочной подошве, натянула шапочку и вошла в воду. Плавая в спокойном теплом море, она пыталась себе представить, кто на пляже обратил на нее внимание, наблюдал за ней, а потом может сказать: "Разве вы не помните, мы же видели, как часа в четыре одна женщина пришла на пляж со стороны мыса?"

Она сильно замерзла, однако продолжала плавать, взад-вперед, взад-вперед, напряженно двигая руками, как вдруг увидела, как мальчуган, игравший с собакой, указал на какую-то точку вдалеке, и пес с отчаянным лаем бросился к этой точке - скорее всего, это была доска. Маркизу охватил безумный, тошнотворный страх, от которого она чуть не потеряла сознание, и она выбралась на песок, с трудом добрела до кабины и легла там на деревянном полу, закрыв лицо руками. Она подумала, что если бы она оставалась в воде, то непременно заплыла бы подальше и вдруг коснулась бы ногой его тела - его вполне могло отнести к пляжу. x x x

Через пять дней должен был приехать на автомобиле маркиз, забрать жену и детей с гувернанткой и отвезти их домой. Маркиза заказала телефонный разговор с ch\^ateau\footnote{\emph{Шат\'о} - богатый аристократический дом в сельской местности \textit{(франц.)}.} и спросила мужа, не может ли он приехать пораньше. Да, погода все еще держится, сказала она, но ей что-то надоел этот городишко. Здесь слишком много народа, шумно, да и кухня оставляет желать много лучшего. Все ей тут опротивело, так хочется оказаться снова дома, говорила она мужу, она соскучилась без своих вещей; и в саду сейчас, наверное, так красиво.

Маркиз выразил сожаление по поводу того, что она так скучает, но все-таки ей придется потерпеть денька три. У него все время рассчитано, и он никак не может приехать раньше. Тем более что надо будет заехать в Париж, там у него деловое свидание. Обещает быть у нее в четверг утром, и после обеда они двинутся в обратный путь.

- Я надеялся, - сказал он, - что вам захочется провести там со мною конец недели, чтобы я тоже мог раз-другой окунуться в море. Ведь номер остается за вами до понедельника, разве не так?

Нет, нет, она уже сказала хозяину, что в четверг они уезжают, и он уже сдал их апартаменты кому-то другому. Здесь такая масса народа, что, право же, все очарование этого местечка пропало, уверяла она мужа. А в выходные дни просто невыносимо, Эдуарду совсем не понравится. Пожалуйста, пусть он постарается приехать в четверг с утра, так, чтобы можно было пораньше пообедать и сразу ехать.

Маркиза повесила трубку и вышла на балкон. Она сидела в шезлонге и делала вид, что читает, но на самом деле прислушивалась, ожидая, что послышатся шаги, а потом в комнате зазвонит телефон, это будет хозяин, он станет страшно извиняться и попросит ее спуститься вниз, в контору. Дело, видите ли, очень деликатное, но к нему тут пришли из полиции. Они почему-то считают, что Госпожа Маркиза может им помочь. Телефон не звонил, и голосов тоже не было. Жизнь шла своим привычным путем. Долгие часы складывались в нескончаемый день. Обед на террасе, суетливые угодливые официанты, привычные лица за столиками или, напротив, новые люди, болтовня детей и нотации мисс Клей, которая учит их манерам. И все это время маркиза ждет, прислушивается... Она заставляла себя есть, но это было трудно, ей казалось, что она жует опилки. После обеда она поднималась к себе и, пока дети отдыхали, сидела в шезлонге на балконе; потом все спускались на террасу к чаю, но, когда наступало время второго купания и дети отправлялись на пляж, она оставалась в отеле. Она немного простудилась, объясняла она мисс Клей, ей не хочется лезть в воду. И она по-прежнему сидела у себя на балконе и читала книгу.

Ночью, закрывая глаза и пытаясь уснуть, она снова ощущала под руками его плечи, снова чувствовала, как его склоненное тело подалось и рухнуло вниз, когда она его толкнула. Как легко он упал и скрылся из виду. Вот был здесь, а через секунду - пустота. И ни малейшего движения, ни единого звука.

Днем она подолгу смотрела на утес, пытаясь разглядеть, нет ли там какого движения, не ходят ли люди - кажется, это называется "полицейский патруль"? Но утес безмятежно поблескивал под палящим солнцем, в папоротниках никого не было.

Два раза мисс Клей предлагала отправиться в город и пройтись по магазинам, но маркиза каждый раз находила какие-то отговорки.

- Там всегда такая толкотня, - говорила она. - И так жарко. Это совсем не полезно детям. В саду возле отеля гораздо приятнее, там есть такая прекрасная тенистая лужайка, где всегда тихо и спокойно.

Сама она не выходила из отеля. При мысли о пляже у нее сразу же появлялась боль в желудке и тошнота. Гулять она тоже не ходила.

- Пройдет эта досадная простуда, - говорила она мисс Клей, - и опять все будет хорошо.

Она все сидела на балконе, перелистывая страницы журнала, который читала уже десятки раз.

Наутро третьего дня, перед самым обедом, девочки прибежали на балкон, размахивая флажками-вертушками.

- Посмотрите, maman, - кричала Элен, - у меня красный, а у Селесты синий. После чая мы будем строить башни на пляже, а флажки воткнем сверху.

- Где вы их взяли? - спросила маркиза.

- На площади, - ответили девочки. - Сегодня утром мы ходили в город вместо того, чтобы играть в саду. Мисс Клей хотела получить свои фотографии, они сегодня должны были быть готовы.

Маркиза сидела не шевелясь. Она была в состоянии шока.

- Бегите в свою комнату, - наконец проговорила она. - Приведите себя в порядок перед обедом.

Она слышала, как дети болтали с гувернанткой в ванной. Через минуту мисс Клей вышла на балкон. Она плотно прикрыла за собой дверь. Маркиза заставила себя посмотреть на вошедшую гувернантку. Длинное, несколько глуповатое лицо мисс Клей было серьезно и взволнованно.

- Случилась ужасная вещь, - сказала она. - Я не хотела говорить при детях. Я уверена, вы будете очень расстроены. Бедный месье Поль.

- Месье Поль? - отозвалась маркиза. Голос ее был совершенно спокоен, однако в нем была нужная доля заинтересованности.

- Я пошла к нему в ателье за своими карточками, - говорила мисс Клей, - и увидела, что там закрыто. Двери заперты, и жалюзи спущены. Мне это показалось странным, я зашла в pharmacie по соседству и спросила, откроется ли магазин после чая. Мне сказали, что не откроется, мадемуазель Поль слишком расстроена, она сейчас находится у своих родных, которые о ней заботятся. Я спросила, в чем дело, и мне ответили, что случилось несчастье, месье Поль утонул, рыбаки нашли его тело на берегу, в трех милях отсюда.

Рассказывая о том, что произошло, мисс Клей все больше бледнела. Это известие, видимо, глубоко ее поразило. Глядя на ее испуганное лицо, маркиза почувствовала себя увереннее.

- Как это ужасно, - сказала она. - А кто-нибудь знает, когда это случилось?

- Я не могла расспрашивать, в аптеке со мной были дети, - сказала мисс Клей, - но мне кажется, что тело обнаружили вчера. Оно сильно обезображено. Прежде чем упасть в воду, бедняжка разбился о камни. Ужасно, ужасно, я просто не могу об этом думать. А бедная его сестра, что она станет без него делать?

Маркиза сделала ей знак замолчать, так как в комнату входили дети.

Они пошли на террасу обедать, и впервые за эти три дня маркиза немного поела. К ней, как это ни странно, вернулся аппетит. Она сама не понимала, в чем тут дело. Быть может, в том, подумала она, что тайная тяжесть на душе перестала давить с такой силой. Он умер. Тело его нашли на берегу. Об этом уже все знают. После обеда она велела мисс Клей пойти к хозяину отеля и узнать, что ему известно об этом несчастье. Ей было велено сказать, что маркиза очень огорчена и расстроена. Пока она ходила, маркиза отвела девочек наверх, в номер.

Вдруг зазвонил телефон. Вот оно. Вот то, чего она так боялась. Сердце у нее замерло. Она сняла трубку и стала слушать.

Звонил хозяин отеля. Он сказал, что к нему только что заходила мисс Клей. Сказал, что со стороны маркизы весьма любезно проявить сочувствие в связи с ужасным несчастьем, которое постигло месье Поля. Он, конечно, сообщил бы вчера об этом, но его остановило опасение, что это известие слишком расстроит его гостей. Люди начинают чувствовать себя неуютно, когда на морском курорте кто-то тонет. Да, конечно, полицию вызвали немедленно, как только нашли тело. Они пришли к заключению, что месье Поль сорвался и упал, гуляя по прибрежным склонам. Он, по-видимому, очень любил фотографировать морские пейзажи. И конечно, при его физическом недостатке очень легко мог оступиться. Сестра постоянно предупреждала его, чтобы он был осторожнее. Очень, очень печальная история. Такой был приятный молодой человек. Все его любили. И врагов у него никогда не было. А какой художник! Ведь Госпожа Маркиза осталась довольна его работой? Такие прелестные этюды - и она сама, и дети. Да, очень приятно. Он непременно доведет это до сведения мадемуазель Поль, а также и то, как была расстроена Госпожа Маркиза. Да, конечно, она будет благодарна, если будут присланы цветы, а может быть, и записочка с выражением соболезнования. Бедная женщина, она в полном отчаянии. Нет, день похорон еще не назначен...

Когда он повесил трубку, маркиза позвала мисс Клей и велела ей нанять такси и поехать в соседний город, расположенный в семи милях от отеля, где было больше магазинов и где, как ей помнится, была отличная цветочная лавка. Мисс Клей должна купить цветов - самые лучшие лилии, которые найдутся, - сколько бы это ни стоило, а маркиза напишет записку.

А когда вернется, пусть оставит цветы и записку хозяину отеля, а уж он позаботится о том, чтобы их доставили мадемуазель Поль.

Маркиза написала записку, которую мисс Клей должна была прикрепить к цветам. "С глубоким сочувствием по поводу Вашей утраты". Она дала гувернантке денег, и та отправилась за такси.

Немного позже она пошла с детьми на пляж.

- Ваша простуда уже прошла, мама? - спросила Селеста.

- Да, моя крошка, теперь мама снова может купаться.

И она вошла в теплую податливую воду и плескалась там вместе с детьми.

Завтра приедет Эдуард. Завтра он приедет сюда на своей машине и увезет их, и длинные, бесконечные мили белых пыльных дорог пролягут между ней и этим отелем. Она никогда больше не увидит ни отеля, ни этого городишка, ни мыса, и этот месяц на морском курорте изгладится из ее памяти, словно его никогда не было.

Когда я умру, думала маркиза, устремив взгляд в сторону горизонта, Бог меня накажет. Я прекрасно все понимаю. Я виновата, я лишила человека жизни. Когда я умру, меня будет судить Бог. А пока я буду хорошей женой Эдуарду, хорошей матерью Селесте и Элен. С этого дня я постараюсь стать хорошей женщиной. Буду стараться искупить свою вину - стану добрее к родным, друзьям, слугам, ко всем людям.

Впервые за четыре дня она провела спокойную ночь.

На следующее утро приехал муж, она в это время еще завтракала. Она была так рада его видеть, что вскочила с кровати и обвила его шею руками. Маркиз был тронут.

- Кажется, моя девочка все-таки скучала без меня? - сказал он.

- Скучала? Ну конечно, скучала. Поэтому и звонила. Я так хотела, чтобы вы поскорее приехали.

- И вы твердо решили ехать сегодня после обеда?

- О да! Я не могу здесь больше оставаться. Вещи уже уложены, осталось положить только то, что еще в ходу.

Он сидел на балконе, пил кофе и смеялся тому, что говорили ему дети, пока она одевалась и складывала в чемодан свои личные вещи. Комната, которую она считала своей в течение целого месяца, опустела, приобрела безличный нежилой вид. Она торопливо убирала мелочи, что лежали на туалетном столике, на каминной полке, на тумбочке у кровати. Скоро придет femme de chambre, принесет чистое белье и будет заново готовить номер для следующих постояльцев. А ее, маркизы, здесь уже не будет.

- Послушайте, Эдуард, - обратилась она к мужу, - зачем нам дожидаться обеда? Гораздо интереснее было бы пообедать где-нибудь по дороге. Мне почему-то всегда грустно оставаться в отеле, да еще обедать, после того как уплачено по счету. Терпеть не могу это состояние: ждать как будто уже нечего, а все равно ждешь. Раз уж все кончено, даже чаевые розданы, - хочется поскорее уехать.

- Как вам угодно, - согласился муж. Его глубоко тронула бурная радость, с которой она его встретила, и теперь он готов был удовлетворить любой ее каприз. Бедная девочка, как ей было одиноко без него. Он должен ее за это вознаградить.

Когда зазвонил телефон, маркиза была в ванной, она стояла перед зеркалом и подкрашивала губы.

- Будьте добры, поговорите, пожалуйста, - крикнула она мужу. - Это, наверное, консьерж по поводу багажа.

Маркиз взял трубку и через минуту позвал жену.

- Это вас, дорогая. Тут пришла какая-то мадемуазель Поль, она просит позволения повидать вас и поблагодарить за цветы, пока вы еще не уехали.

Маркиза ответила не сразу, и, когда она вошла в спальню, ее мужу показалось, что эта помада отнюдь не делает ее привлекательнее. Она словно осунулась, постарела. Как странно. Наверное, она поменяла помаду. Этот цвет ей совсем не идет.

- Ну, что ей сказать? - спросил он. - Вам, наверное, совсем не хочется сейчас разговаривать с этой особой - кто она, кстати, такая? Хотите, я спущусь вниз и отделаюсь от нее?

Маркиза колебалась, казалась обеспокоенной.

- Нет, - сказала она, - не надо, пожалуй, я поговорю с ней сама. Дело в том, что это трагическая история. Она и ее брат держали в городе небольшой магазинчик, фотоателье. Они делали для меня кое-какие работы - несколько моих портретов, детские фотографии, - а потом случилась ужасная вещь, брат утонул. Я сочла себя обязанной послать цветы.

- Это было очень любезно с вашей стороны оказать ей такое внимание. Показывает, как вы добры. Однако стоит ли еще себя утруждать? У нас ведь все готово к отъезду.

- Вы ей так и передайте. Скажите, что мы буквально через минуту уезжаем.

Маркиз снова повернулся к телефону, однако, сказав несколько слов, закрыл трубку рукой и обратился к жене.

- Она очень настаивает, - сказал он. - Говорит, что у нее остались какие-то ваши фотографии, которые она хочет отдать вам лично.

Маркизу охватила паника. Фотографии? Какие фотографии?

- Но я уже за все расплатилась, - шепотом, чтобы не было слышно, проговорила она в ответ. - Я не понимаю, чего она хочет.

Маркиз пожал плечами.

- Что же ей сказать? Она, кажется, плачет.

Маркиза вернулась в ванную и еще раз провела пуховкой по лицу.

- Скажите ей, чтобы она поднялась сюда в номер, - велела она. - Но предупредите еще раз, что мы через пять минут уезжаем. А вы возьмите детей и отведите их в машину. И мисс Клей пусть тоже идет. Я поговорю с этой женщиной наедине.

Когда муж вышел, она еще раз окинула взглядом комнату. Там ничего не осталось, кроме ее перчаток и сумочки. Еще одно движение, а потом закрыть дверь, спуститься в лифте вниз, кивнуть на прощание хозяину отеля, и все - она свободна.

В дверь постучали. Маркиза ждала у входа на балкон, плотно сцепив на груди руки.

- Entrez, - сказала она.

Мадемуазель Поль открыла дверь. Лицо ее опухло от слез и было покрыто пятнами; длинное старомодное траурное платье едва не касалось пола. Она постояла в нерешительности на пороге, а потом двинулась вперед - в ее хромоте было что-то гротескное - с таким трудом, словно каждый шаг причинял ей мучительную боль.

- Госпожа Маркиза, - начала она, но губы у нее задрожали, и она расплакалась.

- Пожалуйста, успокойтесь, - мягко сказала маркиза. - Я ужасно сожалею о том, что произошло.

Мадемуазель Поль достала платок и высморкалась.

- У меня никого и ничего не было в жизни, - проговорила она. - Только он один. Он был так добр ко мне. Что я теперь стану делать? Как мне жить?

- Но ведь у вас есть родные?

- Они бедные люди, Госпожа Маркиза. Я не могу рассчитывать на их помощь. И с магазином я одна, без брата, не справлюсь. Сил не хватит. У меня всегда было слабое здоровье.

Маркиза пошарила в своей сумочке и достала оттуда ассигнацию в двадцать тысяч франков.

- Я понимаю, что это не так уж много, - сказала она, - но для начала, может быть, поможет. К сожалению, у моего мужа нет особых связей в этих краях, но я попрошу его - может быть, он что-то придумает.

Мадемуазель Поль взяла деньги. Странно, она не поблагодарила маркизу.

- Этого мне хватит до конца месяца, - сказала она, - и на то, чтобы оплатить расходы на похороны.

Она открыла сумочку и достала оттуда три фотографии.

- Дома у меня есть еще такие же, - сказала она. - Мне подумалось, что вы так спешили отсюда уехать, что совсем про них забыли. Я нашла их среди фотографий и негативов моего бедного брата в подвале, где он их проявлял и печатал.

Она протянула снимки. Взглянув на них, маркиза похолодела. Да, она совсем забыла. Собственно говоря, она даже и не знала об их существовании. Это были фотографии, снятые в папоротниках. Да, да, там, на поляне, забыв обо всем на свете, полная страстной неги, она частенько дремала, положив под голову его куртку, и слышала сквозь сон, как щелкает камера. Это придавало их встречам особую пикантность. Некоторые снимки он ей показывал. Но этих она не видела.

Она взяла фотографии и положила их в сумочку.

- Вы говорите, что у вас есть и другие? - спросила она безразличным тоном.

- Да, Госпожа Маркиза.

Она заставила себя посмотреть женщине в глаза. Они распухли от слез, однако в самой глубине, несомненно, поблескивали.

- Чего вы от меня хотите? - спросила маркиза.

Мадемуазель Поль оглядела гостиничный номер. Оберточная бумага на полу, корзина, полная мусора, скомканные простыни на незаправленной кровати.

- Я потеряла брата, - говорила женщина, - мою единственную опору, смысл всей моей жизни. Госпожа Маркиза приятно провела время на курорте и теперь возвращается домой. Думаю, Госпоже Маркизе не захочется, чтобы ее муж или родные увидели эти фотографии?

- Вы правы, - сказала маркиза. - Я и сама не желаю их видеть.

- В таком случае, - продолжала мадемуазель Поль, - двадцать тысяч франков - это слишком ничтожная плата за столь приятный отдых.

Маркиза снова заглянула в сумочку. Там были две банкноты по тысяче франков и несколько сотенных.

- Вот все, что у меня есть, - сказала она. - Пожалуйста, возьмите.

Мадемуазель Поль снова высморкалась.

- Я считаю, что и меня и вас гораздо больше устроит, если мы придем к более долгосрочному соглашению, - сказала она. - Теперь, когда мой бедный брат меня покинул, будущее для меня так неверно, так неопределенно. Мне, может быть, даже не захочется жить здесь, где все наполнено печальными воспоминаниями. Я все задаю себе вопрос, как, каким образом встретил свою смерть мой несчастный брат. Накануне того дня, как ему исчезнуть, он ходил на этот папоротниковый мыс и вернулся ужасно расстроенным. Я видела, что его что-то огорчило, но не спросила, в чем дело. Быть может, он собирался кого-то встретить, подружку, например, а она не пришла. На следующий день брат снова туда отправился и больше уже не вернулся. Дали знать в полицию, а потом, через три дня, нашли его тело. Я ничего не сказала в полиции о том, что можно предполагать самоубийство, они считают, что это несчастный случай, и я с ними согласилась. Но у моего брата было такое чувствительное сердце, Госпожа Маркиза. В расстройстве он был способен сотворить все что угодно. Если мне станет слишком грустно от всех этих мыслей, то, возможно, захочется пойти в полицию. Быть может, я даже выскажу предположение, что мой несчастный брат покончил с собой из-за несчастной любви. А то и разрешу им поискать в его вещах - вдруг найдутся какие фотографии.

В полной панике маркиза услышала за дверью шаги мужа.

- Вы идете, дорогая? - позвал он, распахивая дверь и входя в комнату. - Вещи уже все погружены, и дети капризничают, им хочется поскорее ехать.

Он поздоровался с мадемуазель Поль, та в ответ сделала книксен.

- Я вам дам свой адрес, - говорила маркиза, - и в Париже, и в деревне. - Маркиза лихорадочно шарила в сумочке в поисках визитной карточки. - Надеюсь, через неделю-другую вы дадите о себе знать.

- Возможно, что и раньше, Госпожа Маркиза, - сказала мадемуазель Поль. - Если я уеду отсюда и окажусь в ваших краях, я непременно засвидетельствую мое нижайшее почтение вам и вашим деткам и английской мисс, их гувернантке. У меня есть друзья, которые живут неподалеку от вас. И в Париже у меня есть тоже друзья. Мне всегда хотелось побывать в Париже.

Маркиза обернулась к мужу с сияющей, страшной улыбкой.

- Я тут говорила мадемуазель Поль, что, если ей что-нибудь понадобится, пусть она сразу же обращается ко мне.

- Разумеется, - подтвердил ее муж. - Я искренне сожалею о вашем несчастье. Хозяин отеля все мне рассказал.

Мадемуазель Поль снова присела, переводя взгляд с маркиза на его жену.

- Мой брат - это все, что у меня было в жизни, Господин Маркиз, - сказала она. - Госпожа Маркиза знает, что он для меня значил. Мне очень приятно сознавать, что я могу написать ей письмецо, она мне ответит, и тогда я не буду чувствовать себя такой одинокой и покинутой. Жизнь порою очень неласкова к человеку, когда он один на свете. Могу я пожелать вам счастливого пути, Госпожа Маркиза, и приятных воспоминаний о том, как вы здесь отдыхали? А главное, чтобы у вас не было никаких сожалений.

Мадемуазель Поль снова сделала книксен и, хромая, вышла из комнаты.

- Как она безобразна, бедняжка, - сказал маркиз. - Насколько я понял со слов хозяина, брат ее тоже был калека.

- Да...

Маркиза защелкнула сумочку. Взяла перчатки. Протянула руку за темными очками.

- Любопытная вещь, - говорил маркиз, пока они шли по коридору. - Такое часто передается по наследству. - Он остановился, на минуту замолчал, нажимая кнопку, чтобы вызвать лифт. - У меня есть один старинный друг, Ришар дю Буле, вы никогда с ним не встречались? Он был калека, такой же, каким, по-видимому, был и этот несчастный фотограф, однако, несмотря на это, его полюбила прелестная молодая девушка, абсолютно нормальная, и они поженились. У них родился сын, и у него оказалась такая же изуродованная ступня, как и у отца. Дурная кровь, никуда от этого не денешься.

Они вошли в кабину лифта, и дверца за ними захлопнулась.

- Вы уверены, что не хотите изменить свое решение и остаться здесь пообедать? Вы бледны, а путь нам предстоит неблизкий.

- Нет-нет, лучше поедем.

В холле собрались служащие отеля, чтобы попрощаться с маркизой, - хозяин, портье, консьерж, метрдотель.

- Приезжайте еще, Госпожа Маркиза, здесь вам всегда будут рады. Так было приятно вам служить. Без вас отель много потеряет.

- До свидания... до свидания.

Маркиза села в машину рядом с мужем. Они выехали с территории отеля и свернули на шоссе. Мыс, горячий песок пляжа, море - все это оставалось позади. А перед ней лежала длинная прямая дорога к дому, где она будет наконец в безопасности, где ее ждет покой. Покой?..

Дафна Дю Морье.

На грани

Перевод М. Шерешевской.

OCR: Игорь Корнеев

Примечание: В тексте использованы форматирующие операторы LaTeX'а:

\textit{...} - курсив

\footnote{...} - сноска

Он спал минут десять. Наверняка не больше. Чтобы развлечь отца, Шейла принесла из кабинета альбом со старыми фотографиями, и они вместе перебирали их и смеялись. Казалось, ему стало гораздо лучше. Сиделка решила, что ничего не случится, если она покинет пост и выйдет пройтись до обеда, оставив больного на попечение дочери, а миссис Манни села в машину и отправилась сделать прическу. Доктор заверил их, что кризис уже позади и теперь нужны только тишина, покой и чтобы никаких волнений.

Шейла стояла у окна и смотрела в сад. Она, разумеется, не уедет, пока отец в ней нуждается, - нельзя же его оставить, раз состояние его все еще внушает сомнение, нет, это не в ее правилах. Правда, в Театральной лиге ей предлагают главные роли в шекспировских комедиях, намеченных там к постановке, и если она откажется, такой шанс, возможно, уже не представится. Розалинда... Порция... Виола. Особенно Виола - голубая мечта! Страждущее сердце, таящееся под покровом обмана, мистификация, разжигающая аппетит.

Шейла невольно улыбнулась, заправила волосы за уши, откинула голову, подбоченилась, вживаясь в образ Цезарио, и вдруг услышала, что отец зашевелился на постели, и увидела, как он пытается сесть. Он пристально смотрел на нее, словно не веря своим глазам, лицо его выражало ужас.

- Нет! Нет! - крикнул он. - О Джинни!.. О Бог мой!

Она бросилась к нему:

- Что тебе, милый? Что с тобой?

Но он сделал отстраняющий жест, качая головой, и рухнул на подушки, и она поняла: он умер.

Выбежав из комнаты, она стала звать сиделку. Но тут же вспомнила: сиделка пошла пройтись. Гуляет, возможно, где-нибудь в поле, да мало ли где. Шейла бросилась вниз - найти мать. Но в доме было пусто, а двери гаража стояли настежь: мать, верно, куда-то уехала на машине. Почему вдруг? Зачем? Она и словом не обмолвилась, что куда-то собирается. Шейла метнулась к телефону в холле, трясущимися руками набрала номер врача, но, когда раздался звук соединения, ей ответил не сам доктор, а голос магнитофонной ленты, безличный, автоматический:

- Говорит доктор Дрей. До пяти часов я не смогу вас принять. Но ваш вызов будет зарегистрирован. Пожалуйста, ваши данные...

Затем раздался щелчок, какой слышится, когда уточняешь время и механический голос сообщает: "С третьим сигналом будет два часа сорок две минуты двадцать секунд".

Шейла повесила трубку и стала лихорадочно искать в телефонной книге номер ассистента доктора Дрея - молодого врача, только-только начавшего практиковать, - она даже не знала его в лицо. Но на этот раз трубка ответила человеческим голосом - говорила женщина. Где-то в отдалении плакал ребенок, бубнило радио, и Шейла слышала, как женщина нетерпеливо цыкнула на ребенка.

- Это Шейла Манни из Большого Марсдена, вилла Уайтгейт. Пожалуйста, попросите доктора приехать к нам немедленно. Кажется, мой отец умер. Сиделка вышла, я одна. А доктора Дрея нет дома.

Голос у нее прервался, но ответ женщины - мгновенный, сочувственный: "Сейчас же разыщу мужа" - не требовал дальнейших объяснений. Да Шейла и не могла говорить. В слепом тумане она повернулась к телефону спиной и побежала назад - в спальню. Отец лежал в той же позе, в какой она его оставила, выражение ужаса застыло у него на лице. Она подошла к постели, опустилась на колени, поцеловала холодеющую руку, и слезы потекли у нее по щекам.

- Почему? - спрашивала она себя. - Что случилось? Что я такое сделала?

Когда он закричал, назвав ее ласкательным именем Джинни, дело было явно не в том, что он проснулся от внезапной боли. Нет, видимо, совсем не в том. Он крикнул так, будто обвинял ее в чем-то, будто она сделала нечто ужасное, немыслимое, чему нельзя даже поверить.

- Нет! нет!.. О Джинни... О Бог мой!

А когда она ринулась к нему, попытался не допустить к себе и мгновенно умер.

Что же я такого сделала, думала она. Нет, это невыносимо, невыносимо. Она встала, почти ничего не видя от слез, подошла к открытому окну, и оттуда, через плечо, взглянула на кровать. Что-то изменилось. Отец уже не смотрел на нее в упор. Он лежал спокойно. Ушел в небытие. Что бы ни случилось, случилось Тогда, в прошлом, в ином временном измерении, а теперь наступило Сейчас, настоящее, частица будущего, которому он уже не принадлежал. Это настоящее, это будущее уже ничего для него не значили - пустота, словно чистые страницы в лежащем у его постели альбоме. Даже если, подумалось ей, он прочитал ее мысли, как это не раз бывало, в них ничего не могло его задеть. Он знал, как мне хочется играть эти роли в постановках лиги, сам поощрял меня и радовался. К тому же я вовсе не собиралась вдруг сорваться и бросить его. Откуда же это выражение ужаса, этот оторопелый взгляд? Откуда? Откуда?

Она поглядела в окно. Осенние листья, словно ковром устлавшие лужайки, вдруг, поднятые порывом ветра, взметнулись вверх, разлетелись птичками во все стороны, покружились в хороводе и вновь, рассыпавшись и перекувыркнувшись, упали на землю. Совсем недавно они, крепко и тесно спаянные с породившим их деревом, все лето напролет сияли густой зеленой кроной, а теперь лежали пожухлые, безжизненные. Дерево отторгало их от себя, и они становились добычей любого бездельного ветра, дувшего над садом. Даже их переливающееся золото было всего лишь отраженным солнечным светом и гасло вместе с закатом, а в тени они и вовсе выглядели ветошью - сморщенные, поникшие, сухие.

Внизу по гравию прошелестела машина; Шейла вышла из комнаты на лестницу и остановилась наверху. Нет, это приехал не доктор, это вернулась миссис Манни. Она как раз входила через парадную дверь в холл, стягивая на ходу перчатки. Волосы, уложенные высокой прической, блестели от лака.

Не ощущая на себе взгляда дочери, она задержалась у зеркала, поправила выбившуюся прядь. Достала из сумочки помаду и провела по губам. В отдалении, со стороны кухни, скрипнула дверь.

- Это вы, сестра? - спросила миссис Манни, поворачивая на звук голову. - Как насчет чаю? Пожалуй, можно накрыть для всех наверху.

И, снова обернувшись к зеркалу, откинула голову, сняла бумажной салфеточкой излишки помады с губ.

Из кухни показалась сиделка. Без форменного платья - в спортивной куртке, взятой у Шейлы для прогулки, - она выглядела непривычно, да и волосы, всегда тщательно уложенные, были растрепаны.

- Какой изумительный день! - заверещала она. - Я совершила целый поход по полям. Дул такой приятный ветерок. В полях не осталось ни одной паутинки. Да, выпьем чаю. Непременно чаю. Ну как там мой больной?

Они живут в прошлом, подумала Шейла, во временном отрезке, которого уже нет. Сиделке вряд ли полезут в горло овсяные оладьи с маслом, которые она, нагуляв аппетит, заранее смакует, а на маму из зеркала, когда она глянет туда чуть спустя, будет смотреть постаревшее, осунувшееся лицо под взгроможденной башней прически. И словно обрушившееся на Шейлу горе обострило ее способность заглядывать вперед, она уже видела сиделку у постели очередного больного, капризного хроника, полной противоположности ее отцу, любившему розыгрыши и шутку, а свою мать, как подобает при трауре, в черном и белом (только черное, мама, конечно, сочтет слишком мрачным) за письмами в ответ на соболезнования - в первую очередь тем, кто поважнее.

И тут обе заметили ее над лестницей, наверху.

- Он умер, - сказала Шейла.

Запрокинутые лица, уставившиеся на нее глаза с выражением "этого не может быть", - то же выражение, какое она прочла на лице отца, только без ужаса, без обвинения, и, когда сиделка, опомнившаяся первой, взбежала по лестнице и промчалась мимо, Шейла увидела, как лицо ее матери, ухоженное и все еще миловидное, словно развалилось, распалось, точно гуттаперчевая маска.

Тебе не в чем себя винить. Ничего такого ты сделать не могла. Это было неизбежно; раньше или позже... Но почему все-таки раньше, а не позже, думала Шейла, потому что, когда умирает отец, остается столько невысказанного. Ведь знай я, что в этот последний час, когда мы сидели вдвоем, смеясь и болтая о всякой ерунде, к его сердцу, словно готовая взорваться бомба с часовым механизмом, подбирается тромб, я вела бы себя совсем иначе - прижалась бы к нему, обняла, поблагодарила бы, по крайней мере, за девятнадцать лет любви и счастья. А так - перескакивала с фотографии на фотографию, потешаясь над устаревшими модами, позевывая украдкой, а он, почувствовав, что мне скучно, уронил альбом и пробормотал:

- Не хлопочи вокруг меня, доченька, я немного подремлю.

Все мы, оказавшись лицом к лицу со смертью, чувствуем одно и то же, сказала ей сестра: могли бы сделать больше, да не сделали. Вначале, практиканткой, я просто места себе не находила. А родственникам в таких случаях еще хуже. Вы пережили огромное потрясение, но надо взять себя в руки ради вашей мамочки... Ради моей мамочки? Мамочка не имела бы ничего против, если бы я тут же куда-нибудь испарилась, чуть было не ответила Шейла. Потому что тогда все внимание, все сочувствие досталось бы ей одной и все говорили бы, как хорошо она держится, а так, пока я в доме, сочувствие будут делить на двоих. Даже доктор Дрей, когда он наконец прибыл вслед за своим ассистентом, потрепал по плечу меня, минуя мамочку, и сказал: "Он очень гордился вами, деточка, и всегда мне это говорил". Да, смерть, решила про себя Шейла, заставляет людей говорить друг другу добрые слова, какие в другое время и не подумали бы сказать... "Разрешите, я сбегаю за вас наверх..." "Позвольте, я подойду к телефону..." "Поставить чайник?.." Поток взаимных любезностей - ни дать ни взять китайские мандарины, отвешивающие друг другу поклоны. И тут же попытка оправдаться в том, что тебя не было на месте, когда произошел взрыв.

Сиделка (ассистенту доктора Дрея):

- Разве я пошла бы пройтись, если бы не была твердо уверена, что он прекрасно себя чувствует. К тому же я думала, что и миссис Манни и мисс Манни обе дома. Я как раз дала ему таблетки...

И так далее и тому подобное.

Словно свидетельница, вызванная в суд, подумала Шейла. Но и все мы так...

Миссис Манни (тоже ассистенту доктора Дрея):

- У меня совершенно вылетело из памяти, что сиделка собирается пройтись. Все ведь на мне - обо всем подумай, распорядись, и я решила дать себе передышку - съездить ненадолго к парикмахеру. Мужу, казалось, стало намного лучше, он был уже совсем самим собой. Да если бы я хоть на миг подумала... Меня ничто не выманило бы из дому, тем паче из его спальни.

- Разве в этом дело? - вмешалась Шейла. - Мы никогда не думаем, никто не думает. Ни ты не подумала, ни сиделка, ни доктор Дрей, ни я сама. Но я единственная видела, как это произошло, и мне никогда в жизни уже не забыть выражения его лица.

Она бросилась по коридору к себе в комнату, рыдая навзрыд, как не рыдала уже много лет - с тех пор, когда почтовый фургон врезался в ее первый, оставленный в проезде автомобиль и превратил прелестную игрушку в груду искореженного металла. Пусть это послужит им уроком. Отучит упражняться в благовоспитанности, утверждаться в благородстве перед лицом смерти, делать вид, будто смерть лишь благое избавление и все только к лучшему. Ведь ни одного из них нисколько не удручает, даже не задевает, что человек ушел навсегда. Но ведь \textit{навсегда}...

Позже вечером, когда все уже легли, - смерть всех, кроме покойного, чрезвычайно утомила! - Шейла прокралась в спальню отца, отыскала альбом, тактично убранный сиделкой на столик в углу, и отнесла к себе. Раньше она не придавала значения собранным в нем фотографиям, привычным, как кипа рождественских открыток, пылящихся в ящике письменного стола, но теперь они стали для нее своеобразным некрологом, ожившей кадрами на экране памяти.

Младенец, весь в оборочках, с разинутым ртом, на подстилке, рядом родители, играющие в крокет. Дядя, убитый в Первую мировую войну. Снова отец, уже не младенец на подстилке, а в бриджах и с крикетной битой, не по росту длинной. Виллы дедушек и бабушек, которых давно нет на свете. Дети на пляже. Пикники на вересковых полянах. Потом Дартмут, фотографии военных кораблей. Групповые снимки стоящих в ряд мальчиков, юношей, мужчин. Маленькой, она очень гордилась, что может сразу найти его: "Вот ты где; вот это - ты" - самый низенький мальчик в конце шеренги, но на следующей фотографии - повыше, во втором ряду, а потом - высокий и - откуда только что взялось! - красивый, совсем уже не мальчик, и она быстро листала страницы, потому что их заполняли фотографии с одними видами - Мальта, Александрия, Портсмут, Гринвич. Собаки, которых он завел, а она в глаза не видела. "Вот это старина Панч..." (Панч, любовно рассказывал он, всегда чуял, когда его судно должно вернуться в порт, и сидел, ожидая наверху у окна.) Морские офицеры на осликах... Они же, играющие в теннис... состязающиеся в беге, - довоенные снимки, невольно вызывавшие в памяти строку: "Судьбы своей не зная, ее резвятся жертвы", потому что со следующей страницы все было ужасно печально: корабль, который он так любил, взлетел на воздух, а многие молодые лица, улыбавшиеся с фотографий, погибли. "Бедняга Манки Уайт. Останься он в живых, был бы сейчас адмиралом". Она пыталась представить себе белозубого Манки Уайта с фотографии адмиралом - лысым, тучным - и где-то в самой глубине души радовалась, что он умер, хотя отец и сокрушался - какая потеря для флота! Еще офицеры, еще корабли. Великий день, когда сам Маунтбаттен посетил корабль, командиром которого был отец, встретивший его у борта со всем экипажем. Внутренний двор в Букингемском дворце. Отец, позирующий фотографу из газеты и с гордостью демонстрирующий свои медали.

- Ну вот, мы скоро дойдем и до тебя, - произносил отец, переворачивая страницу, после которой появлялась весьма помпезная - в полный рост и вряд ли предназначавшаяся отцу - фотография ее матери, которой он бесконечно гордился: мать была в вечернем платье, с тем слащавым выражением лица, которое было Шейле так хорошо знакомо. Ребенком она никак не могла понять, зачем это папе понадобилось влюбиться, а уж если мужчинам иначе нельзя, почему он не выбрал другую девушку - смуглую, таинственную, умную, а не такую обыкновенную особу, которая сердилась без всякой на то причины и круто выговаривала каждому, кто опаздывал к обеду.

Офицерская свадьба, мама с победоносной улыбкой - это выражение на ее лице было Шейле также хорошо знакомо: оно появлялось всякий раз, когда миссис Манни добивалась своего, что ей почти всегда удавалось, - и отец, тоже улыбающийся, но совсем другой - не с победоносной, а просто со счастливой улыбкой. Подружки невесты в допотопных, полнивших их платьях - мама, надо думать, специально выбрала таких, какие не могли ее затмить, - и дружка жениха, папин приятель Ник, тоже офицер, но далеко не такой красивый, как папа. На одном из ранних групповых снимков на корабле Ник выглядел лучше, а здесь казался надутым и словно чем-то недовольным.

Медовый месяц, первый дом, и вот - она. Детские фотографии - часть ее жизни: на коленях у отца, на закорках, и еще, еще - все о ее детстве и юности, вплоть до недавнего Рождества. Этот альбом и мой некролог, подумала Шейла, это наша общая книга, и кончается она моей фотографией, которую он сделал: я стою в снегу, и его, которую сделала я: он улыбается мне сквозь стекло из окна кабинета.

Еще мгновение, и она опять зарыдает, оплакивая себя, а плакать надо не о себе - о нем. Как же все это было, когда, почувствовав, что ей скучно, он отстранил от себя альбом? О чем они говорили? Об увлечениях. Он еще попрекнул ее, что она ленива и мало двигается.

- Я двигаюсь достаточно на сцене, - возразила она, - изображая других людей.

- Это не то, - сказал он. - Иногда надо удаляться от людей, воображаемых и живых. Знаешь что? Когда я встану и ко мне вернутся силы, мы поедем в Ирландию, все трое, с удочками. Твоей мамочке это будет ох как полезно, а я столько лет уже не рыбачил.

В Ирландию? С удочками? В ней поднялось эгоистическое чувство, чувство тревоги. Поездка в Ирландию помешает ее карьере в Театральной лиге. Нет, надо отговорить его, вышутить само намерение.

- Мамочке каждая минута будет там как нож острый, - сказала Шейла. Она предпочла бы поехать на юг Франции и остановиться у тети Беллы (у Беллы, маминой сестры, была собственная вилла на Кап д'Эль).

- Пожалуй, - усмехнулся он. - Только мне для выздоровления нужно совсем другое. Ты не забыла, что я наполовину ирландец? Твой дед родом из Антрима.

- Нет, не забыла, - сказала она. - Но дедушка уже давно умер и похоронен на кладбище в Суффолке. Так что о твоей ирландской крови мы лучше не будем. У тебя в Ирландии никого нет - даже знакомых.

Он не сразу нашелся с ответом, но, подумав, сказал:

- Там Ник, бедняга.

Бедняга Ник... бедняга Манки Уайт... бедняга Панч... На мгновение все они перемешались у нее в голове - его друзья и собаки, которых она в глаза не видела.

- Ник? Тот, что был у тебя шафером на свадьбе? - усмехнулась она. - Мне почему- то казалось, что он умер.

- Для общества, - отрезал он. - Ник чуть не разбился насмерть в автомобильной катастрофе и глаз потерял. С тех пор живет отшельником.

- Жаль его. Поэтому он и перестал поздравлять тебя на Рождество?

- Отчасти. Бедняга Ник! Храбрец, каких мало, но с большим сдвигом. То, что называется "на грани". Я не решился рекомендовать его на повышение и боюсь, он мне этого не простил.

- Ничего удивительного. Я бы тоже не простила, если бы мой ближайший друг так со мной поступил.

- Дружеские отношения и служебные - вещи разные. Каждое само по себе. Для меня долг всегда был на первом месте. Тебе этого не понять: ты из другого поколения. Я поступил правильно и убежден в этом, но тогда чувствовал себя отнюдь не наилучшим образом. От удара по самолюбию человек легко озлобляется. И мне мучительно думать, что я несу ответственность за те дела, в которых Ник, возможно, замешан.

- Что ты имеешь в виду? - спросила она.

- Неважно, - ответил он. - К тебе это не имеет отношения. Во всяком случае, все это уже давно в прошлом, было и быльем поросло. Но иногда мне хотелось бы...

- Что, папочка?

- Пожать старине Нику руку и пожелать добрых дней.

Они еще немного полистали альбом, и вскоре она зевнула, медленно обведя взглядом комнату, и он, почувствовав, что ей скучно, уверил ее, будто хочет вздремнуть. Нет, человек не умирает от разрыва сердца только оттого, что дочери стало с ним скучно... Ну а если ему приснилось что-то страшное и в этом сне он увидел ее? Если ему приснилось, будто он вновь на своем корабле, потопленном в ту войну, вместе с Манки Уайтом и Ником и всеми теми, кто тогда барахтался в воде, а среди них она? Во сне все перемешивается - это же всем известная истина. А все это время тромб сгущался, словно лишняя капля масла в часовом механизме, готовая в любое время остановить стрелки, и часы перестают тикать. В дверь постучали.

- Да, - отозвалась Шейла.

Вошла сиделка. Во всеоружии своих профессиональных познаний, хотя и в домашнем халате.

- Я просто хотела взглянуть, как вы, - сказала она. - Увидела у вас под дверью свет.

- Спасибо. Со мною все в порядке.

- Ваша мамочка крепко спит. Я дала ей успокоительного. Она так разнервничалась: завтра суббота и поместить объявление о смерти в "Таймс" или "Телеграф" до понедельника почти невозможно. Но ваша мамочка - молодец.

Скрытый упрек, что Шейла не взяла возню с газетами на себя? Неужели на них не хватило бы завтрашнего дня? Но спросила она о другом:

- Может ли страшный сон вызвать смерть?

- Не поняла, о чем вы?

- Может быть, отцу привиделся кошмар и от потрясения он умер?

Сиделка подошла к постели, поправила перину.

- Но я же сказала вам, и оба доктора подтвердили - это случилось бы так или иначе. Право, незачем без конца бередить себя такими мыслями. Разрешите, я вам тоже дам успокоительного.

- Не нужно мне успокоительного.

- Знаете, милочка, уж простите, но вы ведете себя, как ребенок. Горе, естественно, но так убиваться по усопшему - последнее, что ваш батюшка мог бы пожелать. Для него все уже кончено. Он почивает с миром.

- Вам-то откуда известно, что с миром? - взорвалась Шейла. - А вдруг он в эту самую минуту астральным телом кружит возле нас и в бешенстве от того, что пришлось расстаться с жизнью, говорит мне: "Эта чертова сиделка обкормила меня пилюлями".

Фу, подумала она, я вовсе так не считаю: люди слишком ранимы, слишком обнажены. Выбитая из своей обычной профессиональной невозмутимости, чувствуя себя в домашнем халате не на высоте и разом упав в собственных глазах, бедняжка пролепетала дрожащим голосом:

- Как можно быть такой жестокой. Вы прекрасно знаете - я ничего подобного не сделала!

Шейла мгновенно спрыгнула с кровати, обняла сиделку за плечи.

- Простите меня, - взмолилась она. - Конечно, знаю. Отец был вами очень доволен. Вы превосходно за ним ухаживали. Я совсем другое хотела сказать. - Она остановилась, мысленно подыскивая хоть какое-то объяснение. - Я хотела сказать, что нам ничего не известно о том, что происходит с человеком после смерти. Может, все, кто умер за день, ждут своей очереди у ворот Святого Петра, а может, толпятся в каком-нибудь ужасном чистилище вроде ночного клуба - и праведники, и грешники, осужденные гореть в аду, - а может, парят в тумане, пока он не рассеется и все кругом прояснится. Хорошо, я приму таблетку, и вы тоже, и утром обе встанем со свежей головой. И пожалуйста, забудьте, что я вам наговорила.

Беда, конечно, в том, подумала Шейла, приняв таблетки и вновь улегшись в постель, что слова наносят раны, а раны оставляют рубцы. Бедняжка теперь уже никогда не сможет дать больному пилюлю, не терзаясь сомнением, то ли она делает. Отца же мучил вопрос, так ли он поступил, когда обошел Ника повышением, и не нанес ли он его самолюбию смертельный удар. Тяжко умирать, имея что-то на совести. Вот если бы знать заранее, чтобы успеть послать всем, кому, возможно, причинил какой-то вред, телеграмму в два слова: "Прости меня", и тем самым зло было бы уже исправлено, заглажено. Не зря же в старину люди собирались у постели умирающего - вовсе не ради того, чтобы их не забыли в завещании, а ради взаимного прощения, ради искупления взаимных обид, исправления дурного на хорошее. Словом, ради любви.

Шейла действовала по наитию. Иначе не умела. Такая уж у нее была натура, а родственникам и друзьям приходилось принимать ее такой, какая есть. Только когда часть пути на север от Дублина осталась позади, ее наспех затеянное путешествие во взятой напрокат машине стало обретать реальную цель. Она приехала сюда с миссией - исполнить священный долг. Ей было вверено послание от того, кого уже поглотила могила. Совершенно секретное. Никто ничего не должен был о нем знать, потому что, доверься она кому-нибудь, несомненно, посыпались бы вопросы и контрдоводы. Поэтому после похорон она ни словом не обмолвилась о своих планах. Миссис Манни, как Шейла и предполагала, решила податься к тете Белле на Кап д'Эль.

- Я чувствую, мне необходимо уехать, - сказала она дочери. - Тебе, пожалуй, это непонятно, но папина болезнь выжала из меня все соки. Я на добрых фунтов семь похудела. У меня одно желание - закрыв глаза, лежать на залитой солнцем террасе у Беллы и стараться забыть весь ужас последних недель.

Это выглядело как реклама душистого мыла. Зачем отказывать себе в неге и наслаждении? Обнаженная женщина в ванной по горло в душистой пене. По правде сказать, мамочка уже оправилась от первого шока и выглядела лучше; Шейла не сомневалась, что залитая солнцем терраса вскоре заполнится смешанным обществом из приятелей тети Беллы - разными знаменитостями, художественными натурами, осаждающими старые дома, - теми, кого ее отец называл "сбродом", но мамочке эта публика нравилась.

- А ты как? Может, поедешь со мной, - предложила она; правда, без большого энтузиазма, но все же предложила.

Шейла покачала головой:

- На следующей неделе начнутся репетиции. Пожалуй, я возьму напрокат машину и, прежде чем вернуться в Лондон, проедусь куда-нибудь одна. Куда глаза глядят.

- А ты не хочешь прихватить кого-нибудь с собой?

- Нет-нет. Сейчас любой спутник будет действовать мне на нервы. Мне лучше побыть одной.

Никаких иных разговоров, кроме чисто житейских, между ними не было. Ни мать, ни дочь не сказали друг другу: "Как же ты будешь теперь? Неужели все для меня, для тебя уже кончилось? Что ждет нас в будущем?" Вместо этого они обсуждали, стоит ли поселить в доме садовника с женой, встречи с адвокатами, когда миссис Манни вернется с Кап д'Эль, письма, которые предстояло отправить, и тому подобное и такое прочее. Спокойные и деловитые, они сидели бок о бок и, словно две секретарши, просматривали почту и отвечали на письма с соболезнованиями. Ты берешь на себя от А до К, я - от Л до Я. И на каждое следовал ответ примерно в одних и тех же выражениях: "Глубоко тронуты... Ваше участие помогает нам..." Совсем как ежегодное заполнение рождественских открыток в декабре, только слова другие.

Просматривая хранившуюся у отца старую адресную книгу, Шейла натолкнулась на фамилию Барри. Капитан 3-го ранга Николас Барри, О.О.С., королевский флот (в отставке); адрес: Беллифейн, Лох-Торра, Эйре. Как имя, так и адрес были перечеркнуты, что означало - умер. Шейла бросила быстрый взгляд на мать.

- Странно, почему никак не отозвался папин старинный приятель, капитан Барри, - сказала она как бы между прочим. - Он ведь жив, не так ли?

- Кто? - словно не расслышав, переспросила миссис Манни. - А, ты имеешь в виду Ника? Не слыхала, чтобы он умер. Правда, несколько лет назад он попал в ужасную аварию. Впрочем, они с отцом уже давно не поддерживали отношений. Он много лет нам не писал.

- Интересно почему?

- Вот уж не знаю. Переругались, наверно, а из-за чего, понятия не имею. Какое трогательное письмо прислал адмирал Арбетнот. Ты прочла? Мы были вместе в Александрии.

- Да, прочла. А что он собой представлял? Не адмирал, разумеется, - Ник?

Миссис Манни откинулась на спинку стула, размышляя, что ответить.

- Честно говоря, он так и остался для меня загадкой, - сказала она. - Мог быть со всеми в ладу и душой общества, в особенности в компании, а мог вдруг ощериться на всех и зло прохаживаться на чужой счет. Он был какой-то бесноватый. Помню, приехал погостить у нас вскоре после того, как мы с твоим папочкой поженились - Ник, ты же знаешь, был шафером у нас на свадьбе, - и вдруг словно взбесился: взял и перевернул в гостиной всю мебель. Выкинуть такое коленце! Я была просто вне себя.

- А папа?

- Не помню. Кажется, не придал этому значения. Они же знали друг друга как свои пять пальцев, служили на одном корабле, а раньше, еще мальчишками, были вместе в Дартмуте. Ник потом уволился с флота и вернулся в Ирландию, и они с отцом окончательно разошлись. У меня тогда создалось впечатление, что Ника просто выгнали, но спрашивать мне не хотелось. Ты же знаешь, отец моментально замыкался в себе, стоило коснуться его служебных дел.

- Знаю...

Несколько дней спустя, проводив мать в аэропорт, Шейла занялась приготовлениями к отъезду в Дублин. В ночь перед отплытием она, разбирая бумаги отца, наткнулась на листок, на котором значился ряд дат и имя Ника со знаком вопроса, но ни единого слова в объяснение, с чем эти даты связаны, 5 июня 1951 г., 25 июня 1953 г., 12 июня 1954 г., 17 октября 1954 г., 24 апреля 1955 г., 13 августа 1955 г. Список не имел никакого отношения к хранившимся в папке бумагам и попал туда, скорее всего, случайно. Шейла переписала даты на отдельный листок и, положив в конверт, сунула в путеводитель.

Так или иначе, но она прибыла сюда и собиралась... что, собственно? Извиниться от имени покойного отца перед отставным капитаном 3-го ранга за то, что его обошли вниманием? Перед человеком, который в юности вел себя как бесноватый? Был душой общества, особенно в компаниях? Образ, складывавшийся в воображении, не выглядел привлекательным: она мысленно рисовала себе этакого отставничка- озорничка средних лет с лающим, как у гиены, смехом, любителя ставить мины- сюрпризы над каждой дверью. Уж не пытался ли он сыграть подобную штуку с первым лордом Адмиралтейства, за что и получил под зад. Автомобильная катастрофа превратила забияку в отшельника и злого шута былых времен (правда, по словам отца, он человек отчаянной храбрости - бросился, например, в покрытую нефтяными разводами воду спасать тонущих моряков), который сидел, кусая ногти, в каком- нибудь обветшавшем георгианском особняке или похожем на пародию замке, пил ирландское виски и вздыхал по тем временам, когда выкидывал над товарищами свои фортели.

Однако в благоухании октябрьского дня в семидесяти милях от Дублина, где пошли места зеленее, пышнее, хотя и реже населенные, а по западную сторону дороги в просветах все чаще блестела вода и то и дело открывались мириады водоемов и озер с узкими полосками земли между ними, перспектива позвонить в колокольчик у дверей георгианского особняка сама собой рассеялась. Здесь не встречалось высоких стен, опоясывавших великолепные владения; по обе стороны дороги тянулись только мокрые поля, за ними виднелось переливающееся серебро озер, добраться до которых не было, конечно, никакой возможности.

В официальном справочнике о Беллифейне говорилось кратко: "Находится к западу от озера Лох-Торра с многочисленными водоемами в окрестностях". Гостиница "Килморский герб" располагала шестью номерами, однако о современных удобствах не упоминалось. В самом худшем случае, решила Шейла, она позвонит Нику по телефону - мол, дочь его старинного приятеля оказалась в затруднительном положении, не мог бы он указать приличную гостиницу по соседству, а утром она нанесет ему визит. Дворецкий, из числа старых преданных слуг, тотчас ответит: "Капитан будет счастлив, если мисс примет его гостеприимство в замке Беллифейн". Под лай ирландских волкодавов хозяин замка собственной персоной, опираясь на трость, будет ждать ее на пороге...

На подъеме показалась колокольня, а потом взору предстал и сам Беллифейн - сельская улица, убегавшая в гору между двумя рядами угрюмых домишек и лавок, над дверьми которых красовались дощечки с намалеванными на них именами владельцев - все больше Дрисколы и Мерфи. "Килморский герб" не мешало бы побелить, но цветочные ящики на окнах, где ноготки доблестно одолевали вторую пору цветения, свидетельствовали, что кто-то в доме обладал вкусом к краскам.

Шейла поставила свой мини-"остин" у гостиницы и обозрела окрестности. Дверь в "Килморский герб" стояла распахнутой. В передней, служившей одновременно гостиной, было голо и чистенько. И нигде ни души. Но колокольчик на конторке слева от входа лежал там явно не без цели. Шейла встряхнула его, и, когда из внутреннего помещения вышел, прихрамывая, грустный мужчина в очках, ее вдруг охватила холодная жуть - не сам ли это Ник, впавший в ничтожество и нужду?

- Добрый день, - поздоровалась она. - Нельзя ли попросить чаю?

- Почему нельзя, - сказал он. - Вам только чаю или еще что-нибудь к чаю?

- Пожалуй, и что-нибудь к чаю, - обрадовалась Шейла и, мысленно уже видя перед собой тарелку с горячими овсяными оладьями и розетку с вишневым вареньем, улыбнулась ослепительной улыбкой, какую обычно приберегала для дежурного у актерского входа.

- Будет готово минут через десять, - заявил он. - Столовая направо, три ступеньки вниз. Вы издалека?

- Из Дублина, - ответила Шейла.

- Приятная поездка. Я сам всего неделю как оттуда. У моей жены, миссис Догерти, там родня. А самой ее сейчас нет - прихворнула.

Уж не следует ли ей извиниться за причиняемое беспокойство, подумала Шейла, но он уже исчез, чтобы распорядиться насчет чаю, и Шейла спустилась в столовую. Шесть столиков стояли накрытыми, но создавалось впечатление, что за ними уже давно никто не ел. Стенные часы гулко тикали, нарушая тишину. Не успела Шейла сесть, как откуда-то из задней половины дома возникла тяжело дышавшая служанка с подносом в руках, на котором возвышался пузатый чайник, но вместо предвкушаемых Шейлой оладий и розетки с вишневым вареньем оказалась сковородка с глазуньей на два яйца, три ломтика жирного бекона и целая горка жареного картофеля. Чай с чем-нибудь... Придется все это съесть - нельзя же обижать мистера Догерти! Служанка тут же скрылась, зато черная, с белыми подпалинами кошка, объявившаяся вместе с чаем, выгнув спинку и самозабвенно мурлыкая, терлась у ног. Шейла скормила ей украдкой бекон и половину глазуньи, а за остальное принялась сама. Чай, горячий и крепкий, исходил паром, и, глотая его, она ощущала, как тепло разливалось по внутренностям. Откуда-то вновь возникла служанка.

- Чай - как вы любите? - осведомилась она. - Если вы не наелись, яичницу можно повторить.

- Нет-нет, спасибо, - поблагодарила Шейла. - Я вполне сыта, даже через край. Не могли бы вы дать мне телефонную книгу? Мне нужно разыскать номер моего знакомого.

Книга была вручена, и Шейла зашуршала страницами. Всяких Барри значилось там в избытке, но ни одного, проживающего в Беллифейне или окрест. Ни одного капитана Барри. Ни Николаса Барри, отставного моряка королевского флота. Путешествие оказалось напрасным. Все ее надежды рухнули, а смелые шаги ни к чему не привели.

- Сколько с меня за чай? - спросила она.

Служанка тихим голосом назвала очень скромную сумму. Поблагодарив и расплатившись, Шейла поднялась в переднюю и через распахнутую дверь вышла на улицу. По другую сторону находилась почтовая контора. Еще одна, последняя попытка, и, если и на этот раз ничего, придется повернуть машину назад и уже на обратном пути в Дублин остановиться в каком-нибудь отеле, где по крайней мере можно будет принять горячую ванну и провести ночь в удобной постели. Шейла нетерпеливо дожидалась, пока стоявшая перед ней старушка покупала марки, а мужчина справлялся, как отправить посылку в Америку. Наконец подошла ее очередь, и она обратилась к почтовому служащему за зарешеченным окошечком.

- Простите, - начала она, - не могли бы вы помочь? Вы, случайно, не знаете, не живет ли в этой округе капитан Барри?

Человек за окошечком смерил ее внимательным взглядом.

- Живет, - сказал он. - Лет двадцать, как здесь живет.

Какое счастье! Прямо гора с плеч! Шейла вновь уверовала в свою миссию. Не все еще потеряно.

- Дело в том, - принялась она объяснять, - что я не нашла его имени в телефонной книге.

- Ничего удивительного, - прозвучало в ответ. - На Овечьем острове нет телефона.

- Овечьем острове? - повторила Шейла. - Вы хотите сказать, капитан живет на острове?

Он снова внимательно ее оглядел, словно она сморозила какую-то глупость.

- Овечий остров, - сказал он, - расположен в южной части Лох-Торра. Милях в четырех отсюда по прямой. Но иначе как на лодке туда не добраться. Если вам нужно снестись с капитаном Барри, черкните ему записку. Он редко появляется на людях.

Удар по самолюбию... Отшельник...

- Да-да, - кивнула Шейла. - Я сразу не сообразила. А что, этот остров виден с дороги?

Он пожал плечами.

- Примерно в миле от Беллифейна к озеру есть поворот, - сказал он. - Только не на дорогу, а на тропинку. На машине по ней не проедешь. Пешком, в крепких башмаках, пройдете легко. И лучше днем. В сумерках недолго сбиться с пути, а озеро по вечерам затянуто туманом.

- Спасибо, - поблагодарила Шейла. - Большое спасибо.

Выходя из конторы, она не могла отделаться от чувства, что почтмейстер пристально смотрит ей вслед. Куда же теперь? Пожалуй, лучше не рисковать на ночь глядя. Лучше перетерпеть сомнительные удобства "Килморского герба" и несварение желудка. Она вернулась в гостиницу, где на пороге столкнулась лицом к лицу с мистером Догерти.

- Боюсь, - сказала она, - у вас не найдется свободного номера на ночь?

- Почему не найдется? - ответил он. - Милости просим. Сейчас глухое время. Вот в разгар сезона - может, вы даже и не поверите - ни одной незанятой постели. Позвольте, я внесу ваши вещи. А машину оставьте на улице: ей ничего тут не сделается.

И, стараясь угодить клиенту, он заковылял к багажнику, извлек чемодан, сопроводил Шейлу в "Килморский герб" и сам повел наверх, где показал ей небольшой сдвоенный номер окнами на улицу.

- Я возьму с вас только за одну постель, - объявил он. - Двадцать два шиллинга, не считая завтрака. Ванная - по ту сторону коридора.

Что ж, приятная неожиданность: и современные удобства в придачу. Позже в баре соберутся местные завсегдатаи, заведут песни. А она, попивая гиннес из огромной пивной кружки, станет наблюдать за ними и, кто знает, подтягивать.

Шейла оглядела ванную. Такая же дыра, какими обычно приходилось пользоваться в турне. Из одного крана с коричневым подтеком вода непрерывно сочилась, из другого, когда она его открыла, хлынула с мощностью Ниагарского водопада. Правда, вода была горячая. Шейла вынула вещи, необходимые на ночь, приняла ванну, переоделась и спустилась вниз. В коридор доносились голоса. Она пошла туда, откуда они раздавались, и очутилась в баре. За стойкой возвышался мистер Догерти. При ее появлении голоса смолкли и все сидевшие за столиками уставились на нее. Посетителей было с полдюжины, и среди них почтмейстер, которого она узнала.

- Добрый вечер, - широко улыбнулась Шейла.

Ей ответили невнятным приветствием: отозвались все, но интереса не проявили. Продолжали разговаривать между собой. Шейла заказала мистеру Догерти порцию виски и, усевшись на высокий табурет, вдруг почувствовала себя неловко, и это было просто курам насмех, потому что в своих турне она постоянно посещала всевозможные питейные заведения, а это ничем особенным от них не отличалось.

- Вы впервые в Ирландии? - спросил мистер Догерти, наливая виски, он старался быть приятным клиентке.

- Впервые, - подтвердила Шейла. - Простить себе не могу, что до сих пор не выбралась. Мой дед - ирландец. Да и места здесь, несомненно, красивейшие. Завтра же отправлюсь на разведку вокруг озера.

Она обвела взглядом зал и убедилась, что почтмейстер не спускает с нее глаз.

- Значит, вы погостите у нас несколько дней? - спросил мистер Догерти. - Я мог бы помочь вам с рыбалкой, если вы любите посидеть с удочкой.

- Вот как? Я еще не решила. Все зависит от обстоятельств.

До чего же крикливо звучит ее голос, ее чисто-английское произношение - совсем как у мамочки. Дама из общества с глянцевой обложки популярного журнальчика - да и только! Завсегдатаи вдруг умолкли. Нет, ирландского добродушия, о котором ей прожужжали уши, здесь нет и в помине. Никто, видимо, не собирается браться за скрипку, тем паче отплясывать джигу или заводить песни. Наверное, одинокие девицы, проводящие вечера в кабачках, в Беллифейне внушают подозрение.

- Ужин ждет вас, как только пожелаете, - сообщил мистер Догерти.

Шейла поняла намек и, скользнув с табурета, направилась в столовую, сразу почувствовав себя лет на десять старше. Суп, рыба, ростбиф - сколько усилий, где с нее хватило бы прозрачного ломтика ветчины, - и ничего нельзя оставить на тарелке. И еще пирожное - бисквитное, пропитанное хересом.

Шейла взглянула на часы. Еще только половина девятого.

- Подать вам кофе в гостиную?

- Да, пожалуйста.

- Там у нас телевизор. Я его включу.

Служанка - миниатюрное создание - подвинула кресло поближе к ящику, и Шейла с чашкой кофе, который ей был ни к чему, уселась перед экраном, где мелькала американская комедия выпуска 1950 года. Со стороны бара доносился гул голосов. Шейла вылила кофе обратно в кофейник и поднялась в номер взять жакет. Затем, оставив телевизор громыхать в пустой гостиной, вышла на улицу. Кругом, насколько хватало глаз, не было ни души. Весь Беллифейн мирно почивал за плотно закрытыми дверями. Шейла села в свой мини-"остин" и покатила через пустынный городок в сторону Дублина - по дороге, по которой прибыла сюда несколько часов назад. К повороту, не доезжая мили до Беллифейна, о котором упомянул почтмейстер.

А вот, очевидно, и этот поворот, с левой стороны дороги. В свете фар показался покосившийся указательный столб со стрелкой "Лох-Торра". Тропинка, узкая и петлистая, вела под гору. Безумие спускаться по ней без фонарика, при мерцающем свете неполной луны, которая лишь изредка выглядывает из-за кромки набегающей тучи. И все-таки... Часть пути, хотя бы ради моциона, она вполне сможет пройти.

Шейла поставила машину впритык к столбу и устремилась вниз. Туфли - к счастью, без каблуков - чавкали по грязи. Как только покажется озеро, решила она, сразу поверну назад, а завтра вернусь сюда спозаранку, захватив бутерброды и обдумав план вторжения. Тропинка вилась и вилась по дну оврага, и вдруг перед Шейлой открылось огромное зеркало воды в кольце глядевшихся в него высоких берегов, а в самом центре густо поросший деревьями остров. Жутковатый, мрачный. В свете пробивающейся из-за туч луны вода отливала серебром, и остров, словно спина кита, подымался из нее черным горбом.

Овечий остров... В памяти невольно всплывали сказания - не об ирландских вождях или клановых распрях, а о жертвах, приносимых языческим богам еще до зари цивилизации. Каменные алтари в лощинах. Барашек с перерезанным горлом, распластанный на золе костра. Интересно, далеко ли до острова от берега. Но ночью трудно определить расстояние. Слева от того места, куда вышла Шейла, в озеро впадал ручей в густых зарослях камыша. Шейла двинулась к нему, тщательно выбирая путь между лужами и галькой, но не успела сделать и несколько шагов, как усидела лодку, привязанную к комлю, а рядом фигуру человека. Он смотрел в ее сторону, и Шейла, сама не зная почему, отпрянула и повернула назад. Но не тут то было. Он быстро зашагал к ней по грязи и мигом настиг.

- Вы кого-нибудь ищете? - спросил он.

Перед Шейлой стоял добротно сбитый парень в рыбацком крупной вязки свитере и холщовых штанах. Судя по выговору, он был местный.

- Нет, никого, - ответила Шейла. - Я приезжая. Такой чудесный вечер, вот и решила прогуляться.

- Это место слишком глухое для прогулок. Пришли издалека?

- Из Беллифейна. Я остановилась в "Килморском гербе".

- А-а, - протянул он. - Удочками захотелось побаловаться. Рыба веселее клюет по другую сторону от Беллифейна.

- Вот как? Спасибо.

Наступило молчание. Полюбезничать с ним еще, подумала Шейла, или лучше повернуться и уйти, пожелав на прощание доброй ночи? Взгляд парня устремился поверх ее плеча в глубь тропинки, и Шейла услышала шаги: кто-то хлюпал по грязи. Из темноты возникла еще одна фигура. В приближающемся человеке она узнала почтмейстера и не могла решить, радоваться ли ей или пугаться.

- Еще раз добрый вечер! - приветствовала она его голосом, пожалуй, чересчур сердечным. - А я все-таки, как видите, не стала дожидаться утра и, пользуясь вашими указаниями, превосходно нашла сюда дорогу.

- Вижу, - сказал почтмейстер. - Я заметил ваш "остин" у поворота и подумал: надо спуститься за вами следом - мало ли что.

- Очень мило с вашей стороны, - проворковала Шейла. - Только, право, вы зря беспокоились.

- Невелико беспокойство. А береженого Бог бережет. - И, обращаясь к парню в рыбацком свитере, сказал: - Славный нынче, Майкл, вечерок.

- Славный, мистер О'Рейли, - отозвался тот. - Барышня говорит, что приехала сюда порыбачить. Ну, и я ей объяснил, что по ту сторону Беллифейна клев куда веселее.

- Что верно, то верно, если барышня и впрямь приехала сюда порыбачить, - сказал почтмейстер и впервые улыбнулся, но как-то неприятно, чересчур понимающе. - Эта барышня заходила сегодня на почту и расспрашивала о капитане Барри. Ее удивило, что его имени нет в телефонной книге.

- Вот оно что, - сказал молодой человек и, внезапно выхватив из кармана фонарик, направил луч Шейле в лицо. - Прощения просим, мисс, только вы мне прежде тут не попадались. Если вы не против сказать, какое у вас до капитана дело, я ему передам.

- Майкл живет на Овечьем острове, мисс, - пояснил почтмейстер. - Он вроде как несет вахту при капитане, охраняя его, словно сторожевой пес, от незваных гостей.

Все это было сказано с той же понимающей улыбочкой, которая так не понравилась Шейле, и она пожалела, что спустилась сюда: она явно попала в историю. Сидеть бы сейчас в уютном номере гостиницы "Килморский герб", а не стоять на берегу зловещего озера между этими двумя подозрительными типами.

- Боюсь, мне нечего передать с вами, - сказала она. - У меня к капитану сугубо личное дело. Пожалуй, я лучше вернусь в гостиницу и напишу ему оттуда письмо. Он ведь вовсе меня не ждет. И вообще, на словах объяснить, что мне нужно, очень сложно.

Ее замешательство не скрылось от мужчин. Она видела, как они обменялись взглядами, и тут же парень в свитере, сделав почтмейстеру знак головой, увлек его в сторону, где они вполголоса, чтобы она не слышала, о чем-то переговорили. Шейле стало совсем уже не по себе.

- Знаете, что я вам посоветую, - сказал парень, возвращаясь к ней с расплывшейся на лице улыбкой, чуточку слишком сладкой. - Я отвезу вас на остров, а там капитан сам решит, захочет ли он вас принять.

- Нет-нет, - проговорила Шейла, подаваясь назад. - Не сейчас. Уже очень поздно. Я вернусь сюда поутру, и вы меня отвезете.

- Лучше покончим разом, - сказал Майкл.

Покончить? Что он имеет в виду? Всего несколько месяцев назад на банкете после премьеры она хвастливо заявила, что в жизни ничего не боялась и не боится, разве только исчерпать себя до времени. Но сейчас она умирала от страха.

- Меня могут хватиться в гостинице, - быстро возразила она. - Если я в ближайшее время не вернусь, мистер Догерти заявит в полицию.

- Не тревожьтесь, - сказал почтмейстер. - У дороги меня ждет приятель. Он отрулит ваш "остин" к гостинице. А с Тимом Догерти мы это дело как-нибудь сами уладим.

И прежде чем она успела еще что-либо возразить, они, взяв ее с двух сторон под руки, отконвоировали к лодке. Нет, это невозможно, думала она, это немыслимо, и приглушенное рыдание, как у испуганного ребенка, вырвалось у нее из горла.

- Тшш, тшш, - шикнул Майкл. - Никто вас не тронет. Волос с головы не упадет. Сами же сказали - чудная ночь. А на воде она еще красивее. Видно, как рыба пляшет.

Он помог ей спуститься в лодку, решительно оттеснив на корму. Почтмейстер остался на берегу. Слава Богу, подумала Шейла, на одного, по крайней мере, меньше.

- До скорого, мистер О'Рейли, - вполголоса попрощался Майкл, запуская мотор и сбрасывая конец с комля.

- До скорого, Майкл, в добрый путь, - отозвался почтмейстер.

Лодка скользнула из камышей в открытую воду. Тук-тук - негромко и ровно застучал мотор. Почтмейстер взмахнул рукой, повернулся и побрел, подымаясь по склону, в направлении тропинки.

Путь до острова занял от силы пять минут, но с озера берега казались темными, далекими, а окружавшие водную гладь холмы расплывались зловещим пятном. Спасительные огни Беллифейна исчезли из виду. Никогда еще Шейла не чувствовала себя такой беззащитной, такой одинокой. Майкл весь путь упорно молчал, пока моторка не подошла к небольшому причалу, сооруженному на узкой косе. Деревья купами спускались к самому краю воды. Майкл закрепил конец и протянул Шейле руку.

- Так вот, - сказал он, когда она с его помощью вскарабкалась на причал, - капитана, если по правде, сейчас тут нет: у него деловая встреча на том конце озера, но к полуночи он обещал вернуться. Я провожу вас в дом и сдам на руки стюарду, то бишь мажордому, а уж он за вами приглядит.

Стюард, мажордом... Замок Беллифейн, георгианский особняк вернули ее в царство фантазии, откуда и вышли, а уж слово "мажордом" несло в себе отзвук средних веков - Мальволио с длинным жезлом в руке, каменные ступени, ведущие в залу для приемов, волкодавы на страже у дверей. Шейла почувствовала себя чуть-чуть увереннее. Майкл явно не собирался удавить ее тут же под деревьями.

К ее удивлению, дом оказался всего в ста ярдах от берега и виднелся в просвете между деревьями. Это было длинное низкое одноэтажное строение из пронумерованных бревен, точь-в-точь как на картинках, изображающих колониальные больницы, возводимые миссионерами для страждущих туземцев. Во всю длину фасада к нему примыкала веранда, и, когда Майкл вместе с Шейлой, поднявшись по ступеням, остановился у двери с надписью "Вход на камбуз", изнутри раздался собачий лай - не то чтобы гортанный рык волкодава, но такой же, если не более, истошный и злобный, и Майкл, повернувшись к Шейле, сказал:

- Зачем мне быть сторожевым псом, когда Шиппи в доме. Наша псинка за двадцать миль унюхает чужака.

Дверь отворилась. На пороге стоял невысокий коренастый мужчина средних лет, одетый в форму судового стюарда.

- Вот тебе, Боб, задачка по уму, - заявил ему Майкл. - Эта барышня шаталась в темноте у озера, а раньше, как доложил мистер О'Рейли, расспрашивала о капитане.

Лицо стюарда хранило бесстрастное выражение, но глаза смерили Шейлу с головы до ног, задержавшись на карманах жакета.

- Там ничего нет, - сказал Майкл, - а сумочка осталась в машине. Мисс сняла номер в "Гербе" у Догерти, но мы все-таки решили, что лучше переправить ее на остров. А то чего не бывает на свете.

- Входите, мисс, - пригласил стюард Шейлу тоном любезным, но непререкаемым. - Англичанка, как я посмотрю?

- Да, - подтвердила Шейла. - Я только сегодня прилетела в Дублин, а оттуда машиной прямо сюда. У меня с капитаном сугубо личный разговор, и никому другому я ничего излагать не стану.

- Ясно, - сказал стюард.

Собачка, типичный черный шпиц, с ушами торчком и блестящими умными глазами, упоенно обнюхивала у Шейлы лодыжки.

- Разрешите ваше пальто, - сказал стюард.

Новое дело! Зачем оно ему? На Шейле был твидовый жакет и юбка в тон. Она протянула стюарду жакет, и тот, вывернув карманы, повесил его на стул. Затем - это уже было ни на что не похоже! - быстрым профессиональным движением провел руками по ее телу. Майкл, не отворачиваясь, с интересом наблюдал за обыском.

- Не понимаю, зачем все это? - возмутилась Шейла. - Кажется, не я вас, а вы меня умыкнули.

- У нас такое правило со всеми незнакомыми посетителями, - сказал стюард. - Быстрее и надежнее, чем устраивать допрос. Ты хорошо сделал, - повернулся он к Майклу, - что привез барышню сюда. Когда капитан прибудет, я ему доложу.

Майкл ухмыльнулся, подмигнул Шейле, шутливо взял под козырек и вышел, прикрыв за собою дверь.

- Прошу за мной, - сказал стюард.

С тяжелым сердцем, проводив взглядом Майкла, который теперь в ее глазах из возможного насильника превратился в союзника, Шейла последовала за стюардом- мажордомом (увы, отнюдь не Мальволио!) в дальний конец коридора, где, распахнув перед ней дверь, он ввел ее в просторную комнату.

- Сигареты на столе у камина, - объявил он. - Если что понадобится, звоните. Кофе желаете?

- Да, пожалуйста, - сказала Шейла.

Если придется сидеть без сна всю ночь, кофе не помешает.

Комната выглядела уютно. Синий ковер застилал пол от стены до стены. Банкетка, два глубоких кресла, у окна - большой письменный стол. На стенах - фотографии боевых кораблей. В камине ярко пылают сложенные костром поленья. Обстановка показалась Шейле знакомой. Она напоминала что-то уже виденное - давно, в детстве. И вдруг Шейла вспомнила: да это же каюта капитана на "Эскалибаре", каюта ее отца. Мебель, расстановка - все в точности такое же. От этой до боли знакомой обстановки ей стало не по себе - словно она шагнула в свое прошлое.

Она прошлась по комнате, стараясь освоиться. Остановилась у окна, раздвинула шторы, почти ожидая увидеть снаружи палубу, а дальше - стоящие на якоре в Портсмутской гавани корабли. Но ни палубы, ни кораблей там не оказалось. Только длинная веранда, окутанные мраком деревья, дорожка к озеру и вода, переливающаяся в лунном свете серебром. Дверь отворилась, и стюард внес на серебряном подносе кофе.

- Капитана уже недолго ждать, - заявил он. - Меня как раз известили: его катер вышел четверть часа назад.

Катер... Значит, у них не только моторная лодка. И его "известили". А ведь не слышно было, чтобы звонил телефон, да и, насколько ей известно, телефонной связи в доме нет. Стюард вышел, заперев за собою дверь. И тут Шейла, вспомнив, что ее сумочка осталась в машине, вновь поддалась панике - ужасное положение! Ни гребенки, ни губной помады. Она не прикасалась к лицу с тех пор, как вышла из бара в "Килморском гербе". Ужасно! Шейла посмотрелась в стенное зеркало, висевшее над письменным столом. Так и есть: волосы обвисли, лицо землистое, осунувшееся. Страшилище! Как же ей этого Ника встретить - сидя в кресле с чашкой в руке, вид раскованный, или лучше стоя у камина, по-мальчишески небрежно засунув руки в карманы? Ей нужны указания, нужен режиссер вроде Адама Вейна, который еще до поднятия занавеса распорядится, что ей делать, в каком месте стоять.

Шейла отвернулась от зеркала, обведя глазами письменный стол, и ее взгляд упал на фотографию в синей кожаной рамке. Снимок запечатлел ее мать в подвенечном платье, с откинутой вуалью и торжествующей улыбкой на лице, которая так коробила Шейлу. Однако что-то в этой фотографии выглядело неладно. Новобрачный, стоявший об руку с молодой женой, был вовсе не отец Шейлы. Это был Ник, подстриженный \textit{en brosse}\footnote{Под гребенку \textit{(фр.)}.}, с надменным, злым выражением лица. Шейла всмотрелась пристальнее и, оторопев, обнаружила, что фотография эта - ловко смонтированная фальшивка. Голова и плечи Ника приданы фигуре ее отца, а гладко причесанная голова отца со счастливой улыбкой на губах венчает долговязую фигуру Ника, маячившую среди подружек невесты. Единственно благодаря тому, что Шейла знала этот снимок в его подлинном виде, - фотография стояла на столе отца, да и у нее самой была копия, засунутая в один из ящиков секретера, - подмена тотчас бросилась ей в глаза. А ведь другому это и в голову бы не пришло. Но к чему такой трюк? Кого, кроме самого себя, Ник жаждал обмануть?

Шейла отошла от стола, охваченная щемящим чувством тревоги. Только душевнобольные тешатся самообманом. Что там, помнится, сказал отец? Ник всегда был на грани... Если час назад, на берегу озера, где ее допрашивали двое мужчин, ей было страшновато, то теперь ею овладел неодолимый физический ужас - естественная реакция на возможное насилие. Это было уже совсем иное чувство - унизительное состояние страха перед неизвестностью, и комната, которая вначале показалась ей теплой, привычной, теперь пугала своей причудливостью, даже сумасбродством. Ей захотелось выбраться из нее.

Шейла прошла к балконной двери, раздвинула шторы. Дверь была заперта. Ни ключа, ни выхода! И тут до нее донеслись голоса. Вот оно, подумала она. Что ж, придется выдержать. Придется лгать, вести свою линию, импровизировать. Я здесь одна, не считая стюарда, во власти человека больного, безумного. Дверь распахнулась, и он ступил в комнату.

Удивление было взаимным. Он застал ее буквально на одной ноге, когда, привстав с кресла, она тянулась к столику за чашкой кофе, - поза на редкость неизящная и неустойчивая. Выпрямившись, она уставилась на Ника. Он на нее. В нем не было ничего от шафера со свадебной фотографии, стоявшей на отцовском столе, разве только фигура - такая же долговязая и сухопарая. О стрижке en brosse не могло быть и речи: слишком мало волос осталось на голове, а черный кружок, закрывавший левый глаз, наводил на сравнение с Моше Даяном. Рот - ниточкой. А пока он смотрел на нее, блестя своим правым синим глазом, Шиппи приплясывала у его ног.

- Боб, проследите, чтобы к операции "Б" приступили немедленно, - бросил он через плечо стюарду, не отрывая взгляда от Шейлы.

- Есть, сэр, - ответил тот из коридора.

Дверь затворилась, и Ник, шагнув к столику, сказал:

- Боб, кажется, сварил вам кофе. Надеюсь, он не остыл?

- Не знаю, - пожала плечами Шейла. - Я еще не пила.

- Добавьте туда виски. Вам сразу станет веселей.

Распахнув створки стенного шкафчика, он вынул из него поднос, уставленный стаканами, с графином и сифоном, и поставил на столик. Затем уселся в кресло напротив Шейлы, подняв собаку к себе на колени. Шейла налила в кофе немного виски. Руки у нее дрожали. Она исходила холодным потом. Голос у него был хрипловат, но звучал четко, авторитетно, как у того кинорежиссера, который преподавал ей в драматической школе и от которого полкласса ходило в слезах. Правда, не она. Она даже однажды демонстративно ушла с его урока, и ему пришлось перед ней извиниться.

- Ну-ну, расслабьтесь, мисс, - сказал хозяин дома. - А то вы вся как натянутая струна. Прошу извинить за причиненное беспокойство. Но вы сами виноваты: зачем шататься у озера в вечерний час?

- На указательном столбе, - заявила Шейла, - значилось только "Лох-Торра". Ни запретительного знака, ни надписи "Проход воспрещен" я что-то не заметила. Вам следовало уже в аэропорту развесить советы иностранным гостям, - мол, не гуляйте после захода солнца. Боюсь, однако, это невыполнимо: подорвет туристский бизнес.

Вот так, извольте скушать, подумала она про себя и отхлебнула кофе с виски. Он осклабился, как бы смеясь вместе с ней - на самом деле над ней, - и принялся гладить собачку по лоснящейся бархатной шерстке. Его единственный глаз смотрел на Шейлу в упор. И ей казалось, что черный кружок скрывает не пустоту, а такой же зрячий глаз.

- Как вас зовут?

- Джинни, - вырвалось у нее. Потом она добавила: - Блэр.

Дженнифер Блэр было ее сценическим именем. Настоящее - Шейла Манни - ей никогда не нравилось. Но никто, кроме отца, не называл ее Джинни. Почему она вдруг разгласила их секрет? Нервы подвели.

- Н-да, - сказал он. - Значит, Джинни. Ничего, вполне мило звучит. Так зачем я вам понадобился, Джинни?

Поимпровизируем. Исполним этюд - любил говорить Адам Вейн. Вот ситуация. Разыгрываем отсюда. Итак, начинаем.

На столике - коробка сигарет, рядом зажигалка. Шейла подалась вперед, взяла сигарету. Он и не подумал чиркнуть зажигалкой.

- Я - журналистка. Моим издателям пришла на ум благая мысль открыть рубрику "Солдаты на покое". Нравится ли ветеранам жить отдыхая или, напротив, не нравится. Чем они увлекаются и так далее. Вы же знаете такого рода штучки. Четырем журналистам дали соответствующие задания. Вы попали в мой список, и вот я здесь.

- Понятно.

Может, он хотя бы на минуту перестанет низать ее своим единственным глазом? Собачка, млея от наслаждения под его ласкающей рукой, опрокинулась на спинку и подняла кверху лапы.

- С чего вы взяли, что моя особа заинтересует ваших читателей?

- Ну, это не моего ума дело. На этот счет существует начальство - оно и решает. Мне просто сообщили исходные данные. Послужной список, военные отличия, вышел в отставку, живет в Беллифейне, а остальное велено добрать здесь. Привезти готовый очерк. Ну, там личные привычки, пристрастия и прочее.

- Забавно, что ваши шефы остановили свой выбор на мне, когда здесь в округе полно знаменитостей, которым я и в подметки не гожусь. Генералы, тыловые адмиралы и прочие ушедшие на покой - их здесь пруд пруди.

Она пожала плечами:

- Насколько мне известно, имена берутся наобум. Кто-то - я уже не помню кто - сказал, что вы живете отшельником. А публике непременно подай что-нибудь этакое. Вот мне и сказали: езжай и выясни, чем он там дышит.

Он налил себе стакан виски и откинулся в кресле.

- От какой вы газеты? - спросил он.

- Это не газета - журнал. Из новых, в глянцевой обложке, очень ходовой, преуспевающий еженедельник "Прожектор". Возможно, он вам попадался.

Журнал с таким названием и вправду не так давно начал публиковаться. Шейла проглядывала его во время полета.

- Нет, пока не попадался, - ответил он. - Но ведь я живу отшельником, так что ничего удивительного в этом нет.

- Несомненно.

Его глаз неотступно следил за ней. Она выпустила в воздух облачко дыма.

- Значит, не что иное, как профессиональное любопытство, побудило вас отправиться на озеро в ночное время, вместо того чтобы дождаться встречи со мной при свете дня.

- Естественно. Ну и еще то, что вы живете на острове. Острова всегда овеяны тайной. В особенности ночью.

- Вас, видимо, нелегко испугать.

- Я очень испугалась, когда ваш страж Майкл и этот противный почтмейстер подхватили меня под руки и потащили в лодку.

- Что же вы думали, они намерены с вами сделать?

- Избить, изнасиловать, пристукнуть - что-нибудь в этом роде.

- Вот-вот - типичный результат чтения английских газет и сочинительства для ходовых журнальчиков. Мы, ирландцы, - мирная нация, на удивление мирная. Не без того, чтобы мы не подстреливали друг друга, но это так, по традиции. Насилие над женщиной нам несвойственно. Мы редко берем женщину приступом, скорее женщины берут за горло нас.

Теперь рассмеялась Шейла - сама того не желая. Напряженность рассеивалась. Словесная схватка: удар и контрудар. Такую дуэль она могла вести часами.

- Позволите вас процитировать?

- Не стоит. Может повредить сложившемуся национальному образу. Ирландцам любо считать себя лихими парнями. Это поднимает их в собственных, да и в чужих глазах. Еще виски?

- Благодарю, с удовольствием.

На репетиции, подумалось ей, режиссер в этом месте предложил бы переменить позу. Встань, налей себе из графина очередную порцию виски, обведи взглядом комнату. Нет, отменяется. Лучше оставим как есть.

- Теперь ваша очередь отвечать на вопросы, - улыбнулась она ему. - Скажите, ваш Харон умыкает всех туристов?

- Никоим образом. Вы удостоились этой чести первая. Можете гордиться.

- Я сказала ему, - продолжала Шейла, - и почтмейстеру также, что для вечернего визита время слишком позднее, и предложила вернуться утром. Но им это было словно об стену горох. А когда меня доставили сюда, ваш стюард устроил мне форменный обыск - обработал, так, кажется, это у вас называется.

- Боб знает службу. Блюдет морские обычаи. На флоте всегда обрабатывали местных девиц, когда они подымались на борт. Половина удовольствия. А как же.

- Вы лжете, - возмутилась она.

- Никак нет. Теперь, говорят, эту потеху упразднили, как впрочем, и ежедневную порцию рома. То-то нынешняя молодежь не спешит идти на флот. Вот эту мысль, если угодно, можете процитировать.

Она бросила на него взгляд поверх стакана.

- Вы не жалеете, что бросили службу?

- Нисколько. Я получил от нее все, что хотел.

- Кроме повышения в должности?

- А на что оно мне сдалось? Какая радость командовать кораблем в мирное время, когда он устаревает, еще не сойдя со стапелей. А уж протирать штаны в Адмиралтействе или в другой сухопутной конторе - слуга покорный. К тому же я нашел себе здесь занятие не в пример интереснее.

- То есть?

- Познакомился с собственной страной. Изучил историю. Не ту, что от Кромвеля и далее, - древнюю, которая куда как завлекательнее. Сам написал сотни страниц; правда, они вряд ли когда-нибудь увидят свет. Статьи нет-нет да появляются в научной периодике, но вот и все. Денег мне за них не платят. Не то что вам - авторам, пишущим для ходовых журнальчиков.

Он снова улыбнулся. На этот раз располагающе - не в общепринятом смысле, а с точки зрения Шейлы. Подстрекательски, так сказать, вызывающе. ("Душа общества, в особенности в компании".) Может быть, момент уже настал? Не рискнуть ли?

- Скажите, - начала она. - Вопрос, простите, коснется личной жизни, но моим читателям захочется узнать... Я не могла не заметить эту фотографию на вашем столе. Вы были женаты?

- Был, - подтвердил он. - Трагическая страница в моей биографии. Моя жена погибла в автомобильной катастрофе. Всего несколько месяцев спустя после свадьбы. Я, к несчастью, уцелел. Тогда и лишился глаза.

Ну и ну! Тут у кого угодно ум зайдет за разум. Придумай же что-нибудь!.. Сымпровизируй!..

- Какой ужас! - пробормотала она. - Простите меня.

- Ничего. Прошло уже много лет. Я, разумеется, долго не мог прийти в себя, но постепенно научился жить с тем, что есть. Ничего другого мне не оставалось. К тому времени я уже успел выйти в отставку, впрочем, служба мало бы что изменила. Так или иначе, таково положение вещей, да и, как я уже сказал, все это случилось давным-давно.

Неужели он и впрямь верит в свои россказни? Верит, что был женат на ее матери, якобы погибшей в автокатастрофе? Не иначе как, лишившись глаза, он повредился в уме; что-то сдвинулось в его мозгу. Интересно, когда он переклеил фотографию? До или после катастрофы? И что его побудило? Сомнения и настороженность вновь овладели Щейлой. А ведь она было уже расположилась к нему, почувствовала себя с ним легко. Но теперь все это рухнуло. Если перед ней и впрямь сумасшедший, как ей вести себя с ним, что делать? Шейла встала, подошла к камину. Удивительно, подумалось ей, какой естественный переход, я уже не играю роль, не выполняю указания режиссера, спектакль стал реальностью.

- Послушайте, - сказала она. - Мне как-то расхотелось писать этот очерк. Бессовестно выставлять вас напоказ. Вы слишком много пережили. Раньше мне не приходило это в голову. Я уверена, редактор со мной согласится. Не в наших правилах бередить человеку раны. "Прожектор" - не такого сорта журнал.

- Да? Как жаль! - воскликнул он. - А я-то уже настроился почитать о себе всякую всячину. Я, знаете ли, человек суетный.

И он снова принялся гладить собачку, ни на секунду не спуская взгляда с лица Шейлы.

- В таком случае, - сказала она, подбирая слова, - давайте я опишу ваше житье- бытье на острове, привязанность к собаке, увлечения... что-нибудь из этого ряда.

- Ну стоит ли такую скуку печатать?

- Почему скуку?

Вместо ответа он вдруг рассмеялся, сбросил с колен собачку, встал и мгновенно оказался на каминном коврике рядом с ней.

- Вам придется придумать что-нибудь поинтереснее - не то провалите задание, - сказал он. - Ладно, утро вечера мудренее. Утром и расскажете мне, кто вы на самом деле такая. Если и журналистка, в чем я сильно сомневаюсь, вас вряд ли послали сюда только затем, чтобы описать мои увлечения и мою собачку. Забавно, однако, кого-то вы мне напоминаете, а вот кого, не могу сообразить.

Он почти отечески улыбнулся ей - уверенный в себе, абсолютно нормальный человек, напомнив... но что? Как она сидит на койке в каюте отца на "Эскалибаре"? Как отец подбрасывает ее в воздух, а она визжит от восторга и страха? Запах одеколона, который употреблял отец - и этот анахорет тоже, - а не вонючих лосьонов, какими поливают себя нынешние мужчины...

- Вечно я всем кого-то напоминаю, - вздохнула она. - Увы, природа не наделила меня своеобразием. А вот вы напоминаете мне Моше Даяна.

- Вы это имеете в виду? - Он коснулся черной повязки. - Просто ловкий маневр. Нацепи он или я такую же штуку телесного цвета, никто бы внимания не обратил. А так совсем другое дело. Действует на женщин, как черные чулки на мужчин.

Он пересек комнату к двери и, распахнув ее, крикнул:

- Боб!

- Слушаю, сэр, - раздалось из кухни.

- Как протекает операция "Б"?

- Майкл уже причаливает, сэр.

- Превосходно! - И, обернувшись к Шейле, предложил: - Разрешите показать вам остальную часть дома.

Из этого обмена репликами на морском жаргоне Шейла сделала вывод, что Майклу поручено доставить ее на моторной лодке назад. Что ж, когда она вернется в гостиницу, ей вполне хватит времени, чтобы решить, приехать ли сюда вторично и довести игру до конца или, поставив на своей миссии крест, убраться восвояси. А пока Ник повел ее по коридору, распахивая одну за другой двери с надписями: "Рубка", "Связь", "Лазарет", "Кубрик". Вот где, пожалуй, зарыта собака, сказала она себе. Он, должно быть, воображает, что живет на судне. И эта игра помогает ему примириться с жизнью, с разочарованием, с ударами судьбы.

- У нас здесь все организовано по высшему разряду, - объяснял он. - Зачем мне телефон? Связь с берегом осуществляется передатчиком на коротких волнах. Когда живешь на острове, нужно иметь все при себе. Полная независимость - как на корабле в море. Здесь все создано мной - от нуля, так сказать. На этом острове, когда я сюда прибыл, не было даже бревенчатой хижины, а теперь он оборудован как флагман. С него можно командовать эскадрой.

Он торжествующе улыбнулся. Нет, все-таки он сумасшедший, буйнопомешанный. Но при всем том обаятелен - и еще как. В нем ничего не стоит обмануться, принять за истину все, что он говорит.

- Сколько человек здесь живет?

- Десять, включая меня. А вот здесь - мои апартаменты.

Они приблизились к двери в конце коридора, через которую он повел Шейлу в отдельное крыло. Три комнаты и ванная. На одной из дверей значилось: "Капитан Барри".

- Вот я и у себя, - возвестил он, распахивая дверь, за которой оказалась типичная капитанская каюта, только с кроватью вместо койки. Знакомое убранство вызвало у Шейлы чувство глухой тоски по ушедшим временам.

- Следующие двери в гостевые, - сказал он, - номер один и номер два. Из номера один вид на озеро лучше.

Он шагнул в комнату и раздернул занавески. Высоко в небе стояла луна, освещая видневшуюся за деревьями полоску воды. Кругом царили мир и покой. Овечий остров вовсе не казался зловещим. Напротив - жутковатая тьма пеленала далекий берег.

- Даже я заделалась бы отшельницей, поселись я здесь, - сказала Шейла и, повернувшись к окну, добавила: - Не смею дольше злоупотреблять вашим временем. Майкл, верно, уже ждет меня, чтобы отвезти назад.

- Назад? Ни в коем случае, - сказал Ник, включая лампочку на ночном столике. - Операция "Б" завершена.

- Что вы хотите сказать?

Он наставил на нее свой единственный глаз, нагнетая страх и забавляясь:

- Когда мне доложили, что неизвестная женщина ищет встречи со мной, я разработал план действий. Операция "А" означала: эта особа, кто бы она ни была, не представляет для меня интереса и ее можно отправить обратно в Беллифейн. Операция "Б" означала, что посетительнице будет оказано гостеприимство, ее вещи доставят из гостиницы, а Тиму Догерти дадут необходимые объяснения. Тим - человек благоразумный.

Шейла с ужасом посмотрела на него:

- Но вы ведь даже не дали себе времени подумать. Я слышала: вы отдали приказ приступить к операции "Б", едва перешагнув порог.

- Совершенно верно. Я сторонник быстрых решений. А вот и Боб с вашими пожитками.

Снаружи кашлянули, раздался тихий стук в дверь. В комнату вошел стюард с чемоданом Шейлы в руках. Ее вещи были, по всей вероятности, тщательно собраны - все мелочи, разбросанные в номере. А также карта и сумочка, оставленные в машине. Ничто не было забыто.

- Спасибо, Боб, - поблагодарил стюарда Ник. - Мисс Блэр позвонит, когда пожелает завтракать.

Опустив на стул чемодан и пробормотав: "Спокойной ночи, мисс", стюард удалился. Значит, вот какой оборот событий, подумала Шейла. Посмотрим, что будет дальше. Ник по-прежнему не сводил с нее взора, довольная ухмылка расплылась у него по лицу. Не знаешь, как поступить, сказала себе Шейла, выжидай, зевая в потолок. Держись как ни в чем не бывало. Делай вид, что подобные приключения случаются с тобой ежевечерне. И Шейла взяла сумочку, вынула гребенку и, напевая себе под нос, провела ею по волосам.

- Вы зря ушли в отставку, - бросила она. - Какие организаторские способности пропадают впустую. Вам бы средиземноморской эскадрой командовать. Планы атак и военных операций разрабатывать.

- Именно этим я и занимаюсь. Вы получите приказ, когда судно прибудет на базу. А теперь позвольте покинуть вас: мне нужно поработать... Кстати, - он помедлил у двери, держа ладонь на ручке, - вам нет нужды запираться; вы тут в полной безопасности.

- У меня и в мыслях не было запираться, - ответила Шейла. - Я журналистка, в каких местах мне только не случалось прикорнуть, по каким коридорам шмыгать в середине ночи.

На, получи, голубчик. Мотай на ус. Теперь пошел вон и можешь куролесить в свое удовольствие.

- Ах, вот вы какая! Стало быть, не вам, а мне следует держать двери на запоре. Благодарю за предостережение.

Она слышала, как он, удаляясь, смеялся в коридоре. Конец первого акта. Занавес. Последнее слово осталось за ним.

Шейла направилась к чемодану, откинула крышку. Ее немногочисленные наряды, ночные принадлежности, косметика - все аккуратно сложено. Сумочку не открывали. Счастье, что бумаги на аренду машины выписаны на ее сценическое имя. Шейла Манни нигде не упомянута. Однако две ее вещи, видимо, подверглись осмотру: их развернули и сложили по-иному, чем они были сложены раньше, - карты и путеводитель. Ну и на здоровье, не имеет значения. Беллифейн и Лох-Торра обведены синим карандашом - любой газетчик пометил бы их точно так же. Чего-то все-таки недостает... Исчезла желтоватая - под медную - скрепка. Шейла перетряхнула путеводитель, но из него ничего не выпало. И конверта тоже нет - конверта, куда она вложила листок с датами, которые переписала в кабинете отца. x x x

Когда Шейла проснулась, комната уже была залита солнцем. Она взглянула на часики, оставленные с вечера у кровати. Четверть десятого. Ну и ну! Проспать беспробудно больше девяти часов! Шейла встала, подошла к окну, отдернула занавески. Комната, по-видимому, находилась в самом конце здания, и сразу за окном пологая лужайка убегала к полосе деревьев, а через нее тянулась узкая просека. Вода в озере, насколько она открывалась взгляду, поблескивала синевой, но его поверхность - зеркально гладкая вчера вечером, - теперь вспененная легким ветерком, была подернута рябью. Ник велел стюарду подать ей завтрак, когда она позвонит, и Шейла потянулась к трубке стоящего у постели телефона. Ответ раздался немедленно.

- Слушаю, мисс, - прозвучал голос Боба. - Апельсиновый сок? Кофе? Булочек? Меду?

- Да, пожалуйста...

Вот это сервис, сказала она себе. Не то что в "Килморском гербе"! Не прошло и четырех минут, как Боб уже ставил у ее постели поднос. Утренняя газета, сложенная по всем правилам, лежала тут же.

- Капитан желает мисс доброго утра, - сказал Боб. - Он просил узнать, хорошо ли вы почивали. Если мисс хочется чего-нибудь еще - я к вашим услугам.

Мисс хочется знать, думала, глядя на стюарда, Шейла, кто - мистер Догерти из "Килморского герба" или мистер О'Рейли из почтовой конторы - наложил лапу на конверт, лежавший в путеводителе. А может быть, это ваших рук дело, любезный Мальволио? Не нацарапай я сверху "Н. Барри. Важные (???) даты", никто бы на него не покусился. Вслух она сказала:

- Спасибо, Боб. Мне всего предостаточно.

Шейла позавтракала, натянула свитер и джинсы, подвела глаза - несравненно тщательнее, чем вчера, - и теперь почувствовала себя готовой к любым сюрпризам, какие припас для нее Ник. Пройдя по коридору и миновав вращающуюся дверь, она оказалась у входа в гостиную, куда ее поначалу провели вчера. Комната стояла открытой, но Ника в ней не было. Почему-то она ожидала увидеть его за письменным столом. С опаской озираясь через плечо, она прошла туда и вновь уставилась на фотографию. Ник стал много лучше с тех пор, подумалось ей. В молодости он, должно быть, был несносен - этакий самонадеянный пентюх с ярко-рыжими, так и чувствовалось, волосами. Все дело в том, что оба они, отец и Ник, были, наверное, влюблены в ее мать, и, когда она предпочла отца, Ник озлобился. Тогда- то все и началось. Странно, что мама ни разу не упомянула об их соперничестве. Она не упускала случая похвастать былыми поклонниками. Непочтительно, конечно, так говорить о матери, но что они оба видели в ней, кроме очень хорошенького личика? Густо намазанный, по тогдашней моде, рот. Любовь к снобизму - вечно бросалась именами. Они с отцом только переглядывались, когда она, козыряя, принималась сыпать ими перед гостями.

Легкое покашливание в коридоре дало Шейле знать, что стюард наблюдает за ней.

- Вы ищете капитана, мисс? - осведомился Боб. - Он в лесу, на вырубке. Могу показать, как туда пройти.

- Да, пожалуйста, Боб.

Они вышли из дому, и он сказал:

- Вот сюда. Капитан работает на открытой площадке минутах в десяти ходу.

Вырубка... Что он там делает? Валит деревья? Она пустилась по тропинке с нависшим по обеим сторонам зеленым шатром через небольшой, но густой лес, сквозь который нигде не проглядывало озеро. Если сойти с тропинки и пойти между деревьями, подумалось ей, мигом заблудишься, до озера так и не дойдешь - будешь кружить и кружить на одном месте. Над ее головой зашумел в кронах ветер. Ни птиц, ни шагов, ни плеска воды. Под этим буреломом ничего не стоило схоронить человека, и его никогда не найдут. Может, ей лучше повернуть назад, возвратиться в дом и сказать стюарду, что она предпочитает дожидаться капитана у него в кабинете? Шейла остановилась в нерешительности, но было уже поздно: к ней, мелькая между деревьями, приближался Майкл с заступом в руках.

- Капитан ждет вас, мисс. Он хочет показать вам могилу. Мы ее только что отрыли.

О Боже! Могила! Для кого? Шейла почувствовала, как краска сошла с ее лица. Майкл смотрел на нее не улыбаясь. Кивком головы он указал ей на видневшуюся впереди вырубку. Теперь она увидела и остальных: двое мужчин, не считая Ника. По пояс голые, они стояли наклонившись, разглядывая что-то в земле. Шейла почувствовала, что у нее отнимаются ноги, а сердце готово выскочить из груди.

- Это мисс Блэр, - объявил Майкл.

Ник выпрямился и повернулся к ним. На нем, как и на остальных, были джинсы да еще майка. Только в руке вместо заступа он держал топорик.

- Превосходно, - сказал он. - В самый исторический момент. Ступайте сюда и на колени.

Положив Шейле руку на плечо, он подтолкнул ее к разверстой яме. У Шейлы отнялся язык. Только глаза видели кучи бурой земли, наваленной по краям ямы, примятую листву и срубленные сучья. Опускаясь на колени, она инстинктивно закрыла лицо руками.

- Что вы делаете? - В голосе Ника прозвучало изумление. - Откройте глаза! Вы же ничего не увидите. Такое великое событие! Вы, может, первая англичанка, которая присутствует при вскрытии мегалитического погребения в Ирландии. Королевские могильники - вот как их тут называют. Мы уже несколько недель раскапываем эту могилу.

Когда Шейла очнулась, она сидела спиной к дереву, скрючившись и уткнувшись головой в колени. Лес уже не кружился у нее перед глазами, постепенно обретая ясные очертания. Тело было мокрым от пота.

- Кажется, меня сейчас стошнит, - пробормотала она.

- Давайте-давайте, - сказал Ник. - Не обращайте на меня внимания.

Шейла открыла глаза. Мужчины куда-то испарились, а рядом с ней на корточках сидел Ник.

- Вот что значит выпить только кофе на завтрак, - попрекнул он. - Так всегда, когда начинают день на пустой желудок.

И, поднявшись на ноги, он отступил к своей яме.

- Я возлагаю огромные надежды на нашу находку. Это захоронение в лучшем состоянии, чем многие, какие мне довелось повидать. Мы наткнулись на него случайно несколько недель назад. Нам удалось расчистить переднюю камеру и часть, коридора, который, по-моему, ведет к самой усыпальнице. Этой могилы никто не касался с тысяча пятисотого года до нашей эры. Теперь главное, чтобы никто о ней не пронюхал, иначе вся археологическая братия примчится сюда со своими фотоаппаратами, и тогда уж пиши пропало. Ну как, лучше вам?

- Не знаю, - отозвалась она слабым голосом. - Кажется.

- Так ступайте же сюда и взгляните.

Шейла заставила себя подойти к раскопкам и заглянуть вглубь. Куча камней, что-то вроде закругленной арки, подобие стены. Нет, после того, что ей подумалось, после пережитого ужаса, ей не по силам изображать восторг.

- Очень интересно, - пролепетала она и вдруг - что было куда хуже, чем если бы ее стошнило, - разрыдалась.

Секунду-другую он в замешательстве смотрел на нее, затем молча взял за руку и, насвистывая сквозь зубы, быстро повел прямиком через лес. Несколько минут спустя деревья расступились, и они оказались на берегу озера.

- Вон там на западе Беллифейн, - сказал он. - Отсюда его не видно. Со стороны острова озеро расширяется к северу, а с той стороны берег весь изрезанный - настоящий слоеный пирог. Зимой прилетают утки и гнездятся в камышах. Но я их не стреляю. А вот летом хожу сюда купаться до завтрака.

Шейла уже оправилась. Он дал ей время прийти в себя, а большего и не требовалось, и она почувствовала к нему благодарность.

- Простите, - сказала она, - но, честно говоря, когда я увидела Майкла с заступом в руках, да еще он сказал что-то про могилу, я решила - настал мой последний час.

Он с удивлением уставился на нее. Потом улыбнулся:

- А вы вовсе не такая стреляная птица, какую из себя изображаете. И вся ваша тертость - сплошной блеф.

- Отчасти, - согласилась она. - Но в такую ситуацию, когда меня выгрузили на острове, где обитает анахорет, я попала впервые. Теперь ясно, почему меня похитили. Вы боитесь, чтобы известия о вашей мегалитической находке не просочились в прессу. Так и быть, я промолчу. Даю вам слово.

Он ответил не сразу. Стоял, поглаживая подбородок.

- Н-да, - сказал он наконец. - Это, право, весьма великодушно с вашей стороны. А теперь знаете, что мы сделаем? Вернемся-ка домой и попросим Боба завернуть нам что-нибудь на ленч, и я покатаю вас по озеру. И даю вам слово, через борт не выкину.

Он безумен только при норд-норд-весте, подумала она. А так, если не считать фотографию, вполне в здравом уме. Что же касается фотографии... если бы не это, Шейла тут же ему открылась бы, сказав, кто она и зачем приехала в Беллифейн. Но пока лучше подождать...

Трудно даже представить себе более разительное несходство, думалось ей несколько часов спустя, между тем Ником, каким изобразил его отец - человеком с уязвленным самолюбием, обиженным на весь мир, постоянно озлобленным неудачами, - и этим, который сам вызвался развлечь ее и просто из кожи лезет, чтобы сделать ей приятным каждый проведенный в его обществе миг. Двухмоторный катер с небольшой каютой - не то что одышливая моторка, на которой Майкл доставил Шейлу на остров, - ровно скользил по озерной глади, лавируя среди бесконечных отмелей, а Ник, сидя на месте штурвального, указывал то на одну, то на другую достопримечательность на берегу. Далекие холмы на западе, развалины замка, башня, оставшаяся от древнего аббатства. Он ни разу и словом не напомнил ей о цели ее визита, не стал выспрашивать о собственной ее жизни. Сидя бок о бок в каюте, они закусывали вареными яйцами и холодным цыпленком, а Шейле думалось, какое наслаждение такая поездка доставила бы ее отцу, как пришелся бы по душе такой вид отдыха, если бы он до него дожил. Она представила себе, как они с Ником сидят вдвоем, болтая, перебрасываясь морскими словечками и, сколь это ни забавно, распуская перед ней свои павлиньи хвосты. А вот мама - другое дело. Она всем только испортила бы удовольствие.

- Знаете, - вдруг сказала Шейла в порыве откровенности, вызванной глотком виски, выпитым до гиннеса, - тот капитан Ник, которого я себе нарисовала, ни чуточки на вас не похож.

- А что вы себе нарисовали?

- Ну, раз мне сказали, что вы анахорет, я вообразила себе старца, живущего в замке в окружении преданной челяди и грозных волкодавов. Этакий старый хмырь. Угрюмый, резкий, вечно орущий на слуг или же добренький господинчик, любитель розыгрышей и всяких штучек.

Он улыбнулся:

- Я умею быть очень резким, и Бобу часто от меня достается. Что же до розыгрышей... В свое время я ими очень увлекался. Да и сейчас не прочь. Еще пива?

Она покачала головой и, откинувшись, прислонилась спиной к переборке.

- Беда в том, - продолжал он, - что шутки, которые я разыгрывал, обычно доставляли удовольствие только мне одному. Да к тому же вышли из моды. Не думаю, что вот вы, например, сажали когда-нибудь вашему редактору в письменный стол выводок белых мышей.

Пожалуй, уборная премьерши сойдет за редакторский письменный стол.

- Белыми мышами мне не случалось баловаться, - заявила она. - А вот дымовую шашку я своему боссу однажды сунула под кровать. И поверьте, он выскочил из нее как ошпаренный.

Все так и было - в Манчестере, и Брюс ей этого так и не простил: авансы, которые он делал, желая закрутить с ней тайный романчик, рассеялись как дым.

- Вот-вот, - сказал он. - Лучшие шутки тешат только нас самих. Но босса вашего, надо думать, вы хорошо шуганули.

- Необходимая самозащита, - сказала она. - Мне совсем не улыбалось ложиться с ним в постель.

Он было прыснул, но сдержался:

- Прошу прощения за нескромный вопрос: вам сильно досаждают ваши редакторы?

Она помолчала, делая вид, что обдумывает ответ.

- Как когда. Есть очень настырные. Но если хочешь сделать карьеру, а я как раз хочу, на этом можно получить повышение. Впрочем, тут все далеко не просто. Я - особа не очень податливая.

- В каком смысле?

- В самом простом: я не раздеваюсь по первому требованию. Нужно, чтобы человек мне нравился. Я вас шокирую?

- Отнюдь. Старому хмырю вроде меня интересно знать, чем дышит нынешняя молодежь.

Она потянулась за сигаретой. На этот раз он не замедлил поднести зажигалку.

- Дело в том, - сказала она (совсем как если бы беседовала с отцом, убедившись, что мама накрепко засела в соседней комнате; только с Ником подобный разговор доставлял ей больше удовольствия), - дело в том, что, на мой взгляд, сексу придают непомерно много значения. Мужчины поднимают вокруг этого дела невообразимый шум - от их воя, право, уже мутит! Некоторые даже впадают в истерику. И единственно ради того, чтобы хвастать снятыми скальпами, - этакая игра в краснокожих индейцев. Ничего хорошего я тут не вижу. Правда, мне всего девятнадцать. У меня еще много времени впереди, возможно, я еще дозрею.

- Я не стал бы на это рассчитывать. Девятнадцать - вполне зрелый возраст. Куда более зрелый, чем вы думаете. - Он встал с рундука, перешел на место у штурвала и включил мотор. - Мне доставляет огромное удовольствие, - добавил он, - думать о том, сколько скальпов вы уже сняли и какой вой разносится по всей Флит-стрит. Сочту долгом предостеречь своих друзей-журналистов: им надо быть начеку.

Она взглянула на него в испуге:

- Друзей-журналистов?

Он улыбнулся:

- У меня в прессе есть кой-какие связи. - И, развернув катер, направил его к Овечьему острову.

Так, сказала себе Шейла, значит, не сегодня-завтра он проверит, какая я корреспондентка, и установит, что никакие редакторы меня к нему не посылали. Что же касается Дженнифер Блэр, то ему придется перебрать немалое число театральных менеджеров, прежде чем кто-нибудь среди них скажет: "А, вы о той блистательной молодой актрисе, которую в Стратфорде пытаются заполучить на будущий сезон?"

Не успела она это подумать, как они уже приближались к его владениям; катер подвалил к причалу у лодочного домика, умело замаскированного густо насаженными деревьями, где их ждал Майкл, и она вспомнила, какой ужас испытала утром, когда тот подвел ее к полураскрытому мегалитическому захоронению, затерянному в глуши лесистого острова.

- Я испортила вам день, - сказала она Нику. - Вы все так увлеченно работали на раскопках. И, верно, продолжали, если бы не я.

- Не обязательно. Отдыхать можно по-разному. Могильник никуда не убежит. Есть новости, Майкл?

- Получено несколько радиограмм, сэр. Они ждут вас в доме. Все в порядке.

Как только Ник переступил порог дома, он полностью преобразился: деловитый, подтянутый, сосредоточенный на своих никак не связанных с нею делах. Даже Шиппи, которая, заслышав голос хозяина, попыталась прыгнуть к нему на руки, тут же оказалась на полу.

- Всем быть в рубке через пять минут, - распорядился он.

- Есть, сэр.

- С вашего разрешения, - повернулся он к Шейле, - я вас покину. Вам придется развлекать себя самой. Книги, радио, телевизор - все в комнате, где мы беседовали вчера. В ближайшие часы я буду занят.

В ближайшие часы... Стрелки стояли на начале седьмого. Он наверняка проканителится со своими делами, какие они ни на есть, до девяти, а то и десяти. Обидно! Она рассчитывала совсем на другое - провести вечер у камина в долгой доверительной беседе, когда что только не случается между двумя людьми.

- О'кей, - сказала она вслух, пожимая плечами. - Я - в ваших руках. Кстати, хотелось бы знать, как долго еще вы намерены меня здесь держать. Мне надо вернуться в Лондон: я назначила несколько свиданий.

- Не сомневаюсь. Но с охотой за скальпами придется повременить. Боб, позаботьтесь о чае для мисс Блэр.

Он исчез в глубине коридора вместе с собачкой, которая следовала за ним по пятам. Шейла, надувшись, опустилась на банкетку. Какая досада! А главное, все уже так замечательно шло. Никакого желания читать или слушать пластинки у нее не было. Да и Ник, верно, одного вкуса с отцом: давно вышедшие в тираж Питер Чейни и Джон Бакэн, которых тот без конца перечитывал. И музыка легкого жанра - "Южный океан", скорее всего.

Боб принес чаю - на этот раз с вишневым вареньем и песочными колечками и, что особенно ценно, только-только испеченными. Она умяла их все без остатка. Потом послонялась по комнате, исследуя полки. Ни Питера Чейни, ни Джона Бакэна на них не оказалось. Зато, как, впрочем, она и ожидала, длинными рядами выстроились книги об Ирландии, всенепременный Йейтс, Синг, А. Е. и монография о Театре аббатства. Ее, пожалуй, было бы интересно почитать, но сейчас я не в настроении, подумала Шейла, совсем не в настроении. Пластинки оказались в основном с классическим репертуаром - Моцарт, Гайдн, Бах - целый склад бесподобной музыки. Будь тут Ник, какое наслаждение было бы послушать их с ним вместе! Фотографию на письменном столе Шейла обходила взглядом. Даже мысль о ней ее раздражала. И как только он мог? Что он увидел в ее матери? А ее отец? Что увидел в ней он, если на то пошло? Но Ник - другое дело. Он намного интеллектуальнее, чем когда-либо был отец, и просто уму непостижимо, чтобы такой человек стал увиваться вокруг особы, подобной ее матери, пусть даже в свое время прехорошенькой.

"Кажется, я знаю, чем заняться, - подумала Шейла, - Пойду вымою голову".

Средство это часто помогало, когда ничто другое не действовало. Она пошла по коридору мимо двери с табличкой "Рубка". Оттуда слышался гул голосов. Рассмеялся Ник. Шейла ускорила шаги: не хватало только, чтобы ее поймали на подслушивании. Дверь таки открылась, но Шейла ее уже проскочила и, бросив взгляд через плечо, увидела, что из комнаты вышел совсем молоденький парень - один из тех, кто утром помогал раскапывать могильник. Он запомнился ей копной пушистых волос. Ему было не больше восемнадцати. Они все были очень молоды - вот на чем сейчас она зацепилась. Все, кроме самого Ника и Боба! Она миновала вертящуюся дверь, вошла в свою комнату и села на кровать, ошеломленная мыслью, которая внезапно пришла ей в голову.

Ник - гомосексуалист. Они все - гомики. Поэтому-то Ника уволили с флота. Отец дознался об этом и не счел возможным представить Ника к повышению, а тот на всю жизнь затаил на отца обиду. Возможно, даты, которые она переписала, фиксируют те случаи, когда Ник нарывался на неприятности. Фотография служила ширмой - педерасты часто прикрываются женитьбой. Нет-нет, только не Ник. Это - конец! Ей этого не перенести! Ну почему, почему единственный привлекательный мужчина, встретившийся ей на жизненном пути, должен оказаться подобного рода типом! Черт бы их побрал, пропади они пропадом, все эти молодчики, голые до пояса, скучившиеся там у мегалитической могилы. Верно, и сейчас в "Рубке" они собрались ради тех же дел. А для чего же еще! Ее пребывание здесь лишено всякого смысла. Как, впрочем, и вся ее поездка. Чем скорее она вырвется с этого острова и возвратится в Лондон, тем лучше.

Она отвернула оба крана, наполнила раковину и с яростью погрузила голову в воду. Даже мыло - "Эгейская синь" - выдавало патологию: ну какой нормальный мужчина станет держать у себя в доме такую экзотику! Шейла вытерла волосы полотенцем и накрутила его тюрбаном вокруг головы. Сняла джинсы, натянула другие. Эта пара плохо на ней сидела. Долой! Надела дорожную юбку: пусть видят, что ей претит ходить в штанах, подражая мужчинам.

В дверь постучали.

- Войдите, - сердито бросила Шейла.

Это был стюард.

- Простите, мисс, но капитан просит вас пройти в "Рубку".

- Очень сожалею, но ему придется подождать. Я только что вымыла голову.

- Кхм, - кашлянул Боб. - Я не советовал бы вам, мисс, заставлять капитана ждать.

Тон - учтивейший, любезнее некуда, и все же... От этой квадратной, коренастой фигуры веяло чем-то непреклонным.

- Превосходно, - заявила Шейла. - В таком случае капитану придется примириться с моим видом.

И она, как была, в тюрбане, делавшем ее похожей на аравийского шейха, пустилась по коридору вслед за стюардом.

- Виноват, - пробормотал он и постучал в дверь "Рубки". - К вам мисс Блэр, сэр, - доложил он.

Она была готова к любому зрелищу. Молодые люди, валяющиеся на койках нагишом. Курящиеся ароматические палочки. Ник, дирижирующий в качестве распорядителя неописуемо гнусными действиями. Вместо этого ее взгляду представились семеро молодых людей, сидящих за столом во главе с Ником. В углу находился восьмой с наушниками на голове. Семеро за столом оглядели ее сверху донизу и отвели глаза. Ник только поднял брови и взял со стола листок бумаги. Она узнала четвертушку с датами, которая исчезла из ее туристской книжки.

- Извините, что прервал ваши усилия по части \textit{haute coiffure}\footnote{Прическа \textit{(фр.)}.}, - сказал он, - но эти джентльмены и я желали бы знать, что означают числа на листке, который вы таскали вложенным в ваш путеводитель.

Следуй испытанному афоризму. Лучший вид защиты - нападение.

- Именно этот вопрос я и хотела задать вам, капитан Барри, если бы сподобилась получить от вас интервью. Однако смею предположить, вы ушли бы от ответа. Потому что эти даты, несомненно, имеют для вас значение, и огромное, иначе зачем бы вашим приятелям, таким истинным джентльменам, красть из моей сумочки именно этот листок.

- Логично, - заметил Ник. - Кто дал вам эти даты?

- Мне дали их в редакции. Они были среди других сведений, которые я получила вместе с заданием. Часть исходных данных.

- Вы имеете в виду редакцию журнала "Прожектор"?

- Точно так.

- Где вам поручили написать очерк о некоем отставном военном моряке - то бишь обо мне, - поведав миру, чем он заполняет время, какие у него увлечения и так далее.

- Совершенно верно.

- И другим вашим коллегам заказали такие же очерки о других отставниках.

- Именно. Серия очерков. В редакции ухватились за эту идею. Нечто свежее.

- Н-да. К сожалению, вынужден подпортить вам рассказ, но мы выяснили у издателя "Прожектора", что там не только не намерены публиковать подобную серию, но и что никакой Дженнифер Блэр среди их сотрудников, даже на самой мизерной должности, не числится.

Ей следовало этого ожидать. При его связях в прессе. Жаль, что она не журналистка. Что бы он там ни скрывал, его тайна, разоблаченная в любом воскресном приложении, принесла бы ей состояние.

- Видите ли, - сказала она, - тут есть щекотливые обстоятельства. Не могла бы я поговорить с вами наедине?

- Можно и наедине, раз вам так предпочтительнее, - заявил Ник.

Семеро молодцев дружно вскочили на ноги. Крепко спаянная команда. Воспитанная в том духе, какой, надо думать, нравится Нику.

- С вашего разрешения, - добавил он, - радист останется на своем посту. Радиограммы идут потоком. Он ничего не услышит из того, что вы скажете.

- Пожалуйста, - сказала она.

Семеро молодцев потянулись за дверь, Ник откинулся на спинку кресла. Проницательный синий глаз ни на мгновение не отрывался от ее лица.

- Садитесь и выкладывайте, - сказал Ник.

Она присела на один из освободившихся стульев и вдруг подумала о полотенце, накрученном на голове. Вряд ли оно прибавляло ей достоинства. Неважно. Дело не в ней, а в нем. Сейчас она попробует посмотреть, чего он стоит. Она скажет ему правду - до известного предела, потом сочинит что-нибудь по ходу и посмотрит, как он на это отреагирует.

- В "Прожекторе" вам все правильно сказали, - начала она, глубоко вздохнув. - Ни у них, ни в других журналах я не работаю. Я не журналистка, я актриса. И в театральном мире мое имя мало кому известно. Я состою в одной молодежной труппе. Мы в основном гастролируем. Но недавно нам удалось заполучить площадку в Лондоне. Можете проверить, если угодно. Новый театр для всех, район Виктория. Вот в нем каждая собака знает Дженнифер Блэр. Меня пригласили на главные роли в шекспировских комедиях, которые пойдут там в этом сезоне.

Ник улыбнулся:

- Вот это больше похоже на правду. Примите мои поздравления.

- Поберегите их до открытия. Оно состоится недели через три. Кстати, в театре о моей поездке ничего не знают и понятия не имеют, что я в Ирландии. Я приехала сюда на пари.

Она перевела дыхание. Сейчас пойдет вранье.

- У моего приятеля - он с театрами не связан - много друзей на флоте. И вот к нему в руки попал листок с датами, где сверху стояло ваше имя. Он понимал: что- то этот список означает, а вот что, не знал. Ну и как-то вечером мы за ужином хлебнули лишнего, и он стал меня подначивать - я, мол, вовсе не такая хорошая актриса, и он ставит двадцать пять фунтов плюс дорожные расходы, что мне не удастся разыграть корреспондентку и получить у вас интервью, - так, ради шутки. Я сказала - заметано. Вот почему я здесь. Разумеется, я вовсе не ожидала, что в числе всего прочего меня похитят и заточат на острове. И когда вчера вечером обнаружилось, что из моей книжки исчез листок с датами, я, не скрою, слегка струхнула. Не иначе, подумалось мне, за ними стоит что-то серьезное, не подлежащее огласке. Ведь все эти числа относятся к началу пятидесятых - к тем годам, когда вы увольнялись с флота, что я выяснила, сунув нос в военно-морской именной справочник, который раздобыла в одной общедоступной библиотеке. Мне, откровенно говоря, совершенно безразлично, что там за этими датами стоит, но вам, как я уже сказала, по всей очевидности, совсем не безразлично, и я готова держать пари, они скрывают весьма темные, а то и противозаконные дела.

Ник заскрипел стулом, покачался на нем туда-сюда. Синий глаз оторвался от ее лица, уставился в потолок. Капитан Барри явно не находился с ответом: верный знак, что ее стрела попала в яблочко.

- Ну, это как посмотреть, - начал он негромко. - Что называть темным. И противозаконным. Мнения тут расходятся. Вы, возможно, отшатнетесь в ужасе от того, что я и мои молодые друзья считаем вполне оправданным.

- Я не так-то легко прихожу в ужас.

- Согласен. У меня сложилось такое же впечатление. Но мне придется убедить в этом моих товарищей - вот в чем трудность. События пятидесятых их не касаются - тогда они были еще детьми. Но то, чем мы сообща занимаемся сейчас, касается каждого из нас, и еще как. Если даже самая малость о том, что мы делаем, просочится наружу, мы окажемся в неладах со стражами закона.

Он встал, подошел к столу и зашуршал бумагами. Так, подумала Шейла, в каких бы противозаконных действиях отец ни подозревал Барри, он продолжает заниматься тем же здесь, в Ирландии. Сбывает контрабандой в США археологические находки? Или верна ее сегодняшняя гипотеза? Неужели Ник и эти мальчики... В Эйре, где поднят такой трезвон вокруг нравственности, подобное отклонение вполне может преследоваться законом. Яснее ясного - ему себя ей выдавать ни к чему.

Ник перешел к парню в наушниках, встал за его спиной. Тот заносил что-то в блокнот. Радиограмму, должно быть. Посмотрев запись, Ник черкнул несколько слов в ответ. И тут же повернулся к Шейле:

- Хотите видеть нас в деле?

Она обомлела. Переступая порог "Рубки", она была готова ко всему, но не к такому вопросу в лоб...

- Что вы имеете в виду? - пробормотала она, обороняясь.

Тюрбан слетел у нее с головы на пол. Ник поднял его и, подавая, сказал:

- Приключение, какое с вами вряд ли когда-нибудь повторится. Сами вы ни в чем не будете принимать участия. Полюбуетесь на расстоянии. Очень вдохновляющее зрелище. Вполне безопасное.

Он улыбался, но что-то в его улыбке настораживало. Шейла попятилась от него к дверям. Внезапно ей привиделось, как она сидит в чаще леса у разверстой доисторической могилы; бежать ей некуда, а Ник и его молодчики исполняют какой- то первобытный, невыразимо гнусный обряд.

- Если начистоту... - начала она, но он, все еще улыбаясь, не дал ей договорить:

- Если начистоту, я этого требую. То, что вы увидите, вам кое-что объяснит. Часть пути мы проделаем водой, дальше двинем по дорогам.

Он распахнул дверь. Вся команда, включая Боба, выстроилась в коридоре.

- Все в порядке, - бросил Ник. - Мисс Блэр не доставит нам неприятностей. Всем занять боевые посты.

Молодые люди один за другим покинули коридор. Ник, взяв Шейлу под руку, повел ее в сторону вертящейся двери, ведущей на его половину.

- Наденьте пальто и шарф, если есть. Возможно, будет холодно. Действуйте, и побыстрей.

Он скрылся в своей комнате. Когда Шейла снова вышла в коридор, он уже ждал ее, поглядывая на часы. На нем был свитер с высоким воротом и брезентовый плащ с капюшоном.

- Пошли, - сказал он.

В коридоре никого не было, кроме Боба, который стоял у двери в "Кубрик" со шпицем на руках.

- Удачи, сэр, - пожелал он.

- Спасибо, Боб. Шиппи два кусочка сахара. Не больше.

Ник повел Шейлу узкой тропинкой через лес. У лодочного домика стоял катер. Еле слышно жужжал мотор. На борту было только двое - Майкл и парень с копной волос.

- Забирайтесь в каюту и ни ногой оттуда, - приказал Шейле Ник, направляясь в рубку.

Катер заскользил по озеру. Остров исчез за кормой. Сидя в каюте, Шейла вскоре перестала ориентироваться. Берега расплывались далеким пятном, то удаляясь, то приближаясь, но не обретая под сумрачным небом сколько-нибудь четких очертаний. В крошечный иллюминатор она видела, что иногда они шли вблизи берега: катер пробирался среди камышей, но уже в следующее мгновение кругом была только вода, черная и неподвижная, если не считать белой пены, сбиваемой носом стремительно двигавшегося судна. Машина работала почти неслышно. Все намертво молчали. Внезапно тихое постукивание заглохло - должно быть, Ник повернул катер к берегу и шел по отмели. Секунду спустя он сунул голову в каюту и протянул Шейле руку:

- Сюда. Придется хлюпать по воде - ничего не поделаешь.

Кроме воды, камышей и неба, ничего не было видно. Шейла побрела по вязкой хляби, цепляясь за руку Ника. Впереди ступал пышноволосый паренек. Черная жижа просачивалась в туфли. Наконец они вышли на твердый грунт - что-то вроде дороги. В темноте угадывался какой-то предмет. Оказалось, автофургон. Рядом стоял человек, которого Шейла поначалу и вовсе не различила. Он открыл в фургоне дверцу. Ник влез первым, втащив за собой Шейлу. Паренек, обойдя кузов, уселся вместе с шофером, и машина, подпрыгивая и погромыхивая, покатила по проселку, пока, одолев какой-то холм или пригорок, не выехала на укатанную ровную поверхность, должно быть шоссе. Шейла попыталась сесть, выпрямив спину, но тут же стукнулась о полку головой. Что-то над ней загремело, покатилось.

- Сидите смирно, - сказал Ник. - Еще обрушите на нас всю эту гору хлеба.

- Хлеба?

Это было первое слово, произнесенное ею с тех пор, как они покинули остров. Ник включил фонарик, и она увидела, что они отделены от водителя глухой перегородкой. Кругом стояли полки, аккуратно загруженные хлебом, лотками с пирожными, печеньем, сластями и еще консервными банками.

- Вот, подзаправьтесь, - сказал Ник. - Сегодня вам вряд ли представится еще раз такая возможность. - И, протянув руку, взял буханку хлеба и переломил надвое. Потом вырубил фонарик, и они вновь оказались в кромешной тьме.

Я совершенно беззащитна, подумала Шейла, бессильнее мертвой, которую везут в катафалке.

- Вы что, угнали фургон? - спросила она.

- Угнали? На кой ляд мне его угонять? Нам предоставил его бакалейщик из Малдонека. Сам и сидит за рулем. Возьмите сыру. И хлебните отсюда. - И он прижал ей к губам флягу. Шейла чуть не задохнулась, глотнув чистого спирта, но ей сразу стало тепло и не так страшно. - Вы наверняка промочили ноги. Скиньте туфли. А жакет сверните и положите под голову. Вот так, можно будет и позабавиться.

- Позабавиться? Как?

- Ну, нам придется отмахать миль тридцать шесть, пока не выедем к границе. Дорога ровная до самого конца. Я не прочь снять с вас скальп. x x x

Она уезжала поездом в пансион на севере Англии. Отец махал ей на прощание с перрона рукой.

- Не уходи, - кричала она из окна вагона. - Не покидай меня.

Спальный вагон исчез, превратился в театральную уборную, где она стояла перед зеркалом в костюме Цезарио из "Двенадцатой ночи". Вдруг спальный вагон-уборная взорвался...

Шейла села, ударилась головой о полку с хлебом. Ника рядом не было. Фургон стоял на месте. Что-то ее разбудило, вырвало из полного затмения - не иначе как лопнула шина. Внутри фургона было черным-черно, ничего не видно, даже стрелок на часах. Время перестало существовать. Все дело в химическом сродстве тел, сказала себе Шейла. Вернее, их оболочек - человеческой кожи. Они либо гармонируют, либо нет. Либо сочетаются и сплавляются в единую ткань, растворяясь друг в друге и обновляясь, либо ничего не происходит, как ничего не происходит, когда неисправна вилка, взорвался запал, перепутаны контакты на распределительном щитке. Но когда механизм срабатывает - а сегодня он сработал, - тогда раскалывают небо стрелы, пылают леса, это твой Азенкур. И пусть я проживу до девяноста лет, выйду замуж за очень славного человека, рожу пятнадцать детей, завоюю всяческие театральные призы и "Оскары", второй такой ночи у меня не будет - не брызнет осколками мир, не сгорит у меня на глазах. Но как бы там ни было, я это испытала...

Дверцы фургона распахнулись, и ее обдало потоком холодного воздуха.

- Капитан говорит, - сказал, весело скалясь, паренек с копной волос, - если вы любите фейерверки, так вылезайте. Есть на что посмотреть.

Вслед за пареньком она спустилась из фургона, протирая глаза. Фургон стоял у канавы, за ней тянулось поле, через которое, судя по всему, текла река, но вблизи все тонуло в черной мгле. Кроме нескольких строений у излучины дороги - скорее всего, ферма, - Шейла ничего не различала. Зато вдали небо полыхало оранжевым заревом, словно солнце, вместо того чтобы уже несколько часов как уйти за горизонт, перепутав время суток, вставало на севере, где взметались вверх языки пламени и чернели столбы дыма. Ник стоял у кабины рядом с шофером, и оба глядели в небо. Из приемника, установленного в кабине над приборным щитком, вещал приглушенный голос.

- Что это? Что случилось? - спросила Шейла.

Шофер, человек средних лет с изрезанным морщинами лицом, повернулся к ней, улыбаясь:

- Арма горит, в центре, лучшая часть города. Но с собором ничего не сделается. Святой Патрик стоит и будет стоять, даже если вся округа выгорит дотла.

Паренек приложил ухо к приемнику и, выпрямившись, тронул Ника за рукав.

- В Оме уже взорвалось, - доложил он. - Через три минуты сообщат из Страбана. Через пять - из Эннискиллена.

- Что и требуется, - отозвался Ник. - Поехали.

Подсадив Шейлу, он помог ей взобраться в фургон и сам поднялся следом. Фургон тронулся, развернулся кругом на сто восемьдесят градусов и покатил по дороге туда, откуда приехал.

- Как же я не поняла! - воскликнула Шейла. - Как могла не догадаться! Вы заморочили мне голову этим могильником в лесу и вообще напустили густого туману.

- Никакого туману. Я на самом деле увлекаюсь раскопками. Но и пиротехникой тоже.

Он протянул ей флягу, но она замотала головой.

- Вы - убийца. На вашей совести - беспомощные люди, которые сейчас заживо горят в своих постелях, и дети - возможно, сотни погибших детей.

- Погибших? Да они все сейчас высыпали на улицу, аплодируя. Вы больше слушайте Мерфи. Он и не такого наскажет - вечно фантазирует. В Арме этот взрыв и не почувствовали: загорелся какой-нибудь пакгауз, хорошо, если два.

- А в других городах, которые назвал ваш подручный?

- Ну, пустили небольшой фейерверк. В основном для эффекта.

Теперь ей все стало ясно: в памяти всплыл последний разговор с отцом. Он, несомненно, давно уже обо всем догадался. Долг выше дружбы. Верность отечеству прежде всего. Неудивительно, что он и Ник перестали поздравлять друг друга на Рождество.

Ник достал с полки яблоко.

- Так, - сказал он, впиваясь в него зубами, - значит, многообещающая актриса...

- Многообещающая - расхожий газетный штамп.

- Ну-ну, не скромничайте. Вы далеко пойдете. Сумели разыграть меня не хуже, чем я вас. Впрочем, я еще не знаю, поверил ли я в этого вашего приятеля, у которого куча друзей на флоте. Как его зовут?

- Никак. Хоть убейте, не скажу.

Счастье, что она назвалась Дженнифер Блэр. В качестве Шейлы Манни она ничего бы из него не выудила.

- Ладно уж, живите, - сказал он. - Теперь это не имеет значения. Дела давнишнего прошлого.

- Значит, вам известно, что стоит за этими датами.

- Известно, что стоит. Правда, тогда мы были еще любителями. 5 июня 1951 года - налет на Эбрингтонские казармы в Дерри. Очень удачная операция. 25 июня 1953-го - на офицерский учебный батальон Фелстед-скул в Эссексе. Задали им перцу. 12 июня 1954 года - Гофские казармы в Арме. Результат невелик, но для поднятия духа сгодилось. 17 октября 1954 года - казармы в Оме. Несколько ребят перешли тогда к нам. 24 апреля 1955 года - Эглинтонская военно-морская база в Дерри. Н-да... тут я, пожалуй, помолчу. 13 августа 1955 года - склад военных боеприпасов в Арборфилде, в графстве Беркшир. Началось вполне сносно, а кончилось чуть ли не разгромом. Пришлось потом заняться кой-какими домашними делами.

В одной из опер Пуччини есть ария "О, милый мой отец!". Слушая ее, Шейла всегда плакала. Но все равно, подумала она, где бы ты ни был сейчас в ином своем бытии, прости меня за то, что я сделала и, возможно, еще раз сделаю сегодня ночью. Ведь таким образом я выполняю твое желание, хотя, боюсь, ты не одобрил бы способ, каким я его выполняю. Но ты жил высокими идеалами, а у меня нет никаких. Все, что было в те дни, не моя беда. Моя беда куда проще, куда глубже: я по уши, по самую маковку врезалась в твоего бывшего друга!

- Политика меня не интересует, - сказала она. - Какой смысл развлекаться взрывами и калечить людям жизнь. Надеетесь такими мерами объединить Ирландию?

- Да, надеемся. Все, как один, - ответил он. - И так оно и будет, не сегодня, так завтра, хотя, возможно, для кое-кого из наших жизнь станет намного скучней. Взять хотя бы Мерфи. Невелика радость весь день гонять по округе фургон с бакалеей и укладываться в постель к девяти. Если в объединенной Ирландии ему предстоит такое будущее, он и до семидесяти не дотянет. А с нами он чувствует себя молодым. На прошлой неделе, когда он прибыл на остров за инструкциями, я сказал ему: "Джонни еще совсем мальчишка". Джонни - его сын, тот, что сейчас едет с ним рядом. "Джонни еще совсем мальчишка, - говорю я ему, - может, не стоит пока разрешать ему рисковать своей жизнью?" "Плевать на риск, - отвечает Мерфи, - это единственное, чем можно уберечь паренька от беды в том бардаке, в какой превратился мир".

- Вы все здесь буйнопомешанные, - буркнула Шейла. - Я вздохну с облегчением, когда мы окажемся по вашу сторону границы.

- По мою сторону границы? - повторил он. - Мы границы не пересекали. За кого вы меня принимаете? В свое время я всласть повалял дурака, но даже я не стану колесить по вражеской территории в продуктовом фургоне. Просто мне хотелось показать вам занятное зрелище. А так, по правде говоря, теперь я чаще выступаю в роли консультанта. "Спросите капитана Барри! - восклицает тот или другой из наших ребят. - Он, возможно, что-нибудь присоветует", и я бросаю копать могильники или кропать свои исторические опусы и иду талдычить на короткой волне. Это помогает мне, как и Мерфи, оставаться в душе молодым. - Он снял с полки несколько буханок пшеничного хлеба и подложил себе под голову. - Вот так получше. А то шея без подпорки устает. Я однажды, было дело, упражнялся с девчонкой, прислонившись к куче лимонок, но тогда я был помоложе. Девчонка и бровью не повела. Верно, думала, что это редька.

Нет, решила она. Не сейчас. Я не смогу. Сражение окончено и выиграно. Я прошу мира. Мне бы только лежать, не двигаясь, касаясь ногами его коленей, положив голову ему на плечо. Покойно и хорошо.

- Не надо, - сказала она.

- Что так? Выдохлись?

- Нет, не выдохлась. Но от ваших дел меня в такой жар бросило, что еще неделю внутри все будет тлеть - как казармы, которые вы запалили. Кстати, я по праву принадлежу к протестантам из Ольстера. Мой дед оттуда родом.

- Вот как? Тогда все понятно. Стало быть, между нами отношения любви-ненависти. Типичные отношения между людьми, разделенными общей границей. Притяжение и вражда вперемежку. Особый случай.

- Пожалуй, вы правы.

- Конечно, прав. Когда я лишился глаза в автомобильной катастрофе, на меня посыпались сочувственные письма от людей по ту сторону границы, которые с радостью увидели бы меня мертвым.

- Вы долго пролежали в больнице?

- Шесть недель. Пропасть времени, чтобы кое о чем подумать. И кое-что решить.

Вот, сказала она себе. Сейчас - подходящий момент. Только гляди в оба, обдумывай каждый шаг.

- Скажите, эта фотография... - начала она, - этот снимок у вас на письменном столе... Это ведь подделка, не правда ли?

Он рассмеялся:

- Право, надо быть актрисой, чтобы учуять обман. Дань былому увлечению розыгрышами. При взгляде на эту фотографию я всегда невольно улыбаюсь - вот и держу ее у себя на столе. А женат я никогда не был и всю историю придумал с ходу - исключительно вам на благо.

- Что же это за снимок?

Он переменил положение, стараясь, чтобы им обоим было удобнее.

- Счастливым молодоженом был Джек Манни, мой ближайший друг. Он недавно умер, я видел объявление в газетах. Мир праху его. Мы уже много лет, как не поддерживали отношений. А тогда - тогда я был у него шафером. Когда они с женой послали мне свадебную фотографию, я поменял местами головы - мою и его - и отослал в таком виде Джеку. Он смеялся до упаду. А вот Пэм, его жене, моя шутка пришлась не по нраву. По правде сказать, Пэм пришла в ярость. Разорвала снимок на клочки и выбросила в мусорную корзину - Джек сам мне рассказывал.

С нее станет, подумала Шейла, с нее станет. Пари, что она даже не улыбнулась.

- Ну ничего, я с ней потом поквитался, - продолжал Ник, убирая хлеб из-под своей головы. - Как-то вечером я заявился к ним без приглашения. Джека не было: пропадал на каком-то званом обеде. Пэм встретила меня отнюдь не ласково, я смешал два мартини, отчаянно крепких, и мы с ней немного повозились на тахте. Она похихикивала, но вскоре остыла. Я устроил в гостиной небольшой тарарам: перевернул всю мебель кверху ножками - словно ураган пронесся по дому. Потом отнес Пэм в спальню и завалил на кровать. Сама на это напросилась. Впрочем, к утру она уже ничего не помнила.

Шейла легла головой ему на плечо и уставила глаза в потолок.

- Я так и знала, - сказала она.

- Что знала?

- Что ваше поколение было способно на всякие мерзости. Вы много хуже нас. В доме своего ближайшего друга. Мне даже думать об этом гадко.

- Оригинальная точка зрения! - с удивлением воскликнул Ник. - Что тут такого? Никто же ничего не узнал. К Джеку Манни я искренне был привязан, хотя он позже и зарубил мое продвижение на флоте. Но совсем по другой причине. Он руководствовался принципами. Полагал, думаю, что я способен ставить палки в неповоротливые колеса морской разведки, и был в этом, черт возьми, прав.

Нет, не сейчас. Сейчас не время. Я либо вернусь в Англию побитой и побежденной, либо не вернусь туда вообще. Он обманул моего отца, обманул мою мать (так ей и надо), обманул Англию, за которую сражался столько лет, запятнал мундир, который носил, замарал свое звание, а сейчас, как и двадцать последних лет, делает все, чтобы расколоть - как можно глубже и шире - собственную страну, а меня это нимало не заботит. Пусть грызутся. Рвут друг друга в клочья! Пусть вся планета, взорвавшись, превратится в дым! Я отошлю ему из Лондона письмо с благодарностями - в особенности за эту поездку - и подпишусь: Шейла Манни. Или же... Или же побегу за ним на четвереньках, как его собачонка, не отступающая от него ни на шаг и прыгающая к нему на колени. И буду умолять: позволь остаться с тобой навсегда!

- На днях я начинаю репетировать Виолу, - сказала она вслух. - "Дочь моего отца любила так..."

- У вас эта роль здорово получится. Особенно Цезарио. "Но тайна эта, словно червь в бутоне, румянец на ее щеках точила. Безмолвно тая от печали черной, она своим страданьям улыбалась".

Мерфи снова сделал крутой поворот на сто восемьдесят градусов, хлеб на полках загромыхал. Сколько миль еще до Лох-Торры? О, ехать бы и ехать без конца.

...- Беда в том, - продолжала она, - что мне расхотелось возвращаться домой. Я не буду там дома. И ничего меня там к себе не тянет - ни Театральная лига, ни "Двенадцатая ночь". Цезарио - к вашим услугам.

- Серьезно? Покорнейше благодарю.

- Нет, вы не поняли... Я хочу сказать, что готова бросить сцену, отказаться от английского подданства, сжечь все свои корабли и взрывать с вами бомбы.

- Как? Стать отшельницей?

- Да, отшельницей.

- Бред. Через пять дней вы будете умирать со скуки.

- Нет! Нет!

- Подумайте о громе аплодисментов, которые вас ждут. Виола-Цезарио - да это же голубая мечта. Знаете что? Я не цветы вам пришлю на премьеру, а эту черную повязку. Вы повесите ее у себя в уборной как талисман.

Я хочу слишком многого, подумала она. Хочу всего сразу. Хочу, чтобы днем и ночью, во сне и наяву - хочу любви без конца, стрел и Азенкура, аминь! Кто-то ее предостерегал - нет ничего гибельнее, как сказать мужчине "люблю". За такое откровение мужчины в два счета вытряхивают женщину из своей постели. Пусть! Возможно, Ник сейчас вышвырнет ее из фургона Мерфи.

- В глубине души я хочу лишь одного, - сказала она, - покоя и определенности. Чувствовать, что вы всегда рядом. Я люблю вас. Наверно, я, сама того не зная, любила вас всю жизнь.

- Ай-ай-ай! - отозвался он. - Кто же сейчас подымает вой? x x x

Фургон сбавил ход и остановился. Ник ползком добрался до дверцы и распахнул ее. В проеме показался Мерфи.

- Надеюсь, я не вовсе вытряс из вас душу, - сказал он, улыбаясь во всю ширину своего морщинистого лица. - Дороги у нас не в лучшем виде - уж капитан-то знает. Главное, чтобы барышня была поездкой довольна.

Ник спрыгнул на дорогу. Мерфи протянул Шейле руку и помог ей слезть.

- Приезжайте снова, мисс, милости просим, - когда только будет охота. Я всем английским туристам, какие сюда пожаловали, всегда так говорю. У нас здесь жизнь куда веселее, чем по ту сторону Ирландского моря.

Шейла озиралась кругом, ожидая увидеть озеро, ребристую тропинку у камышей, где они оставили Майкла и катер. Но ничего этого не было. Они находились на главной улице Беллифейна. Фургон стоял перед "Килморским гербом". И пока Шейла поворачивала к Нику свое полное недоумения лицо, Мерфи уже стучал в дверь гостиницы.

- Двадцать лишних минут в пути, но они того стоили, - заявил Ник. - Во всяком случае, для меня. Для вас, надеюсь, тоже. Расставания должны быть краткими и нежными, не так ли? А вот и Догерти. Итак, вперед. Мне надо возвращаться на базу.

Отчаяние овладело Шейлой. Нет, не может такого быть! Неужели он предлагает ей проститься на тротуаре - на глазах у Мерфи и его сына, суетящихся тут же, на виду у хозяина гостиницы, застывшего на ее пороге.

- А мои вещи? - спросила она. - Мой чемодан? Ведь все осталось на острове, в комнате, где я ночевала.

- Ошибаетесь, - ответил Ник. - Согласно операции "В", они, пока мы резвились на границе, доставлены в гостиницу.

В отчаянии она, забыв про гордость, пыталась оттянуть время:

- Но почему? Почему?

- Потому что так нужно, Цезарио. "И я гублю тебя, ягненок милый, мстя ворону в душе моей остылой". У Шекспира это звучит немного иначе.

И, пропустив ее вперед, подтолкнул к дверям гостиницы.

- Отдаю мисс Блэр на ваше попечение, Тим. Вылазка прошла успешно. Пострадавших нет - разве только мисс Блэр.

Он ушел. Двери за ним захлопнулись. Мистер Догерти окинул Шейлу сочувственным взглядом.

- У капитана все как на пожар. Всегда такой же неистовый. Уж я-то знаю, каково быть с ним в одной упряжке, никому не дает расслабиться. Я отнес к вам в спальню термос с горячим молоком.

Он захромал вверх по лестнице впереди Шейлы, распахнул перед ней дверь того самого номера, который она покинула два дня назад. Чемодан ее стоял на стуле. Сумочка и карты лежали на туалетном столике. Словно она никуда и не убывала.

- Машина ваша вымыта и заправлена, - сообщил мистер Догерти. - Она стоит в гараже у моего приятеля. Завтра утром он ее сюда подгонит. И никаких денег с вас не причитается: капитан взял все расходы на себя. Так что ложитесь-ка в постель и отоспитесь, отдохните до утра.

Отоспитесь, отдохните... "Поспеши ко мне, смерть, поспеши и в дубовом гробу успокой". Шейла открыла окно, выглянула на улицу. Задернутые шторы, опущенные жалюзи, закрытые ставнями окна. Черно-белая кошка мяукала в канаве напротив. Ни озера, ни лунной дорожки.

- Твоя беда, Джинни, что ты никак не станешь взрослой. Живешь в иллюзорном мире, которого нет. Потому-то тебя и потянуло на сцену. - Голос отца ласковый, но твердый. - Наступит день, - добавил он, - и ты очнешься, содрогаясь от ужаса.

Утро выдалось дождливое, туманное, серое. Лучше такое, подумала она, чем золотое, ясное, как вчера. Лучше уехать сейчас на взятом напрокат "остине" со снующими по ветровому стеклу дворниками, а потом, если повезет, сковырнуться и очутиться в кювете. Меня доставят в больницу, без сознания, в бреду я буду молить его прийти. И вот он у моей постели, на коленях, и, держа мою руку в своих, говорит: "Это я виноват. Зачем, зачем я заставил тебя уехать?"

Служанка ждала ее в столовой. Яичница с беконом. Чай. Кошка, выбравшись из канавы, трется у ног. А вдруг, пока она еще не уехала, зазвонит телефон и ей вручат телефонограмму: "Задействована операция ``Д''. Моторная лодка вас ждет"? Или, быть может, если она чуть-чуть задержится в холле, что-то да переменится. Появится Мерфи с фургоном или даже почтмейстер О'Рейли с запиской в руках. А пока чемодан ее снесли вниз. К входным дверям подкатил ее "остин". Мистер Догерти ждал у порога.

- Надеюсь, я буду иметь счастье, - сказал он, прощаясь, - вновь приветствовать вас в Беллифейне. Рыбная ловля - всегда такое удовольствие.

Когда Шейла доехала до столба с указателем "Лох-Торра", она остановила машину и под проливным дождем спустилась по раскисшей тропинке к озеру. Кто знает, а вдруг там окажется лодка. Шейла дошла до самого конца, постояла немного на берегу, вглядываясь в даль. Озеро было окутано туманом. Она с трудом различила очертания острова. Из камышей поднялась цапля и устремилась куда-то, летя над самой водой. А что, если раздеться и поплыть, подумала Шейла. Ведь я доплыву - обессилевшая, едва не утонувшая, выберусь на берег, проберусь через чащу к дому, подымусь на веранду и свалюсь у его ног. "Боб! Скорей. Это - мисс Блэр! Боже, она умирает!"

Она повернулась, поднялась по тропинке, села в машину, включила газ. Дворники на ветровом стекле засновали туда-сюда.

Когда я был и глуп, и мал, -

И дождь, и град, и ветер, -

Я всех смешил и развлекал,

А дождь лил каждый вечер.

Дождь все еще лил, когда она добралась до Дублинского аэропорта. Первым делом нужно было сдать машину, затем взять билет на ближайший по возможности лондонский рейс. Ждать почти не пришлось. Очередной самолет вылетал через полчаса. Шейла прошла в зал отправления и села, устремив глаза на дверь, выходящую в зал прибытия, - а вдруг произойдет чудо: повернется вертящаяся дверь и из нее появится долговязая фигура без шляпы, с черной повязкой на левом глазу: "Хватит с меня шуток и розыгрышей. Этот был последним. Едем назад - на Овечий остров".

Объявили ее рейс, и Шейла вместе с остальными пассажирами двинулась к выходу, оглядывая будущих попутчиков. Ступив на гудрон, она обернулась и бросила взгляд на провожающих. Какой-то верзила в макинтоше усердно махал платком. Нет, не он... Этот наклонился, чтобы подхватить ребенка. Мужчины в плащах и пальто снимали шляпы, укладывали "дипломаты" в сетки наверху - любой из них мог быть, но не был Ником. А вдруг... Когда она застегивала ремень, из кресла перед нею в проход высунулась рука, и Шейле на мгновение показалось, что она узнала на мизинце кольцо с печаткой. А что, если мужчина, сидящий сгорбившись в самом переднем ряду - Шейла видела лысоватую маковку, - сейчас обернется, посмотрит в ее сторону, и на лице с черной повязкой расплывется улыбка.

- Простите.

Огромный детина, явившийся к самому отлету, протискивался в соседнее кресло, наступая ей на ноги. Шейла окинула его взглядом. Черная шляпа из мягкого фетра, прыщеватое, бескровное лицо, приклеившийся окурок в уголке губ. А ведь где-то есть женщина, которая любила или любит эту квелую хамоватую орясину. Фу, даже замутило в желудке. Он развернул газету, задев ею Шейлу за локоть. В глаза бросился заголовок: "Снова взрывы на границе. Сколько же еще!"

Тайное чувство удовлетворения согрело ей душу. Сколько еще? Несть числа, и дай им Бог! Я это видела, я была там, я участвовала в деле. А ты, кретин, развалившийся в кресле рядом, ни о чем даже не догадываешься!

Лондонский аэропорт. Таможенный досмотр. "Ездили отдыхать? Сколько дней пробыли?" Показалось ей или инспектор на самом деле бросил на нее излишне пристальный взгляд? Нет, показалось: он пометил ее чемодан и повернулся к следующему по очереди. x x x

Легковые автомобили, обгоняющие автобус, пока тот, лавируя в потоке транспорта, подруливает к остановке. Гудящие в высоте самолеты, прибывающие и отбывающие с другими пассажирами. Мужчины и женщины с потухшими, усталыми лицами, ожидающие на тротуаре, когда красный свет сменится зеленым. Она возвращалась в Театральную лигу всерьез и надолго. Но теперь уже не с тем, чтобы вместе с прочей актерской братией пялиться на доску объявлений в продуваемом сквозняками общем зале, а чтобы прочесть свое имя на другой, такой же, но висящей у входа за кулисы доске. И никаких "Неужели я должна весь сезон делить уборную с Кэтти Мэттьюз? Безобразие! Я даже слов не нахожу!", а потом при встрече, фальшиво улыбаясь: "Хеллоу, Кэтти! Да, чудесно отдохнула. Лучше некуда!" Теперь она пройдет прямо в ту прокуренную каморку, которую принято называть "гримерной у лестницы", и эта паршивка, Ольга Брэтт, закрыв собою все зеркало и намазывая губы чужой - ее, Шейлы, или другой актрисы, но только не своей - помадой, встретит ее словами: "Хеллоу, дорогая. Ты опоздала на репетицию. Адам рвет на себе остатки волос. Буквально рвет и мечет". x x x

Звонить из аэропорта домой, чтобы попросить миссис Уоррен, жену садовника, приготовить постель, было бесполезно. Дома пусто и одиноко. Отца там нет. Лишь воспоминание о нем - вещи, все еще неразобранные, книги, лежащие, как лежали, у кровати на тумбочке. Призрак, тень вместо живого присутствия. Лучше поехать на лондонскую квартиру - словно собака, ползущая в конуру, где пахнет только смятой соломой, которой не касалась рука хозяина.

В понедельник утром Шейла не опоздала на репетицию. Она прибыла в театр заблаговременно.

- Есть почта для меня?

- Да, мисс Блэр, открытка.

Только открытка. Шейла взяла ее. Открытка от матери, из Кап д'Эль: "Погода - бесподобная. Я чувствую себя куда лучше, вполне отдохнувшей. Надеюсь, ты тоже, и твоя поездка, куда бы тебя ни носило, тебе удалась. Не переутомляйся на репетициях. Тетя Белла шлет тебе сердечный привет, а также Регги и Мэй Хиллзборо, которые стоят со своей яхтой в Монте-Карло. Твоя любящая мамочка". (Регги был пятым виконтом Хиллзборо.)

Шейла швырнула открытку в мусорную корзинку и отправилась на сцену, где уже собралась труппа.

Прошла неделя, десять дней, четырнадцать. Никаких известий. Шейла перестала надеяться. Она уже не услышит о нем. Никогда. И пусть. Главным в ее жизни будет театр, главнее хлеба насущного, любви и прочего, чем жив человек. Она уже не Шейла и не Джинни, а Виола-Цезарио и должна двигаться, мыслить, мечтать, не выходя из образа. В этом ее единственное исцеление, все остальное - прочь. Несколько раз она включала телевизор, пытаясь поймать передачу из Эйре, но безуспешно. А ведь голос диктора, возможно, напомнил бы ей голос Майкла или Мерфи, всколыхнув в ее душе иные чувства, чем ощущение полной пустоты. Что ж, нет так нет! Натянем шутовской костюм, и к черту отчаяние!

Оливия

Куда, Цезарио?

Виола

Иду за ним,

Кого люблю, кто стал мне жизнью, светом...

И Адам Вейн, крадущийся, словно черная кошка, по краю сцены, в роговых очках, сдвинутых к взъерошенным волосам, воскликнет:

- Продолжайте, голубчик, продолжайте. Хорошо, просто очень хорошо!

В день генеральной репетиции она выехала из дому с хорошим запасом времени, поймав по дороге в театр такси. На углу Белгрейв-сквер они попали в затор: ревущие машины, сгрудившиеся на тротуарах люди, полиция верхом. Шейла опустила стекло между кабиной водителя и салоном.

- Что там происходит? - спросила она. - Я спешу. Мне нельзя опаздывать.

- Демонстрация у ирландского посольства, - ответил шофер, ухмыляясь ей через плечо. - Разве вы в час дня не слушали по радио последние новости? Снова взрывы на границе. Похоже, лондонские защитники ольстерских ультра вышли в полном составе. Верно, швыряют камни в посольские стекла.

Кретины, подумала Шейла. Зря стараются. Вот было бы дело, если бы конная полиция их потоптала. Она в жизни не слушает новости после полудня, а в утренние газеты и тем паче не заглядывала. Взрывы на границе, Ник в "Рубке", радист с наушниками в своем углу, Мерфи в фургоне, а я здесь - в такси, на пути к своему собственному спектаклю, к собственному фейерверку, после которого друзья окружат меня тесной толпой: "Замечательно, дорогая, замечательно!"

Затор съел весь ее запас времени. Она прибыла в театр, когда там уже царила атмосфера возбуждения, суматохи, паники, охватывающей людей в последнюю минуту. Ладно, ей по силам с этим справиться. После первой сцены, где она выступает как Виола, она поспешила в гримерную переодеться в костюм Цезарио. "Освободите гримерную, пожалуйста! Она мне самой нужна". Вот так-то лучше, подумала Шейла, теперь я здесь распоряжаюсь. Я в ней хозяйка, вернее, скоро буду. Она сняла парик Виолы, прошлась гребенкой по собственным коротко остриженным волосам. Влезла в панталоны и длинные чулки. Плащ через плечо. Кинжал за пояс. И вдруг стук в дверь. Кого там еще нелегкая принесла?

- Кто там? - крикнула Шейла.

- Вам бандероль, мисс Блэр. По срочной почте.

- Суньте, пожалуйста, под дверь.

Последний штрих у глаз, так, теперь отойдем, последний взгляд в зеркало: смотришься? - смотришься. Завтра вечером публика сорвет себе глотки, крича ей "браво". Шейла перевела взгляд со своего отображения на лежащий у порога пакет. Конверт в форме квадрата. Почтовый штемпель - Эйре. У нее оборвалось сердце. Она помедлила секунду, держа пакет в руке, потом вскрыла. Из него выпало письмо и еще что-то твердое, уложенное между двумя картонками. Шейла принялась за письмо.

Дорогая Джинни,

завтра утром я улетаю в США, чтобы встретиться с издателем, который проявил интерес к моим научным трудам, кромлехам, крепостям с обводами, бронзовому веку в Ирландии и т. д. и т. п., но щажу вас... По всей вероятности, я буду в отсутствии несколько месяцев, и вы, возможно, сможете прочесть в ваших шикарных журнальчиках о бывшем отшельнике, который вовсю, не щадя себя, распинается перед студентами американских университетов. На самом деле я счел за наилучшее на время улизнуть из Ирландии - мало ли что, как говорится.

Перед отъездом, сжигая кое-какие бумаги, среди ненужного хлама в нижнем ящике я наткнулся на эту фотографию. Думается, она вас позабавит. Помните, в первый вечер нашего знакомства я сказал, что ваше лицо мне кого-то напоминает? Как выяснилось, меня самого: концы сошлись благодаря "Двенадцатой ночи". Желаю удачи, Цезарио, особенно в охоте за скальпами.

С любовью, Ник.

Америка... Для нее это равнозначно Марсу. Она вынула фотографию из картонок и бросила на нее сердитый взгляд. Еще один розыгрыш? Но ведь она еще ни разу не снималась в роли Виолы-Цезарио. Как же он сумел подделать это фото? Может быть, он снял ее незаметно и потом перенес голову на чужие плечи? Нет, невозможно. Она повернула карточку обратной стороной. "Ник Барри в роли Цезарио из ``Двенадцатой ночи'', Дартмут, 1929" - было выведено там его рукой.

Шейла снова взглянула на фотографию. Ее нос, ее подбородок, задорное выражение лица, высоко поднятая голова. Даже поза ее - рука, упирающаяся в бок. Густые коротко остриженные волосы. О Боже! Она стояла уже вовсе не в гримерной, а в спальне отца, у окна, когда услышала, как он зашевелился на постели, а она повернулась, чтобы взглянуть, что с ним. Он пристально смотрел на нее, словно не веря своим глазам, лицо его выражало ужас. Нет, не обвинение прочла она тогда в его глазах, а прозрение. Он пробудился не от кошмара - от заблуждения, которое длилось двадцать лет. Умирая, он узнал правду.

В дверь снова постучали:

- Через четыре минуты закончится третья сцена, мисс Блэр.

Она лежит в фургоне, в объятиях Ника. "Пэм похихикала и остыла. Наутро она уже ничего не помнила".

Шейла подняла глаза от фотографии, которую все еще держала в руке, и уставилась на свое отражение в зеркале.

- Нет-нет, - прошептала она. - О Ник!.. О Бог мой!

И, вынув из-за пояса кинжал, проткнула острием лицо смотревшего на нее с фотографии мальчишки, разорвала ее на мелкие клочки и выбросила в мусорную корзину. И когда выходила на сцену, ею владело такое чувство, будто идет она вовсе не из герцогского дворца в Иллирии, мимо крашеного задника за спиной и по крашеным доскам под ногами, а прямо на улицу - любую улицу, где есть стекла и дома, которые можно крушить и жечь, были бы лишь камни, кирпич и бензин под рукою, были бы только поводы для презрения и люди, чтобы их ненавидеть, ибо только ненавистью она очистит себя от любви, только мечом и огнем.

Дафна Дю Морье.

Не оглядывайся

Перевод с английского С. Соколовой и А. Соколова.

OCR: Игорь Корнеев

Примечание: В тексте использованы форматирующие операторы LaTeX'а:

\textit{...} - курсив;

\footnote{...} - сноска;

\emph{...} - выделение текста;

- Не оглядывайся, - прошептал Джон жене, - но имей в виду, что две старушенции вон за тем столиком пытаются меня загипнотизировать.

Быстро подхватив игру, Лора старательно зевнула, потом запрокинула вверх голову и сделала вид, что выискивает в небе несуществующий самолет.

- Они сидят через два столика, прямо за тобой, - добавил Джон. - Поэтому лучше не оборачиваться - будет слишком заметно.

Лора, прибегнув к самому старому в мире способу, уронила салфетку, нагнулась, чтобы подобрать ее, а выпрямляясь, на мгновение повернулась и быстро взглянула через левое плечо назад. Потом низко опустила голову и втянула в себя щеки - верный признак того, что с трудом удерживается от припадка истерического смеха.

- Это вовсе не старушенции, - пробормотала она. - Это близнецы-педики, переодевшиеся в женское платье.

Голос Лоры угрожающе прервался - сейчас она безудержно расхохочется. Джон поспешил плеснуть в бокал жены немного кьянти.

- Притворись, что поперхнулась, - посоветовал он. - Тогда они ничего не заметят. Знаешь, кто это? Преступники. Они путешествуют по Европе и постоянно меняют пол. Здесь на Торчелло\footnote{\emph{Торчелло} - остров в Венецианской лагуне, в прошлом - оживленный торговый центр.} они сестры-близнецы. Завтра, а может уже и сегодня, в Венеции по площади Св. Марка будут прогуливаться под руку братья- близнецы. Все очень просто: надо лишь переодеть платья и снять парики.

- Охотники за драгоценностями? Или убийцы? - прошептала Лора.

- Убийцы, вне всяких сомнений. Но я не могу понять, почему они нацелились именно на меня?

Разговор прервался, потому что подошел официант. Пока он убирал фрукты и ставил кофе, Лоре удалось овладеть собой.

- Странно, что мы их не заметили сразу, - проговорила она. - Такие просто в глаза бросаются. Трудно не обратить внимание.

- Их скрывала компания американцев и бородатый тип с моноклем, похожий на шпиона, - ответил Джон. - Я увидел близнецов только сейчас, когда все остальные ушли. О, Господи! Та, что с седой гривой, опять на меня уставилась.

Лора вытащила из сумки пудреницу и, держа ее перед собой, посмотрела в зеркало.

- Мне кажется, они смотрят не на тебя, а на меня, - сказала она. - Слава Богу, что я оставила свой жемчуг в гостинице, у управляющего, - она немного помолчала, пудря нос, а потом заметила: - Дело в том, что мы глубоко заблуждаемся. Это не убийцы и не воровки. Эта парочка - просто старые жалкие школьные учительницы. Они на пенсии и всю жизнь копили деньги, чтобы поехать в Венецию. Родом из какого-нибудь местечка под названием Валабанга в Австралии. А зовут их Тилли и Тини.

Впервые со времени их отъезда с лица Лоры исчезло выражение тревоги, а в голосе послышались прежние журчащие нотки, которые Джон так любил.

"Наконец-то, - подумал он, - наконец-то она начинает приходить в себя. Если мне удастся это поддержать, если мы вновь сможем вернуться к привычным шуткам, к смешным фантазиям о людях, живущих в той же гостинице, сидящих за соседним столиком или бродящих по картинным галереям и соборам, тогда все встанет на свои места. Жизнь опять пойдет по-прежнему, рана затянется, и она все забудет".

- Знаешь, - сказала Лора, - по-моему, ланч был чудесный. Я получила огромное удовольствие.

"Слава Богу, - подумал Джон, - слава Богу..."

Потом, наклонившись вперед, заговорщически прошептал:

- Одна из них направляется в уборную. Как думаешь, не намеревается ли он, или она, переменить парик?

- Тихо. Я пойду за ней и все выясню. Может, у нее там припрятан чемодан, и она хочет переодеться, - пробормотала Лора и начала потихоньку мурлыкать какую-то мелодию, знак того, отметил про себя Джон, что она увлеклась игрой. Пусть лишь на время, но их привычному развлечению, о котором они так долго не вспоминали и к которому только сейчас совершенно неожиданно, к счастью, вернулись, удалось прогнать преследовавший их кошмар.

- Ну, что? - спросила Лора.

- Сейчас пройдет мимо нас, - ответил Джон.

Одна, без сестры, женщина не казалась такой странной. Высокая, угловатая, с орлиным профилем и короткой стрижкой, которая, как вспомнилось Джону, называлась "итонской" и была модной в дни юности его матери. В ее облике все несло печать поколения тех лет. Ей было, должно быть, около шестидесяти пяти. Одета в мужского покроя блузку с галстуком, спортивный пиджак, серую юбку из твида, доходящую до середины икр, серые чулки и черные ботинки на шнурках. Женщин такого типа можно встретить на соревнованиях по гольфу или на собачьих выставках, где они чаще демонстрируют не охотничьи породы, а мопсов. В обществе такие особы обычно первыми успевают поднести зажигалку, пока любой нормальный мужчина ищет по карманам коробок спичек. Считается, что они, как правило, живут одним домом с более женственной и нежной приятельницей. Но это заблуждение. Эти дамы нередко бывают замужем за каким-нибудь любителем гольфа, которого обожают и которым безмерно гордятся.

Будь эта женщина одна, она не привлекала бы особого внимания. Поражало то, что их было две. Две абсолютно одинаковых, словно отлитых в одной форме. Единственная разница заключалась в том, что у второй в волосах было больше седины.

- А предположим, - пробормотала Лора, - увидев меня в туалете, она начнет разоблачаться?

- Ну, здесь поступай в зависимости от того, что обнаружится, - ответил Джон. - Если она гермафродит, смывайся со всех ног. А то у нее может быть наготове шприц и не успеешь добежать до двери, как она всадит в тебя иглу и ты тут же отключишься.

Лора опять втянула щеки и начала трястись от хохота. Потом, распрямив плечи, поднялась из-за стола.

- Не смеши, мне нельзя смеяться, - сказала она. - И только не смотри на меня, когда я буду возвращаться. Особенно если мы придем вместе.

Лора взяла сумку, и, стараясь всеми силами держаться естественно, отправилась вслед за своей добычей.

Джон вылил в стакан остатки кьянти и закурил. Сад, куда вынесли столики ресторана, был залит солнцем. Американцы уже ушли. Ушел и мужчина с моноклем, и семья, сидевшая в противоположном углу. Все было спокойно.

"Хвала Всевышнему за такие минуты, когда можно расслабиться, - размышлял Джон. - Хорошо, что Лора увлеклась этой глупой и безобидной игрой. Может, поездка все- таки принесет ей исцеление, в котором она так нуждается. Может, пусть на время, вытравит из памяти то немое отчаяние, в котором она находится с тех пор, как не стало дочери".

- Со временем это пройдет, - убеждал его доктор. - У всех проходит. К тому же у вас есть сын.

- Да, конечно, - ответил тогда Джон. - Но девочка для нее слишком много значила. Так было с самого начала, не знаю почему. Возможно, из-за разницы в возрасте. Мальчик уже в школе, он не нуждается в опеке матери, да и характер у него сейчас несговорчивый. Ребенок пяти лет - совсем другое дело. Лора ее просто обожала. Джонни и я были побоку.

- Не торопите ее, - повторил доктор. - Всему свое время. Тем более, что вы оба молоды. Появятся другие дети. Еще одна дочка.

Легко говорить... Что может утешить мать, лишившуюся любимого ребенка? Джон слишком хорошо знал жену. Другой малыш, другая девочка будет иной, не похожей на умершую. И уже одно это способно вызвать неприязнь Лоры. Ей будет казаться, что младенец не по праву захватил колыбель и кроватку покойной Кристины. К тому же может случиться, что новорожденный пухлыми щечками и соломенными волосенками будет похож на Джонни, а не на ушедшего из жизни маленького хрупкого темноволосого эльфа.

Подняв глаза от бокала с вином, Джон увидел, что оставшаяся женщина все еще пристально смотрит на него. Это был не случайный скользящий взгляд, которым, поджидая спутника, окидывают сидящих за соседними столиками. Взор выпуклых светло-голубых глаз был каким-то бездонным, напряженным и странно пронизывающим. Неожиданно Джона охватило чувство неловкости. Черт бы побрал эту старуху! Ладно, можешь таращиться, сколько хочешь. Давай поиграем в гляделки. Выдохнув облачко сигаретного дыма, он улыбнулся, надеясь, что улыбка получилась оскорбительной. Но женщина, казалось, этого не заметила и продолжала, не отрываясь, смотреть ему прямо в глаза. Наконец, Джон не выдержал, отвернулся и, погасив сигарету, подозвал официанта и попросил счет. Он расплатился и, вертя в руках сдачу, поболтал с официантом о достоинствах местной кухни. Хотя самообладание и вернулось к нему, он ощущал какое-то покалывание кожи головы и странное беспокойство. Официант ушел. Опять все стало тихо.

Джон посмотрел на часы и решил, что Лора пропадает черт знает сколько времени. По крайней мере, минут десять, ну что ж, еще одна тема для подшучивания. Вот, например, так: старая вешалка раздевается до исподнего и предлагает Лоре последовать ее примеру. Внезапно к ним врывается управляющий и в ужасе вопит об ущербе, причиненном репутации ресторана, намекает на неприятные последствия, если только... Вся история оказывается мошенничеством и шантажом. Его, Лору и близнецов, увозят на полицейском катере в Венецию для допроса. Прошло уже четверть часа... Что бы еще придумать?

Послышался звук шагов по гравию. Мимо него медленно прошла сестра-близнец. Одна. Она вернулась к столику и остановилась, загородив другую сестру своей высокой угловатой фигурой. Что-то сказала, но Джон не расслышал слов. Какой это акцент? Похоже, шотландский? Потом, нагнувшись, помогла сидящей встать, и они направились через сад к проходу, сделанному в низкой изгороди. Женщина, смотревшая на Джона, опиралась на руку сестры. Теперь стала заметна разница между ними. Эта была не так высока ростом и больше горбилась, возможно из-за артрита. Женщины исчезли, а Джон, начиная беспокоиться, поднялся и уже направился было к гостинице, когда появилась Лора.

- Ну, скажу я, ты не очень торопилась, - начал он, но, увидя выражение ее лица, запнулся, а потом спросил: - В чем дело? Что произошло?

Джон сразу понял, что случилось что-то плохое. Лора была в состоянии почти шока. Неуверенной походкой она направилась к столу, из-за которого он только что вышел, и села. Поставив стул рядом, Джон тоже уселся и взял жену за руку.

- Дорогая, в чем дело? Скажи, тебе нехорошо?

Лора покачала головой, а потом повернулась и посмотрела на мужа. Выражение оцепенения, которое Джон заметил вначале, сменилось какой-то тайной восторженностью.

- Это просто чудесно, - медленно заговорила Лора. - Произошла самая удивительная вещь. Ты знаешь, она не умерла, она все еще с нами. Вот почему эти две сестры так на нас смотрели. Они видели Кристину.

"О, Господи! - подумал Джон. - Вот чего я всегда боялся. Она сошла с ума. Что мне делать? Как с этим справиться?"

- Лора, радость моя, - начал он, с трудом выдавливая из себя улыбку, - пожалуй, нам лучше уйти. Я заплатил по счету, мы можем осмотреть собор, немного побродить, а потом пора будет садиться на катер и возвращаться в Венецию.

Лора его не слушала. Во всяком случае, слова не доходили до ее сознания.

- Джон, любимый, - заговорила она, - я должна рассказать тебе, что случилось. Я пошла за этой женщиной в туалет, как мы и решили. Она причесывалась, а я вошла в кабинку. Потом вернулась и начала мыть руки. Она тоже мыла руки у соседней раковины. Вдруг она повернулась ко мне и сказала с сильным шотландским акцентом: "Не горюйте так. Моя сестра видела вашу крошку. Девочка сидела между вами и вашим мужем и смеялась". Знаешь, милый, я думала, что потеряю сознание. Да я почти и потеряла. К счастью, там оказался стул, и я села. Женщина склонилась надо мной и погладила по голове. Я не помню точно, что она говорила, но что-то о миге истины и радости, острой, как меч. Что не надо бояться, что все будет хорошо. Они решились обо всем мне рассказать, потому что видение было на редкость яркое. Да и Кристина этого хотела. Джон, не смотри так. Клянусь, я ничего не выдумываю. Она мне так и сказала, это правда.

У Джона сжалось сердце от отчаянной настойчивости, звучащей в голосе жены. Придется с ней согласиться, притвориться, что веришь, утешить, постараться вновь вернуть, хотя бы отчасти, ощущение покоя.

- Лора, дорогая, конечно, я тебе верю, - проговорил он. - Но ты слишком взволнована, а когда ты расстраиваешься, я тоже огорчаюсь...

- Но я нисколько не расстроена, - прервала его Лора. - Я счастлива, так счастлива, что не могу это выразить. Ты ведь прекрасно понимаешь, как было все эти недели и дома, и здесь, куда бы ни приехали. Ты же видел, хоть я и старалась от тебя скрыть. Теперь все прошло, потому что я знаю, просто уверена, что эта женщина сказала правду. Бог мой, какой ужас, она же мне представилась, а я забыла, как ее зовут. Сама она врач, но уже не работает. Они из Эдинбурга. Та, которая видела Кристину, несколько лет назад потеряла зрение. Она всю жизнь занималась оккультными науками, и у нее всегда было сверхчувственное восприятие. Но настоящие видения, как у медиумов, начались лишь после того, как она ослепла. У них было столько необычных историй! Подумай только, описать Кристину, как это сделала слепая! Все, все! Даже то бело-голубое платье с рукавчиками фонариком, которое она надевала в свой день рождения. И сказать, что она весело улыбалась... Дорогой, я чувствую себя такой счастливой, что кажется, сейчас заплачу.

Никаких признаков истерики. Никакого исступления. Вытащив из сумки платок, она высморкалась и улыбнулась мужу.

- Видишь, все в порядке, не волнуйся. Мы больше не должны ни о чем беспокоиться. Дай мне сигарету.

Взяв из пачки сигарету, Джон прикурил и протянул жене. Ее голос звучал совершенно нормально, как когда-то. Она не дрожала. Если эта неожиданная вера сделает ее счастливой, то не стоит ему, пожалуй, возражать. Но... но... тем не менее, он бы предпочел, чтобы этого не случилось. Все-таки здесь есть что-то жуткое: чтение мыслей, телепатия. Никто, даже ученые, не в состоянии объяснить подобные явления. Но, видимо, именно это произошло сейчас с Лорой и сестрами. Значит та, которая смотрела на него, слепа. Тогда понятен этот немигающий взгляд. Но все равно неприятно, просто мурашки по коже. Вот черт, подумалось ему, лучше бы они сюда вовсе не приезжали. Просто чистая случайность. Когда выбирали, куда поехать, на Торчелло или на машине в Падую, подбросили монетку. Случай направил их на Торчелло.

- А ты не договаривалась с ними о встрече? - спросил Джон небрежным тоном.

- Нет, милый, с какой стати? - ответила Лора. - Ведь они больше ничего не могут мне сказать. Только об этом удивительном видении слепой сестры. К тому же они скоро уезжают. Забавно, но все так, как мы с тобой и выдумывали. Они путешествуют вокруг света, а потом возвратятся в Шотландию. Только я назвала тогда Австралию, да? Такие милые старушки! Меньше всего похожи на убийц или грабительниц.

Лора уже вполне оправилась, встала и оглянулась.

- Пойдем, - предложила она. - Нельзя так, приехать на Торчелло и не осмотреть собор.

Они вышли из ресторана, пересекли широкую площадь, уставленную ларьками, где торговали шарфами, дешевыми безделушками, открытками, и свернули на тропинку, ведущую к собору Санта Мария Ассунта\footnote{\emph{Собор Санта Мария Ассунта} - находится на острове Торчелло, основан, согласно сохранившейся надписи, в 639 г., частично перестраивался в IX и начале XI века. В настоящее время сохраняет облик венецианско-византийской церковной архитектуры XI столетия.}. Видимо, только что причалил рейсовый паром, и прибывшие на нем туристы успели заполнить собор. Но Лору это не остановило. Взяв у мужа путеводитель, как бывало и раньше, в более счастливые времена, она начала медленно обходить собор, слева направо, внимательно рассматривая мозаики, колонны, витражи. Джон, встревоженный тем, что только что произошло с женой, шел за ней по пятам, не проявляя никакого интереса, а лишь бдительно посматривая по сторонам, опасаясь вновь увидеть близнецов. Но их нигде не было. Возможно, старушки направились в соседнюю церковь Санта Фоска\footnote{\emph{Церковь Санта Фоска} - памятник венецианской архитектуры XI-XII веков на острове Торчелло.}. Еще одна встреча может вызвать неловкость, не говоря уж о том, какое впечатление она произведет на Лору. А вот безликая, шаркающая толпа туристов, жаждущих приобщиться к культуре, вреда ей не принесет. Хотя, с его точки зрения, получать в такой толкотне эстетическое наслаждение просто невозможно. Сам он никак не мог сосредоточиться. Холодная чистая красота оставляла его равнодушным. Даже когда Лора, прикоснувшись к его рукаву, показала расположенную над фризом с апостолами мозаику, изображающую Деву Марию с младенцем, Джон смог только понимающе кивнуть, но ничто не тронуло его в продолговатом и печальном лице такой бесконечно далекой мадонны. Потом, поддавшись внезапному порыву, он повернулся и посмотрел через головы туристов туда, где у входа были фрески грешников и праведников на Страшном Суде.

Близнецы стояли там. Слепая все так же опиралась на руку сестры, а ее незрячие глаза были неподвижно устремлены на Джона. Что-то вдруг словно навалилось на него, он застыл в оцепенении, не в состоянии двинуться с места. Чувство надвигающегося рока, трагедии, наполнило душу. Все его существо было охвачено слабостью и безволием. Оставалась лишь одна мысль: "Все. Конец. Больше ничего не будет. Спасение невозможно". Затем сестры, повернувшись, вышли из собора, и это ощущение стало исчезать. Его постепенно вытесняло чувство возмущения и нарастающего гнева. Как посмели эти старые дуры проделывать над ним свои спиритические фокусы? Это бессовестно, просто-напросто вредно. А может, они этим и живут? Разъезжают по всему миру, встречаются с различными людьми и умышленно приводят в состояние тревоги и смятения. Дай им малейшую возможность, они начнут вытягивать у Лоры деньги или что-нибудь в этом роде.

Джон почувствовал, как жена снова дергает его за рукав.

- Как она прекрасна, правда? Такая счастливая и безмятежная.

- Кто? Что?

- Мадонна. Это какое-то волшебство. Она входит в душу. Разве ты не чувствуешь?

- Пожалуй. Не знаю. Здесь слишком много народа.

Лора взглянула на него с удивлением:

- Разве это мешает? Ты какой-то странный. Ну ладно, давай тогда уйдем. Я хочу купить открытки.

Огорченная, что мужу все это не интересно, она начала пробираться сквозь толпу туристов к выходу.

- Послушай, - внезапно сказал Джон, когда они очутились на улице, - у нас еще масса времени. Ты успеешь купить открытки. Пойдем-ка лучше обследуем окрестности.

И, круто свернув с дороги, которая вела обратно в центр, к скоплению маленьких домиков и палаток, возле которых копошились туристы, он зашагал по узенькой тропинке через пустошь к виднеющемуся вдали то ли каналу, то ли рву. Вид воды, светлой и прозрачной, действовал успокаивающе под безжалостно-жгучим солнцем.

- Не думаю, что по этой дороге мы далеко уйдем, - предположила Лора. - Здесь довольно грязно, нельзя посидеть. К тому же мы не осмотрели еще столько мест, о которых говорится в путеводителе.

- Да забудь ты об этой книжонке, - нетерпеливо ответил Джон и, заставив жену сесть рядом с собой на берегу канала, обнял ее.

- В такое время дня осматривать достопримечательности невыносимо. Смотри, у того берега плывет крыса.

Подобрав камень, он бросил его в воду. Зверек утонул, во всяком случае исчез, оставив на поверхности лишь пузыри.

- Не надо, - сказала Лора. - Бедненькая! Это жестоко, - а потом, положив руку на колено мужа, внезапно спросила: - Как ты думаешь, Кристина сейчас сидит с нами рядом?

Джон ответил не сразу. Что можно было сказать? Неужели теперь так всегда и будет?

- Думаю, что да, - медленно проговорил он, - если ты сама чувствуешь ее здесь.

И он представил себе Кристину такой, какой она была до роковой болезни, до того, как начался менингит. Девочка в восторге бегала бы по берегу, сбросила бы туфельки, рвалась шлепать по воде босиком, не давая Лоре ни минуты покоя. "Осторожнее, моя дорогая. Иди ко мне..."

- Ведь та женщина сказала мне, что Кристина выглядела такой счастливой. Сидела между нами, улыбалась...

Вдруг настроение Лоры снова изменилось, и, охваченная нетерпением, она поднялась, отряхнула платье и сказала:

- Вставай, пошли обратно.

С замирающим сердцем Джон последовал за ней. Он знал, что жене вовсе не нужны открытки или неосмотренные памятники. Она стремится отыскать тех женщин. Может, даже не для того, чтобы поговорить с ними, а лишь побыть рядом. Когда они вышли на площадь, где стояли палатки, Джон заметил, что толпа поредела, а среди немногих оставшихся туристов сестер не было видно. Очевидно, они отправились к причалу. Джон вздохнул с облегчением.

- Посмотри, сколько открыток во втором киоске. А платки - просто загляденье. Давай я куплю тебе платок.

- Но у меня их так много, милый, - начала было возражать Лора. - Не транжирь попусту лиры.

- Это вовсе не транжирство. Я сегодня в таком настроении - хочется что-нибудь купить. А может, возьмем еще и корзину? У нас в доме вечно не хватает корзин. Или кружева? Что ты скажешь насчет кружев?

Смеясь, Лора позволила ему подтащить себя к прилавку. Джон копался в груде выложенных перед ним товаров, болтал с улыбающейся торговкой, которая, слушая его ломаный итальянский, улыбалась еще больше. Но в глубине души он знал, что делает все это лишь для того, чтобы оттянуть время, дать возможность основной группе туристов дойти до причала и сесть на паром. Тогда сестры-близнецы навсегда уйдут из их жизни, недаром говорится, что с глаз долой...

- Кто бы мог подумать, - сказала Лора минут двадцать спустя, - что в такую маленькую корзинку влезет столько ненужного хлама, - но ее переливчатый смех был для Джона верным признаком того, что все в порядке, что ему не о чем больше тревожиться, что недобрый час миновал.

Прогулочный катер, на котором они приплыли из Венеции, стоял в ожидании у пристани. Приехавшие вместе с ними пассажиры - группа американцев и господин с моноклем - были уже тут. Еще утром, собираясь на эту экскурсию, Джон подумал, что, включая стоимость завтрака и билетов туда и обратно, она обойдется им втридорога. Но сейчас, уже не жалея о деньгах, он думал лишь о том, что, отправившись на Торчелло, совершил самую непоправимую за время их отдыха в Венеции ошибку.

Они с Лорой прошли на катер, отыскали свободные места на палубе, и суденышко, пыхтя, направилось по каналу в лагуну. Отошедший раньше рейсовый паром быстро удалялся по направлению к Мурано\footnote{\emph{Мурано} - остров, расположен вблизи Венеции (фактически является ее пригородом). Знаменит стекольным ремеслом.}, они же взяли курс на Сан Франческо дель Дезерто\footnote{\emph{Сан Франческо дель Дезерто} - небольшой островок в Венецианской лагуне. Назван по имени Франциска Ассизского, который будто бы приставал к нему, возвращаясь из Сирии в 1220 году.}, а оттуда прямо в Венецию.

Джон обнял жену и прижал к себе, а она, улыбнувшись в ответ, положила голову ему на плечо.

- День был чудесный, - проговорила Лора. - Я никогда его не забуду, никогда. Знаешь, дорогой, только сейчас я, наконец, смогу получать настоящее удовольствие от нашей поездки.

У Джона словно камень с души свалился. Теперь все будет хорошо, решил он, пусть верит во что угодно, если эта вера делает ее счастливой.

Перед ними росла и ширилась четко очерченная на фоне мерцающего неба удивительно прекрасная панорама Венеции, города, где им еще столько предстоит увидеть, где прогулки вдвоем теперь, когда так изменилось душевное состояние Лоры и исчезла висевшая над ними черная тень, будут восхитительными. А вслух Джон начал рассуждать, как провести вечер, где пообедать - лучше не в том ресторане возле театра, куда они обычно ходили, а где-нибудь еще, в каком-нибудь новом месте.

- Ладно, - согласилась Лора, поддаваясь его настроению, - но только найдем ресторанчик подешевле, а то сегодня мы и так слишком много потратили.

Их гостиница возле Большого Канала показалась им такой желанной и уютной. Служащий с приветливой улыбкой протянул ключ. Спальня с аккуратно расставленными на туалетном столике Лориными флакончиками имела знакомый домашний вид, но в то же время в ней ощущалась та праздничная атмосфера непривычности, какой-то приподнятости, которая бывает лишь в комнатах, где мы останавливаемся на время отпуска. Комната становится нашей лишь на мгновение, сохраняет индивидуальность, пока мы вдыхаем в нее свою жизнь, и вновь делается безликой после нашего отъезда.

В ванной Джон открыл оба крана и пустил струю воды, предвкушая ее горячее прикосновение.

"А вот теперь, - подумал он, возвращаясь обратно в спальню, - настало, наконец, время любви".

И когда он подошел к жене, она все поняла, протянула ему руки и улыбнулась. Какая блаженная легкость после всех этих недель напряжения. x x x

- Вообще-то, - проговорила Лора позднее, сидя перед зеркалом и вдевая серьги, - я не особенно голодна. А что, если пообедать здесь, в гостинице? Это будет не очень скучно?

- О, Господи! Ни за что! - воскликнул Джон. - Среди занудных семейных пар? Я умираю с голоду. К тому же я в превосходном настроении и собираюсь напиться.

- Но только я не хочу туда, где яркие огни и музыка.

- Ни в коем случае... Нужен маленький, темный и тесный подвальчик, даже довольно мрачный, полный любовников с чужими женами.

- Гм, - хмыкнула Лора, - ясно, что из этого получится. Ты заприметишь себе итальянскую красотку лет шестнадцати и весь вечер будешь ей глупо ухмыляться. Мне же, бедной покинутой, придется довольствоваться созерцанием широченной омерзительной спины какого-нибудь молодчика.

Смеясь, они вышли на улицу и окунулись в волшебство теплой ласковой ночи.

- Давай пойдем пешком, - предложил Джон. - Пройдемся и нагуляем аппетит для нашего грандиозного ужина.

Улочки, как всегда, неизбежно вывели их к Моло\footnote{\emph{Моло} - одна из венецианских набережных.}, к волнам, бьющимся в борта танцующих на воде гондол, к разрывающей темноту ночи веренице огней. Всюду были такие же пары, бесцельно бродящие взад и вперед и впитывающие разлитую вокруг праздную радость жизни, и неизменные шумные группы азартно жестикулирующих матросов, и шепот темноглазых девушек, и цоканье их высоких каблучков.

- Беда в том, - заявила Лора, - что в прогулках по Венеции человек изначально не подвластен самому себе. Думаешь: "Вот только перейду этот мостик - и обратно", но за этим мостиком тебя манит следующий, и так до бесконечности. Между прочим, я совершенно уверена, что в этой части города нет никаких ресторанов. Мы ведь недалеко от Народных садов, где устраивают Бьеннале\footnote{\emph{Народные сады} (Джардини Пуббличи) разбиты в 1810 г. по приказу Наполеона. К ним примыкает территория венецианской Бьеннале, международной художественной выставки, проводимой каждые 2 года.}. Давай повернем назад. Я знаю, что у церкви Сан Дзаккария\footnote{\emph{Церковь Сан Дзаккария} - основана в IX в. Считается, что она была заложена по инициативе дожа Джустиниано Партечипацио и византийского императора Льва V, который прислал в Венецию деньги и мастеров.} есть ресторанчик. К нему ведет узенький переулок.

- Послушай, - предложил Джон, - а что, если мы сейчас пройдем мимо Арсенала\footnote{\emph{Арсенал} - основан в 1104 г. и предназначен для кораблестроения. На его огромной площади было занято одновременно до 16 тыс. рабочих, руками которых был построен военный и торговый флот Венеции. Ныне гавань Арсенала используется как порт и до недавнего времени в нем был расположен морской исторический музей.}, перейдем на мост и повернем налево. Тогда мы сможем выйти к Сан Дзаккария с другой стороны. Помнишь, мы шли так вчера утром?

- Да, но тогда было светло. Мы сейчас можем не найти дороги, улицы ведь почти не освещены.

- Не беспокойся. У меня нюх на такие вещи.

Они повернули на Фондаменте дель л'Арсенале\footnote{\emph{Фондаменте дель л'Арсенале} - набережная в Венеции.}, перешли мост недалеко от самого Арсенала и направились дальше мимо церкви Сан Мартино. Теперь перед ними было два канала, один шел направо, другой налево. Вдоль каждого тянулась неширокая улочка. Джон заколебался. Как они шли накануне?

- Видишь, - вновь запротестовала Лора. - Я же говорила, что мы заблудимся.

- Чепуха, - твердо ответил Джон, - мы шли по левому. Я помню этот мостик.

Канал был таким узеньким, что чудилось, будто дома, возвышающиеся по обе его стороны, нависая, сходились над ним. Днем, когда на воде играли солнечные блики, на балконах сушились одеяла и подушки, а в клетках пели канарейки, место это выглядело укромным уголком, от которого веяло теплотой человеческого жилья. Теперь же, когда вокруг сгустилась темнота, лишь изредка разрываемая светом тусклых фонарей, когда окна домов были закрыты ставнями, а от воды тянуло сыростью, все изменилось, представилось заброшенным и убогим, а длинные узкие лодки, привязанные у скользких, ведущих к подвальным дверям ступеней, казались гробами.

- Честное слово, но этого моста я не помню, - заявила Лора, опираясь о перила, и, помолчав, добавила:

- Да и этот переулок мне совсем не нравится.

- Там посередине горит фонарь - показал Джон. - Теперь я точно знаю, где мы находимся. Недалеко от греческого подворья.

Они уже перешли мост и хотели двинуться дальше, когда услышали крик. Он совершенно отчетливо раздался в одном из домов, расположенных на другой стороне канала, но в каком именно - сказать было трудно. Закрытые ставни делали все дома одинаково мертвыми. Разом повернувшись, Лора и Джон начали всматриваться в том направлении, откуда донесся звук.

- Что это было? - прошептала Лора.

- Какой-нибудь пьяный, - коротко ответил Джон. - Пошли.

Хотя меньше всего это походило на пьяного. Скорее всего, кого-то душили. Будто неизвестные руки сомкнулись крепче на чьем-то горле и оборвали последний сдавленный крик.

- Нужно позвать полицию, - проговорила Лора.

- О, Господи! - только и смог ответить Джон. - Неужели она думает, что гуляет по Пиккадили\footnote{\emph{Пиккадили} - одна из главных улиц центральной части Лондона.}?

- Ну, я пошла. Здесь довольно зловеще, - заявила Лора и заспешила вперед по извилистому переулку.

Джон медлил. Вдруг его взгляд упал на маленькую фигурку, которая выползла из подвального входа одного из домов на другой стороне канала, а потом прыгнула в качавшуюся на воде узкую лодку. Это был ребенок, маленькая девочка, лет пяти- шести, не больше. Одета она была в короткое пальтишко, едва прикрывающее юбчонку, с надвинутым на лоб капюшоном, который делал ее похожей на гномика. Лодки были привязаны одна за другой поперек канала, и девочка бежала по ним с удивительной ловкостью и стремительностью. Казалось, что она от кого-то спасается. Один раз нога ребенка соскользнула, и Джон, затаив дыхание, заметил, как девочка, потеряв равновесие, едва не упала в воду. Но ей удалось выпрямиться и перескочить в самую дальнюю лодку. Здесь она нагнулась, потянула за веревку, и лодку развернуло так, что корма почти коснулась противоположного берега канала у входа в подвал дома, футах в тридцати от того места, где стоял наблюдающий за ребенком Джон. Девочка выпрыгнула на ступеньки и исчезла в доме, а лодка, развернувшись еще раз, возвратилась на свое прежнее место посередине канала. Вся сцена заняла не более четырех минут. Затем Джон услышал быстрые шаги. Возвращалась Лора. Какое счастье, что жена не видела происшедшего. Вид ребенка, особенно маленькой девочки, которой, должно быть, угрожала опасность, и эта сцена, свидетелем которой он только что был, связанная, наверное, с услышанным ими тревожным криком, могли самым печальным образом подействовать на ее издерганные нервы.

- Что ты делаешь? - крикнула Лора. - Я побоялась идти одна. Этот проклятый переулок разветвляется на два.

- Извини, - ответил Джон. - Иду.

Взяв жену под руку, он с напускной уверенностью зашагал по улице.

- Криков больше не было? - спросила Лора.

- Нет, - ответил Джон. - Ничего. Я же сказал тебе, это просто какой-то пьяный.

Переулок вывел их на пустынные задворки незнакомой церквушки. Миновав ее, они направились дальше по другой улице, потом прошли еще по одному мосту.

- Погоди, - на секунду остановился Джон. - Кажется, надо свернуть вот сюда, направо. Тогда мы выйдем к греческому подворью. И церковь Сан Джорджо\footnote{\emph{Церковь Сан Джордже деи Гречи} - построена в XVI в. в ренессансном стиле, после того, как жившие в Венеции греки получили разрешение основать свое братство.} должна быть где-то неподалеку.

Лора ничего не ответила. Она уже ничему не верила. Этот лабиринт улиц был похож на наваждение. Они вечно будут кружить здесь и снова и снова выходить к мосту, где услышали тот крик. Но муж упорно тащил ее вперед, и вдруг, неожиданно, к великому облегчению, они увидели вдали церковный шпиль и освещенную людную улицу. Все кругом вновь стало знакомым.

- Ну, я же говорил тебе, - похвалился Джон. - Пожалуйста, вот Сан Дзаккария. Все-таки мы нашли это место. И твой ресторанчик должен быть где-то неподалеку.

А если не найдется этот, поблизости есть и другие рестораны. Главное то, что они снова оказались среди веселого великолепия огней и прохаживающихся вдоль каналов людей, посреди суеты, где даже воздух был наполнен праздничным настроением туристов.

Слева, в глубине переулка, путеводной звездой светились синие буквы "РЕСТОРАН".

- Это то место? - спросил Джон.

- Бог его знает, - ответила Лора. - Да и не все ли равно? Пошли поедим здесь.

В открытую дверь на них накатила волна нагретого воздуха, и они очутились в тесном, наполненном посетителями зале, где тут и там мелькали официанты, посреди гудения голосов, взрывов смеха, аромата вина и спагетти.

- Столик на двоих? Сюда, пожалуйста.

Странно, подумалось Джону, почему все так легко догадываются, что перед ними англичане? Стиснутый со всех сторон маленький столик, огромное меню, неразборчиво накарябанное красными чернилами, официант, склонившийся над ними в ожидании немедленного заказа.

- Сначала принесите две большие порции кампари с содовой, - обратился к нему Джон. - А мы пока посмотрим, что у вас тут есть.

В его намерения вовсе не входило спешить и суетиться, как все эти люди вокруг. Протянув меню Лоре, он огляделся. Большинство посетителей - итальянцы, значит, кухня обещает быть хорошей. И в этот миг Джон увидел их. В противоположном конце зала. Сестры-близнецы. Наверное, старухи только что пришли и сейчас, снимая пальто, устраивались за столом, над которым уже застыл наготове официант. Джон раздраженно подумал, что это не было простым совпадением. Видимо, сестры заметили их на улице и шли следом. Иначе какого дьявола во всей Венеции они выбрали именно это заведение... если только... конечно, если только сама Лора еще на Торчелло не предложила им встретиться здесь, или, может, это предложила зрячая сестра? Мол, маленький ресторанчик рядом с церковью Сан Дзаккария, мы иногда там обедаем. И ведь именно жена перед прогулкой упомянула эту улицу...

Лора все еще старательно изучала меню и не видела сестер, но вот сейчас, через мгновение она выберет что-нибудь, поднимет голову и осмотрится. Скорей бы официант принес напитки, она бы хоть чем-нибудь занялась.

- Знаешь, я тут подумал, - начал поспешно Джон, - что если нам завтра отправиться в гараж, взять машину и съездить в Падую. Мы могли бы там позавтракать, осмотреть собор, прикоснуться к гробнице Святого Антония, взглянуть на фрески Джотто\footnote{\emph{Джотто ди Бондонне} (1266 или 1267 - 1337) - итальянский живописец, представитель Проторенессанса.} и вернуться дорогой, которая ведет по берегу Бренты. В путеводителе очень настойчиво советуют осмотреть там виллы.

Но все уже было бесполезно. Лора посмотрела на другой конец зала и удивленно ойкнула. Выглядело это вполне искренне. Он мог бы поклясться, что это было вполне искренне.

- Подумай, как странно! - произнесла Лора. - Нет, это просто удивительно.

- Что такое? - отрывисто спросил Джон.

- Погляди, и они здесь. Мои чудесные старушки-близняшки. И тоже нас заметили. Видишь, смотрят сюда, - обрадованная и сияющая, она помахала им рукой.

Старушка, с которой Лора разговаривала на Торчелло, наклонила голову и улыбнулась в ответ.

"Вот притворяется, старая гадина, - подумал Джон. - Ведь ясно, что выследили нас".

- Знаешь, милый, я должна подойти и поговорить с ними, - поддаваясь внезапному порыву, сказала Лора. - Ведь это благодаря им я была весь день так счастлива.

- Лора, ради Бога, - попросил Джон. - Смотри, нам уже несут кампари. К тому же мы еще ничего не заказали. Неужели нельзя подождать до конца обеда?

- Я моментально вернусь, - пообещала она. - Закажи мне только креветки, первого не надо, я ведь говорила тебе, что не голодна.

Лора поднялась, увернулась от идущего с напитками официанта и пересекла зал.

"Бросилась, словно увидела любимых старинных друзей", - подумал Джон. Он наблюдал, как, склонившись над столом, жена пожимала старухам руки, как, усевшись на свободный стул, смеялась и болтала. Сестры, казалось, нисколько не удивились ее поведению, во всяком случае та, с которой она уже была знакома. А лицо слепой по-прежнему хранило застывше-спокойное выражение.

"Прекрасно, - в ярости решил Джон, - а я тогда действительно наклюкаюсь".

Не закончив своего кампари с содовой, он велел принести еще одну порцию. Потом, ткнув наугад в меню, заказал что-то неразборчиво написанное для себя, креветки для Лоры, бутылку вина и лед.

Вечер был все равно испорчен. То, что могло принадлежать лишь им двоим, стать их маленьким счастливым праздником, теперь ляжет на душе тяжелым грузом, с мистическими видениями, с воспоминаниями о покойной бедняжке Кристине, будто сидящей с ними за одним столом. Как все это чертовски глупо, тем более, что в своей земной жизни Кристина уже давным-давно была бы в постели. Горьковатый вкус кампари так подходил к внезапно нахлынувшему на него чувству жалости к самому себе. Джон не сводил глаз с сидящей в противоположном конце зала группы. Лора внимательно слушала, что проповедует зрячая сестра. Слепая сидела молча, устремив на Джона жуткие невидящие глаза.

"И вовсе она не слепая, - размышлял Джон, - просто обманщица. Обе они мошенницы, а возможно, и правда переодетые мужчины, как мы и фантазировали на Торчелло. Им что-то нужно от Лоры". Он приступил ко второй порции кампари. Выпивка на пустой желудок произвела мгновенное действие. Перед глазами все расплывалось. Лора продолжала сидеть за дальним столиком. Время от времени она задавала какие-то вопросы, а энергичная сестрица все говорила и говорила. Появился официант с креветками для Лоры, а следом другой с блюдом для Джона. Оглядев тарелку, до краев наполненную серовато-синим соусом, он так и не понял, что же все-таки заказал.

- Синьора еще не пришла? - спросил официант.

Джон мрачно покачал головой и, махнув плохо слушающейся рукой, показал на другой конец зала.

- Скажите синьоре, - он старался тщательно выговаривать слова, - что ее креветки остынут, - а сам снова уставился в поставленную перед ним тарелку. Потом осторожно потыкал вилкой содержимое. Под соусом оказались два огромных ломтя мяса, похоже вареной, шпигованной чесноком свинины. Подцепив вилкой кусочек, Джон отправил его в рот, пытаясь распробовать. Да, свинина, жирная, исходящая паром, непривычно сладковатая от соуса. Положив вилку, Джон отодвинул от себя тарелку и увидел, что Лора возвращается. Сев за стол, жена не произнесла ни слова, и он решил, что это к лучшему: его так тошнило, что отвечать ей он все равно не мог. И виновата в этом была не только выпивка, но и весь кошмар прожитого дня. Все так же молча Лора принялась за креветки. Казалось, она даже не замечала, что муж ничего не ест. Вертевшийся возле стола официант забеспокоился и, поняв, что Джон ошибся в выборе и блюдо ему не по вкусу, осторожно убрал тарелку.

- Принесите мне зеленого салата, - пробормотал Джон.

Даже тут жена не выразила удивления, не упрекнула, как сделала бы это в другое время, за то, что он выпил лишнее. Лора, покончив с креветками, сидела, потягивая вино. Джон, с отвращением отодвинув от себя бокал, медленно, как больной кролик, листок за листком пережевывал салат.

- Послушай, дорогой, - наконец заговорила Лора, - я знаю, ты не поверишь, да и вообще это все пугает, но после того, как сестры ушли из ресторана на Торчелло, они, как и мы, отправились осмотреть собор, хотя, конечно, в той толпе мы их заметить не могли. Там у слепой было еще одно видение. Она утверждает, что Кристина пыталась ей что-то сказать. Слепая только поняла, что нам опасно оставаться в Венеции. Кристина хочет, чтобы мы уехали отсюда как можно скорее.

"Ну вот, - подумал Джон. - Теперь они вообразили, что будут нами командовать. Отныне у нас одна задача - советоваться с близнецами о том, когда нам есть, когда вставать, когда ложиться. Они нам все растолкуют".

- Джон, почему ты молчишь?

- Потому что ты не ошиблась, я в это не верю. Честно говоря, твои сестрицы кажутся мне парочкой уродин, по меньшей мере, а возможно, и хуже. Они явно с приветом, прости, если обижу, но в тебе они нашли простодушную дурочку.

- Ты несправедлив, - возразила Лора. - Я уверена, что они совершенно искренни. Я чувствую это. А в их разговорах столько душевности и участия.

- Прекрасно. Пусть так. Они искренни. Но это вовсе не значит, что они нормальны. Дорогая, давай говорить начистоту. Ты общалась с этой старушкой в уборной минут десять, не больше. Она заявила, что видела сидящую между нами Кристину. Допустим. Но любой телепат мог без труда прочесть твои подсознательные мысли. Потом эта старая психопатка в упоении от успеха впадает уж в совершенный экстаз и теперь намерена выставить нас из Венеции. Ладно, извини, пошлем все это к черту.

Комната уже больше не плыла у него перед глазами. Он так разозлился, что сразу протрезвел. Было бы ему плевать на то, что он поставит Лору в неудобное положение, он поднялся бы, подошел к столу этих старых дур и послал бы их куда подальше.

- Я так и знала, что ты не поверишь, - пробормотала расстроенная Лора. - Я и их предупреждала. Но они посоветовали не беспокоиться. Нужно только уехать завтра из Венеции и все будет в порядке.

- О, Господи! - вздохнул Джон. Поразмыслив, он все же решил выпить вина.

- Мы ведь уже осмотрели здесь самое интересное, - настаивала Лора. - Я вовсе не прочь поехать куда-нибудь еще. А если мы останемся - понимаю, это звучит глупо, но у меня душа будет не на месте. Я стану мучиться от мысли, что наша дорогая Кристина несчастна от того, что мы ее не послушались.

- Хорошо, - проговорил Джон с угрожающим спокойствием. - Решено. Мы уедем. Предлагаю немедленно отправиться в гостиницу и предупредить портье, что завтра утром мы уезжаем. Ты кончила?

- Ну зачем так злиться, милый? - вздохнула Лора. - Послушай, давай подойдем к сестрам, и они обо всем тебе расскажут. Может, тогда ты отнесешься к этому серьезнее? Ведь дело-то касается тебя. Кристина беспокоится больше о тебе, чем обо мне. И знаешь, что любопытно, слепая сказала, что ты экстрасенс. Только не сознаешь этого. Между тобой и тем неизвестным миром существует связь. А у меня ее нет.

- Ну, это уже предел, - проговорил Джон. - Я - экстрасенс, да? Прекрасно. Так вот мое сверхчувственное восприятие велит нам убираться из этого заведения немедленно, сейчас же. А когда вернемся в гостиницу, то решим, что делать с нашим отъездом из Венеции.

Он подозвал официанта и попросил принести счет. В ожидании они не проронили ни слова. Лора, вконец расстроенная, вертела в руках сумочку, а Джон, украдкой поглядывая в сторону близнецов, думал, что те управляются с горой спагетти с аппетитом, который никак не вяжется со столь тонкими, не от мира сего особами. Расплатившись, Джон поднялся.

- Ты готова? - спросил он жену.

- Только попрощаюсь с ними, - ответила Лора, надув губы.

Эта гримаска внезапно так напомнила Джону их несчастную умершую девочку, что у него защемило сердце.

- Как хочешь, - ответил он и первым, не оглядываясь, направился к выходу.

Мягкая влажность вечера, которая казалась такой ласковой во время их прогулки, теперь превратилась в дождь. Нигде не было видно гуляющих туристов. Лишь двое- трое случайных прохожих под зонтами торопливо прошагали мимо. Вот что и видят обитатели этого города, подумалось Джону. Вот она, настоящая жизнь. Пустынные ночные улицы, застывшая стоячая вода каналов, закрытые ставни домов. Все остальное - выставленный напоказ и сверкающий на солнце глянец фасада.

Появилась Лора. Они молча зашагали прочь, очутились вскоре за Дворцом Дожей\footnote{\emph{Дворец Дожей} - расположен в историческом центре Венеции на площади Св. Марка. Бывшая резиденция Дожа и правительства Венецианской республики. Образец венецианской готики. Строительство относится к XIV--XV векам.}, а потом вышли на площадь Св. Марка. Дождь становился сильнее и, стараясь от него укрыться, они вместе с немногими прохожими пошли под колоннадой. Оркестранты уже покинули свои места. Столики были пусты. Стулья перевернуты.

- Специалисты правы, - размышлял Джон. - Венеция погружается под воду. Весь город постепенно умирает. Когда-нибудь туристы будут приезжать сюда на лодках и вглядываться в море. А когда на короткие мгновения ил и грязь осядут, глубоко- глубоко под водой они увидят колонны и портики затерянного каменного мира.

Гулкий стук каблуков по плитам тротуара, выплескивающаяся из желобов вода. Ничего не скажешь, прекрасное завершение вечера, который начался чувством такой дерзновенной и такой наивной надежды.

Когда они пришли в гостиницу, Лора сразу направилась к лифту, а Джон подошел к ночному портье за ключом. Вместе с ключом тот ему подал телеграмму. Какую-то секунду Джон, не понимая, смотрел на нее, потом вскрыл конверт и прочитал. Телеграмма была от директора начальной школы, в которой учился их Джонни.

"Джонни в городской больнице с подозрением на аппендицит. Непосредственной опасности нет, но хирург считает нужным предупредить вас. Чарльз Хилл".

Джон прочитал текст дважды, а затем медленно подошел к ожидающей его в лифте Лоре.

- Получили без нас, - произнес он, протягивая ей телеграмму. - Новости не очень радостные.

Лора начала читать, а он нажал кнопку. Лифт остановился на третьем этаже.

- Что ж, это решает дело, правда? - сказала Лора. - Вот тебе и подтверждение. Нам придется уехать из Венеции, потому что мы возвращаемся домой. В опасности не мы, а Джонни. Именно это Кристина пыталась передать близнецам.

На следующее утро Джон первым делом заказал разговор с директором школы, где учился сын. Затем сообщил управляющему об отъезде. В ожидании звонка они с Лорой упаковывали вещи. Ни один из них не обмолвился о случившемся накануне. Ни к чему было заводить об этом разговор. Джон считал телеграмму и предсказание сестер об опасности простым совпадением, но понимал, что спорить об этом с женой бессмысленно. Лора была убеждена, что существует некая связь, но чувствовала, что ей лучше об этом помалкивать. За завтраком они обсуждали, как лучше и быстрее добраться до дома. Туристский сезон еще толком не начался и поэтому можно было вполне рассчитывать достать места для себя и машины в специальный поезд с платформами для автомобилей, следующий из Милана в Кале. К тому же директор сообщал, что чрезвычайной срочности нет.

Джон был в ванной комнате, когда дали разговор с Англией. Ответила Лора. Джон вошел в спальню спустя несколько минут. Лора еще разговаривала, но по выражению глаз жены Джон понял, что она страшно встревожена.

- Это миссис Хилл, - пояснила Лора. - Мистер Хилл на уроке. Из больницы ей сообщили, что Джонни провел беспокойную ночь и, возможно, хирург решит оперировать. Хотя не хотел бы это делать без крайней необходимости. Джонни сделали рентген и обнаружили, что аппендикс не в обычном месте, а смещен.

- Дай мне трубку, - попросил Джон.

В телефоне раздался старательно-спокойный голос жены директора:

- Очень сожалею, что это нарушит ваши планы, - проговорила она, - но мы с Чарльзом решили, что лучше вам обо всем сообщить. Вы почувствуете себя спокойнее, если будете рядом с Джонни. Мальчик держится молодцом, но его лихорадит. Хирург говорит, что в таких случаях это бывает часто. Если аппендикс расположен не так, как надо, все проходит несколько сложнее. Сегодня вечером врач решит, делать операцию или нет.

- Да, да, конечно, мы прекрасно понимаем, - пробормотал Джон.

- Пожалуйста, передайте жене, чтобы она не очень волновалась, - продолжала миссис Хилл. - Больница превосходная, с хорошим персоналом, и мы полностью доверяем хирургу.

- Да, - повторил Джон. - Да, конечно.

Тут он заметил, что стоящая рядом Лора делает ему какие-то знаки, и замолчал.

- Если мы не достанем места на этот поезд, я могу полететь самолетом, - проговорила она. - Наверняка для меня найдется билет. Во всяком случае, один из нас будет уже сегодня вечером дома.

Джон кивком показал свое согласие.

- Большое спасибо, миссис Хилл, - продолжил он разговор. - Конечно, мы приедем. Да, я не сомневаюсь, что Джонни в надежных руках. Поблагодарите за нас мужа. До свидания.

Положив трубку, он окинул взглядом комнату. Неубранные кровати, на полу - чемоданы, разбросанная бумага, корзинки, карты, книги, пальто - все, что они привезли с собой в машине.

- Господи, - произнес он, - какой кавардак! И сколько барахла!

Опять зазвонил телефон. Лора схватила трубку. На этот раз звонил портье, чтобы сообщить, что ему удалось заказать билеты в спальном вагоне и место для машины на завтрашний ночной поезд.

- Послушайте, - обратилась Лора к нему, - нельзя ли достать для меня место на дневной самолет из Венеции в Лондон? Одному из нас необходимо попасть домой сегодня же вечером. А муж с машиной поедет завтра.

- Подожди, - вмешался Джон. - К чему вся эта паника? Что изменится за один день?

Лора резко повернулась к мужу с искаженным, смертельно бледным от тревоги лицом.

- Для тебя, может, ничего не изменится. Но я уже потеряла одного ребенка и совсем не хочу потерять второго.

- Хорошо, дорогая, хорошо... - он положил ей на плечо руку, но Лора, раздраженно стряхнув ее, продолжала давать распоряжения портье.

Джон вновь принялся за упаковку. Бессмысленно сейчас о чем-либо говорить с ней. Лучше пусть будет так, как она хочет. Разумеется, они могли бы полететь вместе, а потом, когда все благополучно закончится и Джонни станет лучше, он бы вернулся забрать машину и отправился бы на ней домой через Францию, тем же путем, каким они приехали сюда. Конечно, он здорово вымотается, да и обойдется это чертовски дорого. Но еще хуже, если Лора полетит на самолете, а ему с машиной придется ехать поездом из Милана.

- Мы могли бы полететь вместе, - Джон начал осторожно высказывать пришедшую ему в голову мысль, но Лора не захотела и слушать.

- Вот уж это действительно будет глупо, - нетерпеливо перебила она. - Главное ведь в том, чтобы мне быть там сегодня вечером. А ты приедешь следом на поезде. Кроме того, нам понадобится машина, чтобы ездить в больницу. Да и багаж. Нельзя же все бросить здесь и уехать.

Верно, он с ней совершенно согласен, мысль нелепая. Но только... только он ведь тоже беспокоится о Джонни, как и она, хотя и не намерен это показывать.

- Пойду спущусь вниз к портье, - заявила Лора. - Ведь если не стоять у них над душой, они не особо усердствуют. Все, что мне понадобится сегодня вечером, уже упаковано. Нужен лишь несессер. Остальное ты привезешь на машине.

Минут через пять после ее ухода опять зазвонил телефон. Это была Лора.

- Все сложилось, как нельзя лучше, дорогой, - сообщила она. - Портье удалось устроить меня на чартерный рейс. Отлет примерно через час. Специальный катер забирает пассажиров с пристани Святого Марка через десять минут. Оказалось, один из них аннулировал свой билет на этот рейс. Я буду в аэропорту Гатуик\footnote{\emph{Гатуик} - крупный международный аэропорт к югу от Лондона.} меньше чем через четыре часа.

- Сейчас спускаюсь, - ответил ей Джон.

Лора стояла у конторки портье. На лице ее уже не было и следа недавней безумной тревоги. Напротив, оно казалось решительным - Лора была уже не здесь, а в пути. Джона не покидало мучительное желание поехать вместе с женой. После ее отъезда будет совершенно нестерпимо оставаться одному в Венеции. А ему ведь еще предстоит ехать на машине в Милан, провести в гостинице томительную ночь, а потом в поезде бесконечно ползущий день и опять ночь, которая покажется вечностью. Мысли об этом наполняли его невыносимой тоской, совершенно непохожей на беспокойство за Джонни.

По площади Св. Марка они прошли к пристани. Набережная ярко сверкала после ночного дождя. Дул легкий ветерок. На прилавках громоздились сувениры, цветные открытки и шарфы. Толпы довольных туристов прогуливались по Моло в предвкушении счастливого дня.

- Я позвоню тебе вечером из Милана, - сказал Джон жене. - Думаю, ты сможешь остановиться на ночь у Хиллов. А если уедешь в больницу и я тебя не застану, они передадут мне все новости. А вот, похоже, и твои попутчики. Пожалуйте к ним присоединиться!

В стоявший у причала катер усаживались пассажиры, у каждого из которых был чемодан с наклеенным флажком Соединенного Королевства. Это были пожилые люди в сопровождении методических священников, один из которых, протянув руку и показывая в улыбке сияющие вставные зубы, направился к Лоре.

- Вероятно, вы именно та дама, что должна разделить с нами тяготы нашего обратного путешествия, - произнес он. - Милости просим на борт и в наш Братский Союз. Все мы в восторге от знакомства с вами. Очень сожалеем, что не можем предоставить место и вашему муженьку.

Лора быстро повернулась и поцеловала Джона. Уголки ее губ дрожали от сдерживаемого хохота.

- Как ты думаешь, они не начнут в пути распевать псалмы? - прошептала она. - Береги себя, муженек. Позвони мне вечером.

Рулевой дал странный короткий сигнал. Лора поспешила на катер, остановилась в толпе пассажиров и помахала мужу рукой. Ее красное пальто ярким пятном выделялось на фоне унылой одежды попутчиков. Прогудев еще раз, катер отошел от причала, а Джон продолжал стоять, не спуская с него глаз. Внезапно чувство огромной потери пронзило его сердце. Он повернулся и зашагал к гостинице, не замечая блеска дня, который, казалось, потускнел от неожиданно навалившегося безысходного отчаяния.

Позже, оглядывая спальню, он подумал, что нет ничего более грустного, чем покидаемый гостиничный номер, особенно если он еще хранит следы пребывания недавних постояльцев. На кровати лежали чемоданы Лоры и оставленное ею второе пальто. Следы пудры на туалетном столике, в корзинке - бумажная салфетка, испачканная губной помадой, выдавленный тюбик зубной пасты на стеклянной полке умывальника. Как и раньше, через открытое окно доносился шум беспорядочного движения на Большом Канале. Но Лоры уже не было здесь, и она не могла услышать его и наблюдать за ним, стоя на маленьком балконе. Все вокруг теперь потеряло привлекательность. Исчезло воодушевление.

Джон уложил оставшиеся вещи. Багаж можно было забрать в любую минуту. Джон спустился вниз и заплатил по счету. Портье принимал вновь прибывших туристов. Они сидели на террасе, смотрели на Большой Канал, листали газеты, ожидая, когда закончатся формальности и можно будет подумать, как провести этот чудесный день.

Джон решил пораньше позавтракать здесь же в гостинице, где все было так привычно, а потом нанять носильщика, который довезет его багаж до катера, курсирующего между площадью Св. Марка и Порто Рома\footnote{\emph{Порто Рома} - пристань на Большом Канале вблизи железнодорожного вокзала. Здесь, на Пьяццале Рома стоит огромный гараж, где приезжающие в Венецию путешественники оставляют свои автомобили.}, где в гараже стояла их машина. Так как накануне вечером он ничего не ел, то испытывал сейчас сосущий голод, и когда около полудня к нему подкатили тележку с закусками, он буквально набросился на них. Но даже здесь, в кафе, все казалось другим. Метрдотель, с которым они уже успели познакомиться, не работал, а их постоянный стол был занят какой-то вновь прибывшей парой.

"Наверное, проводят здесь свой медовый месяц", - угрюмо подумал Джон, разглядывая радостные улыбающиеся лица молодых людей, сидящих на их прежнем месте. Его провели к маленькому столику на одного, втиснутому за цветочной кадкой.

"Она уже в воздухе. Она уже летит", - подумал Джон и попытался представить себе, как Лора сидит между методистскими священниками и наверняка рассказывает им о том, что Джонни в больнице и Бог его знает что еще. Ну что ж, отныне старухи- близнецы могут пребывать в душевном спокойствии. Их желание исполнено.

Он закончил завтракать и встал, решив, что нет смысла засиживаться на террасе за чашкой кофе. Ему вдруг захотелось как можно скорее уехать, забрать машину и отправиться в Милан. Джон подошел к конторке портье попрощаться, а затем в сопровождении носильщика, катящего перед собой нагруженную багажом тележку, отправился уже во второй раз сегодня к пристани Св. Марка. Когда Джон стоял на палубе катера рядом с грудой своих чемоданов, в тесной толпе, его вдруг резанула мысль, что вот сейчас он покинет Венецию. И приедут ли они сюда опять? Через год... через три года?.. Город, увиденный в первый раз мельком десять лет назад во время свадебного путешествия, потом второй раз - перед морским круизом и, наконец, эта, последняя поездка, так неудачно и внезапно оборвавшаяся.

Ослепительные блики на воде, здания, сверкающие в ярком солнечном свете, туристы в темных очках, прогуливающиеся взад и вперед по быстро удаляющейся набережной. Вот уже и не видна терраса их гостиницы, а катер в пене бурлящей воды уходит все дальше по Большому Каналу. Как хочется охватить все взглядом и удержать в памяти: знакомые и такие любимые фасады домов, балконы, окна, волны, плещущиеся о подвальные ступени разрушающихся дворцов, тот маленький красный домик с садом, где жил Д'Аннунцио\footnote{\emph{Д'Аннунцио} Габриеле (1863--1938 г.) - итальянский поэт, писатель, политический деятель. Во время первой мировой войны жил в Венеции.} - Лора называла его "наш дом", воображая, что он принадлежит им. И вот катер уже поворачивает налево, к Пьяццале Рома, остается позади красивейшая часть Канала, мост Риальто\footnote{\emph{Мост Риальто} - первый и самый знаменитый мост через Большой Канал. В современном виде существует с конца XVI в.}, величественные дворцы.

Навстречу им шел другой катер с пассажирами. На какое-то мгновение у Джона возникло глупое желание поменяться с ними местами, очутиться среди тех счастливчиков, которые только направляются в Венецию и будут наслаждаться всем, что он оставил позади. И вдруг Джон увидел жену. Лора в красном пальто стояла на палубе катера, а рядом с ней - сестры-близнецы. Зрячая сестра, держа Лору за руку, что-то серьезно говорила, а Лора с растрепанными от ветра волосами лишь горестно кивала ей в ответ. Джон застыл в оцепенении, слишком пораженный, чтобы крикнуть, помахать рукой, хотя, впрочем, они вряд ли увидели бы или услышали его, потому что их катера уже разошлись, спеша каждый в свою сторону.

Что случилось? Должно быть, рейс задерживался или отменен. Но тогда почему же Лора не позвонила ему в гостиницу? И при чем тут эти проклятущие старухи? Может, Лора встретилась с ними в аэропорту? Что это? Совпадение? И почему Лора так расстроена? Джон не мог найти никакого объяснения. Предположим, рейс отменили. В таком случае, Лора вернулась бы прямо в гостиницу, чтобы найти его, ехать вместе в Милан и возвращаться в Англию завтрашним ночным поездом. Что за глупейшая неразбериха! Теперь, как только катер причалит у Пьяццале Рома, надо будет срочно позвонить в гостиницу, сказать, что вернется и заберет жену. А что касается этих чертовых, лезущих не в свое дело сестриц, то пусть заткнутся.

Катер причалил, и началась обычная суета. Джону пришлось искать носильщика, который забрал бы багаж, потом ждать, пока тот отыщет ему телефон. Возня с мелочью, поиски номера заняли еще какое-то время. Наконец он дозвонился и услышал голос знакомого портье, который, к счастью, не сменился с дежурства.

- Произошла какая-то страшная путаница, - начал Джон и объяснил, что Лора возвращается в гостиницу. Он видел ее на идущем обратно катере с двумя друзьями. Не будет ли портье так любезен попросить синьору подождать его, Джона? Он вернется ближайшим рейсом и заберет ее.

- В любом случае задержите синьору, - попросил Джон. - Я постараюсь приехать как можно скорее.

Убедившись, что портье все правильно понял, Джон повесил трубку.

Слава Богу, что Лора не успела вернуться в гостиницу до его звонка, иначе ей сказали бы, что муж уже на пути в Милан. Носильщик с багажом ожидал его, и самое разумное было дойти с ним до гаража, оставить там вещи и попросить служащего приглядеть за ними, пока он сам не приедет с женой через час и не заберет и багаж, и машину. Джон так и поступил, потом снова отправился на пристань. Минуты в ожидании следующего рейса тянулись медленно. Он все гадал, что же могло произойти в аэропорту и почему Лора не позвонила оттуда. Ладно, не стоит ломать голову. В гостинице она ему все расскажет. Но в одном он был твердо уверен. Ни за что на свете он не позволит этим сестрам оседлать себя и втянуть в какие-то темные делишки.

"Представляю, как Лора начнет сейчас рассказывать, что они опоздали на самолет, и просить подбросить их до Милана", - думал он.

Наконец к пристани, фыркая, подошел катер. Каким обыденным было его возвращение в знакомые места, с которыми он только что простился с чувством пронзительной тоски по ушедшим дням. На этот раз ему так не терпелось поскорее приехать, что он даже не смотрел по сторонам. На площади Святого Марка народу было больше обычного. Джон сразу попал в плотную толпу туристов, спешащих получить максимум удовольствия от послеполуденной прогулки.

Подойдя к гостинице, он толкнул крутящиеся двери в полной уверенности, что сейчас увидит в холле, налево от входа, Лору, возможно, все еще в компании сестер. Но жены не было. Джон подошел к конторке. Портье, с которым он разговаривал по телефону, был на месте. Тут же стоял и управляющий.

- Моя жена приехала? - спросил Джон.

- Нет еще, сэр.

- Как странно! Вы уверены?

- Абсолютно уверен, сэр. Мы с вами разговаривали без пятнадцати два. С тех пор я никуда не отлучался.

- Тогда я ничего не понимаю. Я видел ее на катере, который шел мимо Академии\footnote{Архитектурный ансамбль, в котором с начала XIX в. находится Академия изящных искусств и художественная галерея.}. Она должна была высадиться на пристани Святого Марка минут пять спустя и прийти сюда.

- Не знаю, что и сказать, - в замешательстве ответил портье. - Вы говорили, что синьора была с друзьями?

- Да. Правда, это не совсем друзья. Просто знакомые. Две дамы, которых мы встретили вчера на Торчелло. Я страшно удивился, увидев их вместе на катере и, конечно же, подумал, что отменили рейс и что, случайно встретив их в аэропорту, жена решила вернуться вместе с ними, чтобы застать меня, пока я еще не уехал.

"Что за чертовщина! Где же Лора? Дорога от пристани до гостиницы занимает всего несколько минут".

- Возможно, синьора отправилась в гостиницу к друзьям? Вы знаете, где они остановились?

- Нет, - ответил Джон. - Не имею ни малейшего представления. Но что еще хуже, я даже не знаю, как зовут этих дам. Это две сестры, близнецы, абсолютно одинаковые, просто не различить. А собственно, почему она пошла к ним в гостиницу, а не прямо сюда?

Сквозь крутящиеся двери кто-то входил. Но это была не Лора. Два здешних постояльца.

- Вот что я вам посоветую, - вступил в разговор управляющий. - Сейчас я позвоню в аэропорт и выясню насчет рейса. Во всяком случае, мы хоть что-то узнаем.

И он виновато улыбнулся: такого рода недоразумения были для них непривычны.

- Пожалуйста, прошу вас. Может нам сообщат, что же там приключилось.

Джон закурил и начал прохаживаться по вестибюлю. Что за дьявольская неразбериха? И как это непохоже на Лору. Ведь он ей говорил, что отправится в Милан сразу после ланча, а возможно, даже и раньше. Если бы, приехав в аэропорт, она узнала, что рейс отменен, то наверняка позвонила бы ему прямо оттуда. Казалось, что управляющий говорит по телефону целую вечность. Вот набрал еще один номер, что- то произнес по-итальянски, но так быстро, что Джон ничего не понял, и, наконец, положил трубку.

- Все еще больше запутывается, сэр, - сказал он. - Чартерный рейс не отменяли. Он вылетел по расписанию, и все места в самолете были заняты. Насколько им известно, не было никаких накладок. Возможно, синьора сама передумала.

Улыбка управляющего казалась еще более виноватой.

- Передумала? - повторил Джон. - С какой стати? Ведь она так стремилась вернуться домой сегодня вечером.

- Знаете, у женщин желания меняются быстро, - пожал плечами управляющий. - Может, ваша жена решила, что все-таки ей лучше поехать с вами поездом. Но, уверяю вас, все пассажиры этого рейса весьма достойные люди, а самолет "Каравелла", на котором они должны были лететь, - абсолютно надежная машина.

- Конечно, - нетерпеливо проговорил Джон. - У меня к вам нет ни малейших претензий. Все было устроено прекрасно. Я просто не могу понять, что заставило ее передумать. Неужели встреча с этими дамами?

Управляющий молчал, так как не знал, что и предположить.

- А может, вы просто обознались? - вмешался в разговор портье, тоже крайне обеспокоенный. - На катере была вовсе не синьора?

- Исключено, - ответил Джон. - Я нисколько не сомневаюсь, что это была моя жена. Она была без шляпы и в красном пальто, как и тогда, когда уезжала из гостиницы. Я видел ее так же ясно, как и вас. Я бы и в суде в этом присягнул.

- Жаль, - заметил управляющий, - что мы не знаем, как зовут тех дам и где они остановились. Вы говорили, что встретились с ними вчера на Торчелло?

- Да... мельком. Но живут они не там, я почти уверен. Собственно говоря, мы еще раз встретились позднее в Венеции, во время обеда.

- Прошу извинить... - проговорил портье и повернулся, чтобы зарегистрировать вновь прибывших туристов.

- Как вы думаете, - в полном отчаянии обратился Джон к управляющему, - может, стоит позвонить на Торчелло в ту гостиницу и спросить, не знают ли они имен этих леди или гостиницу в Венеции, где они проживают?

- Попробуем, хотя надежды мало, - ответил управляющий.

В тревоге Джон снова принялся расхаживать по вестибюлю, не сводя глаз с крутящейся двери и мучительно надеясь, что вот мелькнет красное пальто и появится Лора. Опять последовал кажущийся бесконечным разговор управляющего с кем-то из гостиницы на Торчелло.

- Объясните им, - подсказал Джон, - две пожилые дамы, одетые в серое, абсолютно одинаковые. Одна из них слепа.

Кивнув, управляющий начал передавать подробности. Затем положил трубку и покачал головой.

- Хозяин говорит, что хорошо помнит этих женщин, но они там всего лишь завтракали. Имен он не знает.

- Ну, что ж. Ничего не остается делать, как ждать.

Закурив третью сигарету, Джон отправился на террасу. Нервно расхаживая, он не спускал глаз с канала и старательно вглядывался в лица всех пассажиров, проходящих мимо катеров, моторных лодок и даже вяло плывущих по течению гондол. Минуты шли, но Лора не появлялась. Страшное предчувствие терзало Джона. Ему казалось, что все это подстроено заранее, что Лора вовсе и не собиралась лететь тем рейсом, что прошлой ночью в ресторане она обо всем условилась с сестрами.

"О, Господи! - остановил он себя. - Бред какой-то. Я просто схожу с ума... но все-таки почему, почему? Скорее всего, встреча в аэропорту была случайной, но под каким-то невероятным предлогом они уговорили Лору не лететь. Возможно, опять разыгрывали ясновидиц. Внушили Лоре, что самолет разобьется и что ей лучше вернуться с ними в Венецию. И, разумеется, так болезненно на все реагирующая, Лора поверила им и полностью подчинилась. Но, предположим, все так и было, почему же она все-таки не вернулась в гостиницу? Где она сейчас?"

Четыре часа, половина пятого. Вода канала уже не сверкала от солнечных бликов. Джон подошел к конторке.

- У меня нет сил торчать здесь, - обратился он к портье. - Даже если жена и появится, ехать в Милан поздно. Я пойду поищу ее среди гуляющих на площади Святого Марка или еще где-нибудь. В случае, если она вдруг без меня вернется, объясните ей все, хорошо?

- Да, конечно, - портье сочувствующе посмотрел на него. - Для вас это просто пытка, сэр. Может, благоразумнее заранее заказать номер на сегодняшнюю ночь?

- Да, наверное. Сам не знаю. Впрочем, пожалуй... - безнадежно махнул рукой Джон.

Он вышел из гостиницы, направился к площади Святого Марка, заглянул в расположенные под колоннадой магазинчики, прошел между расставленными на улице столиками ресторанов, рассчитывая, что красное пальто Лоры и необычная внешность близнецов бросятся в глаза даже посреди этой сутолоки. Ни сестер, ни Лоры нигде не было видно. В тесной и толкающейся толпе зевак и любителей поглазеть на витрины Джон прошел вдоль Мерчерие\footnote{\emph{Мерчерие} - главная улица Венеции, знаменитая своими магазинами.}, инстинктивно понимая, что все это бесполезно. С какой стати Лора, отказавшись от рейса и вернувшись в Венецию, станет ходить по магазинам? Если бы она и приехала сюда по причине, совершенно недоступной его воображению, она, безусловно, пришла бы первым делом в гостиницу, чтобы найти его, Джона.

Единственное, что ему оставалось делать, это попытаться отыскать сестер. Но как? Ведь они могут жить в любой из сотен гостиниц и пансионатов, разбросанных по всей Венеции. Или даже на другой стороне в Дзаттаре или еще дальше в Джудекка\footnote{\emph{Дзаттаре, Джудекка} - отдаленные районы Венеции.}. Хотя, впрочем, это маловероятно. Скорее всего они обитают где-то в районе церкви Сан Дзаккария, недалеко от того ресторана. Едва ли слепая вечерами уходит далеко от дома. Какой он дурак, что не подумал об этом раньше. Повернувшись, Джон зашагал прочь от ярко освещенных улиц с магазинами на каждом шагу к узким и тесным переулкам, по которым они бродили вчера. Джон без труда разыскал ресторан, в котором они обедали. Он был еще закрыт, но в зале крутился, накрывая на столы, незнакомый официант. Джон попросил его позвать patrone\footnote{\emph{Patrone} - хозяин, владелец \textit{(итал.)}.}. Официант исчез где-то в недрах заведения и вскоре вернулся в сопровождении владельца, который по причине нерабочего времени позволил себе предстать не при полном параде, а запросто, без пиджака.

- Я обедал у вас вчера вечером, - начал объяснять Джон. - А вон за тем столиком в углу сидели две дамы.

- Вы хотели бы заказать на сегодняшний вечер тот столик? - спросил хозяин.

- Нет, - ответил Джон. - Нет. Там сидели две дамы, две сестры, due sorelle, близнецы, gemelle - как же это по-итальянски "близнецы"? Помните? Две дамы, sorelle, vecchie\footnote{\emph{Due sorelle, gemelle, vecchie} - две сестры, близнецы, старые \textit{(итал.)}.}...

- А, - вспомнил хозяин. - Si, si signore, la povera signorina\footnote{Да, да, синьор, бедная синьорина \textit{(итал.)}.}, - прижав руки к глазам, он изобразил слепую. - Да, да. Помню.

- Вы знаете, как их зовут? Где они живут? Мне нужно их найти.

Владелец ресторана всплеснул от огорчения руками.

- Прошу извинить, синьор, но я не знаю, как зовут синьорин. Они обедали здесь раз или два, но не говорили, где живут. Попробуйте зайти сегодня вечером. Может, они снова придут. Хотите заказать столик? - и в надежде, что вид зала вызовет у посетителя желание вернуться сюда пообедать, сделал широкий жест рукой, показывая, что можно выбрать любой стол.

Джон покачал головой:

- Спасибо, не надо. Скорее всего я буду обедать в другом месте. Простите за беспокойство. Если синьорины придут... - он помолчал, а потом добавил: - Возможно, я зайду позже. Еще не знаю.

Хозяин поклонился и проводил его до дверей.

- В Венеции можно встретить людей со всего мира, - улыбнулся он. - Надеюсь, синьор сегодня вечером встретит своих друзей. Arrive derci, signore\footnote{До свидания, синьор \textit{(итал.)}.}.

Друзей? Джон вышел на улицу. Скорее похитительниц... Его беспокойство уже перешло в ужас, настоящую панику. Случилось что-то страшное. Эти женщины вцепились в Лору, воспользовались ее внушаемостью, заставили идти с собой в гостиницу или еще куда-нибудь. Может, обратиться в консульство? Но где оно находится? Да и что он там скажет? Джон брел без цели, куда глаза глядят, и так же, как и накануне вечером, очутился в районе совершенно незнакомых улиц. Вдруг, подняв глаза, он увидел высокое здание, на котором были написаны слова: QUESTURA\footnote{\emph{Questura} - комиссариат полиции \textit{(итал.)}.}.

- Вот, что мне надо, - решил Джон. - Нечего сомневаться. Что-то случилось. Надо идти туда.

Внутри здания чувствовалась активность, то и дело входили и выходили полицейские в форме. Обратившись к одному из них, сидевшему за стеклянной перегородкой, Джон попросил направить его к кому-нибудь, кто говорит по-английски. Полицейский показал на лестницу. Поднявшись, Джон вошел в дверь направо и увидел, что там уже томится в ожидании пара, в которых он с облегчением узнал соотечественников. Очевидно, эти туристы, скорее всего муж и жена, тоже попали в переплет.

- Входите и садитесь, - пригласил его мужчина. - Мы ждем уже полчаса, но, надеюсь, нами скоро займутся. Что за страна! Разве дома с нами так обращались бы?

Джон взял предложенную сигарету и уселся рядом.

- В чем у вас беда? - спросил он.

- У жены украли сумку в одном из этих магазинчиков на Мерчерие, - ответил мужчина. - Хотела что-то рассмотреть и поставила ее буквально на секунду. И, не поверите, сумка тут же исчезла. Я думаю, что это воришка, а жена считает, что это сделала продавщица. Но кто теперь докажет? Все итальяшки одинаковые. Во всяком случае, я совершенно уверен, что обратно мы ее не получим. А у вас что пропало?

- Украли чемодан, - поспешно солгал Джон. - А там довольно важные документы.

Не мог же он объяснять, что пропала жена. Он не представлял, как и начать...

Мужчина сочувственно кивнул.

- Вот видите, все итальяшки одинаковые. Что ни говорите, а старик Муссолини знал свое дело. Смотрите, сколько теперь развелось коммунистов. Беда в том, что полицейские не будут заниматься нашими проблемами. Особенно сейчас, пока убийца разгуливает на свободе. Они все за ним охотятся.

- Убийца? Какой убийца? - спросил Джон.

- Неужто вы ничего не слышали? - мужчина в изумлении уставился на него. - Вся Венеция только об этом и говорит. И в газетах было, и по радио, и даже в английских газетах. Скверное дело. На прошлой неделе нашли какую-то женщину с перерезанным горлом. Тоже туристка. А сегодня утром нашли старикана, убитого точно так же, ножом. Похоже, они думают, что это дело рук маньяка - ведь мотивов никаких нет. Неприятная штука для Венеции, особенно во время туристского сезона.

- Мы с женой никогда в отпуске не читаем газет, - сказал Джон. - И не очень-то прислушиваемся к разговорам в гостинице.

- Вот это разумно, - рассмеялся мужчина. - А то бы испортили себе весь отдых, особенно, если у вашей жены слабые нервы. Ох, хорошо, что мы завтра уезжаем. И задерживаться здесь нет никакого желания, правда, дорогая? - обратился он к жене. - Со времени, как мы были здесь последний раз, Венеция еще больше пришла в упадок. А кража сумки - это последняя капля.

Дверь кабинета открылась, и старший полицейский офицер пригласил собеседников Джона зайти.

- Держу пари, никакого результата не будет, - пробормотал мужчина, подмигнув Джону.

Дверь за ними закрылась. Джон погасил окурок и закурил новую сигарету. Странное чувство нереальности охватило его. Он сам не мог понять, для чего тут сидит, какая от всего этого польза. Лоры в Венеции нет. Она исчезла куда-то с этими ведьмами. Может, навсегда. Никто не сможет ее найти. Те невероятные истории, которые они выдумывали о близнецах на Торчелло, становятся явью, сбываются с неотвратимостью ночного кошмара. Женщины и в самом деле переодетые негодяи, которые с преступной целью втираются в доверие к ничего не подозревающим людям и используют их для своих страшных дел. Может, они и есть те убийцы, которых разыскивает полиция. Кто заподозрит двух пожилых почтенных дам, скромно проживающих в плохоньком пансиончике или третьеразрядной гостинице? Не докурив, Джон потушил сигарету.

- Стоп, - приказал он себе. - Это уже начинается паранойя. Так люди и сходят с ума.

Взглянув на часы, он увидел, что уже половина седьмого. Лучше бросить бесполезные попытки выяснить что-либо в полицейском участке, а сделать единственно разумное, что оставалось: вернуться в гостиницу, позвонить в Англию, в школу, и спросить о сыне. С того мгновения, как он увидел Лору на катере, он ни разу не вспомнил о бедном Джонни.

Но было уже поздно. Дверь кабинета открылась, и оттуда в сопровождении полицейского вышла пара.

- Обычная трескотня, - прошептал Джону мужчина. - Сделают, мол, все, что могут. Надежды мало. В Венеции так много иностранцев, и все они, разумеется жулики! Местные жители вне подозрений. Им, видите ли, невыгодно воровать у клиентов. Что ж, желаю, чтобы вам повезло больше.

Муж кивнул на прощание, жена улыбнулась, и оба удалились. А Джон вслед за полицейским офицером отправился в кабинет.

Сначала шли обычные формальности. Фамилия, адрес, паспорт, сколько времени в Венеции и тому подобное. Затем начались вопросы, и Джон, чувствуя, как у него на лбу выступает испарина, пустился рассказывать свою бесконечную историю. Первая встреча с сестрами на Торчелло, потом вторая - в ресторане, психическое состояние Лоры после смерти ребенка, ее внушаемость, телеграмма о болезни Джонни, решение лететь чартерным рейсом, ее отъезд и неожиданное необъяснимое возвращение. Когда Джон кончил рассказ, он почувствовал себя таким разбитым, словно, еще не оправившись от тяжелой болезни, провел за рулем без отдыха несколько часов. Беседующий с ним офицер говорил на хорошем английском языке, хотя и с сильным итальянским акцентом.

- Вы сказали, что ваша жена пережила сильное нервное потрясение. Последствия этого проявлялись каким-либо образом здесь, в Венеции? - спросил он.

- Пожалуй, да. У нее была страшная депрессия. Поначалу поездка не приносила ей никакой радости. Так продолжалось до вчерашнего дня, пока мы не встретили на Торчелло этих женщин. Напряжение жены заметно спало. Кажется, она была готова ухватиться за малейшую соломинку. Вера в то, что наша маленькая дочь охраняет нас, на первый взгляд, словно исцелила ее.

- В подобных обстоятельствах это вполне естественно, - согласился офицер. - Не сомневаюсь, что пришедшая телеграмма была для вас обоих настоящим ударом.

- Конечно. Поэтому мы и решили срочно возвращаться домой.

- Вы не ссорились? У вас не было никаких размолвок?

- Никаких. Полное согласие. Единственное, о чем я жалел, что не смогу полететь с женой тем же рейсом.

Офицер кивнул.

- Не исключено, что ваша супруга внезапно потеряла память. А встреча со знакомыми оказалась единственным звеном, связывающим ее с реальностью. Поэтому она и обратилась к ним за помощью. Вы так подробно описали этих женщин, что, думаю, не представит особого труда отыскать их. Полагаю, вам следует вернуться в гостиницу. Мы свяжемся с вами, как только у нас будут новости.

"Хорошо уже то, - подумал Джон, - что рассказу поверили и не сочли его психом, который выдумывает всякие небылицы и отнимает у полицейских время".

- Понимаете, я страшно волнуюсь, - обратился Джон к офицеру. - Эти женщины, наверное, что-нибудь задумали против жены. Ведь то и дело слышишь о таких случаях...

- Пожалуйста, не беспокойтесь, - первый раз за все время разговора улыбнулся офицер. - Уверен, что всему происшедшему найдется вполне обыкновенное объяснение.

"Объяснение найдется, но только какое?" - подумал Джон, а вслух произнес: - Извините, что отнял у вас столько времени. Особенно сейчас, пока убийца разгуливает на свободе и вся полиция на ногах.

Джон намеренно упомянул убийцу. Болтать-то здешние полицейские мастаки, но все- таки не лишне дать им понять, что не исключена связь между исчезновением Лоры и недавними страшными преступлениями.

- А, вы об этом... - проговорил, поднимаясь, офицер. - Надеюсь, убийца вскоре окажется под замком.

Уверенный тон обнадеживал. Он предполагал, что и убийцы, и пропавшие жены, и украденные сумки - все под контролем полиции. Они пожали друг другу руки, и Джона проводили вниз. Бредя обратно в гостиницу, он подумал, что парень, возможно, и прав. Лора и вправду могла внезапно потерять память, а случайно оказавшиеся в аэропорту сестры привезли ее обратно в Венецию, к себе в гостиницу, потому что Лора забыла название своей. И, может, именно сейчас сестры пытаются разыскать его самого. Во всяком случае, он сделал все, от него зависящее. Теперь остальным займется полиция и найдет, если Богу будет угодно, всему объяснение. Что же касается его, Джона, то он мечтает только о том, чтобы рухнуть на кровать со стаканом неразбавленного виски, а потом позвонить в школу Джонни.

Мальчик-слуга поднял его на лифте на пятый этаж и привел в скромный номер в задней половине дома. Комната была голой, безликой. Сквозь закрытые ставни окон снизу со двора доносились запахи кухни.

- Попроси принести мне двойную порцию виски и имбирного эля, - велел он мальчику.

Оставшись один, Джон долго умывался холодной водой и с некоторым облегчением обнаружил, что и малюсенький кусочек гостиничного мыла может принести некоторое утешение. Сняв ботинки и повесив на спинку стула пиджак, Джон бросился на постель. Где-то рядом громко играло радио и доносилась некогда популярная, но успевшая выйти из моды, мелодия, которая пару лет назад очень нравилась Лоре. "Я так люблю тебя, моя крошка..." Они записали песенку на кассету и часто слушали в машине. Джон поднял телефонную трубку и заказал разговор с Англией. Потом снова лег на кровать и закрыл глаза. А голос, от которого некуда было деться, все продолжал и продолжал петь: "Я так люблю тебя, моя крошка... Я не могу тебя забыть".

В дверь постучали. Официант принес виски. Льда, как всегда, было слишком мало. Джон налил виски в стакан и выпил залпом, не разбавляя элем. Какое слабое утешение и как отчаянно он в нем нуждался. Вскоре не отпускавшая его ни на минуту неотвязная ноющая боль уменьшилась, затихла, уступив место, пусть и ненадолго, чувству успокоенности.

Зазвонил телефон.

"Вот сейчас, последний удар", - подумал Джон, собираясь с духом, чтобы узнать о страшном несчастье. Возможно, Джонни умирает или уже умер. В таком случае у него в жизни ничего больше не останется. И пусть воды поглотят Венецию...

Со станции сообщили, что соединяют, и через секунду он услышал на другом конце провода голос миссис Хилл. Должно быть, ее предупредили, откуда звонок, потому что она сразу назвала его по имени.

- Алло! - кричала в трубку миссис Хилл. - Я так рада, что вы позвонили. Джонни сделали операцию. Хирург решил больше не ждать и днем прооперировал. Все прошло замечательно. Мальчик скоро поправится. Ни о чем не беспокойтесь и хорошенько выспитесь.

- Слава Богу! - только и смог ответить Джон.

- Да, да. Словно камень с души. Передаю трубку вашей жене.

Джон в отупении застыл на кровати. Что за черт? Что она плетет? Потом услышал спокойный и ясный голос Лоры.

- Джон, дорогой, ты слышишь меня?

Джон не мог произнести ни звука. Лишь почувствовал, как рука, сжимающая трубку, становится липкой от пота.

- Да, - наконец с трудом прошептал он.

- Очень плохая слышимость, - проговорила Лора. - Но неважно, раз миссис Хилл уже рассказала тебе, что все отлично. Чудесный хирург. И сестра, которая присматривает за Джонни, очень милая. Я страшно рада, что все так кончилось. Сразу после посадки в Гатуике я примчалась прямо сюда. Кстати, долетела прекрасно, но знал бы ты, какая это забавная публика. Просто обхохочешься, когда я все расскажу. Ну вот, приехала и сразу в больницу. Джонни только что пришел в себя. Конечно, был еще полусонный от наркоза, но так мне обрадовался. И Хиллы такие милые, предоставили мне свободную комнату. А добираться отсюда до города и больницы на такси сущие пустяки. Сразу после обеда я лягу спать, потому что совершенно вымоталась от перелета и волнений. Как ты доехал до Милана? И где остановился?

- Я не в Милане. Я еще в Венеции, - Джон не узнал собственного голоса. Казалось, что отвечает автомат.

- В Венеции? С какой стати? Что-то с машиной?

- Я не могу тебе объяснить. Просто какая-то глупая неразбериха.

Внезапно Джон почувствовал такую усталость и опустошенность, что едва не выронил трубку. И уж к полному своему стыду ощутил, что глаза у него мокры от вдруг набежавших слез.

- Что за неразбериха? - в голосе Лоры послышалась подозрительность, почти враждебность. - Ты попал в аварию?

- Нет... нет, ничего такого.

Лора немного помолчала, а потом сказала:

- Ничего не пойму, что ты там бормочешь. Ты что, наклюкался? Кажется, ты просто мертвецки пьян.

"О, Господи!.. Если бы она знала! Он и в самом деле еле живой, но совсем не от виски".

- Мне показалось, - медленно начал он, - мне показалось, что я видел тебя и тех сестер на встречном катере.

Какой смысл продолжать дальше? Объяснить все равно невозможно.

- Как ты мог видеть меня с сестрами? Ты же знал, что я уехала в аэропорт. Знаешь, дорогой, ты ведешь себя как последний идиот. Похоже, милые и бедные старушки тебе просто не дают покоя. Надеюсь, ты не говорил об этом миссис Хилл?

- Нет.

- А что ты собираешься теперь делать? Ты успеешь завтра на миланский поезд, да?

- Конечно.

- Все-таки я так до конца и не поняла, что же задержало тебя в Венеции, - проговорила Лора. - Как-то странно... Ну, ладно... слава Богу, что все в порядке с Джонни и что я уже здесь.

- Да, да.

Джон услышал, как в холле директорского дома раздались далекие удары гонга к обеду.

- Тебе лучше идти, не заставляй Хиллов ждать, - сказал он жене. - Передай им от меня привет и поцелуй Джонни.

- Береги себя, дорогой. Не опоздай завтра, ради Бога, на поезд и осторожнее веди машину.

В телефоне что-то щелкнуло, и голос Лоры пропал. Джон налил в стакан остатки виски, разбавил элем и залпом выпил. Поднявшись, он подошел к окну, раскрыл ставни и высунулся наружу. Голова у него слегка кружилась. К чувству огромного, всепоглощающего облегчения примешивалось ощущение нереальности, словно его обманули и по телефону из Англии голосом жены с ним говорил кто-то чужой, а сама она все еще была здесь, в Венеции, скрываясь от него с сестрами в каком-то тайном убежище.

Он ведь и в самом деле видел их всех на катере. И в красном пальто была именно Лора, а не другая женщина. А рядом с ней стояли именно сестры. В чем же разгадка? В том, что он сходит с ума? Или в чем-то более зловещем? Может, сестры, обладающие такими необычайными телепатическими способностями, увидели его, когда их катера встретились, и самым непостижимым образом заставили его поверить, лто Лора там, вместе с ними? Только с какой целью они это сделали? Нет, чепуха какая-то. Единственное объяснение всему происшедшему, что ошибся он сам, что весь эпизод был галлюцинацией. В этом случае ему нужен психиатр, так же, как Джонни нуждался в помощи хирурга.

И что же теперь делать? Спуститься вниз и рассказать управляющему, что, оказывается, он все же тогда обознался, что только что разговаривал с женой, которая жива и здорова и прибыла в Англию чартерным рейсом? Джон надел ботинки, пригладил волосы, потом посмотрел на часы. Без десяти восемь. Пожалуй, стоит заглянуть в бар и на скорую руку что-нибудь выпить. Так будет легче встретиться с управляющим и признаться в ошибке. А потом они позвонят в полицию. Тысяча извинений всем, кому доставил столько хлопот.

Джон спустился на первый этаж и направился в бар. Он чувствовал, как его охватывает ощущение неловкости от мысли, что вот сейчас он войдет, все на него уставятся и каждый подумает: "А, это тот тип, у которого пропала жена". Но, к счастью, в баре не было знакомых не только среди посетителей, но даже за стойкой стоял парень, которого Джон видел впервые. Проглотив виски, Джон украдкой выглянул в вестибюль. За конторкой никого не было, а управляющий, повернувшись спиной, стоял в дверях бюро и с кем-то разговаривал. Поддавшись внезапному порыву, Джон трусливой рысцой пересек холл и вышел на улицу.

"Сначала поем, а потом вернусь и обо всем расскажу. На сытый желудок такой разговор легче будет вынести", - решил он и отправился в близлежащий ресторанчик, где они пару раз обедали. Теперь, когда он узнал, что Лора в безопасности, все остальное казалось неважным. Кошмар остался позади. Хотя жены и нет рядом, он с удовольствием пообедает, мысленно представляя, как Лора сидит в это самое время за тихим семейным столом Хиллов, как потом она пораньше уляжется спать, а на следующее утро поедет в больницу к Джонни. Сыну тоже больше ничего не угрожает. Все волнения позади. Осталось лишь выдержать неловкие объяснения и извинения перед управляющим гостиницы.

Приятно было сидеть одному за столиком в углу в маленьком ресторанчике, где никто не обращал на него внимания. Джон заказал себе телятину под соусом и полбутылки красного вина. Он не спеша, со вкусом, ел. Разговор сидящих за соседним столиком действовал успокаивающе, как далекая тихая музыка. Но чувство нереальности все еще не рассеивалось, дымкой отделяя его от окружающих.

Когда соседи поднялись, Джон взглянул на часы и увидел, что было почти половина десятого. Не имело смысла откладывать и дальше предстоящее объяснение. Он допил кофе, закурил сигарету и расплатился по счету. По дороге в гостиницу он подумал, что управляющий в конце концов должен только обрадоваться, что все так благополучно закончилось.

Джон прошел сквозь вертящиеся двери в вестибюль и первым, кого увидел, был полицейский в форме, который, стоя у конторки, разговаривал с управляющим. Знакомый портье находился тут же. Когда Джон подошел, все повернулись к нему, и лицо управляющего просияло.

- Eccolo!\footnote{Вот он! \textit{(итал.)}.} - воскликнул он. - Я был уверен, что синьор где-нибудь поблизости. Дела двигаются, синьор. Двух дам отыскали, и они любезно согласились пройти с полицейскими в Questura. Этот agente di polizia\footnote{Полицейский \textit{(итал.)}.} проводит вас туда.

- Я причинил всем столько беспокойства, - начал Джон, чувствуя, как краснеет. - Я еще до обеда хотел предупредить, но вас не было на месте. Дело в том, что я разыскал жену. Она все же прилетела в Лондон. Я говорил с ней по телефону. Оказывается, произошла ужасная ошибка.

Управляющий смотрел на него в недоумении.

- Синьора в Лондоне? - повторил он.

Затем, помолчав, начал быстро говорить по-итальянски с полицейским.

- Те дамы, похоже, утверждают, что весь день никуда не отлучались из дома. Только утром ненадолго выходили в магазин, - перевел он, а потом спросил Джона: - Тогда кого же синьор видел на катере?

- Это просто злосчастное недоразумение, - с досадой покачал головой Джон. - Я сам не понимаю, как мог так обмануться. На самом деле я не видел ни жены, ни тех леди. Приношу свои глубочайшие извинения.

Опять быстрый разговор по-итальянски. Джон заметил, что портье как-то странно на него поглядывает. Управляющий, очевидно, извинялся от имени Джона перед полицейским. Тот же не скрывал своего раздражения и, к смущению управляющего, кричал что-то в ответ, распаляясь все больше и больше. История эта, видно, доставила немало всем хлопот, не говоря уж о несчастных сестрах.

- Послушайте, - вмешался Джон, останавливая поток слов, - скажите agente, что я пойду с ним в участок и принесу личные извинения и полицейскому офицеру, и обеим леди.

- Если бы синьор был так любезен, - с облегчением проговорил управляющий. - Дамы, когда их допрашивали в гостинице, были очень расстроены. Они сами предложили пройти в полицию лишь потому, что тоже беспокоились о синьоре.

От стыда Джон готов был провалиться сквозь землю. Только бы Лора не узнала об этом. Она ведь просто рассвирепеет. Еще чего доброго притянут к суду за дачу ложных показаний, касающихся третьих лиц. Теперь его ошибка казалась почти преступлением и ему самому.

Вместе с полицейским они перешли через забитую гуляющими площадь Св. Марка. За выставленными под открытое небо столиками кафе сидела публика, а все три оркестра, соперничая в благозвучии, старались вовсю. Сопровождающий Джона почтительно держался слева от него на расстоянии двух шагов и за всю дорогу не проронил ни слова.

Придя в полицейский участок, они поднялись по лестнице в ту же самую комнату. Джон сразу заметил, что за столом сидит не тот офицер, с которым он разговаривал в прошлый раз, а незнакомый тип с угрюмым желтоватым лицом. Обе сестры, явно взволнованные, особенно зрячая, сидели рядом на стульях, а сзади них стоял младший чин в форме. Сопровождающий Джона подошел к офицеру и начал что-то быстро говорить по-итальянски. Сам Джон, поколебавшись секунду, приблизился к сестрам.

- Произошла ужасная ошибка, - сказал он. - Я просто не знаю, сможете ли вы меня простить. Во всем виноват я один. Полиция тут ни при чем.

Та, что не была слепа, хотела подняться, но Джон ее удержал.

- Мы ничего не понимаем, - проговорила она с сильным шотландским акцентом. Губы у нее нервно подрагивали. - Мы попрощались с вашей супругой вчера вечером во время обеда и больше ее не видели. Сегодня час назад к нам в пансион явились полицейские и заявили, что ваша жена пропала и что вы обвиняете в этом нас. У сестры слабое здоровье, и она очень расстроилась.

- Это ошибка. Страшная ошибка, - повторил Джон и повернулся к офицеру, который обратился к нему на ломаном английском языке:

- Что? Этот документ лгать? - спросил он, постукивая карандашом по лежащему перед ним на столе заявлению Джона. - Вы не говорить правда?

- Когда я его писал, то был убежден, что это правда, - ответил Джон. - Тогда я мог даже поклясться в суде, что видел свою жену и этих двух леди утром на катере, идущем по Большому Каналу. Теперь я сознаю, что ошибся.

- Мы весь день и близко не подходили к Большому Каналу, даже пешком. Утром мы лишь купили кое-что на Мерчерие, а потом были дома. Сестра не очень хорошо себя чувствовала. Я уже говорила об этом раз десять. К тому же и постояльцы нашего пансиона могут это подтвердить. Но нас никто не слушает.

- А синьора? - сердито рявкнул офицер. - Что случиться с синьора?

- Синьора, моя жена, жива и здорова и находится в Англии, - терпеливо объяснил Джон. - Около семи вечера я разговаривал с ней по телефону. Она улетела чартерным рейсом и сейчас в доме наших друзей.

- А кто быть на катере в красном пальто? - в бешенстве спросил офицер. - Если не эти синьорины, то какие синьорины?

- Глаза обманули меня, - проговорил Джон, замечая, что его английский становится несколько искусственным. - Я думать, что вижу моя жена и этих леди, но это не так. Моя жена - в самолете, а эти леди - в пансионе.

Джон чувствовал себя китайцем, как их обычно изображают на сцене. Еще минута, и он начнет беспрестанно кланяться и втянет руки в рукава.

Полицейский офицер закатил глаза и постучал пальцами по столу.

- Так много работа и все зря, - сказал он. - Гостиницы и пансионы - искать синьорины и пропавшая синьора inglese\footnote{Английская \textit{(итал.)}.}, когда у нас много-много другая работа. Вы делать ошибка. А может, вы много пить mezzogiorno\footnote{Полдень \textit{(итал.)}.} и видеть сто синьора в красном пальто на сто катер? - Потом, переворошив лежащие перед ним бумаги, встал и обратился к зрячей сестре: - А вы, синьорина, хотите делать жалоба на этот человек?

- О, нет, - воскликнула та, - конечно, нет! Я понимаю, что произошла ошибка. Единственное, что мы хотим, это скорее вернуться в пансион.

Полицейский офицер недовольно хмыкнул и ткнул пальцем в Джона.

- Вы очень счастливый человек, - сказал он. - Эти синьорины могли подать жалоба - это очень серьезное дело.

- Поверьте, - начал Джон, - я готов сделать все, что в моих силах...

- Пожалуйста, не надо, - в ужасе запротестовала зрячая сестра. - Мы и слышать ни о чем не хотим, - и в свою очередь извинилась перед офицером:

- Вам так дорого время. Мы не можем себе позволить отрывать вас от работы.

Жестом офицер разрешил им идти и, сказав что-то по-итальянски полицейскому, добавил:

- Этот человек проводить вас в пансион. Buona sera\footnote{Добрый вечер \textit{(итал.)}.}, синьорины, - и, не удостаивая вниманием Джона, снова уселся за стол.

- Разрешите, я пойду с вами, - обратился Джон к сестрам. - Я хотел бы объяснить, что произошло.

Они гурьбой спустились с лестницы и вышли наружу. На улице слепая повернула к Джону свое лицо с безжизненными глазами и сказала:

- Вы видели нас. И свою жену. Но не сегодня, а в будущем.

Голос ее звучал мягче, чем у сестры, и говорила она медленнее, будто слегка заикаясь.

- Я не совсем понимаю, - начал сбитый с толку Джон и взглянул на другую сестру. Но та, нахмурившись, покачала головой и приложила палец к губам.

- Пойдем домой, дорогая, - обратилась она к слепой, - ты слишком устала, тебе надо отдохнуть. Затем повернулась к Джону и добавила вполголоса: - Жена, наверное, говорила вам, что моя сестра - медиум. Я очень боюсь, как бы она не впала в транс на улице.

"Не дай Бог", - подумал Джон, и все они медленно направились прочь от полицейского участка вдоль уходящего налево канала. Приноравливая свой шаг к неуверенной походке слепой, они преодолели два мостика и очутились в таком лабиринте улочек, что после первого же поворота Джон перестал пытаться понять, в каком направлении они идут. Впрочем, это было не так уж и важно - ведь их сопровождал полицейский, да и сами сестры, вероятно, знали дорогу.

- Я обязан вам все объяснить, - тихо проговорил Джон. - Иначе жена никогда не простит мне того, что произошло.

И он, в который раз, принялся описывать случившееся. Телеграмма, полученная накануне вечером, разговор с миссис Хилл, решение на следующий день вернуться в Англию, Лора - самолетом, а он с машиной на поезде. Но все события не казались теперь такими необъяснимыми и тревожными, как днем во время беседы с полицейским офицером. Тогда Джон был убежден, что стряслось что-то жуткое. Ему представлялось, что сестры, сбив с толку одураченную Лору, увезли и где-то прячут ее, поэтому встреча двух катеров в Большом Канале выглядела зловеще. Теперь же, когда все прояснилось и он больше не опасался сестер, рассказ получился вполне обычным. Джон постарался объяснить все как можно правдивей, потому что был уверен, что женщины не только сочувствуют, но и до конца понимают его.

Заканчивая свое повествование, Джон еще раз попытался оправдаться перед сестрами за обращение в полицию и загладить перед ними вину:

- Знаете, когда я заметил вас с Лорой на катере, я подумал... - тут он слегка замялся, потому что мысль эта принадлежала на самом деле не ему, а полицейскому офицеру, - я подумал, что Лора внезапно потеряла память, случайно встретилась с вами в аэропорту, и вы привезли ее с собой в Венецию.

Они перешли через широкую церковную площадь и направились к дому, над дверью которого было написано "Pensione". У входа сопровождавший их полицейский остановился.

- Это ваш пансион? - спросил Джон.

- Да, - ответила зрячая сестра. - Конечно, выглядит он неказисто, но внутри чисто и удобно. К тому же друзья о нем хорошо отзывались, - потом, повернувшись к полицейскому, сказала: - Grazie, grazie tanto\footnote{Большое спасибо \textit{(итал.)}.}.

Кратко кивнув, тот произнес: "Bouna notte"\footnote{Спокойной ночи \textit{(итал.)}.}, и растворился где-то в темноте.

- Вы не зайдете? - пригласила она Джона. - Мы можем угостить вас кофе или, если хотите, чаем.

- Нет, большое спасибо, - поблагодарил ее Джон. - Надо возвращаться обратно в гостиницу. Завтра рано вставать. Мне только хотелось, чтобы вы поняли, что же случилось и простили меня.

- Не терзайтесь, тут нет вашей вины. Всего лишь один из случаев ясновидения. С нами это часто бывает. Знаете, я хотела бы внести ваш рассказ в картотеку, которую мы составляем. Конечно, если вы не возражаете.

- Да, да, пожалуйста, - согласился Джон, - но мне самому все не верится, что такое возможно. Ведь раньше-то со мной этого не происходило.

- Возможно, вы просто не осознавали. Очень часто люди на такие вещи не обращают внимания. Сестра ведь почувствовала, что вы обладаете медиумическими способностями. Она говорила об этом вашей жене тогда в ресторане. Еще она сказала, что вас ждут неприятности и даже придется уехать из Венеции. А разве полученная вами телеграмма не доказывает ее правоты? Ведь у вас заболел сын, может, заболел опасно, и вам нужно было немедленно возвращаться домой. Слава Богу, что жена смогла так быстро улететь, чтобы быть рядом с ним.

- Все это так, - задумчиво проговорил Джон, - но почему же все-таки я видел всех вас вместе на катере, в то время, как Лора летела в Англию?

- Может быть, передача мыслей на расстояние. Возможно, ваша жена думала о нас. Кстати, мы дали ей свой адрес на случай, если вы захотите с нами связаться. Мы пробудем здесь еще дней десять. А если ваша малышка опять передаст через сестру что-нибудь из мира духов, то мы сразу же вам сообщим.

- Да, да, конечно. Понимаю. Очень любезно с вашей стороны.

Джон просто не знал, что говорить в этой нелепой ситуации. Хоть он и ругал себя за кощунство, но не мог отогнать возникшую перед глазами картину: сестры сидят в спальне и, надев наушники, принимают закодированное послание от бедняжки Кристины.

- Вот вам наш лондонский адрес, - поспешно проговорил он. - Уверен, что Лора будет страшно рада получить от вас весточку.

Вырвав из записной книжки листок, он нацарапал не только адрес, но вдобавок еще и телефон и протянул бумагу зрячей сестре. А сам представил, как однажды вечером жена огорошит его известием, что "милые старушки" будут в Лондоне проездом в Шотландию и что в благодарность она, Лора, обязана оказать гостеприимство и, по меньшей мере, предоставить им на ночь комнату. А потом в гостиной сестрицы начнут вызывать духов под сопровождение неизвестно откуда взявшихся тамтамов.

- Я должен идти, - сказал Джон. - Спокойной ночи и еще раз извините за все случившееся, - пожав руку зрячей сестре, он повернулся к слепой и спросил:

- Надеюсь, все это не слишком вас сегодня переутомило?

Направленные на него незрячие глаза вызывали чувства беспокойства и неловкости, усиливающиеся оттого, что старуха никак не отпускала его руку.

- Ребенок... - проговорила она странным, прерывающимся голосом. - Ребенок... Я вижу ребенка...

Испуганный Джон заметил, что в уголках ее рта появилась пена. Потом резко откинув назад голову, слепая почти упала на руки сестры.

- Надо поскорее ввести ее в дом, - поспешно сказала та. - Ничего страшного. Она не больна. Просто впадает в транс.

Поддерживая слепую с двух сторон, они провели ее в дом и усадили на стул. Сестра встала рядом, поддерживая негнущееся, словно окостеневающее тело. Из внутренних комнат, откуда распространялся сильный запах спагетти, прибежала женщина.

- Не беспокойтесь, - обратилась зрячая сестра к Джону. - Теперь мы с синьоритой справимся. Думаю, вам лучше уйти. Иногда после таких припадков ей бывает дурно.

- Как жаль... - начал Джон, но увидел, что та уже отвернулась и вместе с подоспевшей женщиной нагнулась к слепой, которая, казалось, задыхалась и странно всхлипывала. Джон понял, что был здесь лишним. Спросив напоследок из вежливости: "Может, я все-таки могу чем-нибудь вам помочь?" - и не получив ответа, он повернулся и вышел. Через несколько шагов он оглянулся, но дверь за ним уже была закрыта.

Какое завершение вечера! И все по его вине. Сначала бедных старушек притащили в полицию, потом допрашивали и, наконец, этот транс. Правда, больше похоже на эпилепсию. Ну и жизнь, должно быть, у здоровой сестры! Но она как-будто относится к этому довольно спокойно. Хотя ведь, если такое случится на улице или в ресторане, может кончиться и плохо. Не очень им с Лорой будет приятно пережить такую сцену в своем доме, если сестры когда-нибудь у них и вправду остановятся, чего, как он надеется, все же не случится.

Но где же, черт возьми, он находится? Совершенно пустынная площадь, в дальнем конце которой виднелась церковь. Он никак не мог вспомнить, с какой стороны по дороге из полиции они вышли на нее. Они столько раз поворачивали. Погодите-ка, но эту церковь он, кажется, видел. Джон подошел поближе посмотреть, нет ли у входа таблички с названием "Сан Джованни ин Брагора". Он же знает ее. Однажды утром они с Лорой заходили сюда взглянуть на живопись Чима да Конельяно\footnote{\emph{Чима да Конельяно Джованни Батиста} (ок. 1459 - ок. 1517) - итальянский живописец, представитель венецианской школы Возрождения.}. Теперь понятно - он в двух шагах от Рива дельи Скьявони\footnote{\emph{Рива дельи Скьявони} - Славянская набережная. Одна из красивейших набережных в Венеции, где в старину швартовали свои суда далматинские (славянские) мореходы.} и от лагуны Св. Марка, где по ярко освещенным набережным бродят туристы. Он хорошо помнит, как они шли тогда от Скьявони по узенькому переулку и вышли к этой церкви. Может, перед ним как раз та самая улочка? Джон прошел немного вперед и вдруг начал сомневаться, туда ли он все же идет, хотя переулок и казался ему странно знакомым.

Потом он понял, в чем дело. Это вовсе не тот переулок, по которому они с Лорой выходили к церкви, а тот, по которому они проходили вчера вечером. Только на этот раз он вошел в него с другой стороны. Именно так, теперь он это видел ясно. В таком случае, чтобы не терять времени, ему нужно сейчас пройти его до конца, перейти мост через узкий канал и выйти к Арсеналу.

Справа от Арсенала и будет улица, ведущая к Рива дельи Скьявони. Так гораздо проще, чем поворачивать назад и плутать в темном лабиринте улиц.

Джон дошел почти до конца переулка, и впереди уже мелькнул мост, когда он снова увидел ребенка. Это была та же самая девочка в капюшончике, которая вчера перескакивала с одной привязанной лодки на другую и исчезла в подвале дома. На этот раз она бежала ему навстречу. Мчалась изо всех сил, словно от этого зависела ее жизнь. И через мгновение Джон понял почему. Ее преследовал какой-то мужчина. Когда девочка на бегу оглянулась, преследователь в надежде, что его не заметят, прижался к стене. Девочка приближалась. Она пронеслась по мосту, и Джон, боясь еще больше напугать малышку, отступил в открытые ворота какого-то дворика. В ушах у него еще стоял пьяный крик, который он слышал предыдущей ночью из тех домов, где сейчас прятался мужчина.

"Что случилось? - подумал Джон. - Неужели этот тип опять за ней гоняется?" Он невольно связал объятого ужасом ребенка - ту, вчерашнюю сцену и эту сегодняшнюю - и все, что слышал об убийствах, которые, как писали газеты, якобы совершал маньяк. Возможно, это простое совпадение, и девчонка удирает от своего пьяного родича, но все же... все же. Сердце у Джона бешено колотилось, а внутренний голос подсказывал бежать отсюда сейчас же, немедленно, назад, обратно по переулку, по которому пришел. Но как же ребенок? Что же будет с девочкой?

Ее шаги раздались совсем близко. Не заметив Джона, девочка влетела через открытые ворота во двор и помчалась к стоящему в глубине дому, прямо к ступеням выходившей туда черной лестницы. Джон услышал, как она всхлипывает. Это был не просто плач испуганного ребенка. Это были судорожные захлебывающиеся рыдания беспомощного, объятого смертельным ужасом существа. Кто защитит ее? Дома ли родители? Может, предупредить их? Слегка поколебавшись, Джон пошел за ней следом и спустился вниз по ступеням, ведущим к полуподвальной, настежь распахнутой девочкой двери.

- Не бойся, - крикнул он ей. - Я не дам тебя в обиду. Все будет хорошо.

Проклиная свой скудный запас итальянских слов, Джон все же надеялся, что его ровный английский голос успокоит ребенка. Напрасно. Рыдая, девочка карабкалась вверх по винтовой лестнице. Но теперь уже и самому Джону было некуда отступать: во дворе раздались шаги преследователя, какие-то крики и лай собак.

"Ну что ж, будем вместе, этот ребенок и я, - подумал Джон. - Но если нам с ней не удастся закрыться где-нибудь изнутри, этот тип живо с нами расправится".

И Джон побежал за девочкой, которая, добравшись до крошечной площадки, влетела в комнату. Джон проскользнул вслед за ней и захлопнул дверь. Какое счастье, что она запиралась на задвижку! Джон огляделся. Девочка, скрючившись, присела у открытого окна. В комнате кроме них никого не было. И никакой мебели. Только старая кровать с матрасом и куча тряпья на полу. Надо позвать на помощь, кто- нибудь обязательно услышит и прибежит. Может, преследователь и не успеет выломать дверь.

- Ничего, ничего, - тяжело дыша, Джон попытался улыбнуться и протянул малышке руку.

Девочка вдруг вскочила. Надвинутый на голову капюшон соскользнул на пол. Не веря глазам, Джон онемел от ужаса. Перед ним стоял вовсе не ребенок, а карлица, маленькая, ростом не более трех футов, кряжистая, с непропорционально огромной квадратной головой взрослого человека, с болтающимися до плеч седыми космами. И она больше не рыдала, а кивала головой и скалилась.

В этот момент Джон услышал шаги на площадке лестницы, лай собак. Кто-то забарабанил в дверь, и не один, а несколько голосов закричало:

- Откройте! Полиция!

Тогда чудовище, выдернув откуда-то из рукава нож, метнула его с нечеловеческой силой в Джона и пронзила ему горло. В тщетной попытке защититься, Джон схватился руками за шею, почувствовал под пальцами что-то липкое, сделал неверный шаг и рухнул на пол. Перед его взором вновь возник катер, идущий по Большому Каналу. Лора и сестры стояли на палубе. Теперь Джон знал, почему они были вместе и какой печальный долг им предстоит исполнить. И это не сегодня, не завтра. Это будет послезавтра. Карлица, скрючившись в углу, что-то бормотала. Удары в дверь, голоса, лай собак становились все слабее и слабее.

"О, Господи, - успел подумать Джон, - надо же так чертовски глупо умереть..."

Дафна Дю Морье.

Поцелуй меня еще, незнакомец

Перевод с английского С. Соколовой и А. Соколова.

OCR: Игорь Корнеев

Уйдя с военной службы, я сначала немного поогляделся и лишь потом начал подыскивать работу. Место нашлось в гараже на Хапстед Уэй, что меня здорово устраивало. Мне и раньше нравилось копаться в моторах, а в инженерных войсках, где пришлось служить, я в этом деле порядком наловчился, да и любая другая механика мне всегда давалась легко.

И не было для меня лучшего занятия, чем лежать в засаленном комбинезоне под днищем какой-нибудь легковушки или грузовика и откручивать ключом заржавевшую гайку или старый болт, и чтоб вокруг пахло смазкой, а кто-нибудь из парней пробовал запустить двигатель, а другие гремели инструментами и насвистывали. И плевать я хотел, что вокруг вонь и грязь. Ведь моя старуха говорила, бывало, когда я еще мальчонкой изгваздывался, играя какой-нибудь банкой из-под смазки: "Ничего с ним не случится. Эта грязь чистая". Вот так оно и с моторами.

Хозяин гаража был славный малый, добродушный и веселый. Он сразу увидел, что от дела я не бегаю. Сам он мало что смыслил в механике и поэтому свалил на меня все ремонтные работы. А по мне лучшего и не надо.

Поселился я отдельно от матери - моя старуха живет далеко, за Шеппертон Уэй, и не было никакого резона тратить полдня на дорогу в гараж и обратно. К тому же мне нравится, когда работа близко и я, так сказать, всегда под рукой. Комнату я себе подыскал у четы по фамилии Томпсон, минутах в десяти ходьбы от гаража. Хорошие они были люди. Муж держал сапожную мастерскую на первом этаже, а на втором миссис Томпсон возилась по хозяйству и занималась готовкой. Питался я с ними - завтрак и ужин, и на ужин непременно горячее. А так как я был единственным жильцом, то и обращались со мной как с членом семьи.

Я из тех, для кого главное, чтобы все шло по заведенному порядку. Я люблю от души повкалывать, а после работы посидеть с газетой, покурить, поймать по радио музыку, эстраду или что-нибудь в этом роде, а потом пораньше отправиться на боковую. За девчонками я никогда особо не приударял, даже в армии. А был я и на Ближнем Востоке, и в Порт-Саиде, и во всяких других местах.

И скажу вам, хорошо жилось мне у Томпсонов, когда каждый день был похож на предыдущий. И так было до тех пор, пока однажды вечером не приключилась со мной одна история. И теперь все стало иначе. И никогда уже не будет прежним. Не могу взять в толк...

Как-то Томпсоны поехали навестить свою замужнюю дочь, которая жила в Хайгейте. Они и меня приглашали с собой, но мне не хотелось чувствовать себя лишним, и, выйдя из гаража после работы, я решил, чтобы не сидеть одному дома, отправиться в кино. Было ясно, что крутят фильм про ковбоев и индейцев - на афише намалевали парня, который выпускал кишки из какого-то краснокожего. А я большой охотник до вестернов - прямо как пацан. Так что заплатил я свои денежки, вошел, протянул билет контролерше и попросил: "Последний ряд, пожалуйста", - потому что люблю сидеть подальше и головой прислоняться к барьеру.

Ну, вот. Тогда я ее и увидел. Обычно девчонок, которые там работают, наряжают не пойми как: вельветовые шотландские береты и все прочее, - так что выглядят они, как настоящие пугала. Но вот из этой пугало им сделать не удалось. У нее были медные волосы, подстриженные под пажа, - по-моему это так называется, - и голубые глаза. Знаете, такие, которые кажутся близорукими, а видят куда лучше, чем вы думаете. Ночью такие глаза темнеют и становятся почти черными. Губы сложены в какую-то обиженную гримаску, будто ей все до смерти надоело, и, наверное, мудрено заставить ее улыбнуться. У нее не было веснушек, а цвет лица был не молочно-белый, а какой-то теплый, как персик, и без всякой краски. И была она маленькой и тоненькой, а вельветовое платье голубого цвета плотно облегало фигурку, и кепчонка сидела так, что виделись волосы цвета меди.

Я купил программку, хоть и не нужна она была мне вовсе, а просто чтобы не входить сразу в зал, и спросил девушку:

- Ну и как фильм?

Она даже не взглянула на меня, а по-прежнему смотрела куда-то в пустоту, на противоположную стену.

- Для любителей резни, - ответила она. - Но вздремнуть можно.

Я не удержался от смеха. Правда, я видел, что девушка не шутит. Она и не думала меня обманывать.

- Ничего себе, рекламка, - сказал я. - А что если управляющий услышит?

И тут она на меня посмотрела. Просто перевела на меня взгляд своих голубых глаз. И не было в них никакого любопытства, и смотрели они так, будто ей все опротивело. Но все же я заметил что-то такое, чего никогда ни до, ни после не встречал. Какая-то истома что ли, как бывает у людей, которые очнулись от долгого сна и рады увидеть вас перед собой. Иногда, когда вы гладите кошку, у нее в глазах появляется такой отблеск, и тогда она мурлыкает и сворачивается в клубок, и вы можете делать с ней, что хотите. Вот именно так она на меня тогда посмотрела. И, казалось, что она вот-вот улыбнется, будто я и вправду ее чем-то насмешил. Разрывая пополам мой билет, девушка сказала:

- А мне платят не за рекламу. Мне платят за то, чтобы я стояла здесь и своим видом заманивала вас в зал.

Она раздвинула занавеси на двери и посветила в темноту фонариком. Я ничего не видел. Тьма стояла кромешная, как всегда, пока не привыкнешь и не начнешь различать очертания людей, сидящих в зале. На экране какой-то парень говорил другому: "Если не сознаешься, я продырявлю тебя насквозь", - после чего послышался звук разбиваемого стекла и визг женщины.

- Подходяще, - проговорил я и начал нащупывать, куда бы сесть.

- Это еще не фильм, а анонс на следующую неделю, - ответила она и, посветив фонариком, показала мне место в заднем ряду через одно от прохода.

Я посмотрел и рекламу, и ролик новостей, а потом явился какой-то парень и начал играть на органе, и занавес над экраном освещался то красным, то золотым, то зеленым. Забавно это было. Наверное, они решили выдать нам на полную катушку, на все наши деньги. Оглядевшись, я увидел, что зал наполовину пуст, и подумал, что девушка, наверное, права. Картина, видно, не высший класс, поэтому народу и маловато.

Перед тем, как свет опять погас, по проходу медленно прошла девушка. В руках у нее был поднос с мороженым, но она даже и не подумала предлагать его зрителям и не делала никаких попыток продать его. Как будто шагала во сне. Когда девушка проходила мимо меня, я ее подозвал:

- Одно за шесть пенсов, - попросил я.

Она взглянула на меня так, будто я был грязью у нее под ногами. Но потом, должно быть, узнала, потому что на губах у нее появилась прежняя полуулыбка, а в глазах то же выражение. Она подошла ко мне.

- Рожок или в вафлях? - спросила девушка.

Сказать по правде, я не хотел ни того, ни другого. Я просто хотел что-нибудь у нее купить, чтобы послушать, как она будет говорить.

- А вы как думаете, какое лучше? - поинтересовался я.

Она пожала плечами.

- Рожки медленнее тают, - ответила она и сунула его мне в руку, даже не дав выбрать самому.

- А что, если я и вам предложу такой же? - спросил я.

- Спасибо, - ответила она. - Я видела, как их готовят.

И отошла. В зале погас свет, а я сидел, как дурак, со здоровущим шестипенсовым рожком в руках. Проклятая штука начала таять и течь на рубашку, так что пришлось побыстрее запихивать в рот это замороженное месиво, потому что я испугался, что все оно будет у меня на коленях. Для этого я отвернулся в сторону, потому что кто-то пришел и уселся рядом, на крайнее к проходу место.

Наконец я покончил с мороженым, утерся носовым платком и начал смотреть на экран. Это был настоящий вестерн. Все как полагается: по прерии с грохотом катились повозки, за караван с золотыми слитками требовали выкуп, героиня появлялась то в бриджах, то - через минуту - в вечернем платье. Словом, все, как и должно быть в картинах, ничего общего с всамделишней жизнью. Я смотрел фильм и вдруг почувствовал, что в воздухе пахнуло чем-то приятным. Я не знал, что это было и откуда шел запах, но все время ощущал его. Справа от меня сидел мужчина, слева было два пустых кресла, а уж от тех, кто сидел передо мной, точно - духами не пахло. Но не мог же я все время крутиться да принюхиваться.

Вообще скажу, что я не большой любитель духов. Чаще всего встречаются дешевые и мерзкие, но этот запах был совсем другой. В нем не было удушающей затхлости или резкости. Это было как аромат цветов, которые продают в больших цветочных магазинах Уэст-Энда, по три шиллинга за один цветочек. Те, у кого карманы набиты деньгами, покупают их для актрис и всяких прочих. И как чертовски хорош был этот запах в старой мрачной киношке, где не продохнуть от сигаретного дыма, что я сделался почти как сумасшедший.

Наконец я повернулся назад и увидел, откуда это. Духами пахло от девчонки, билетерши. Она стояла позади меня, облокотившись о барьер.

- Не вертитесь, - прошептала она. - Смотрите на экран, а то выйдет, что зря потратили деньги.

Тихонько так прошептала, никто, кроме меня, и не слышал. Я не мог удержаться от смеха. Вот дает! Теперь, когда я знал, откуда это так приятно пахнет, картина стала нравиться мне еще больше. Будто мы пришли в кино вместе, она сидит рядом и смотрит картину со мной.

А потом, когда все кончилось и зажегся свет, я увидел, что просидел до конца показа, и что уже почти десять часов. Публика начала расходиться. А девушка со своим фонариком обходила ряды и заглядывала под кресла, ища, не оставил ли кто перчатки или кошелек. Такое часто случается с людьми, потом приходят домой и вспоминают. На меня она обращала внимания не больше, чем на какой-нибудь клочок, который и подбирать не стоит.

Я все стоял у последнего ряда, в зале уже никого не осталось. Когда она подошла ко мне, то сказала:

- Подвиньтесь. Мешаете пройти, - и опять посветила своим фонариком. Но там ничего не было, кроме пустой пачки из-под сигарет, которую утром подберут уборщики. Потом она распрямилась и осмотрела меня с ног до головы. Сняв свою смешную кепчонку, которая так ей шла, она постояла, обмахиваясь ею, и спросила:

- Ночевать здесь собрался? - а потом, потихоньку насвистывая, пошла дальше и скрылась за занавеской.

Я будто помешался. Ни одна девушка в жизни еще так мне не нравилась. Я вышел за ней следом в вестибюль, но она, должно быть, скрылась за той дверью, что рядом с билетной кассой. Швейцар уже собирался запирать кинотеатр на ночь. Я вышел и стоял, поджидая ее на улице. Чувствовал я себя, как последний дурак. Вероятнее всего, она выйдет с другими девчонками, как обычно это у них бывает. Ведь там есть еще та, что продавала мне билет, и, наверное, другие билетерши на балконе, и служительница в туалете. И все выйдут, хихикая, вместе. А у меня не хватит смелости подойти к ней.

Однако через несколько минут девушка показалась из крутящихся дверей кинотеатра одна. Она была без шляпы, в плаще с поясом, руки засунуты в карманы. Направилась прямо по улице, не глядя по сторонам. Я шел за ней, дрожа, что она сейчас обернется и заметит меня. Но девушка продолжала быстро идти вперед, а ее подстриженные под пажа медные волосы в такт шагам подпрыгивали на плечах.

Потом она, поколебавшись, перешла улицу и встала у автобусной остановки. Там собралась очередь человек из пяти, поэтому она не видела, что я встал тоже. Когда автобус подошел, девушка вошла туда одной из первых, а я за ней, не имея ни малейшего представления, куда он идет, да и надо сказать, нимало этим не интересуясь. Она поднялась наверх и я следом. Села на заднее сиденье и, зевнув, закрыла глаза.

Я уселся рядом с ней, испуганный, как котенок. Дело в том, что раньше я никогда ничего такого не делал и боялся, что мне тут же дадут отлуп. Наверх взобрался кондуктор и стал собирать плату за проезд.

- Два по шесть пенсов, - сказал я ему, полагая, что вряд ли ей ехать до конца и что этой суммы хватит за нас обоих.

Он поднял брови - все эти парни думают, что шибко умные - и сказал:

- Когда водила будет переключать скорости, не набейте шишек. Он у нас только что на права сдал, - и, давясь от смеха, направился вниз, как пить дать радуясь тому, какой он мировой шутник.

Его голос разбудил девушку, и она посмотрела сонными глазами сначала на меня, а потом на билеты - по цвету она поняла, что билеты по шесть пенсов, и вдруг улыбнулась. Это была первая настоящая улыбка за вечер.

- Привет, незнакомец, - без всякого удивления произнесла она.

Чтобы немного прийти в себя, я вытащил сигареты, закурил и предложил ей, но она не взяла. Видя, что на втором этаже автобуса никого нет, кроме какого-то парня в форме военно-воздушных сил, по уши ушедшего в газету, я протянул руку, положил голову девушки к себе на плечо и обнял ее, чтобы ей было удобно и уютно. Я ждал, что она сейчас же вырвется и пошлет меня к черту. Но, коротко хмыкнув про себя, она устроилась, как если бы усаживалась в кресло, и сказала:

- Не каждый вечер у меня случается бесплатный проезд и бесплатная подушка. Разбуди меня у кладбища, когда спустимся с холма.

Я не понял, какой холм она имеет в виду и какое кладбище. Но уж я-то ее будить не собирался, будьте покойны. Я заплатил свои два шестипенсовика и черта с два, если не проеду на всю катушку.

И так сидели мы рядышком, трясясь в автобусе, так близко друг к другу и так удобно. И я подумал, что это куда приятнее, чем сидеть дома в кровати и читать футбольные новости или провести вечер у замужней дочери мистера и миссис Томпсон.

Потом я малость осмелел и прислонился щекой к ее волосам и прижал ее к себе крепче, не так чтоб уж очень заметно, а нежно. Если б кто поднялся сюда, то принял бы нас за влюбленную парочку.

Потом, когда уж проехали пенса на четыре, я забеспокоился. Ведь старый автобус не повернет и не повезет нас назад, когда мы доедем до того места, где кончаются наши шестипенсовые билеты. Наверняка мы доедем до конечной остановки, и он там останется на ночь. А мы, девушка и я, так и застрянем где-нибудь на краю света, и обратного автобуса уже не дождаться, а в кармане у меня только шесть шиллингов, не больше. Этого уж точно не хватит расплатиться за такси, да еще вместе с чаевыми. А кроме того, и такси там можно не встретить.

Ну и идиот же я, вышел из дома почти без денег. Глупо, конечно, что меня это стало беспокоить, ведь с самого начала я все делал не задумываясь. Если б я только знал, как обернется вечер, то уж наполнил бы бумажник. Не так часто я выходил с девушками и терпеть не мог парней, которые ведут себя с ними не по высшему классу. Самое шикарное было бы повести ее в Корнер-Хаус - у них теперь с этим самообслуживанием хорошо налажено, а если бы ей захотелось чего-нибудь покрепче, чем кофе или лимонад, то поближе к дому я знаю местечки, хотя ночью с этим и не разбежишься. Мой хозяин ходил в один такой бар. Платите там за бутылку джина, и ее для вас держат, а когда у вас есть охота выпить, то можно зайти и вам из нее нальют. Мне говорили, что также можно гульнуть и в шикарных ночных клубах Уэст-Энда, но там за это надо платить бешеные деньги.

Но я-то ехал теперь в автобусе, Бог весть куда, а рядом сидела моя девушка - я называл ее "моя девушка", будто давно за ней ухаживал, и, честное слово, у меня не было денег даже, чтобы отвести ее домой. И я начал ерзать, просто на нервной почве, и ощупывать карманы в надежде, что повезет и там завалялось полкроны, а то и десятишиллинговая бумажка, о которой я совсем позабыл. Наверное, я ее разбудил, потому что она вдруг дернула меня за ухо и сказала:

- Не раскачивай лодку.

Ну, скажу вам... Меня просто за душу взяло. И не знаю почему. Прежде, чем дернуть, она чуть-чуть подержалась за мое ухо, будто щупала кожу и ей это было приятно, а потом лениво потянула. Знаете, как обычно ведут себя с детьми. А сказала-то так, будто мы сто лет знакомы и возвращаемся с пикника: "Не раскачивай лодку". Дружески так, по-приятельски, но даже лучше.

- Послушай, - сказал я. - Мне ужасно неудобно, но я сделал чертовски глупую штуку. Я купил билеты до конечной, просто потому, что мне захотелось побыть рядом с тобой. Но когда мы туда приедем, нас выгонят из автобуса. Обратно невесть сколько миль, а в кармане у меня всего шесть шиллингов.

- А у тебя что, ног нет? - сказала она.

- Что ты хочешь сказать? Почему ног нет?

- Ноги для того, чтобы ходить. Во всяком случае, мои, - ответила она.

Тогда я понял, что все это ерунда, и что она не сердится, и что у нас получится отличный вечерок. Я сразу приободрился и слегка сжал ей плечи, просто, чтобы показать, что мне нравится, что она такая молодчага, ведь большинство девчонок на ее месте меня бы на куски разорвали. И я сказал:

- Вроде никакого кладбища мы пока не проезжали. Это что-нибудь значит?

- А, будут другие, - ответила она. - Мне все равно.

Я не знал, как это понимать. Я-то думал, что она хочет сойти у какого-то кладбища, потому что это ближайшая остановка к ее дому. Знаете, как просят подвезти до магазина "Вулвортс", если живут где-нибудь поблизости. Я немного над этим поразмышлял, а потом спросил:

- Что ты хочешь сказать, что будут другие? Ведь кладбища не встречаются на каждом шагу по всему автобусному маршруту?

- Я говорила вообще, - пробормотала она. - Сделай милость, помолчи. Ты мне больше нравишься, когда молчишь.

Она это сказала так, что сразу было видно, что она и не думает меня обижать. Я понял, что она подразумевала. Приятно разговаривать с такими людьми, как мистер и миссис Томпсон за ужином, и рассказывать, как прошел день, и один из нас прочитает что-нибудь из газеты, а другой скажет: "Подумайте только!", - и так оно идет, пока один не зевнет и кто-нибудь не скажет: "Пора на боковую". Или приятно потолковать с таким малым, как мой хозяин. Во время утреннего перерыва, за бадейкой чая. Или часа в три, когда нет работы. "Скажу тебе, эти ребята в правительстве заваривают кашу не лучше, чем прежние, а потом нас перебьют, потому что кто-нибудь приедет за бензином". И со своей старухой я люблю покалякать, когда прихожу ее навестить. Правду сказать, это бывает не часто. И она вспоминает, как когда я был мальчонкой, шлепала меня, бывало, по заднице, а я сижу себе за кухонным столом, как когда-то, а старуха печет коржики и дает мне цукатину, говоря: "Ты всегда был охотником до цукатов". Вот это я называю разговор, беседа.

Но с моей девушкой я так говорить не хотел. Я просто хотел по-прежнему обнимать ее за плечи, зарывшись подбородком в ее волосы. И она именно это имела в виду, когда сказала, что ей больше нравится, когда я молчу. Мне тоже так больше нравилось.

Что меня еще немного беспокоило, так это: можно ли будет ее поцеловать здесь, в автобусе, пока он еще не доехал до конечной остановки и нас не выгнали. Я хочу сказать, что обнимать девушку за плечи - это одно, а поцеловать ее - совсем другое дело. Ведь, как правило, требуется время, чтобы к этому подойти. Впереди у вас обычно длинный вечер. Сначала вы идете в кино или на концерт, потом зайдете куда-нибудь перекусить и выпить. К этому времени вы уже пообвыкнетесь, и вполне нормально в конце вечера немного пообниматься и поцеловаться, как девчонка того и ждет. Но, сказать по правде, я не большой мастак целоваться. Когда еще жил до армии дома, там по соседству была одна девчонка. Ничего себе, мне она нравилась. Но беда в том, что зубы у нее выдавались вперед, и даже если целоваться с закрытыми глазами, то все равно будешь знать, с кем целуешься. И ничего с этим нельзя было поделать. Вот такая старушка Дорис, совсем рядом жила. Правда, другие намного хуже. Те, которые хватают вас и чуть ли не съедают. Когда носишь форму, от них прям-таки отбою нет. И такие они нетерпеливые, и вас всего взъерошут, и кажется, что они просто не дождутся, когда парень сам к ним приступится. И не боюсь признаться, меня от них воротило. Можно сказать, я ими брезговал. Не знаю, может, я от рождения такой щепетильный.

Но тогда, в тот вечер, в автобусе все было по-другому. Не знаю я, что было в той девчонке - эти сонные глаза, медные волосы или то, что ей было и безразлично, рядом я или нет, и в то же время приятно. Никогда я такой не встречал. Поэтому я сказал себе: "Ну что, рискнуть или подождать?"

По тому, как ехал шофер, как кондуктор желал спокойной ночи выходящим пассажирам, я понимал, что скоро конечная. Сердце у меня начало сильно биться, а шея под воротничком вспотела. Вот дурак, говорил я себе, ведь только поцеловать, не убьет же она тебя, а тогда... Было похоже на то, как ныряешь в воду с вышки. "Ну, давай", - решился я. Потом нагнулся, взял ее за подбородок, повернул и поцеловал, как следует, по-настоящему.

Что вам сказать? Будь во мне поэтическая жилка, я бы назвал это откровением. Но я не поэт. И скажу только, что она ответила мне на поцелуй, и он был очень долгим, и это совсем не было похоже на Дорис.

Потом автобус, дернувшись, остановился, и кондуктор нараспев прокричал: "На выход, пожалуйста". Честное слово, я готов был свернуть ему шею.

Она стукнула меня ногой по щиколотке.

- Вставай, двигайся, - пробормотала она, и я, спотыкаясь, встал со своего места и загрохотал вниз по ступенькам, а она спускалась за мной.

И вот мы стоим посреди дороги. Начался дождь, не сильный, но такой, что вы его уже чувствуете и вам хочется поднять воротник плаща. Мы стояли в конце какой-то большой и широкой улицы. С двух сторон были расположены пустые неосвещенные магазины и выглядело все это и впрямь как конец света. Левее виднелся холм, а у его подножия расположилось кладбище. Можно было разглядеть ограды и белые могильные камни. И оно поднималось вверх по склону чуть ли не на полмили и занимало, видать, большую площадь.

- Проклятие! - сказал я. - Ты что, этого места дожидалась?

- Не исключено, - ответила она, глядя куда-то через плечо, а потом вдруг взяла меня за руку. - Может, сначала выпьем кофе?

Сначала?.. Интересно, что она имеет в виду: длинную дорогу до дома или сам дом? Ладно, не все ли равно. После одиннадцати уже неважно. Я и сам не откажусь от чашки кофе с сандвичем. На другой стороне улицы была какая-то забегаловка, которая еще не закрылась.

Мы подошли. Шофер автобуса тоже был там, и кондуктор, и тот парень из ВВС, который сидел впереди нас в автобусе. Они заказали себе чай и бутерброды. Мы сделали то же самое, только вместо чая кофе. Обычно в таких местах сандвичи очень аппетитные. Я это сразу заметил, совершенно свежие с отменными ломтями ветчины, вложенными между толстыми кусками белого хлеба. И кофе прямо с пылу - с жару, полные чашки, и на вкус хорош. И я подумал, что шести шиллингов хватит.

Я заметил, что моя девушка поглядывает на этого летчика в форме. Задумчиво так, будто когда-то его встречала. Да и он тоже смотрит на нее. Но я не думал его винить в этом. Сам я не имел ничего против. Когда выходишь куда-нибудь с девушкой, на которую заглядываются другие парни, даже чувствуешь что-то вроде гордости. А уж мою девушку нельзя было не заметить. Только не ее.

Потом она повернулась к нему спиной, умышленно так сделала, облокотилась о стойку и начала потихоньку потягивать горячий кофе. Я стоял рядом и тоже пил. Мы ничуть не задирали нос или что-нибудь в этом роде. Мы вели себя приветливо и вежливо, всем пожелали доброго вечера, но любой сразу сказал бы, что мы вместе, моя девушка и я, что мы отдельно от всех. И мне это было по душе. Смешно, но внутри у меня что-то перевернулось, какое-то чувство защищенности появилось. Они-то ведь вполне могли принять нас за женатую пару, возвращающуюся домой.

Они зубоскалили, эти трое, да еще малый, который резал сандвичи и разливал чай. Но мы к ним не присоединились.

- А тебе в такой форме надо бы поостеречься, - говорил кондуктор парню из ВВС. - А то ведь недолго и кончить, как те другие. К тому же поздновато разгуливать в одиночку.

Все они рассмеялись. Я не совсем понял, но, по-видимому, это была шутка.

- Я слишком долго был настороже, - ответил летчик, - и уж сразу почую опасность.

- Не удивлюсь, если остальные тоже так говорили, - заметил шофер, - а мы знаем, что из этого вышло. Дрожь берет. Вот что мне хотелось бы знать, почему это выбирают ребят из ВВС?

- Просто у нас такой цвет формы, - ответил летчик. - Даже в темноте заметно.

И они продолжали потешаться в том же духе. Я закурил, но моя девушка отказалась.

- Во всем, что творится с женщинами, виновата эта война, - сказал парень за стойкой, вытирая чашку и вешая ее на крючок позади себя. - По-моему, многие просто спятили. Уже не видят разницы между хорошим и дурным.

- Не-е-е, беда не в этом, - возразил кондуктор, - всему виной спорт. Развивает не только мускулы, а и то, что не следовало бы развивать. Возьми для примера моих младших. Девчонка запросто может поколотить мальчишку. Хулиганка какая-то. Тут задумаешься.

- Это так, - согласился шофер. - Это называют равноправием полов, да? А виновато избирательное право. Нечего им было давать избирательные права.

- Скажешь тоже! - вмешался летчик. - Можно подумать, бабы от избирательного права рехнулись. Да они внутри всегда такими были. Вот где знают, как с ними обращаться, так это на Востоке. Держат их взаперти, и все дела. Вот тебе и ответ. Никаких неприятностей.

- Представляю, что устроит моя старуха, если я попытаюсь посадить ее под замок, - сказал шофер, и все опять покатились от смеха.

Моя девушка потянула меня за рукав. Я посмотрел и увидел, что она уже закончила пить кофе и кивает головой в сторону улицы.

- Хочешь домой? - спросил я.

Глупо. Но мне почему-то хотелось, чтобы эти ребята поверили, будто мы идем домой. Она не ответила. Просто зашагала вперед, руки в карманах. Я пожелал всем спокойной ночи и пошел вслед за ней. Но успел-таки заметить, как из-за своей чашки с чаем уставился на нее этот малый из военно-воздушных сил.

Она шла вдоль улицы. Все еще моросил дождь, навевая какую-то безнадежность и заставляя думать о том, как уютно сидеть дома у камина. Она перешла улицу, остановилась у ограды кладбища, взглянула на меня и улыбнулась.

- И что? - спросил я.

- Могильные камни бывают плоские, - ответила она. - Иногда.

- Ну и что из этого? - спросил я, смутившись.

- На них можно лежать, - ответила она и пошла дальше, внимательно глядя на ограду. Потом остановилась у места, где один прут был отогнут в сторону, а соседний выломан, обернулась ко мне и опять улыбнулась.

- Всегда так, - сказала она. - Если поискать подольше, обязательно найдешь щель.

И она проскользнула через эту щель так же быстро, как нож сквозь масло. Ну, скажу, я был поражен.

- Слушай, подожди, - крикнул я. - Я ведь покрупнее тебя буду.

Но она уже ушла и мелькала где-то впереди среди могил. Пыхтя и отдуваясь, я протиснулся через щель и оглянулся. И провались я на этом месте, но девушка лежала на длинной и плоской могильной плите, подложив под голову руки и закрыв глаза.

Признаюсь, я ведь ничего такого от нее и не ждал. Я хотел только проводить ее домой и все. Назначить свидание на следующий вечер. Конечно, из-за того, что мы так поздно встретились. Мы могли бы постоять у ее дома и поболтать. Ей незачем было бы уходить сразу домой. Но лежать здесь, на могильном камне! Это было как- то непонятно.

Я присел и взял ее за руку.

- Ты промокнешь, - заметил я, просто не зная, что сказать еще.

- Я к этому привыкла, - ответила она.

Широко раскрыв глаза, она смотрела на меня. Неподалеку за оградой торчал уличный фонарь, так что нельзя сказать, что было совсем темно, да и ночь, несмотря на дождь, была не такой, когда говорят, хоть глаз выколи, а просто скорее угрюмой. Как бы мне хотелось сказать ей что-нибудь хорошее о ее глазах. Но мне эти любезности никогда не давались. Знаете, как светятся в темноте люминисцентные часы? У меня у самого такие есть. Когда просыпаешься ночью, то чувствуешь, будто рядом друг. Вот у моей девушки глаза лучились так же. Только они еще были и красивы. И больше они не были похожи на глаза разнежившегося котенка. Они были любящие и нежные, и печальные одновременно.

- Привыкла лежать под дождем? - переспросил я.

- Приучили к этому, - ответила она. - В приютах во время войны нас называли "уличные дети".

- Ты не эвакуировалась? - спросил я.

- Нет, это не для меня, - сказала девушка. - Никогда не могла нигде ужиться. Всегда возвращалась назад.

- Родители живы?

- Нет. Оба погибли, когда разбомбили наш дом, - в тоне, которым она это произнесла, не было ничего трагического. Все совершенно обыденно.

- Не повезло, - сказал я.

Она ничего не ответила. И так я сидел там, держа ее за руку и думал, как бы отвести ее домой.

- Ты давно работаешь в этом кинотеатре? - спросил я.

- Недели три, - ответила она. - Я долго нигде не задерживаюсь. Скоро и отсюда уйду.

- Почему?

- Так, неугомонность.

Вдруг она протянула руки и обхватила меня за шею. Не подумайте, сделала она это очень нежно.

- У тебя хорошее и доброе лицо. Мне оно нравится, - сказала она.

Это было странно. От того, как она это сказала, я сделался каким-то чокнутым и придурковатым. И следа не осталось от того возбуждения, которое охватило меня в автобусе. И я подумал, может, наконец, это то самое, может, я нашел девушку, которую искал. Не просто так, на вечер, а навсегда.

- У тебя есть парень? - спросил я.

- Нет.

- Я хочу сказать, постоянный?

- Нет, никогда не было.

Забавно, что мы вели такие разговоры на кладбище, и она лежала, как изваяние, на старом могильном камне.

- У меня тоже нет девушки, - сказал я. - Никогда этим не интересовался, как другие ребята. Наверное, у меня какой-то сдвиг. А потом очень занят работой. Я в гараже работаю, механик, знаешь, ремонт и все прочее. Хорошо платят. Я и старухе своей могу давать и даже немного скопил. У меня отдельная берлога. Хозяева - приятные люди. Мистер и миссис Томпсон. И мой хозяин в гараже тоже отменный парень. Я никогда не чувствовал себя одиноким. И сейчас не одинок. Но с тех пор, как увидел тебя, у меня не идет из головы, что теперь все у меня будет по- другому.

Она не перебивала, и казалось, я просто думаю вслух.

- Очень хорошо и приятно возвращаться домой к Томпсонам, - продолжал я. - И добрее их трудно отыскать людей. И жратва там хорошая, а после ужина мы болтаем или слушаем приемник. Но знаешь, я хочу, чтобы теперь все стало иначе. Я хочу подходить к кинотеатру к концу программы и забирать тебя оттуда. А ты будешь стоять в дверях и поджидать, когда все уйдут из зала, а потом подмигнешь мне, давая понять, что сейчас сбегаешь переодеться и чтобы я тебя подождал. А потом выйдешь на улицу, как сегодня, но теперь ты пойдешь не одна, а возьмешь меня под руку. А если ты захочешь снять пальто, то я понесу его, или какой сверток, или что у тебя там будет. И мы с тобой отправимся поужинать в Корнер-Хаус или куда еще, поблизости. У нас там будет свой столик, а официантки и все другие будут уже нас знать и приберегут что-нибудь вкусненькое.

Я так ясно мог представить себе эту картину. Столик с табличкой "Заказан". Кивающие нам официантки: "Возьмите сегодня яйца под соусом ``карри''". И мы пробираемся, чтобы взять свои подносы. И моя девушка делает вид, что не знакома со мной, а я посмеиваюсь про себя.

- Понимаешь, что я хочу? - спросил я. - Не просто быть друзьями, а больше.

Не знаю, слышала она или нет. Она лежала, глядя на меня, и нежно так и странно касалась то моего уха, то подбородка. Вроде ей было меня жаль.

- Мне хотелось бы покупать тебе разные вещи, - продолжал я. - Иногда цветы. Очень приятно видеть девушку с цветком на платье. Так это выглядит свежо и опрятно. Ну, а по таким случаям, как дни рождения, Рождество и прочее, я покупал бы то, что ты приглядишь на витрине и тебе понравится, но сама-то ты побоишься зайти спросить цену. Скажем, брошку или браслет, что-нибудь красивое. А я бы пошел туда один и купил. Пусть бы это стоило недельного жалованья, мне плевать.

И я представил, какое у нее будет выражение лица, когда она развернет пакет. И она бы надела на себя то, что я купил. И мы бы пошли куда-нибудь вместе. И она была бы одета чуть наряднее. Нет, ничего кричащего, но так, чтобы обращали внимание. Знаете, такое модное.

- Вряд ли сейчас стоит говорить о женитьбе, - сказал я. - В наши дни все так ненадежно. Парню это все равно, но девушкам нет. Ютиться в двух комнатенках, и очереди, и продовольственные карточки, и прочее. Девушки, как и мы, хотят быть свободными, работать, а не быть связанными по рукам и ногам. А насчет того, что они стали другими, не то, что в прежние времена, и что в этом виновата война, и то, как с ними обращаются на Востоке - видел я это. Я думаю, что эти ребята просто шутили. Все они большие умники в ВВС. Но мне кажется, что так говорить глупо.

Она вдруг опустила руки и закрыла глаза. Могильная плита была уже совершенно мокрой. Я начал за нее беспокоиться. Правда, на ней был плащ, но на ногах лишь тонкие чулки и легкие туфли.

- А ты разве не летчик? - спросила она.

Странно. Голос ее стал каким-то неприятным. Резким и совсем другим. Как будто она была чем-то взволнована, даже напугана.

- Только не я. Весь положенный срок отслужил в инженерных войсках. Вот там нормальные ребята. Никакого бахвальства, никаких глупостей. С ними всегда полный порядок.

- Я рада, - отозвалась она. - Ты хороший и добрый. Я рада.

Интересно, может, она встречалась с каким-нибудь малым из ВВС, и он ее обидел? Знавал я некоторых из них, это все был народ грубый. И я вспомнил, как она смотрела на парня, который пил чай там, в забегаловке. Как-то задумчиво. Будто что-то припоминала. Я, конечно, не ожидал, что она никогда ни с кем не гуляла. Уж во всяком случае, не с ее внешностью. Да она и сама сказала, что моталась по приютам без родителей. Но мне неприятно было думать, что кто-то мог ее обидеть.

- А в чем дело? - спросил я. - Что ВВС-ники тебе сделали?

- Они разбомбили мой дом.

- Ну, это немцы. Не наши ребята.

- Все равно. Они убийцы, - сказала она.

Я посмотрел на нее. Она все еще лежала на камне. Теперь голос ее не звучал так резко, как тогда, когда она спросила, не служил ли я в ВВС. Но он был такой усталый, печальный и странно-одинокий, что у меня защемило сердце. Так защемило, что захотелось сделать какую-нибудь глупость. Например, взять ее с собой к мистеру и миссис Томпсон и сказать старой миссис Томпсон, а она добрая душа и все поймет: "Вот моя девушка. Приглядите за ней".

И тогда бы я знал, что она в безопасности, что никто больше не сделает ей ничего плохого, а именно этого я вдруг испугался. Что могут прийти и обидеть мою девушку. Я нагнулся, обнял и приподнял ее.

- Послушай, - сказал я, - дождь становится сильнее. Я провожу тебя домой. Ты простудишься до смерти, если будешь лежать здесь, на этом мокром камне.

- Нет, - сказала она, ее руки лежали у меня на плечах. - Никто никогда не провожал меня домой. Ты вернешься к себе, туда, где ты живешь, один.

- Не оставлю я тебя здесь, - возразил я.

- Нет, именно это ты и сделаешь. Я так хочу. Если ты откажешься, я рассержусь. А ты ведь не хочешь, чтобы я рассердилась?

Я смотрел на нее, ничего не понимая. Лицо ее казалось странным в этом жутковато- угрюмом свете, бледнее, чем раньше, но все такое же прекрасное. Господь Всемогущий, оно было просто божественно-прекрасным! Я знаю, что кощунственно так говорить, но иначе я сказать не могу.

- Что мне делать? - спросил я.

- Я хочу, чтобы ты ушел и оставил меня здесь, и не оборачивался, - сказала она. - Ты будешь идти и идти, как во сне, как лунатик. Будешь идти сквозь дождь. Много часов. Но неважно, ты молод и силен, смотри, какие у тебя длинные ноги. Возвращайся к себе, в свою комнату, или где ты там живешь, ложись в постель и усни, а утром проснешься, позавтракаешь и пойдешь на работу, как ты делал всегда.

- А ты?

- Не думай обо мне. Просто уходи.

- А можно, я зайду за тобой завтра вечером в кинотеатр? Может, все-таки будет, как я себе представлял... ну, ты знаешь, навсегда?

Она ничего не ответила. Только улыбнулась. Она сидела совершенно неподвижно, глядя мне прямо в лицо. Потом закрыла глаза, откинула назад голову и проговорила:

- Поцелуй меня еще, незнакомец. x x x

Я ушел, как она и велела. Я не оборачивался. Я пролез через ограду и вышел на дорогу. Вокруг никого не было. Павильончик у автобусной остановки, где мы пили кофе, был уже закрыт. Я пошел так, как мы ехали на автобусе. Прямой дороге не видно было конца. Должно быть, это была Хай Стрит, где-то на северо-востоке Лондона. По обе стороны располагались магазины. Никогда прежде не бывал я в этом районе. Я плохо представлял, куда идти, но это не имело никакого значения. Как она и сказала, я шел, будто во сне.

Я думал все время о ней. Передо мной стояло только ее лицо. В армии рассказывали, что девчонка может так пронять парня, что тот ничего не видит, не слышит, не понимает, что делает. Я всегда считал это брехней. Если такое и может случиться, то только когда хорошо под градусом. Но теперь я знаю, что это правда, как раз это со мной и случилось. Я уже не волновался, как она доберется домой. Она ведь не велела. Наверное, ее дом был где-то поблизости, иначе зачем ей понадобилось сюда приезжать, хотя, конечно, странно жить так далеко от работы. Но, может, со временем, шаг за шагом она мне расскажет о себе больше. Я не стану из нее тянуть. В голове у меня была одна мысль - встретить ее завтра вечером у кинотеатра. Это было решено твердо, и ничто не могло меня поколебать. И все оставшееся до десяти вечера время казалось пустотой.

Я шел и шел сквозь дождь. Но вскоре меня нагнал грузовик. Я помахал, и шофер подвез меня часть пути, пока ему не надо было сворачивать в сторону. Тогда я слез и пошел опять. И наверное, было часа три, когда я подошел к дому.

Раньше, если бы мне пришлось стучаться в дверь мистера Томпсона в такое время, я чувствовал бы себя последним негодяем, да и не позволял я себе такого никогда. Но теперь у меня нутро горело от любви к моей девушке, и мне было на все наплевать. Я несколько раз позвонил. Наконец он спустился, открыл дверь и стоял в коридоре, бедняга, бледный от сна, в смятой пижаме.

- Что с тобой случилось? - спросил он. - Мы с женой так беспокоились. Мы боялись, вдруг тебя сбила машина или еще что. Мы вернулись домой и увидели, что никого нет, а ужин не тронут.

- Я ходил в кино.

- Какое кино? - он просто вытаращил на меня глаза. - Кино кончилось в десять часов.

- Знаю, - ответил я. - Гулял я. Извините. Спокойной ночи.

И я поднялся по лестнице к себе в комнату. Старикан, что-то бормоча, начал запирать двери. Было слышно, как из спальни крикнула миссис Томпсон:

- Что такое? Это он? Вернулся?

Я заставил их поволноваться. Надо было бы пройти туда и извиниться, но я не мог, у меня это сейчас не получилось бы. Поэтому я закрыл дверь, разделся и лег в постель. И в темноте казалось, что моя девушка здесь, со мной.

Утром мистер и миссис Томпсон были не очень-то разговорчивы и старались на меня не смотреть. Миссис Томпсон, не говоря ни слова, поставила передо мной тарелку с копченой рыбой, а муж не отрывал глаз от газеты.

Я съел завтрак, а потом спросил:

- Надеюсь, вы хорошо скоротали вечерок в Хайгейте?

Миссис Томпсон нехотя ответила:

- Спасибо, неплохо. Мы вернулись домой часов в десять, - слегка фыркнув, она налила мужу вторую чашку чая.

Так мы и продолжали молча сидеть, и никто не говорил ни слова, а потом миссис Томпсон спросила:

- Ты вернешься к ужину?

- Не думаю. У меня встреча с приятелем, - ответил я и заметил, как старикан глядит на меня поверх очков.

- Если думаешь, что вернешься поздно, возьми ключ, - сказал он и опять углубился в газету. Сразу можно было понять, как они разобижены тем, что я не рассказал им, где был.

Я отправился на работу, и в гараже у нас было полно дел. В другое время это бы меня только обрадовало. Я даже любил оставаться работать сверхурочно. Но в тот день я хотел уйти до закрытия магазинов, потому что мне пришла в голову одна мысль и ни о чем другом я думать уже не мог. Было где-то около половины пятого, когда пришел хозяин и сказал:

- Я обещал доктору, что его "Остин" будет готов сегодня вечером. Я сказал ему, что к половине восьмого ты его закончишь. О'кей?

У меня упало сердце. Для того, чтобы успеть сделать, что я задумал, мне надо было уйти с работы пораньше. Но потом меня осенило, что если хозяин отпустит меня сейчас, я смотаюсь до закрытия в магазин, а вернувшись, закончу ремонт "Остина". И я сказал:

- Ладно, я поработаю сверхурочно, но сейчас, если вы никуда не уйдете, я на полчасика улизну. Мне надо кое-что купить до закрытия магазинов.

Он ответил, что ему это подходит, а я снял комбинезон, помылся, надел костюм и отправился к магазинам у Хейверсток Хилл. Я знал там один, который мне и был нужен. Это была ювелирная лавка, куда мистер Томпсон обычно относил в починку свои часы. И торговали здесь не дребеденью, а хорошим товаром, добротными серебряными рамками, столовыми приборами и прочим.

И, конечно, там были кольца и всякие затейливые браслеты, но мне они не нравились. Все продавщицы в войсковых лавках носили такие браслеты с брелоками, они уж глаза намозолили. Я стоял и стоял, рассматривая витрину, пока, наконец, не увидел что-то в дальнем правом углу.

Это была брошка. Совсем малюсенькая, не больше ногтя, но с красивым голубым камнем и на булавке. А сделана она была в виде сердечка. И что мне в ней особенно понравилось, так это форма. Я сперва полюбовался брошкой. Цены на ней не было, значит, не дешевка. Я вошел в магазин и попросил ее показать. Ювелир достал брошку, потер и начал поворачивать то так, то эдак. А я уже видел, как будет красиво, когда моя девушка приколет ее к платью или джемперу. Я знал, это было то, что надо.

- Беру, - сказал я и спросил цену.

Когда ювелир назвал сумму, я чуть не поперхнулся, но вытащил бумажник и отсчитал купюры. Он положил сердечко в коробочку, аккуратно прикрыл ватой, упаковал, завязал красивую ленточку и дал мне. Я понимал, что теперь придется просить аванс у хозяина, но он был хороший малый и не отказал бы мне.

Когда я выходил из ювелирной лавки с подарком для моей девушки, надежно спрятанным в нагрудном кармане, часы на церкви пробили без пятнадцати пять. У меня еще было время, чтобы заскочить в кинотеатр и убедиться, что она верно поняла меня, когда я назначал ей на вечер свидание. Я быстро вернусь в гараж и к тому времени, когда доктор явится за своим "Остином", успею его закончить.

Я шел к кино, и сердце у меня колотилось, как молот, а во рту пересохло. Всю дорогу я представлял себе, как она выглядит, стоя там у входа, в своем вельветовом жакетике и кепочке.

На улице стояла небольшая очередь. Я увидел, что программу они уже сменили. На афише не было ковбоя, всаживающего нож в краснокожего, а были изображены танцующие девушки и выделывающий перед ними курбеты парень с тросточкой в руках. Это был мюзикл.

Я вошел и, не подходя к билетной кассе, направился прямо к тому месту, где она стояла. Там была билетерша, как и полагается, но не моя девушка, а высокая здоровенная девица, выглядевшая смешно в форме и пытавшаяся делать одновременно две вещи: и отрывать билеты, и не выпускать из рук свой фонарь.

Я немного подождал. Может, они поменялись местами, и моя девушка теперь работает на балконе? Когда все прошли в зал и девица на время освободилась, я подошел к ней и спросил:

- Извините, а я не мог бы поговорить с другой девушкой?

Она посмотрела на меня:

- С какой девушкой?

- Той, которая работала вчера, с такими рыжеватыми волосами, - ответил я.

Она взглянула на меня пристальнее и с каким-то подозрением:

- Она сегодня не явилась, вместо нее я.

- Не явилась?

- Нет. Странно, что вы о ней спрашиваете. И вы не первый. Недавно здесь побывала полиция. Они о чем-то толковали с управляющим и швейцаром, мне еще не успели рассказать, но, я думаю, что-то случилось.

Мое сердце забилось совсем по-другому. Без прежнего волнения, а в ожидании несчастья. Как если бы я внезапно заболел и меня забрали в больницу.

- Полиция? - спросил я. - Зачем они приезжали?

- Я же говорю вам, что не знаю, - ответила она, - но что-то связано с ней. Управляющий уехал с ними в полицейский участок и еще не возвращался. Сюда, пожалуйста, балкон - налево, партер - направо.

Я продолжал стоять там, не зная, что делать. У меня будто пол ушел из-под ног.

Высокая девица оторвала еще один билет и, оглянувшись, спросила меня:

- А вы ее приятель?

- Что-то в этом роде, - сказал я, не зная, что ответить.

- Скажу вам, у нее с головой было не все в порядке. И я ничуть не удивлюсь, если она покончила с собой и ее обнаружили где-нибудь мертвой. Нет, мороженое продается в перерывах, после новостей.

Я вышел и остановился на улице. Очередь за билетами на дешевые места стала еще больше. Возбужденно болтая, стояла детвора. Я прошел мимо них и зашагал по улице. На душе у меня было странно тоскливо. Что-то случилось с моей девушкой. Теперь я был уверен в этом. Вот почему она хотела отделаться от меня вчера ночью и не хотела, чтобы я провожал ее домой. Там на кладбище она собиралась покончить с собой. Вот почему она говорила такие странные вещи и была так бледна. И вот теперь ее нашли на могиле за оградой.

Если бы я не ушел и не оставил ее, все было бы в порядке. Если бы только я задержался еще хотя бы на пять минут, я бы уговорил ее, я бы заставил ее передумать, я бы проводил ее домой и не допустил никаких глупостей. И сейчас она стояла бы в кино и показывала зрителям, куда сесть.

Но, может, еще не так все плохо, как я боялся. Может, ее нашли где-нибудь, она брела, потеряв память. И полиция обнаружила и подобрала ее. А потом они выяснили, где она работает, и захотели, чтобы управляющий подтвердил ее личность. Если пойти в полицейский участок и спросить их, может, они сообщат мне, в чем дело. Я мог бы им сказать, что это моя девушка, что мы встречаемся, и даже если она меня не узнает, я буду настаивать на своем. Но я не могу подводить хозяина. Мне надо закончить ремонт этого "Остина", а потом я смогу пойти в полицию.

Душа к работе у меня не лежала и, когда я, плохо понимая, что делаю, вернулся в гараж, первый раз в жизни меня стало воротить от вони, которая там стояла. Мне были противны и бензин, и смазка, и парень, пробующий двигатель, прежде чем забрать свою машину, и огромное облако дыма, выходящее из выхлопной трубы, и весь этот смрад.

Я достал комбинезон, надел его, принес инструменты и начал работать с "Остином". И все время я спрашивал себя, что случилось с моей девушкой, где она, в полицейском участке, одинокая и покинутая, или лежит где-нибудь... мертвая. И все время, как и предыдущей ночью, у меня перед глазами было ее лицо.

Часа через полтора машина была готова, я ее заправил и поставил носом к улице, чтобы владелец мог сразу выехать. Но к тому времени я был совершенно измотан, смертельно устал и пот градом катился по лицу. Я сполоснулся, надел костюм и пощупал коробочку во внутреннем кармане. Потом вытащил ее, взглянул еще раз на аккуратный, завязанный красивой лентой пакет. Когда я убирал его обратно, вошел хозяин - я стоял к нему спиной и не заметил его.

- Ты купил, что хотел? - весело улыбаясь, спросил он.

Хороший он был малый, никогда не сердился, и мы с ним отлично ладили.

- Да, - ответил я.

Но рассказывать ему мне ничего не хотелось. Я сказал лишь, что кончил работу и "Остин" готов. Потом пошел с ним в контору, чтобы он отметил мои сверхурочные. Показав на пачку сигарет, лежащую рядом с вечерней газетой, он предложил закурить.

- Дели Лак выиграла три к тридцати, - сообщил он. - На этой неделе я поставил пару фунтов.

Он заносил в бухгалтерскую книгу мои сверхурочные, чтобы потом учесть при оплате.

- Поздравляю, - отозвался я.

- Ставил на лидера, как последний болван, - сказал он. - Было двадцать пять к одному. Но еще поиграем.

Я ничего не ответил. Я не большой любитель выпивки, но в тот момент мне просто необходимо было опрокинуть стаканчик. Я вытер лоб платком. Скорей бы уж он кончал возиться со своими подсчетами, распрощался и отпустил меня восвояси.

- Еще один бедняга попался, - сказал он. - Уже третий в течение трех недель. И этому вспороли брюхо, как и остальным. Умер сегодня утром в больнице. Как порчу на ВВС напустили.

- А что, самолет грохнулся? - спросил я.

- Какого черта грохнулся! - ответил он. - Убийство, вот что. Всего располосовали, бедолагу. Ты что, газет не читаешь? Уже третий парень за три недели, всех прикончили одинаково, все они из ВВС, и каждый раз их находили на кладбище. Я только что говорил малому, который заправлялся, что не только мужчины свихиваются и становятся сексуальными маньяками, а и женщины тоже. Но эту-то они теперь поймают, в газете сказано, что они уже напали на след и скоро ее арестуют. Давно пора, пока еще одного не укокошила.

Он закрыл свою книгу и сунул за ухо карандаш.

- Хочешь выпить? - спросил он. - У меня здесь есть бутылочка джина.

- Нет, - ответил я. - Нет, большое спасибо. Я... у меня свидание.

- Ну, иди, - сказал он. - Желаю хорошо повеселиться.

Я вышел на улицу и купил вечернюю газету. Об убийстве было написано точно так, как он мне и рассказывал. На первой странице. Там говорилось, что случилось это в два часа утра. Молодой парень из ВВС, в северо-восточном районе Лондона. Ему удалось дотащиться до телефонной будки и позвонить в полицию. Когда они приехали, то нашли его там на полу.

Перед смертью он успел дать показания. Он заявил, что какая-то девушка позвала его с собой. Он думал, что она зовет его, чтобы гульнуть. Незадолго до этого он видел ее в забегаловке, где она пила кофе с другим парнем, и подумал, что того она бросила, потому что он сам приглянулся ей больше. Ну, а потом она выпустила ему кишки.

В газете было сказано, что он дал полиции подробное описание девушки, а также и то, что полиция будет признательна человеку, с которым девушку видели ранее вечером, если он явится и поможет в опознании.

Я выбросил газету. Она больше была мне не нужна. Я бродил по улицам, пока не устал. Домой я вернулся лишь тогда, когда мистер и миссис Томпсон должны были спать. Нащупав ключ, который они повесили на веревочке в почтовом ящике, я открыл дверь и поднялся к себе в комнату.

Миссис Томпсон заботливо разобрала постель, поставила для меня термос с чаем и положила вечернюю газету, самый последний выпуск.

Они ее взяли. Около трех пополудни. Я не стал читать, что там было написано, ни имени, ни остального. Я сидел на кровати, держа в руках газету, а с первой страницы смотрела на меня моя девушка.

Потом я вытащил из кармана пакетик, развернул, выбросил обертку и красивую ленточку и так сидел, глядя на маленькое сердечко, лежащее у меня на ладони.

Дафна Дю Морье.

Прорыв

Перевод с английского С. Соколовой и А. Соколова.

OCR: Игорь Корнеев

Примечание: В тексте использованы форматирующие операторы LaTeX'а:

\textit{...} - курсив;

\footnote{...} - сноска;

Все это началось 18 сентября, когда шеф послал за мной и объявил, что переводит меня в Саксмир на восточное побережье. Конечно, он весьма сожалел об этом, но только у меня оказалась необходимая техническая квалификация для работы, которую там вели. Никаких подробностей он не знал. Там собралась довольно странная компания, и при малейшей попытке сунуть нос в их дела, все они тут же прятались за своей колючей проволокой. Несколько лет назад в Саксмире работала экспериментальная радиолокационная станция, но опыты были завершены, и теперь исследования носили совершенно иной характер: что-то связанное с акустическими колебаниями и частотой звука.

- Буду с вами совершенно откровенен, - заявил мой шеф, снимая очки в роговой оправе и с извиняющимся видом покачивая ими. - Дело в том, что Джеймс Маклин - мой старинный друг. Мы вместе учились в Кембридже и частенько виделись в те годы, да и потом, после окончания университета тоже. Но пути наши разошлись. Он занялся какими-то сомнительными исследованиями, зря потратил кучу правительственных денег, и его репутация от этого, конечно, не стала лучше. Но, думаю, сейчас все забыто. Он снова обосновался в Саксмире с отобранной им командой специалистов и правительственной субсидией. Им не хватает инженера- электронщика, а это ведь по вашей части. Маклин послал мне прямо "SOS", умоляя прислать специалиста, за которого я мог бы поручиться. Короче, ему нужен парень, умеющий держать язык за зубами. Вы окажете мне одолжение, если поедете.

Коль скоро он ставил вопрос таким образом, мне оставалось только принять его предложение. И все-таки было ужасно досадно. Никогда бы мне не пришло в голову пожелать такого - оставить компанию "Ассошиэйтид Электроник Лимитид" с ее уникальными возможностями для исследований и ехать, Бог знает куда, на восточное побережье, чтобы работать там на человека, который уже однажды замарал свою репутацию и, как знать, не запятнает ли себя снова.

- И когда вы хотите, чтобы я отправился? - спросил я.

Шеф выглядел совсем смущенным:

- Как только сможете. Например, послезавтра. Не возражаете? Мне, право, очень неудобно, Сондерс, но если все будет нормально, к Рождеству вы вернетесь обратно. Я заявил Маклину, что уступаю вас только на один проект. Речи не может быть о долговременном переводе - вы слишком нужны здесь.

Вот какую он бросил мне кость. Так по-начальственному похлопал меня по плечу. Уж я-то знал, что АЭЛ преспокойно забудет обо мне на следующие три месяца. Но у меня был еще вопрос.

- Так что же это за тип?

- Маклин? - шеф все еще не надевал очки (так он всегда давал мне понять, что разговор окончен). - Я бы назвал его энтузиастом, своего рода фанатиком. О, с ним не соскучитесь. Помню, в Кембридже он пристрастился наблюдать за птицами - у него была какая-то особенная теория об их миграциях, но к нам он с ней не привязывался. Позже он чуть не забросил физику из-за неврологии. Наверное, девушка, на которой он собирался жениться, склоняла его к этому. А потом произошла трагедия - она умерла через год после свадьбы, - шеф надел очки: он сказал все. А если у него и оставалось еще что-нибудь, это уж, конечно, не относилось к делу. Когда я выходил из комнаты, он обронил мне вслед:

- Об этом помалкивайте. Я имею в виду жену. Его сотрудники там, возможно, ничего и не знают.

Лишь только когда я распрощался с АЭЛ и покинул свое уютное жилище, когда поезд тронулся с вокзала Ливерпуль-стрит\footnote{Вокзал и пересадочный узел метро в Лондоне.}, я полностью осознал, в какой оказался передряге. На меня свалилась работа, которая мне вовсе была не нужна, да еще в компании совсем незнакомых людей. И все это, чтобы только угодить начальнику, который, судя по всему, имел веские причины прийти на помощь старому приятелю. Я угрюмо глядел в вагонное окно, и настроение мое портилось с каждой минутой. Я вспомнил выражение лица коллеги, которому сдавал в компании дела, когда объявил, что еду в Саксмир.

- В эту дыру? - удивился он. - Вы шутите! Там ведь годами не вели никаких серьезных исследований. Министерство отдало Саксмир на откуп каким-то ненормальным. Видимо, наверху рассчитывали, что те без посторонней помощи взлетят там на воздух.

Я осторожно навел справки в других местах и получил тот же ответ. Один знакомый посоветовал мне по телефону захватить с собой клюшки для гольфа и побольше книжонок:

- Там и не пахнет никакой организацией. Маклин работает с горсткой ребят, которые смотрят на него как на мессию. И если ты не впишешься в их порядки, он просто не будет тебя замечать. Не даст работы, будешь только штаны просиживать.

- Прекрасно. Это меня устраивает, - солгал я. - Мне хочется отдохнуть, - и бросил трубку, злясь на весь мир.

К поездке я отнесся так же легкомысленно, как и ко всей этой истории - не сверился как следует с расписанием, и в результате новая неприятность: пришлось вылезать из экспресса в Ипсвиче и минут сорок ждать поезда до Тирлволла, ближайшей от Саксмира железнодорожной станции. Накрапывал дождь, когда я наконец вышел к пустой, продуваемой ветром платформе. Носильщик принял мой багаж и сообщил, что обычно подъезжающее к этому поезду такси взяли минут пять назад.

- Напротив "Трех петухов" есть гараж, - прибавил он. - Может быть, он еще открыт, и кто-нибудь подбросит вас до Саксмира.

Я прошел мимо касс со своими чемоданами, кляня себя за то, что ничего не продумал заранее. Выйдя из вокзала, я остановился размышляя, не воспользоваться ли сомнительным гостеприимством "Трех петухов". Было уже около семи, и я в любом случае был не прочь промочить горло, даже если не смогу достать машину. В это время в привокзальный двор свернул допотопный "Моррис" и резко затормозил напротив меня. Водитель выскочил из кабины и устремился к чемоданам.

- Вы, надо полагать, Сондерс? - улыбаясь, спросил он. Водитель был молод, не старше девятнадцати лет, с копной светлых волос.

- Верно, - ответил я. - Я тут как раз гадал, где бы, черт побери, взять такси.

- А вы бы его не нашли. В дождливые вечера янки здесь все подчищают. Расхватывают все, что может двигаться, чтобы выбраться из Тирлволла. Ну что же вы, влезайте!

Я совсем забыл, что в Тирлволле располагалась американская база, и сейчас про себя отметил, что в свободное время "Трех петухов" придется обходить стороной: американских солдат в увольнении я никак не мог считать своей излюбленной компанией.

- Вас не слишком беспокоит грохот? - извинился водитель. Мы кружили по городу, а под задним сидением бренчало так, словно там бились друг о друга пустые канистры. - Все хочу их закрепить, но никак не найду времени. Между прочим, моя фамилия Райан. Кен Райан. Но все зовут меня Кен. Мы здесь не любим фамилий.

Я не ответил. Мое имя Стивен еще, пожалуй, никто не сокращал до Стива. Настроение у меня совсем испортилось, и я закурил сигарету. Дома Тирлволла остались позади, и мы ехали полями, засеянными турнепсом. Внезапно дорога превратилась в песчаную колею, проложенную через пустошь. Мы выскочили на нее так, что я чуть не пробил головой крышу. Водитель снова извинился:

- Можно было бы подъехать с главного входа, но так намного короче. Не беспокойтесь, рессоры притерпелись к этой дороге.

Колея забралась на холм. Впереди в бесконечность уходили акры и акры пустоши - топь, поросшая тростником, обрамленная слева песчаными дюнами, за которыми вдали виднелась полоска моря. Болото кое-где пересекали канавы и по их сторонам тянулись угрюмые заросли камыша, склонившегося под дождем и ветром. Канавы расширялись, образовывая лужи и маленькие озерца, по берегам которых рос все тот же тростник.

Появилось что-то вроде покрытия: дорога была присыпана шлаком и щебенкой. Внезапно она нырнула вниз, в самую середину раскинувшейся под нами пустоши и запетляла, будто лента, среди болот. Вдали на фоне неба показалась квадратная башня, серая и приземистая. Когда мы подъехали ближе, я различил над ней скрученную спираль того, что когда-то было радаром, нависшую над равниной, подобно раковине гигантской устрицы. Это и был Саксмир. Даже в кошмарах я не мог бы себе представить более унылого места.

Так как я молчал, мой спутник, видимо, почувствовал, насколько я подавлен, и обратился ко мне.

- В этом освещении все кажется немного мрачным, - заметил он. - Но это из-за дождя. А вообще погода здесь сносная, хотя ветер иногда и досаждает. Но зато бывают потрясающие закаты.

Я хмыкнул. Но он, не почувствовав иронии, принял мой смешок за одобрение:

- Если вы интересуетесь птицами, вы попали туда, куда надо. По весне шилоклювки высиживают здесь птенцов, а прошлым мартом я слышал, как кричит выпь.

Я подавил ехидное замечание, готовое было сорваться с языка - такими наивными показались мне его слова. Сообщив, что равнодушен ко всему, что разгуливает в шерсти или летает в перьях, я все же выразил удивление, что в таком гиблом месте кто-то еще имеет охоту высиживать птенцов. Мой сарказм пропал даром, и он ответил совершенно серьезно:

- Вы будете просто поражены, - и подрулил "Моррис" к воротам в высоком заборе из колючей проволоки. - Сейчас открою, - он выбрался из машины, и я понял, что теперь-то мы уж в самом Саксмире.

Территория была со всех сторон обнесена однообразным забором десяти футов вышиной, что придавало ей вид концентрационного лагеря. Это приятное впечатление еще усилилось, когда из болота слева появилась овчарка и, помахивая хвостом, остановилась, разглядывая, как юный Кен возился с воротами.

- А где автоматчики? - спросил я, когда он вновь плюхнулся на сиденье. - Или проводник этой собачки наблюдает за нами из какого-нибудь скрытого в болоте дота?

На этот раз он соблаговолил рассмеяться.

- Здесь нет охраны и нет проводников, - проговорил он, когда мы проезжали ворота. - Цербер кроток, как агнец. Я, правда, не ожидал встретить его здесь, но ведь Мак может заставить его делать все, что угодно.

Кен снова вылез из машины и закрыл ворота. Собака смотрела в сторону болот, не обращая на нас внимания. Внезапно, навострив уши, она нырнула в камыши и понеслась к башне по узкой грязной тропинке.

- Он будет дома раньше нас, - сказал Кен, отпуская сцепление.

Машина свернула направо и покатила по широкой асфальтовой дороге. Болото кончилось, сменившись кустарником и валунами. Дождь прекратился. В облаках появились просветы, и приземистая черная башня четко выделялась на фоне медного неба. "Это что же, - гадал я, - предвестье одного из знаменитых закатов?" Но если так, что-то не видно коллег, спешащих полюбоваться им.

На дороге и вокруг нас не было никого. Машина миновала развилку и свернула налево к заброшенному радару и башне, которые стояли в окружении навесов и бетонных строений. Место стало еще больше походить на Дахау\footnote{Первый концентрационный лагерь в фашистской Германии. Создан в 1933 г. на окраине города Дахау близ Мюнхена.}.

Кен проехал мимо башни и главного корпуса и повернул по узкой дорожке в сторону моря. В конце ее виднелись неказистые типовые домики.

- Ну вот мы и дома, - сказал он. - Что я вам говорил - Цербер нас обставил.

Собака мелькнула на тропинке слева и скрылась за домиками.

- Как умудрились ее так натаскать? - спросил я. - Особый свист?

- Не совсем, - ответил мой спутник.

Я вылез из машины и достал с заднего сиденья чемоданы.

- Здесь спальные корпуса? - я огляделся вокруг.

Домики казались достаточно прочными, по крайней мере, ветро- и водонепроницаемыми.

- Здесь все, - ответил Кен. - Мы здесь спим, едим и работаем.

Не обращая внимания на мой удивленный взгляд, он пошел вперед. Мы вступили в небольшой вестибюль, из которого коридор расходился вправо и влево. Стены вестибюля и коридоров были уныло-серыми, пол покрыт линолеумом. Казалось, мы попали в хирургическое отделение сельской больницы после окончания приема.

- Мы ужинаем в восемь, - сообщил Кен. - Еще уйма времени. Вы, наверное, хотите посмотреть комнату и принять ванну?

О ванне я как-то не думал, но мне очень хотелось выпить. Я последовал за ним по левому коридору. Он открыл дверь, включил свет, пересек комнату и раздвинул шторы.

- Прошу прощения за все это. Но у Януса есть слабость: он всегда, прежде чем заняться ужином, готовит на ночь наши спальни. Зимой ли, летом ли он задергивает шторы и снимает покрывала с кроватей в шесть тридцать. Страшный педант и приверженец заведенного порядка.

Я осмотрелся. Тот, кто проектировал эту комнату, видимо, всю жизнь работал в больнице. Здесь было только самое необходимое: кровать, умывальник, комод, шкаф и один стул. Окно находилось со стороны фасада. Одеяла на кровати сложены на больничный манер, скорее даже, как принято в военном госпитале.

- Все O.K.? - осведомился Кен. Он выглядел озадаченным. Видимо, его смутило выражение моего лица.

- Чудесно, - ответил я. - А как насчет того, чтобы выпить?

Я вновь последовал за ним по коридору через вестибюль и двустворчатую дверь в дальнем конце. Тут я различил слабые удары шарика для пинг-понга и вновь сдержался, чтобы не сказать что-нибудь легкомысленное. В комнате, куда мы вошли, никого не было. Спортсмены, наверное, упражнялись этажом выше. Здесь стояли кресла, один-два столика, электрокамин и в дальнем конце - бар, где тут же обосновался мой юный спутник. С нехорошим предчувствием я заметил два огромных кофейника.

- Кофе или коку? - спросил Кен. - А может быть, что-нибудь прохладительное? Рекомендую апельсиновый сок и немного содовой.

- Я предпочел бы виски, - ответил я.

Кен обескураженно поглядел на меня с видом ошарашенного хозяина, у которого гость в разгар зимы вдруг попросил свежей земляники.

- Очень сожалею, - пробормотал он, - мы здесь не прикасаемся к спиртному. Так хочет Мак. Но, конечно, вы могли взять все с собой и пить в комнате. Какой же я идиот, что не предупредил вас. Мы бы остановились в Тирлволле и прихватили вам бутылку из "Трех петухов".

Он был так искренне расстроен, что я сдержал поток чувств, готовых вот-вот вырваться наружу, и согласился на сок. Он успокоился и плеснул в высокий стакан тошнотворной жидкости, ловко приправив ее содовой.

Я горел желанием узнать хоть что-нибудь не только о нем, послушнике, но и об остальных в этом заведении. Кто они тут - бенедиктинцы\footnote{\emph{Бенедиктинцы} - члены католического монашеского ордена, основанного около 530 г. Бенедиктом Нурсийским в Италии. Являются опорой современного Ватикана.} или францисканцы\footnote{\emph{Францисканцы} - члены первого нищенствующего ордена, основанного в Италии в 1207--09 гг. Франциском Ассизским. Наряду с доминиканцами ведали инквизицией.}? И в котором часу их собирает колокол к вечерне?

- Простите меня за неосведомленность, - начал я, - но мой инструктаж в АЭЛ был весьма кратким. Я не знаю о Саксмире самого главного: что вы тут делаете.

- О, не беспокойтесь, - ответил Кен. - Мак вам все объяснит, - он налил сок и в свой стакан. - Будем! - сказал он, но я проигнорировал его тост, продолжая прислушиваться к раздававшемуся в отдалении стуку шарика.

- Так вы сказали, - снова начал я, - что работаете в этом же здании, где мы сейчас находимся?

- Да, это так.

- Но где же тогда все сотрудники? - настаивал я.

- Сотрудники? - он повторил вопрос, словно эхо, и нахмурился. - Здесь нет никаких сотрудников. Только Мак, Робби, Янус, его ведь тоже можно считать за сотрудника, и я. А теперь, конечно, и вы.

Я опустил стакан и уставился на него. Что он, смеялся надо мной? Нет, выглядел он совершенно серьезным. Он поставил свой стакан с соком и смотрел на меня из-за стойки бара, словно виночерпий, наблюдающий, как боги распивают амброзию.

- Здесь все отлично, - сказал он. - Мы великолепная компания.

Я в этом не сомневался. Кока, пинг-понг, крики выпи по вечерам. Да по сравнению с этой компанией спортсменов члены "Женского института"\footnote{\emph{"Женский институт"} - организация, объединяющая в Англии женщин, живущих в сельской местности. В ее рамках действуют различные кружки.} выглядели бы просто злобными троллями. Что-то гаденькое заставило меня зевнуть, чтобы сбить спесь с этого юнца.

- Ну, а каково ваше положение среди сослуживцев? Ганимед\footnote{\emph{Ганимед} - в греческой мифологии троянский юноша, из-за необыкновенной красоты похищенный Зевсом. На Олимпе стал любимцем Зевса и виночерпием богов.} при профессоре Зевсе?

К моему изумлению, он рассмеялся. В дальней комнате стихли звуки шарика, и Кен, насторожившись, поставил на стол еще два стакана и наполнил их соком.

- Как мило, что вы догадались. В общем-то в этом суть... забрать меня с земли на сомнительное небо. А если серьезно, я у Мака - морская свинка. Вместе с дочерью Януса и собакой Цербером.

В это время открылась дверь и в комнату вошли двое мужчин.

Интуитивно я узнал Маклина. Он был человеком лет пятидесяти, угловатым, высоким, с блеклыми светло-голубыми глазами, которые напомнили мне глаза и пьяниц, и преступников, и пилотов-истребителей - в этих людях я всегда находил много общего. Светловатые волосы спадали с высокого лба, выступающий подбородок вполне соответствовал крупному носу. На нем были мешковатые вельветовые брюки и тяжелый свитер с высоким воротом.

Его спутник был невысок, желтоват лицом и носил очки. Шорты и вельветовая рубашка делали его похожим на бойскаута, а выступившие под мышками пятна пота обаяния не придавали.

Маклин направился ко мне и протянул руку. Его широкая гостеприимная улыбка говорила о том, что я уже принят в их маленькое братство.

- Рад вас видеть! - воскликнул он. - Надеюсь, Кен хорошо позаботился о вас. Какая мерзкая погода для первого свидания с Саксмиром. Но завтра все будет гораздо лучше, правда, Робби?

Его голос, его манеры напомнили мне старомодного хозяина, будто я приехал поздно вечером в загородный дом поохотиться. Он положил мне руку на плечо и пригласил к бару.

- Кен, налей-ка всем апельсинового сока, - попросил он и, повернувшись ко мне, добавил: - Из АЭЛ мы слышали о вас потрясающие вещи. Я им так благодарен, Джону прежде всего. И, конечно, вам тоже. Мы сделаем все возможное, чтобы вам запомнился этот визит. Робби, Кен, я хочу, чтобы вы выпили за Стивена - ведь вас так зовут? А можем мы вас называть Стивом? И за успех наших общих усилий!

Я вымучил улыбку и почувствовал, что она застыла на лице. Робби-бойскаут прищурился на меня из-за стекол очков.

- За ваше здоровье! Крепкое здоровье! - сказал он. - Я здесь - доверенный слуга. Я здесь делаю все: создаю гремучие газы, меряю Кену температуру, дрессирую собаку. В случае нужды всегда посылают за мной.

Я рассмеялся, но вдруг осознал, что этот фальцет, голос шута из мьюзик-холла, был его собственным, а не спародированным к случаю.

Мы пересекли коридор и попали в комнату напротив, такую же простую и голую, как та, что мы только что покинули. В ней был стол, накрытый на четверых. Мрачный малый с длинным лицом и коротко остриженными волосами стоял у буфета.

- Познакомьтесь с Янусом, - обратился ко мне Мак. - Не знаю, как вас кормили в АЭЛ. Здесь за тем, чтобы мы не голодали, присматривает он.

Я удостоил слугу благожелательным кивком, он ответил неопределенным ворчанием, и я усомнился, что он охотно отправится выполнять мое поручение в "Три петуха". Я уже ожидал, что Маклин прочитает молитву, что, пожалуй, было бы в его характере, но этого не случилось. Янус поставил перед ним огромную старомодную супницу, и мой новый шеф принялся черпать оттуда дымящееся шафранового цвета варево. Оно было поразительно вкусным. Дуврская камбала, которую подали следом, оказалась еще лучше, суфле из сыра - удивительно нежным. Вся трапеза заняла минут пятьдесят, и к концу ее я был уже готов примириться с новыми товарищами.

Кен обменивался шуточками с Робби, а Маклин рассуждал о скалолазании на Крите, о красоте летящих фламинго в Камарге\footnote{\emph{Камарг} - природный резерват во Франции в дельте Роны.}, об особенностях композиции Пьеро делла Франческа\footnote{\emph{Пьеро делла Франческа} (ок. 1420--1492) - итальянский живописец, представитель Раннего Возрождения.} "Бичевание Христа". Кен первым попросил разрешение выйти из-за стола. Маклин кивнул:

- Не зачитывайся допоздна, а то Робби выключит тебе свет. Не позже половины десятого.

Юноша улыбнулся и пожелал нам спокойной ночи. Я поинтересовался, уж не собирается ли он назавтра бежать с собакой кросс вокруг болот.

- Нет, - резко ответил Маклин. - Но ему нужно выспаться. Ну что ж, пошли. "Давай в шары сыграем..."\footnote{У. Шекспир. "Антоний и Клеопатра". Акт II, сцена 5.}

Мы снова оказались в так называемом баре. Я уже настроился провести с полчаса в бильярдной и был не против позабавиться с кием, но оказалось, что в дальней комнате стоял лишь стол для пинг-понга и висела доска для метания дротиков. Заметив мое удивление, Робби загудел на ухо:

- Из Шекспира. Цитата. Нильская змейка\footnote{Клеопатра.}. Мак хотел сказать, что собирается проинструктировать вас.

Он слегка подтолкнул меня вперед и скрылся. Я последовал за Маком. Мы прошли еще через одну дверь - на этот раз звуконепроницаемую - и очутились в холодной атмосфере то ли лаборатории, то ли клинической палаты, хорошо оборудованной и строгой. Здесь был даже операционный стол под потолочным светильником и за стеклянной панелью - медицинские склянки.

- Хозяйство Робби, - прокомментировал Маклин. - Он может здесь все: вырастить новый вирус или вырезать вам гланды.

Я не ответил. У меня совершенно не возникло желания предложить себя бойскауту в качестве подопытного кролика для его сомнительных упражнений во врачевании. Мы перешли в соседнюю комнату.

- Здесь вы почувствуете себя как дома, - заметил Мак и включил свет.

Это была лаборатория для ведения исследований по электронике. Мы подошли к установке, которая показалась мне схожей с той, что мы собрали несколько лет назад для Главного почтового управления. Она представляла собой компьютер, воспроизводящий человеческую речь, правда, с ограниченным запасом слов и несовершенным голосом. В игрушке Мака были какие-то усовершенствования, и я начал приглядываться, чтобы понять, в чем тут дело.

- Правда, хороша? - спросил Маклин, словно гордый отец, демонстрирующий новорожденного. - Я назвал ее "Харон-1".

Мы всегда давали имена своим изобретениям. "Гермес"\footnote{\emph{Гермес} - в греческой мифологии сын Зевса, вестник олимпийских богов, покровитель пастухов и путников, бог торговли.} мне казался удачным именем для крылатого вестника, разработанного нами для Главного почтового управления. Харон, если я правильно помнил, был легендарным перевозчиком душ умерших через подземную реку Стикс. Наверняка здесь проявился своеобразный юмор Маклина.

- И что же он умеет делать? - поинтересовался я осторожно.

- У него несколько назначений. Я объясню их позже. Вам же в первую очередь надо будет заняться механизмом голоса.

Мак начинал так же, как и мы в АЭЛ, но получил совсем иные результаты. Голос его машины был чистым, без заиканий.

- Компьютер мне нужен для экспериментов в области гипноза. В программу предстоит ввести серию вопросов, но построить их так, чтобы ответы, поступающие в машину, могли изменять содержание последующих вопросов. Что вы на это скажете?

- Фантастика! - ответил я. - Здорово вы всех обставили!

Я был действительно поражен и гадал, как это ему удалось уйти так далеко вперед, сохраняя при этом все в секрете. А мы-то в АЭЛ считали себя самыми передовыми.

- Да, - продолжал Мак, - ваши специалисты вряд ли смогли бы здесь что-нибудь усовершенствовать. "Харон-1" - многоцелевая машина, но особенно она полезна для медицины. Не буду вдаваться в детали. Скажу только, что с ее помощью я собираюсь провести эксперимент, о котором Министерство не имеет ни малейшего представления.

Он улыбнулся. Ну вот, подумал я, мы и подошли к опытам сомнительного характера, о которых предупреждал меня шеф. Я не ответил, и Маклин перешел к другой установке.

- А вот это, - сказал он, - действительно интересует правительство и особенно ребят из военного ведомства. Звуковую волну контролировать трудно. Самолет, проходящий звуковой барьер, может разбить все окна без разбора, а не какое- нибудь конкретное одно. Обычной звуковой волной невозможно поразить определенную цель. Но это может "Харон-2".

Он прошел в кабинет, достал стеклянную колбу и установил ее на рабочий стол у стены. Затем включил установку - колба разлетелась на куски.

- Весьма точно, не правда ли? - заметил он. - И очень продуктивно, если вы хотите уничтожить на расстоянии заданные объекты. Но меня звуковой взрыв не интересует, хотя он может вызвать огромный интерес у определенных служб. Я занимаюсь этим только потому, что разрабатываю новые методы передачи звука на расстояние и особенно - высокочастотного обмена информацией между живыми существами, в том числе, между людьми и животными. Кстати, заметьте, я не посвящаю в это свое начальство, которое предоставило мне субсидию, - он положил пальцы на щиток управления. - Сейчас вы ничего не почувствуете. Этой волной я контролирую Цербера, а люди к такой частоте невосприимчивы. Собака где-то на улице.

Мы помолчали, и через несколько минут я услышал, как Цербер скребется у дальней двери. Маклин впустил его в комнату.

- Молодец! Хороший мальчик. Ложись, - улыбаясь, он повернулся ко мне. - Цербер был рядом, за домом, но мы можем подать ему команду и на большем расстоянии. В случае опасности это будет весьма полезным. - Мак взглянул на часы. - Надеюсь, миссис Я. простит меня, - пробормотал он. - В конце концов, еще только четверть десятого, а я так люблю похвалиться, - его улыбка школьника вдруг сделалась такой заразительной.

- Что вы собираетесь делать? - спросил я.

- Поднять ее маленькую дочь с постели, если та уже спит, и попросить ее подойти к телефону.

Мы подождали две-три минуты, и телефон зазвонил. Мак прошел через комнату и взял трубку:

- Але! Извините, миссис Я. Просто эксперимент. Сожалею, если разбудил ее. Да, да, дайте ей трубку. Але, Ники! Нет, все в порядке. Можешь снова ложиться в кровать. Спокойной ночи, - он повесил трубку и наклонился, чтобы потрепать по шее вскочившего на ноги Цербера. - Детей и собак особенно легко обучать. Шестое чувство, которое взаимодействует с этими сигналами, у них сильно развито. Для девочки своя частота вызова, для Цербера - своя. А то, что Ники страдает запоздалым развитием, делает ее незаменимой для исследований.

Он похлопал ладонью свой ящик чудес, как только что трепал ею собаку, посмотрел на меня и улыбнулся:

- Ну что, есть вопросы?

- Конечно. Прежде всего, что является объектом исследований? Вы хотите доказать, что высокочастотные сигналы способны не только разрушать, но и контролировать в мозгу человека и животных механизм приема информации?

Я старался сохранить хладнокровие, хотя давалось мне это с трудом. Если здешние исследователи вели такие эксперименты, не удивительно, что в Лондоне от них отмахивались, как от ненормальных.

Маклин задумчиво взглянул на меня:

- С помощью "Харона-2" я могу доказать именно это. Но не это является моей задачей. Возможно, в Министерстве будут разочарованы, но я ставлю перед собой другие, куда более дальние цели, - он положил мне руку на плечо. - Ну что же, оставим на сегодня "Харонов". Выйдем подышать воздухом.

Мы прошли в ту дверь, куда скреблась собака. За ней был еще один коридор и выход в задней части здания. Маклин открыл дверь, и я последовал за ним. Дождь прекратился. Воздух был свежий и прозрачный, небо сверкало звездами. Вдали, за линией песчаных дюн, я расслышал рев моря, накатывающего волны на гальку. Маклин глубоко вздохнул и посмотрел в ту сторону. Я закурил и ждал, что он скажет.

- Вы когда-нибудь сталкивались с полтергейстом? - спросил он.

- Это с тем, что стучит по ночам? Нет, не приходилось, - я предложил ему сигарету, но он покачал головой.

- То, что вы недавно видели - колба, разлетающаяся на куски, - явление того же порядка. Освобожденная сила электрического поля. У миссис Я. давно были проблемы с рассыпающимися на глазах вещами. Задолго до того, как я усовершенствовал "Харона". Летающие блюдца и прочее в их домике на берегу.

Я недоверчиво глядел на него:

- Вы говорите о девочке?

- Да, - он заложил руки в карманы и начал вышагивать взад и вперед. - Конечно, она и не подозревает об этом, как и ее родители. Это лишь взрыв психической энергии, которой у нее в избытке из-за того, что мозг недоразвит. К тому же, она единственная выжила из двух близнецов, и ее энергия как бы удвоилась.

Это уж было слишком, и я рассмеялся. Он резко повернулся и посмотрел мне в лицо:

- У вас есть лучшее объяснение?

- Нет, - начал я, - но...

- Конечно, - прервал он меня, - и ни у кого нет. Зарегистрированы сотни, тысячи случаев этого, так называемого, феномена. И каждый раз засвидетельствовано, что всегда рядом с аномалиями находится какой-нибудь ребенок или некто другой с нестандартной психикой, - он снова начал вышагивать, я рядом с ним, и след в след за нами собака.

- Ну и что? - спросил я.

- А вот что, - начал Маклин. - Внутри каждого из нас есть нетронутый источник энергии, которая ждет освобождения. Назовем ее, если угодно, Шестой Силой. Она действует так же, как и высокочастотный импульс, вырабатываемый "Хароном". В этом и заключается объяснение телепатии, ясновидения и прочих тайн, связанных с психикой. Энергия, которую нам удается получить в электронном устройстве, по существу, та же, что заключена в дочери Януса. Разница лишь в том, что первой мы можем управлять, а второй - нет.

Я понимал суть его теории, но не представлял, куда заведет нас дискуссия. Бог мой, жизнь и так очень сложна, чтобы пытаться еще тревожить силы подсознания, дремлющие в человеке, особенно если для этого вначале придется объединить психические возможности животного и слабоумного ребенка.

- Хорошо, - начал я, - допустим, вы научитесь управлять этой, как вы называете, Шестой Силой. Не только в дочери Януса, - в животных, в сотнях недоразвитых детей, наконец, во всем человечестве. Вы заставите людей усилием воли бить стаканы, запускать в полет блюдца, обмениваться информацией при помощи телепатии, заниматься другими фокусами. Но не увеличит ли это наши проблемы настолько, что мы вновь скатимся к хаосу, из которого все как-будто бы и вышли.

На этот раз рассмеялся Маклин. Мы подошли к самому краю высокого склона. Перед нами расстилались песчаные дюны; каменистое побережье, казалось, уходило в бесконечность, тоскливое и безликое, как и болото позади нас. Волны набегали с монотонным шумом, облизывали перекатывающуюся гальку, отступали и разбивались о берег снова.

- Так и будет, - сказал он, - но я желаю не этого. Я уверен, что в свое время человек сумеет правильно использовать Шестую Силу. Я хочу, чтобы она служила ему тогда, когда тело, заключающее энергию, уже мертво.

Я бросил сигарету и глядел, как она мерцала в темноте, прежде чем превратилась в мокрый окурок.

- Не понимаю, что вы хотите сказать.

Он наблюдал за мной, следил, как я реагирую на его слова. А я никак не мог решить, нормальный он или нет. Но в нем было нечто привлекательное: то как он стоял здесь, рассуждая, сгорбившись, похожий на переросшего школьника, в мешковатых брюках и старом свитере с высоким воротом.

- Я говорю совершенно серьезно. Энергия - в человеке, но в момент смерти она покидает тело. Подумайте об ужасных потерях, которые мы понесли за столетия - сила ускользает после смерти, хотя она могла бы служить на благо человечества. Согласно одной из древнейших теорий, душа вылетает из тела через нос или рот. В это верили греки, и сейчас еще в это верят в Африке. Мы с вами не признаем бессмертия души и понимаем, что наш разум погибает вместе с нашим телом. Но не искра жизненной силы. Жизненная сила продолжает существовать в виде неподвластной энергии. Пока никем не обузданной. Она вокруг нас, над нами, в то время, как мы с вами здесь говорим.

Он вновь запрокинул голову и уставился в звездное небо, а я подумал, до какой же степени он должен быть одинок, чтобы пуститься в тщетные поиски недостижимого. Потом я вспомнил, что жена его умерла, и решил, что бегство в теорию не излечит его от тоски.

- Боюсь, что вам потребуется вся жизнь, чтобы доказать это, - заметил я.

- Нет, - ответил он, - самое большее - пара месяцев. Видите ли, "Харон-3", который я вам еще не показал, имеет накопитель и способен улавливать и аккумулировать энергию - Шестую Силу, если она становится свободной, - он помолчал и испытующе посмотрел на меня. Я ждал, когда он снова заговорит.

- Монтажные работы завершены, и мы готовы к грандиозному эксперименту. "Харон-1" и "Харон-3" будут работать в связке. Но мне нужен помощник, хорошо владеющий и той, и другой установкой, чтобы управлять ими, когда наступит нужный момент. Буду с вами совершенно откровенен: ваш предшественник в Саксмире отказался от сотрудничества. Да-да, у вас был предшественник. Я просил вашего шефа в АЭЛ не говорить вам об этом. Предпочитаю рассказать все сам. Он отказался по личным мотивам, и я отношусь к этому с уважением.

Я глядел на Маклина, не отрываясь. Мне не казалось странным, что тот парень отказался сотрудничать, я только не мог взять в толк, каким образом это было связано с этикой.

- Он был католик, - объяснил Маклин, - верил в бессмертную душу и ее переход в чистилище. Он не мог смириться с моей идеей поимки жизненной силы, не мог понять, как можно заставлять ее работать здесь, на Земле. А это, как я вам говорил, и является моей целью.

Он повернулся и пошел прочь от моря тем же путем, каким мы пришли сюда. В низкой веренице домиков свет был уже погашен. В одном из них мне предстояло провести следующие восемь недель: спать, питаться, работать. За домами смутно вырисовывались очертания бывшей радиолокационной станции - памятника человеческому разуму.

- В АЭЛ мне сказали, что в этом вопросе вы не будете столь щепетильны, - вновь начал Маклин. - Мы здесь в Саксмире тоже любим порассуждать о себе как о людях избранных. Юный Кен говорит, что, в конце концов, это то же самое, как если бы вы вознамерились отдать медикам для экспериментов глаза или почки. Каждый решает сам, и медицина здесь не при чем.

Мне внезапно вспомнился юноша за стойкой бара, разливающий апельсиновый сок. Ведь он назвал себя тогда подопытной свинкой.

- А какова роль Кена во всем этом деле? - спросил я.

Маклин остановился и посмотрел на меня в упор:

- У мальчика лейкемия. Робби дает ему самое большое - три месяца. Он не будет страдать. У него потрясающий характер, и он всем сердцем верит в эксперимент. Конечно, опыт может провалиться. Но даже если мы и потерпим неудачу, мы ничего не теряем - Кен все равно обречен. Ну, а если опыт пройдет успешно... - он замолчал, как будто у него перехватило дыхание от порыва внезапного чувства, - ...если все пройдет успешно, вы понимаете, что это будет означать? Мы можем, наконец, противостоять невыносимой бессмыслице смерти. x x x

Когда я проснулся, стоял ослепительный день. Из окна виднелась асфальтовая дорога, старая радарная башня возвышалась, словно часовой, над пустыми бетонными навесами. Дальше к болоту были раскиданы груды ржавого металла. В этот миг решение пришло в голову само собой.

Я побрился, принял ванну и отправился завтракать, намереваясь быть со всеми любезным, а потом, сразу же после еды, попросить Маклина уделить мне несколько минут. Затем я вскочу в первый подходящий поезд и, если повезет, к часу уже буду в Лондоне. Неприятностей в АЭЛ я не опасался: всю эту историю шефу придется взять на себя.

В столовой оказался только Робби, который яростно сражался с полной тарелкой маринованной сельди. Я поздоровался с ним и принялся за бекон. Оглядев комнату в надежде обнаружить утренние газеты, и не найдя их, я понял, что придется беседовать.

- Чудесное утро, - заметил я.

Робби отозвался не сразу. Он был слишком увлечен сельдью, которую разделывал с изяществом знатока. Затем его фальцет донесся до меня через стол:

- Так вы собираетесь увильнуть?

Вопрос застал меня врасплох, и мне не понравились насмешливые нотки в его голосе.

- Я инженер-электронщик, - ответил я, - и меня вовсе не интересуют исследования в области психики.

- Коллеги Листера\footnote{\emph{Листер} Джозеф (1827--1912) - английский хирург. Ввел (1867) в хирургическую практику антисептику.} были тоже равнодушны к открытию антисептики, - возразил Робби. - И какими же они потом выглядели дураками! - он запихнул в рот половину селедки и начал жевать, глядя на меня из- за стекол очков.

- Так вы верите во всю эту чепуху с Шестой Силой? - спросил я.

- А вы - нет? - он явно уклонялся от ответа.

- Ну что ж, я готов принять все, что Маклин проделал со звуком. Он научился воспроизводить человеческий голос, что нам не удалось в АЭЛ. Он разработал систему, благодаря которой животные воспринимают высокочастотные колебания. Они и, кажется, еще один ненормальный ребенок. За первое я его высоко ценю, но сильно сомневаюсь в целесообразности всей этой возни с высокочастотной информацией. Что же до его третьего проекта - улавливания жизненной силы, или как он ее там называет... Если кто-нибудь сболтнет об этом в Министерстве, ваш босс может загреметь в каталажку.

Я вернулся к бекону, чувствуя, что поставил Робби на место. Он покончил с сельдью и принялся за тосты с мармеладом.

- Вы когда-нибудь наблюдали, как умирает человек? - спросил он внезапно.

- Как будто нет.

- Я врач, и это часть моей работы, - продолжал он. - В больницах, в домах, в лагерях беженцев после войны я видел сотни смертей. Не доставляет удовольствия, знаете ли. А здесь в Саксмире мне предстоит наблюдать не только последние часы, - последние недели жизни милого смелого мальчика. И мне бы очень пригодилась чья-нибудь помощь.

Я поднялся и отнес тарелку к буфету. Потом вернулся к столу и налил себе кофе.

- Извините, - произнес я.

Он пододвинул мне поднос с тостами, но я покачал головой. Я всегда ем немного на завтрак, а сегодня у меня и вовсе пропал аппетит. Снаружи по асфальту послышались шаги, и кто-то заглянул в комнату. Это был Кен.

- Хэллоу! - поприветствовал он меня, улыбаясь. - Посмотрите, какое чудесное утро. Если вы не нужны Маку в аппаратной, я могу показать вам окрестности. Мы пойдем к домикам береговой охраны и дальше к саксмирскому утесу, - мое колебание он принял за согласие. - Здорово! Робби нечего и спрашивать. Он запрется в лаборатории до полудня и будет корпеть над пробами моей крови.

Голова исчезла, и я услышал, как Кен зовет Януса через окно кухни. Мы с Робби не сказали ни слова. Хруст пережевываемых тостов становился невыносимым, и я поднялся из-за стола.

- Где можно найти Маклина? - спросил я Робби.

- В аппаратной, - ответил тот, продолжая жевать.

Лучше было покончить со всем этим сразу. Я прошел тем же путем, каким меня провели накануне: через двустворчатую дверь в лабораторию. Операционный стол под потолочным светильником сегодня вызывал совсем иные чувства, и я старался не смотреть в его сторону. Войдя в аппаратную, я заметил Мака, склонившегося у "Харона-1". Кивком он пригласил меня подойти:

- В процессоре небольшая неполадка, - сообщил он. - Я заметил ее еще вечером. Уверен, вы с ней легко справитесь.

В этот момент следовало извиниться и сказать, что я не собираюсь заниматься его делами и тотчас же уезжаю в Лондон. Но я этого не сделал. Я подошел к компьютеру и остался стоять, выслушивая его объяснения электронной схемы. Профессиональная гордость, профессиональная ревность усиливали желание понять, почему его машина превосходит ту, что мы создали в АЭЛ. Это значило для меня слишком много.

- Вон халат на стене, - сказал Маклин. - Надевайте, и мы попробуем устранить неисправность.

В этот момент я проиграл, вернее был побежден. Я оставался равнодушен к его бредовым теориям и предстоящим опытам с жизнью и смертью. Но меня захватила безупречная красота и мощь "Харона-1". Может быть, красота - не слишком подходящее слово для электронной системы, но я эти машины воспринимаю именно так. В них - моя любовь, моя душа. С самого детства я принимал участие в их создании, и это стало делом всей моей жизни. Меня никогда не волновало, для чего предназначены аппараты, которые я разрабатываю и совершенствую. Моя задача состояла в том, чтобы они как можно лучше выполняли функции, для которых были задуманы. До приезда в Саксмир я и не занимался ничем другим, делал только то, на что был способен, и делал неплохо.

"Харон-1" пробудил во мне нечто иное - сознание собственной силы. Стоило мне прикоснуться к клавишам управления, как у меня осталось лишь одно желание - разобраться в работе узлов компьютера, а потом понять всю систему в целом. Внезапно это стало для меня самым главным. К полудню я установил неполадку, кстати, небольшую, и исправил ее. Маклин уже стал для меня Маком, и я перестал раздражаться, когда меня называли Стивом. Да и все их бредовое предприятие уже не нервировало меня. Так незаметно я стал одним из их команды.

Робби вовсе не выразил удивления, когда я появился к обеду. Он даже не намекнул на наш утренний разговор. Потом, с разрешения Мака, мы пошли прогуляться с Кеном. Смерть совершенно не вязалась с этим неугомонным юношей, и я постарался выкинуть из головы печальные мысли. Может быть, и Робби, и Мак ошибаются. Слава Богу, это было не моей заботой.

Кен шел через дюны к морю, смеясь и болтая, и, казалось, совсем не уставал. Солнце сверкало над головой, воздух был свеж и прозрачен. И даже береговая линия, вчера такая угрюмая, днем таила очарование. Крупная галька сменилась песком, и он скрипел под ногами. Цербер, увязавшийся за нами, бежал впереди. Мы швыряли палки, и он доставал их из бесцветного, почти безжизненного, моря, беззлобно и нежно плескавшегося у ног. Мы ни словом не обмолвились о Саксмире и здешних проблемах. Кен потчевал меня байками об американской базе в Тирлволле, где он, судя по всему, состоял в наземной службе, прежде чем Мак устроил его перевод сюда десять месяцев назад. Цербер, точно щенок, требующий лаем еще поиграть с ним, внезапно застыл и, навострив уши, повернул голову по ветру. Затем понесся туда, откуда мы только что пришли, и его гибкое, черное с рыжими подпалинами тело вскоре слилось с темными валунами и песчаными дюнами.

- Сигнал от "Харона", - заметил Кен.

Накануне, когда я наблюдал, как Мак управляет компьютером, и потом услышал скребущегося в дверь пса, это не показалось мне таким уж сверхъестественным. Но сегодня на пустом берегу в трех милях от дома внезапное бегство собаки выглядело жутковато.

- Здорово, да? - спросил Кен.

Я кивнул, но настроение мое испортилось, гулять расхотелось. Может быть, я испытал бы другие чувства, будь я один. Но сейчас, когда рядом со мной стоял этот мальчик, я как бы очутился лицом к лицу с тем, что предстояло мне в ближайшие месяцы - с проектом, который задумал Мак.

- Хотите вернуться? - слова юноши напомнили об утреннем разговоре с Робби, хотя Кен вкладывал в свой вопрос совсем иной смысл.

- Как вы, - ответил я безразлично.

Он круто повернул налево, и мы принялись взбираться, скользя и сползая назад, на высокий косогор над морем. Я задохнулся, когда мы достигли вершины. Кен же выглядел совсем неуставшим. Улыбаясь, он протянул мне руку, чтобы помочь сделать последний рывок. Вокруг нас расстилались заросли вереска, ветер подул в лицо сильнее, чем у моря внизу. В четверти мили на фоне неба застыли в ряд белые домики береговой охраны, их окна пылали в лучах заходящего солнца.

- Зайдем, засвидетельствуем свое почтение миссис Я., - предложил Кен.

Нехотя я согласился - я ненавидел внезапные визиты к людям, да и хозяйство Янусов меня не очень-то интересовало. Когда мы подошли ближе, я заметил, что обитаемым был лишь один коттедж, другие оказались заброшенными, в них, видимо, не жили годами, а в двух были даже выбиты стекла. Неухоженные садики у домов заросли сорняками. Сторожевые вышки пьяно покосились к сырой земле и тянули за собой из гниющих столбов мотки колючей проволоки. К калитке единственного обитаемого коттеджа прислонилась девочка. Темные прямые волосы обрамляли ее худое лицо, глаза были тусклыми, у нее не хватало переднего зуба.

- Здравствуй, Ники, - позвал Кен.

Девочка вытаращилась на меня, потом, оторвавшись от калитки, угрюмо указала на меня пальцем и спросила:

- А это кто?

- Его зовут Стив, - ответил Кен.

- Мне не нравятся его ботинки, - пробормотал ребенок.

Кен засмеялся и открыл калитку. Девочка попыталась забраться к нему на руки, но он мягко отстранил ее и, пройдя по дорожке к полуоткрытой двери, окликнул:

- Вы здесь, миссис Я.?

Появилась женщина, бледная и темноволосая, как дочь. Тревожное выражение на ее лице сменилось улыбкой, когда она узнала Кена. Извинившись за беспорядок, она пригласила нас в дом. Я был представлен Стивом, и мы бессмысленно толкались в комнате, где по всему полу были разбросаны детские игрушки.

- Чай мы только что пили, - запротестовал Кен в ответ на предложение миссис Я. Женщина настаивала: у нее как раз закипел чайник, и она побежала за ним в соседнюю с комнатой кухню. Через минуту она вновь появилась с блюдцами, чашками и большим коричневым чайником. Пришлось проглотить содержимое чашки под бдительным взором хозяйки, в то время как девочка жалась к Кену, косо поглядывая на мои вполне безобидные брезентовые туфли.

Мой юный спутник был на высоте. Он любезничал с миссис Янус, старался развеселить хмурую Ники, я же молча сидел и гадал, почему вставленное в рамку и повешенное на почетном месте над камином изображение девочки казалось настолько милее ребенка в жизни.

- Здесь так холодно зимой, - поддерживала беседу миссис Янус, печально глядя на меня. - Просто сковывающий холод. Я всегда говорила, что предпочитаю мороз здешней сырости.

Я согласился и тут же покачал головой в ответ на предложение подлить горячего чаю. В этот миг девочка вся напряглась и застыла с закрытыми глазами. Я было подумал, что сейчас с ней случится припадок, но она спокойно объявила:

- Мак зовет меня.

Миссис Янус, пробормотав извинения, вышла в прихожую, и я услышал, как она крутит диск телефона. Кен оставался неподвижным, глядя на ребенка, а я почувствовал легкую дурноту. Слова миссис Янус доносились из прихожей, потом она позвала:

- Ники, иди сюда! Мак хочет поговорить с тобой.

Девочка оживилась и, смеясь, бросилась из комнаты. Вернулась миссис Янус и улыбнулась Кену:

- Мак что-то хочет сказать и вам.

Юноша тут же встал и пошел к телефону. Оставшись наедине с хозяйкой, я судорожно размышлял, что бы такое ей сказать. В отчаянии я кивнул на карточку над камином:

- Какая чудесная фотография Ники. Снимали несколько лет назад?

К моему ужасу, глаза женщины наполнились слезами.

- Это не Ники. Это ее близняшка - наша Пенни. Мы потеряли ее, когда им обеим только что исполнилось пять лет.

Я стал неловко извиняться, но был прерван приходом девочки. Она уже не обращала внимания на мои брезентовые туфли. Подойдя ко мне, она положила руку на колено и объявила:

- Цербер уже дома. Мак хочет, чтобы и вы с Кеном возвращались.

- Спасибо, - ответил я.

По дороге обратно, пока мы шли сквозь заросли вереска и срезали путь через болото, я поинтересовался у Кена, всегда ли сигналы "Харона" воздействуют так, как я только что наблюдал - всегда ли они пробуждают спящее сознание ребенка.

- Да, - ответил он. - Но мы не знаем, почему. Робби думает, что ультракороткие волны вообще имеют целебные свойства, но Мак с этим не согласен. Он считает, что сигналы устанавливают связь между Ники и тем, что он называет Шестой Силой, а у девочки она стала вдвое интенсивнее после смерти сестры-близнеца.

Кен рассуждал об этих невероятных теориях, как о самых обыкновенных вещах.

- Так вы полагаете, - спросил я, - что когда девочка принимает сигнал, ее сестра как бы воскресает?

Юноша рассмеялся. Он шел так быстро, что я едва поспевал за ним.

- Вампирчики и привиденьица, - хмыкнул он. - Бог мой, конечно же, нет. От бедной Пенни не осталось ничего, кроме энергии, которая все еще как-то привязана к ее живой сестре. Вот почему Ники - такая ценная морская свинка, - он посмотрел на меня и улыбнулся. - Когда я уйду, Мак хочет перехватить и мою энергию. Не спрашивайте как, - я не знаю. Но я не против - пусть попробует.

Мы продолжали шагать. Прокисший запах стоялой воды поднимался из болот вокруг нас. Ветер усиливался и клонил тростник к земле. Впереди на фоне багровеющего неба неясно чернела башня Саксмира.

В следующие несколько дней к моему большому удовольствию мне поручили заниматься блоком воспроизведения речи: загружать записями с пленок и потом программировать. Мы часто выполняли такую работу и в АЭЛ, но у этой машины словарный запас оказался намного обширнее. Сначала мы записали позывные "Говорит ``Харон''", потом последовала серия цифр и, наконец, программа вопросов. Большинство из них оказались совсем простыми: "Хорошо ли вы себя чувствуете?", "Не беспокоит ли вас что-нибудь?" Далее последовали утверждения: "Сейчас вы не с нами. Вы в Тирлволле два года назад". И, наконец - команда: "Расскажите, что вы сейчас видите". Мне досталась наладка системы речи, а с программированием возился Мак. Многие вопросы казались мне нелепыми, и я гадал, какой смысл вкладывал в них мой новый шеф.

В пятницу Мак распорядился, чтобы я подготовил "Харона" к следующему утру, а Робби и Кен были вызваны к 11 часам. Мак сам решил управлять машиной, мне же поручил вести наблюдение. Я думал, что насмотрелся в Саксмире достаточно, и полагал, что отнесусь спокойно к предстоящему опыту. Но вышло совсем не так. Я расположился с приборами в лаборатории, Кен занял место на операционном столе.

- Все в порядке, - подмигнул он мне. - Робби не собирается меня вскрывать.

Над его головой установили микрофон и провода протянули к "Харону-1". Желтый сигнал "Ждите команды" горел на стене. Внезапно он сменился красным, и я увидел, как Кен закрыл глаза. Затем послышался голос компьютера: "Говорит ``Харон'', говорит ``Харон''. Один, два, три... Один, два, три... Как вы себя чувствуете?"

Кен ответил: "Нормально", - но я заметил, что в его голосе не было обычной живости: он казался невыразительнее и глуше обычного. Я взглянул на Робби, и тот передал мне листок, на котором было написано: "Он под гипнозом".

Только тут я осознал значение блока воспроизведения речи и понял, почему Мак так настойчиво его совершенствовал. Кена ввел в гипнотическое состояние электронный голос компьютера. Вопросы, которые задавала ему машина не были случайными - отбор был проведен специально для него. Эффект этого опыта оказался куда более ошарашивающим, чем фокус с собакой и малолетним ребенком, которые повиновались сигналу на расстоянии. Так вот что имел в виду Кен, когда говорил о "своей работе".

- Вас что-нибудь беспокоит? - спросил электронный голос.

Последовала долгая пауза, прежде чем я услышал ответ. Кен казался встревоженным, почти раздраженным:

- Оно надвигается. Я хочу, чтобы все произошло быстро. Если бы это уже случилось, если бы все было позади, я бы не ныл.

Я присутствовал как бы на исповеди и теперь ясно понимал, почему мой предшественник отказался работать в Саксмире. Робби пристально следил за мной - эксперимент был поставлен не только для того, чтобы выяснить, как Кен ведет себя под гипнозом (без сомнения, это уже было проверено десятки раз). Скорее, они затеяли опыт, чтобы испытать мои нервы. Пытка продолжалась. Многое из того, что говорил тогда Кен, было больно выслушивать, и мне совсем не хочется пересказывать его бессвязные речи. Очевидно, он жил в страшном напряжении, которое не замечали окружающие и, вероятно, не сознавал сам.

С сегодняшней программой я еще не был знаком. Наконец сеанс подошел к концу и машина произнесла:

- Все будет хорошо, Кен. Ты не один. Мы все время будем с тобой. Идет?

Легкая улыбка мелькнула на юношеском лице:

- Идет.

Потом вновь последовала серия чисел, проговоренных, правда, гораздо быстрее, и наконец машина подала команду:

- Просыпайся, Кен.

Юноша напрягся, открыл глаза и приподнялся. Сначала он посмотрел на Робби, потом на меня и ухмыльнулся:

- Ну как, справился старина "Харон"?

- На сто процентов, - ответил я наигранно дружелюбным тоном.

Кен соскользнул со стола: на сегодня его работа была закончена. Я присоединился к Маку у пульта управления.

- Спасибо, Стив, - сказал тот. - Теперь вы понимаете значение "Харона-1"? Электронный голос и хорошо спланированная программа - все это не позволит нашим чувствам помешать работе, когда наступит решающий момент. Вот почему мы так настойчиво приучаем Кена к машине. У него хорошая ответная реакция, но все проходит гораздо лучше, если в эксперименте участвует ребенок.

- Ребенок? - не понял я.

- Да, - ответил он. - Ники - важная составляющая эксперимента. Ее тоже приучили к голосу. Когда они вместе, они стрекочут, как два веселых сверчка, а потом, конечно, все забывают, - он помолчал, испытующе глядя на меня, как только что смотрел Робби. - В конце концов у Кена неизбежно наступит кома, и тогда только с помощью девочки мы сможем поддерживать с ним связь. А теперь берите машину и поезжайте в Тирлволл за выпивкой, - он повернулся и вышел, непробиваемый, невозмутимый, - благожелательный хищник.

В Тирлволл я не поехал, а направился через дюны к морю. В этот день оно было неспокойным. Пенящиеся серые волны образовывали глубокие впадины, прежде чем с ревом разбиться о камни. В нескольких милях от меня, на берегу, курсанты американского летного корпуса разучивали сигналы на горне, и пронзительные диссонирующие звуки долетали ко мне по ветру. Внезапно, без всякой причины, в голове возникла полузабытая строка из американского спиричуэла, которая повторялась и повторялась вновь:

Он целый мир сжимал в своей руке...

Он целый мир сжимал в своей руке...

x x x

Опыты ставили каждые три дня с различными программами. Мы с Маком попеременно управляли машиной, и скоро я к ним привык: необычайные эксперименты превратились для меня в повседневную работу. Они проходили не так тяжело, когда в них участвовала Ники. Отец привозил ее и оставлял с нами в лаборатории. К этому времени Кен уже был под гипнозом. Девочку усаживали рядом на стул и закрепляли над головой микрофон. Ей объясняли, что Кен уснул, и "Харон" подавал сигнал. Следовала серия чисел, и девочка засыпала. Я обнаружил, что программа, рассчитанная на двоих, была совершенно иной. Прежде всего машина внушала Кену, что он перенесся в прошлое и стал ровесником Ники.

- Тебе семь лет, - давал установку компьютер. - Твоя подруга Ники пришла поиграть с тобой.

В то же время и девочка получала сходную команду:

- Кен хочет поиграть с тобой. Он твой ровесник.

Оба принимались без умолку болтать - "Харон" не перебивал - и результат бывал просто фантастическим. Видимо, этот трюк шлифовали не один месяц, потому что Кен и Ники успели сдружиться в "своем времени": откровенничали, играли в воображаемые игры, рассказывали небылицы. Угрюмая и заторможенная в жизни, под гипнозом Ники становилась живой и веселой.

После сеансов пленку с записью эксперимента тщательно анализировали: нужно было понять, как складываются отношения между юношей и ребенком по ту сторону сознания, чтобы подготовить для них новые программы. В реальном мире Кен не проявлял к Нике особого интереса, просто относился к ней как к несчастному ребенку, неинтересной, полунормальной дочке Януса. Похоже, он даже не догадывался об их дружбе в "своем времени". С девочкой все обстояло сложнее: и наяву ее интуитивно тянуло к Кену, и она бы постоянно висла на нем, если бы ей только позволили.

Я поинтересовался у Робби, как Янус относится ко всем этим экспериментам.

- Он все для Мака сделает, - ответил врач. - К тому же родители Ники верят, что наши опыты могут ей помочь. Ведь вторая-то близняшка была у них вполне нормальной.

- А о Кене они догадываются?

- Что он при смерти? Мы говорили им, но вряд ли они поверили. Да и кто бы поверил, глядя на мальчика.

Мы стояли в баре, наблюдая через открытую дверь, как Кен и Мак играют в пинг- понг.

В начале декабря у нас была просто паника: из Министерства поступил запрос о ходе исследований, и нам сообщили, что в Саксмир собираются направить эксперта для оценки результатов работ. Мы посовещались и решили послать в Лондон гонца. Ехать выпало мне. Я должен был убедить чиновников, что время для подведения итогов еще не пришло. Тогда я уже был полностью на стороне Мака и готов был поддержать любые его замыслы. Мне удалось уломать начальство повременить с визитом, но все же пришлось пообещать показать кое-что интересное к Рождеству. Конечно, их больше всего интересовал "Харон-2" с его возможностями направленного звукового удара, а об истинных планах Мака они и не подозревали.

Когда, воодушевленный успехом, я вышел на платформе в Тирлволле совсем в ином настроении, чем три месяца назад, "Моррис" уже ждал меня у вокзала. Но Кена за рулем не оказалось - за мной приехал Янус. Неразговорчивый малый едва отвечал на мои расспросы и все время пожимал плечами:

- Кен простудился. Робби уложил его в постель из предосторожности, - все же сообщил он.

В Саксмире я тут же бросился к мальчику. Я сразу заметил, что у него жар, но он был в своем обычном настроении и шумно бунтовал против Робби.

- Что за чушь, - возмущался он. - Я просто промочил ноги: гонялся по болоту за птицей.

Я присел рядом, шутливо рассказал о своем визите в Министерство, а потом пошел отчитываться к Маку.

- У Кена температура, - сразу объявил он. - Робби сделал анализ: кровь у мальчика не очень. Может быть, начинается.

Внезапный озноб прошел у меня по спине. Я сообщил шефу о результатах поездки, и он коротко кивнул:

- Что бы ни случилось, чиновники нам здесь сейчас не нужны.

Робби я нашел в лаборатории. Он возился у микроскопа, просматривал снимки и, только закончив дела, обратил на меня внимание:

- Что-то уж слишком рано, но через двое суток все прояснится. У него инфекция в правом легком, а при лейкемии это может оказаться смертельным. Идите-идите, развлекайте Кена.

Я притащил в спальню мальчика проигрыватель, и мы прокрутили с дюжину пластинок. Он был оживлен, потом задремал, а я сидел у его кровати и думал, что же тут можно поделать. У меня пересохло во рту, в горле стоял комок, все кричало во мне: "Не допусти!"

Разговор за ужином не клеился, и мы еле вымучивали темы. Мак вспомнил свои студенческие дни в Кембридже, а Робби рассказал, как он последний раз играл за команду Гая\footnote{\emph{Гай} (сокращенно) - больница Гая в Лондоне. Основана в 1721 г. книготорговцем Т. Гаем.} в регби. Я, кажется, вовсе молчал. Вечером я заскочил к Кену пожелать спокойной ночи, но мальчик уже спал. Янус дежурил у его кровати. В своей комнате я попытался читать, но не мог сосредоточиться. На море сгустился туман, и на маяке каждые несколько минут бухал колокол, будто в мире не осталось никаких других звуков.

Следующим утром Мак заглянул ко мне без четверти восемь.

- Кену хуже, - сообщил он. - Робби собирается попробовать переливание крови, Янус будет ассистировать: ведь в прошлом он фельдшер.

- А мне что делать? - спросил я.

- Помогите подготовить к работе "Харон-1" и "Харон-3". Если Кену не станет лучше, может быть, я приму решение начать первую фазу эксперимента "Стикс". Я уже предупредил миссис Я., что может понадобиться девочка.

Одеваясь, я убеждал себя, что наступает важный момент, к которому мы готовились два с половиной месяца. Но на душе от этого легче не становилось. Я наскоро проглотил кофе и поспешил в аппаратную. Дверь в лабораторию была закрыта - там переливали Кену кровь. Мы с Маком занялись машинами, проверили каждую систему, чтобы не было срыва, когда придется с ними работать. Программы, магнитные записи, микрофоны - все было в порядке. Оставалось только ждать, что скажет Робби. Он появился около половины первого.

- Небольшое улучшение, - бросил он.

Кена перенесли в его комнату. Янус оставался с ним, а мы отправились что-нибудь перекусить. На этот раз мы не искали тем для разговора: в этом не было необходимости - все были озабочены предстоящей работой. После утренних занятий с компьютером я почувствовал себя увереннее и принял приглашение Мака сыграть после обеда в пинг-понг. Еще вчера я бы пришел в ужас, если бы кто-нибудь мне сказал, что в такой ситуации я буду способен махать ракеткой, но сегодня я воспринял это как должное. Выглянув из окна между партиями, я заметил во дворе Нику, прогуливающуюся с миссис Янус. Девочка показалась мне необычайно странной и совершенно потерянной: она собирала щепки и камешки и складывала их в старую кукольную коляску, которую толкала перед собой. Девочка находилась здесь с десяти утра.

В половине четвертого появился Робби. По его лицу я сразу понял, что новости у него плохие. Он покачал головой, когда Мак предложил еще одно переливание крови:

- Только потеряем время.

- Он в сознании? - спросил Мак.

- Почти, - отозвался Робби. - Я приведу его в сознание, когда вы будете готовы.

Мы с Маком вернулись в аппаратную. На второй стадии эксперимента операционный стол предполагалось перенести сюда и установить между тремя "Харонами", подключив к кислородной установке, расположенной неподалеку. Микрофоны были изготовлены к работе. Тренируясь, мы проделывали это десятки раз, но сегодня на две минуты побили свой лучший рекорд.

- Отлично! - одобрил Мак.

Мне пришло в голову, что он ждал этого часа месяцы, может быть, годы. Мак включил сигнал, извещающий о нашей готовности, и менее чем через четыре минуты появились Робби и Янус с Кеном на каталке. Они переложили его на стол, и я с трудом узнал мальчика: его глаза, всегда такие лучистые, казались совершенно мертвыми на осунувшемся лице. Он, видимо, не понимал, что с ним происходит. Мак быстро установил датчики у висков, на груди, шее и соединил их проводами с "Хароном-3". Потом он склонился над юношей.

- Все в порядке, - сказал он. - Ты в лаборатории. Сейчас мы сделаем несколько анализов. Расслабься, и все будет хорошо.

Кен поднял на него глаза и улыбнулся. Мы понимали, что это последний проблеск его сознания, - он говорил нам "прощайте". Мак подал мне сигнал, и я включил "Харон-1". Голос машины был чистым и правильным: "Вызывает ``Харон''... Вызывает ``Харон''..." Кен закрыл глаза: он был под гипнозом. Робби дежурил рядом и следил за пульсом. Я пустил программу - она значилась под индексом "X" и отличалась от всех других.

- Как ты себя чувствуешь, Кен?

Даже через микрофон, установленный у самых губ, слова мальчика были едва различимы:

- Вы прекрасно знаете, как я себя чувствую.

- Где ты, Кен?

- Я в аппаратной. Робби выключил отопление. Теперь я понимаю, что вы задумали. Вы хотите заморозить меня, как тушу в лавке мясника. Скажите Робби, чтобы он включил отопление, - последовала долгая пауза, но наконец Кен заговорил снова: - Я у входа в туннель. Это похоже на туннель, как будто смотришь в обратный окуляр телескопа: все фигурки такие маленькие... Скажите Робби, пусть включит отопление.

Мак внес коррективы в работу компьютера, и машина долго работала, не произнося ни слова, затем вновь включился усилитель и зазвучал электронный голос.

- Тебе пять лет, Кен. Скажи, как ты себя чувствуешь?

Он долго не отвечал. Потом к моему испугу, хотя я и должен был этого ожидать, - захныкал:

- Мне плохо. Мне не хочется играть.

Мак нажал кнопку сигнала. Открылась дверь, и Янус втолкнул в аппаратную дочь, снова прикрыв дверь за собой. Мак тут же включил на "Хароне" ее позывные, и Ники моментально заснула, не заметив лежащего на столе Кена. Она села на стул и закрыла глаза.

- Ники, скажи Кену, что ты здесь.

Я заметил, как девочка вцепилась в подлокотники.

- Кен болен, - сказала она. - Он плачет. Он не хочет играть.

Голос "Харона" безжалостно настаивал:

- Поговори с Кеном, Ники.

- Кен не хочет разговаривать. Он будет молиться.

Голос Кена, усиленный микрофоном, едва раздавался в динамиках. Он неразборчиво выговаривал слова:

Добрый Иисус, ты меня прости,

В свой чертог меня, несчастного, впусти.

Я буду очень рад

Увидеть твой цветущий сад...

Мы замолчали. Ни Кен, ни Ники не произносили ни слова. Я застыл у пульта управления, готовый по кивку Мака внести поправки в программу. Вдруг девочка забила ногами по полу:

- Не пойду за Кеном в туннель! Там очень темно!

Робби, наблюдавший за больным, поднял глаза:

- Он в коме.

Мак подал мне знак снова включить "Харон-1".

- Иди за Кеном, Ники, - раздался голос.

Девочка не хотела.

- Там темно, - на ее глаза навернулись слезы. Она сгорбилась на стуле, стала извиваться, будто пыталась проползти куда-то. - Я не хочу туда. Он слишком длинный, и Кен не будет меня ждать.

Ребенок задрожал. Я взглянул на Мака, тот взглядом спрашивал Робби.

- Он не выйдет из комы. Это может продолжаться часами.

Мак распорядился подключить кислород. Робби укрепил маску на лице Кена, а шеф перешел к "Харону-3". Засветился экран монитора.

- Беру управление на себя, - кивнул мне Маклин.

Девочка плакала, но машина не давала ей передышки.

- Оставайся с Кеном, - вновь прозвучала команда. - Рассказывай обо всем, что там происходит.

Я надеялся, что Мак знает, что делает. А если в кому впадет ребенок? Сможет ли он вернуть девочку к жизни? Ссутулившись, она сидела, такая же неподвижная, как и Кен, и, казалось, такая же безжизненная. Робби велел укутать ее одеялом и следить за пульсом: удары сердца были слабые, но ровные. Прошел час, но ничего не случилось. Только мерцал экран, на котором постепенно затухали импульсы сознания Кена, передаваемые в машину датчиками. Ребенок молчал.

Долго, очень долго мы ждали, прежде чем, шевельнувшись, девочка изогнулась на стуле, сложив руки на груди и подтянув к себе колени. Голова свесилась на грудь. Я гадал, уж не молится ли она по-детски, как Кен. И вдруг меня осенило: это же была поза плода перед родами. Всякие черты исчезли с лица Ники. Она казалась сморщенной и старой.

- Начинается, - процедил Робби.

Мак поманил меня к пульту, а Робби, склонившись над Кеном, сжимал пальцами его запястье. Сигналы на экране стали прерывистыми и едва различимыми. Внезапно они вспыхнули с новой силой, и в тот же миг Робби произнес:

- Все. Он умер.

Синусоида сигнала оставалась неизменной. Мак отсоединил датчики и вернулся к экрану: монитор показывал ровные всполохи, точно биение пульса.

- Получилось! - воскликнул Мак. - Боже мой, получилось!

Мы втроем стояли у экрана и наблюдали сигнал. Его характер нисколько не менялся, и, казалось, в уверенном движении линий билась сама жизнь.

Не знаю, сколько времени мы простояли у машины: несколько минут или часов. Но вдруг Робби повернулся и спросил:

- А что с ребенком?

Мы совсем забыли о Ники, забыли и о застывшем безжизненном теле, которое только что было Кеном. Девочка лежала в необычной скрюченной позе, склонив голову к коленям. Я направился к пульту "Харона-1", чтобы включить электронный голос, но Мак сделал мне знак оставаться на месте.

- Прежде чем мы ее разбудим, попробуем задать ей несколько вопросов.

Он подал сигнал очень слабо, чтобы сразу не разбудить ребенка. Голос тут же повторил последнюю команду:

- Оставайся с Кеном. Рассказывай нам обо всем.

Сначала ответа не было. Потом странным неуклюжим движением девочка распрямилась, ее руки свесились точно плети. Она начала раскачиваться взад и вперед, будто следуя ритму синусоиды на экране. Наконец она заговорила, и ее голос был пронзительным и высоким.

- Он просит, чтобы вы его отпустили, вот что он хочет. Дайте уйти... Дайте уйти... Дайте уйти... - не переставая качаться, она стала судорожно хватать воздух ртом, забила руками.

- Мак, буди ее, - потребовал Робби.

Ритм сигнала на экране изменился, стал быстрее. Девочка начала задыхаться. Не дожидаясь команды Мака, я включил голос машины:

- Говорит "Харон". Говорит "Харон". Просыпайся, Ники.

Девочка задрожала, краска сошла с ее лица, дыхание стало нормальным. Она открыла глаза и оглядела нас, как всегда безразлично, потом принялась ковырять в носу.

- Хочу в туалет, - сказала она угрюмо.

Робби вывел ее из комнаты. Частота сигнала, сбившаяся в то время, когда Ники кричала, снова стала размеренной.

- Почему сигнал изменяет ритм? - спросил я.

- Если бы вы не запаниковали и не разбудили Ники, мы, может быть, и узнали бы это, - голос Мака был грубым, совсем необычным.

- Мак, - возразил я, - ребенок мог задохнуться.

- Нет, не думаю, - ответил он и посмотрел на меня. - Вы заметили, ее движения как бы передавали потрясение при родах? Вы полагаете, она задыхалась? Нет, это больше было похоже на попытку первого вздоха ребенка, борющегося за жизнь. Кен в коме шел от этого мира назад - обратным путем, и до последнего момента Ники была с ним.

Я уже понял, что под гипнозом человек способен на многое, но сейчас его слова меня не убедили:

- Мак, но Ники закричала уже после того, как Кен скончался, - ведь тогда на экране "Харона-3" появился новый сигнал. В этот миг Кен был уже мертв и не мог в своем подсознании никуда идти, даже, как вы говорите, обратно к точке собственного рождения.

Маклин задумался и долго молчал.

- Я просто ничего не могу понять, - наконец ответил он. - Нам надо снова усыпить девочку.

- Нет, - запротестовал Робби, как раз входивший в аппаратную, - хватит с ребенка. Я отослал ее домой и велел миссис Янус уложить девочку в постель.

Я впервые ощутил властные нотки в его голосе. Врач огляделся, бросил взгляд на экран, потом на неподвижное тело на столе:

- А не хватит ли с нас со всех? По-моему, достаточно. Мак, вы доказали свою теорию, и я выпью с вами за это, но только завтра, а не сегодня.

Он был на пределе, как и мы - ведь целый день мы почти ничего не ели. Вернулся Янус и принялся готовить ужин. Он выслушал наш рассказ о смерти Кена, как обычно спокойно, и сообщил, что Ники заснула, как только ее уложили в кровать.

Что ж... работа была закончена. Напряжение дня давало себя знать, я почувствовал, что совершенно вымотался, сознание оцепенело. Я мечтал только об одном - лечь и уснуть, как Ники.

Но я не сразу потащился в спальню. Нечто, что было сильнее моей болезненной усталости, заставило меня заглянуть в аппаратную. Там все оставалось по- прежнему: тело Кена лежало на столе, а на экране монитора светилась ровная синусоида сигнала. Я постоял минуту, потом склонился над пультом и перемотал пленку, чтобы снова услышать голос ребенка. Перед глазами возникла ее раскачивающаяся голова, руки, бившие по воздуху, будто в порыве вырваться на свободу. Я включил магнитофон.

- Он просит, чтобы вы его отпустили, - говорил пронзительный голос. - Вот что он хочет. Дайте уйти... Дайте уйти... Дайте уйти... - пленка зарегистрировала судорожный вздох и снова: - Дайте уйти... Дайте уйти... Дайте уйти...

Слова не имели смысла, и я выключил магнитофон. Ведь сигнал был только энергией, которую нам удалось уловить в момент смерти Кена. Кто же в таком случае передавал нам через девочку эту просьбу? Кто же хотел, чтобы мы освободили Кена? Если только... Я поднял глаза. В дверях стоял Мак и смотрел на меня. Рядом была собака.

- Цербер очень беспокоен. Он все время мечется по комнате и не дает уснуть.

- Мак, я снова прослушал запись. Здесь что-то не так.

Маклин подошел ко мне и встал рядом.

- Не так? Что вы имеете в виду? Посмотрите на экран: запись не влияет на сигнал - он постоянный. Эксперимент удался на сто процентов, мы добились, чего хотели. Энергия - там.

- Знаю, что она там, - ответил я. - Но все ли это?

Я снова включил магнитофон, и мы вместе слушали судорожное дыхание ребенка и чье-то требование:

- Дайте уйти... Дайте уйти...

- Мак, - начал я, - когда Ники это выкрикивала, Кен был уже мертв. Между ними не могло быть никакого контакта.

- Ну и...

- Девочка никак не могла ощутить себя Кеном. А ведь она от его имени требовала: "Дайте уйти!" Только если...

- Что если?

- Если не случилось невероятное... То, чего никак не должно быть. Все становится на свои места, если то, что мы видим на экране, является сущностью самого Кена.

Изможденный Мак вытаращился на меня, не веря в то, что услышал. Мы снова взглянули на дисплей и по мере того, как осознавали смысл пульсирующего на экране сигнала, в нас нарастал беспредельный ужас.

- Мак, что же нам теперь делать? - спросил я.

Миссис Янус позвонила утром и сообщила, что Ники проснулась среди ночи и повела себя очень странно. Она раскачивалась, бросалась взад и вперед. Мать попыталась успокоить девочку, старалась уговорить ее лечь, но не смогла. Нет, никакой температуры у нее не было, и сейчас ее не лихорадит. Только эти странные движения... Ники не прикоснулась к завтраку и совсем не разговаривает. Может быть, Мак пошлет сигнал, и это поможет ей?

На звонок жены ответил Янус. Мы были в столовой, когда он пришел передать нам их разговор. Робби вскочил, побежал к телефону, но тут же вернулся.

- Это я виноват! - закричал он. - Я виноват в том, что произошло вчера. Я не должен был этого разрешать.

- Вы знали, чем мы рискуем, - ответил Мак. - Мы все с самого начала знали, каков тут риск. Вы же сами уверяли меня, что опыт не принесет ребенку вреда.

- Я ошибался, - в отчаянии признался врач. - О, нет, не по поводу эксперимента. Бог свидетель, вы добились чего хотели. И бедняге Кену это не повредило. Но я не должен был втягивать в это дело ребенка.

- Без нее мы бы ничего не добились, - ответил Мак.

Робби выскочил из комнаты, и мы услышали, как он заводит машину. Мак и я прошли в аппаратную. Оказывается, здесь до нас побывали Робби и Янус: тело Кена исчезло со стола. Мы демонтировали оборудование и привели комнату в обычный порядок. Остался включенным только "Харон-3" с его блоком накопления. Со вчерашнего вечера он работал всю ночь, отмечая на экране размеренные взлеты и падения сигнала. Я поймал себя на том, что украдкой поглядываю на дисплей, неосознанно надеясь, что сигнал пропадет.

Зазвонил телефон, и я поднял трубку. Говорил Робби:

- Мне кажется, надо забрать ребенка, - сразу же начал он. - Это похоже на ступор. Сделается девочка буйной или нет, все равно миссис Я. с ней не справится. Спросите Мака, можно ли мне отвезти ее в психиатрическую палату Гая.

Я объяснил положение Маку и передал трубку.

- Послушайте, Робби, - сказал он, - я хочу рискнуть усыпить Ники еще раз. Может быть, это поможет, а может, и нет.

Начался спор. По отчаянной мимике Мака я понял, что Робби не сдается и, конечно, он был прав. Уже вчерашний эксперимент мог необратимо повлиять на сознание ребенка. Но я не мог представить себе, как Робби объяснит состояние девочки, если повезет ее в больницу.

Мак махнул мне рукой, требуя сменить его у телефона.

- Скажите Робби, чтобы не отключался, - бросил он.

Я был подчиненным Мака и не мог остановить его. Он подошел к передатчику "Харона-2" и включил питание - машина послала сигнал. Я взял трубку, передал Робби, что хотел от него Мак, и остался ждать. Потом я услышал, как Робби кричал миссис Янус: "Что у вас там происходит?" - и различил звук падающей на другом конце линии телефонной трубки. Несколько мгновений я слышал лишь отдаленные голоса, но наконец разобрал мольбы миссис Янус:

- Ну, пожалуйста, дайте попробовать, - упрашивала она Робби.

Мак повернулся к "Харону-1" и что-то подрегулировал. Затем он приказал мне поднести телефон как можно ближе к нему и потянулся за трубкой.

- Это ты, Ники?

Я стоял рядом и ловил шелест из трубки.

- Да, Мак, - голос девочки казался смущенным, даже напуганным.

- Скажи, Ники, что с тобой?

Девочка захныкала:

- Я не знаю. Где-то тикают часы. Мне это не нравится.

- Где эти часы, Ники?

Она не отвечала, и Мак повторил вопрос. Я слышал, как возражал Робби. Должно быть, он стоял где-то рядом у телефона.

- Они везде, - наконец ответила Ники. - Они у меня в голове. Пенни их тоже не любит.

Пенни? Кто такая Пенни? И тут я вспомнил - это ее близняшка, ее умершая сестра.

- А почему Пенни не любит эти часы?

Робби был прав - все это становилось невыносимым. Мы не должны были подвергать ребенка такому испытанию. Я покачал головой, но Мак, не обращая внимания, снова задал вопрос. Я услышал, как Ники заплакала.

- Пенни... Кен... - рыдала она, - Пенни... Кен...

Мак тотчас же включил "Харона-2". Программа воспроизводила вчерашнюю последовательность команд.

- Оставайся с Кеном. Рассказывай обо всем, что там происходит, - требовала машина.

Девочка пронзительно закричала и, наверное, упала, потому что я расслышал возгласы Робби и миссис Янус и грохот падающего аппарата. Мы взглянули на экран: ритм сигнала участился, стал судорожным. На том конце провода Робби перехватил телефонную трубку:

- Мак, вы убьете ее, - взмолился он. - Ради Бога...

- Что с ней? - перебил его Мак.

- То же, что и вчера. Качается взад и вперед. Задыхается. Подождите.

Он снова бросил трубку, и Мак повернулся к пульту управления. Всполохи на экране стали ровнее. После долгой паузы Робби заговорил:

- Девочка хочет вам что-то сказать.

Последовало молчание. И наконец мы услышали детский невыразительный монотонный голос:

- Дайте им уйти.

- Ты хорошо себя чувствуешь? - спросил Мак.

- Дайте им уйти, - повторила Ники.

Мак неторопливо повесил трубку. Мы следили, как сигналы постепенно приобретают свою нормальную частоту.

- Так что же это доказывает? - поинтересовался я.

Внезапно Маклин показался мне старым и безмерно усталым, а в его глазах я различил выражение, которого раньше не замечал: он был обескуражен, сбит с толку, не мог поверить в происходящее, как если бы его мозг, руки, тело протестовали против зреющей в голове мысли.

- Может быть, это доказывает, что вы были правы, - ответил он. - Может быть, это доказывает, что разум все же продолжает существовать, когда физическая жизнь подходит к концу. В таком случае, нам удалось прорваться туда, по ту сторону смерти.

Эта мысль поразила нас настолько, что, онемевшие, мы застыли. Первым оправился Мак. Он подошел к "Харону-3" и уставился в картинку на экране.

- Темп изменялся, когда девочка говорила, - заметил он. - Но сама Ники не способна вызвать колебания частоты сигнала. Это была Шестая Сила Кена и ее умершей близняшки. Ники служит передатчиком чужой энергии - она одна и никто другой. Вы понимаете?.. - Он прервался на полуслове, круто повернулся и посмотрел мне в лицо. В нем снова поднималось возбуждение. - Ники - единственная связь. Нужно привезти ее сюда, снова запрограммировать "Харона" и спрашивать еще и еще. Если и вправду мы сможем контролировать сознание и энергию...

- Мак, - перебил я его, - неужели вы хотите убить ребенка или еще хуже - на всю жизнь упечь ее в сумасшедший дом?

В отчаянии он снова взглянул на экран.

- Я должен знать, Стив, - сказал он. - Я должен это выяснить. Если сознание сохраняется, после того как погибает тело, если Шестая Сила торжествует над материей, значит не один-единственный человек на Земле победил смерть, а все человечество от начала века. Тогда бессмертие становится реальностью, и смысл жизни людей будет другим навсегда.

"Да, - подумал я, - будет другим навсегда. Сначала религия и наука будут дружно идти бок о бок. Но иллюзии неизбежно пройдут. И ученый, и священник поймут, что, обещая человеку вечность по ту сторону существования, они сделают хрупкой, уязвимой саму жизнь на Земле. Почему бы нам не уничтожить тогда калек, больных и обездоленных? Да и к чему влачить эту жизнь на планете, если главное где-то там, впереди?.."

- Мак, - сказал я, - вы слышали, о чем просила девочка? Дайте им уйти.

Телефон снова зазвонил. Но это был не Робби. Нас вызывал Янус по второму аппарату из прихожей. Он извинился за беспокойство и сообщил, что два джентльмена прибыли в Саксмир из Министерства. Он уже говорил им, что мы заняты работой, но они настаивают, утверждают, что дело срочное и им необходимо немедленно встретиться с мистером Маклином.

Я прошел в бар. Там стояли два человека, с одним из которых я уже встречался в Лондоне. Мой знакомый выразил сожаление, что побеспокоил нас. Оказывается, инженер, который отказался до меня работать в Саксмире, побывал у них в Министерстве и признал, что опыты, проводимые здесь Маклином, представляются ему весьма сомнительными. Он предположил, что Министерство располагает не всеми данными об экспериментах на побережье. Именно поэтому они хотели бы немедленно встретиться с мистером Маклином.

- Он скоро придет, - заверил я их. - А пока, если вас что-нибудь интересует, я могу ответить на ваши вопросы.

Они переглянулись. Второй чиновник заговорил:

- Ваша работа связана с вибрацией. Со взрывным эффектом звуковой волны. Ведь так вы утверждали в Лондоне?

- Да, это так. И мы добились некоторых успехов. Но как я вас предупреждал, многое еще следует доработать.

- Мы здесь, - заявил он, - чтобы вы нам продемонстрировали, чего удалось добиться.

- Сожалею, - ответил я, - но после моего возвращения из Лондона работы были приостановлены. Мы потеряли сотрудника и некоторое время не вели экспериментов и связанных с ними исследований. Молодой Кен Райан умер вчера от лейкемии.

Они снова обменялись быстрыми взглядами.

- Мы слышали, что он был нездоров, - сказал первый чиновник. - Ваш предшественник сообщил нам об этом. Более того, он дал нам понять, что опыты, о которых не было извещено Министерство, как-то были связаны с его болезнью.

- Вас ввели в заблуждение, - возразил я. - Опыты не имели ничего общего с болезнью Райана. Скоро вернется доктор. Расспросите его о медицинской стороне дела.

- Нам необходимо видеть Маклина, - настаивал второй чиновник. - И осмотреть электронное оборудование.

Я возвратился в аппаратную. Что бы я ни говорил, теперь чиновники не отступят. Маклин стоял у "Харона-2" и возился с пультом управления. Я бросил взгляд на расположенный рядом "Харон-3": экран все еще светился, но сигнал исчез. Не вымолвив ни слова, я просто глядел на Мака.

- Да, - сказал он. - Я разобрал схему, рассоединил блоки. Силы там больше нет.

Внезапное чувство облегчения сменилось состраданием. Состраданием к человеку, чей многомесячный, может быть, многолетний труд пропал в одно мгновение, был уничтожен собственными руками.

- Это не конец, - успокоил меня Маклин, когда мы встретились взглядами. - Это только начало. Пройдена первая часть пути. "Харон-3" нам больше не нужен, и обо всем, что здесь случилось, будем знать лишь мы трое - Робби тоже разделит наше знание. Мы стояли на пороге открытия, в которое ни один человек никогда бы не поверил. Но только на пороге. Ведь, быть может, оба мы ошибались, и все, что нам говорил ребенок вчера вечером и снова сегодня утром, было чудовищным заблуждением его спящего разума. Я этого не знаю, просто не знаю. Но Ники просила освободить Кена и Пенни, и я разобрал схему. Они теперь свободны и ушли от нас. Куда? Каково их предназначение? Об этом мы никогда не узнаем. Но даю слово - и это касается не только вас, Стив, но и Робби, если он захочет присоединиться к нам, - я готов работать всю жизнь, чтобы выяснить это.

Я напомнил ему, что в баре ожидают чиновники из Министерства, но он только пожал плечами:

- Я скажу им, что все наши эксперименты провалились, и мы сворачиваем работу. Впредь, Стив, нам предстоит надеяться только на себя. Странно, но сегодня я чувствую себя гораздо ближе к Кену, чем когда бы то ни было. Не только к нему - ко всем, кто ушел до нас, - он замолчал и отвернулся. - С девочкой все будет в порядке, - он снова заговорил. - Идите к ней и пришлите мне Робби. А я займусь этими ищейками из Министерства.

Я выскользнул через заднюю дверь и пошел напрямик по болоту к домику на побережье. За мной выскочил Цербер. Сегодня он не метался, не был беспокоен, как накануне. Он носился опрометью, то и дело поглядывая, иду ли я за ним.

Все чувства, казалось, угасли во мне: я не сожалел о случившемся, не думал о будущем. Мак сам порвал единственную цепь доказательств существования того невероятного, к чему мы только приблизились. Несколько коротких часов с вечера до рассвета мы мечтали обнаружить ответ на вопрос о смысле смерти - о чем лишь грезит каждый ученый. Мы овладели энергией, она подарила нам озарение и перед нами замаячили призраки неоткрытых миров.

Но теперь... теперь я сомневался. Быть может, наши чувства обманули нас, и мы были сбиты с толку видом страдающего, напутанного полунормального ребенка? Ответа мы не найдем, и никто другой нам не даст ответа.

Болото расступилось по сторонам, и я выбрался на поросший кустарником холм и пошел к домику Янусов. Бежавшая впереди собака залаяла. Справа вдали на кромке обрыва вырисовывались силуэты американских курсантов, которые вновь упражнялись с горном. Хриплые диссонирующие звуки разрывали воздух - на этот раз они разучивали побудку.

Я увидел, как из дома Янусов вышли Робби и Ники. Девочка бросилась навстречу собаке, но, услышав звуки горна, застыла и подняла руки к небу. Темп сигнала участился и, изогнувшись, пританцовывая и смеясь, Ники стала раскачиваться ему в такт, подбежала к краю обрыва - руки над головой, а у ее ног скакал лающий пес. Курсанты смотрели на нее и тоже смеялись. И в целом мире не осталось ничего, кроме смеха ребенка, собачьего лая и пронзительных сигналов горна.

Дафна Дю Морье.

Самоубийство без всяких причин

Перевод Е. Елшина.

OCR: Игорь Корнеев

Примечание: В тексте использованы форматирующие операторы LaTeX'а:

\emph{...} - выделение текста;

Было около половины двенадцатого утра, когда Мэри Фаррен прошла, в охотничью комнату, где хранилось оружие, взяла пистолет своего мужа и зарядила его. После этого она поднесла его к виску и нажала на спусковой крючок.

Слуга ее мужа, сэра Джона Фаррена, слышал резкий звук выстрела, находясь в буфетной. Он знал, что сэр Джон отсутствовал и обещал быть дома только к ленчу, посему ни у кого никаких дел в оружейной комнате в этот час не должно было оказаться. Слуга очень удивился и поспешил выяснить, в чем дело, а когда вошел в комнату, увидел леди Фаррен, лежащую на полу в лужице собственной крови. Она была мертва.

Охваченный ужасом, он срочно вызвал экономку, и после непродолжительного разговора они решили, что сначала должны позвонить семейному доктору, затем в полицию и уже после этого самому сэру Джону, который был на заседании совета директоров.

Доктор и полицейские прибыли почти одновременно, с интервалом в несколько минут, и слуга рассказал им, как все произошло, практически повторив то, что он уже говорил им по телефону: с леди случилось несчастье, она лежит на полу в охотничьей комнате с простреленной головой. Похоже, что она уже мертва.

Телефонный разговор, требовавший срочного возвращения домой сэра Джона, был построен иначе. В нем просто спрашивалось, не мог ли бы сэр Джон приехать тотчас же домой, так как с леди произошел несчастный случай. Поэтому, когда сэр Джон прибыл домой, ужасающую новость ему сообщил уже доктор. Для доктора это была мучительная, причиняющая боль обязанность. Ведь он знал Джона Фаррена многие годы: оба они с леди Фаррен были его пациентами и одновременно друзьями. Доктор никогда в жизни не встречал другой более счастливой и любящей пары, с нетерпением ожидавшей появления на свет первенца. Это должно было случиться весной.

Как полагал доктор, все обстояло прекрасно, состояние Мэри Фаррен было хорошим, она с радостью готовилась к тому, чтобы стать матерью, поэтому никаких осложнений не предвиделось.

В этих условиях самоубийство леди Фаррен просто не имело никакого смысла. А то, что это было самоубийство, не вызывало ни у кого сомнений. Корявым почерком на листке блокнота, найденном на столе в оружейной комнате, Мэри Фаррен нацарапала фразу из трех слов: "Прости меня, дорогой".

Пистолет, как это было всегда, лежал незаряженным в дальнем углу ящика стола. Для всех было очевидным, что Мэри Фаррен целенаправленно вынула пистолет, зарядила его и затем застрелилась. Полиция, со своей стороны, согласилась с выводом доктора о том, что рана была нанесена ею собственноручно. Своеобразное облегчение доставила мысль о том, что, скорее всего, она умерла мгновенно.

Сэр Джон Фаррен выглядел совершенно убитым. В течение того получаса, что он обменивался словами с доктором и полицией, он постарел на целых двадцать лет.

- Почему все-таки она сделала это? - повторял он периодически, находясь в состоянии душевной агонии. - Мы были так счастливы. Мы искренне любили друг друга. И ребенок вот-вот должен был родиться. У нее не было никаких мотивов для этого поступка, абсолютно никаких.

Ни у доктора, ни у полицейских на это не было ответа.

Обычные для подобного случая формальности, включая следствие, были закончены довольно быстро. Вывод проведенного дознания был легко предсказуем и не вызывал сомнения: самоубийство без каких-либо свидетельств в отношении состояния разума умершей.

Сэр Джон Фаррен снова и снова консультировался с врачами, но ни один из них не мог прийти к какому-то определенному заключению.

- Да, это вполне возможно, - говорил один из специалистов, - женщины в ее положении могут временно доходить до сумасшествия, но вы бы наверняка заметили признаки наступления такого состояния. Вы говорите, что она была совершенно нормальной накануне вечером, нормальной утром за завтраком. Насколько вам это известно, у нее никогда не было каких-либо мрачных мыслей.

- Да, абсолютно ничего подобного, - произнес сэр Джон. - Мы завтракали вместе, как это бывает обычно, составили план на вторую половину дня. После моего возвращения с заседания совета директоров мы должны были проехаться на машине. Она была весела и вполне счастлива.

Бодрое состояние духа леди Фаррен было также подтверждено прислугой. Горничная, заходившая в ее спальню в половине одиннадцатого, застала хозяйку рассматривавшей пеленки, которые прислали накануне в почтовой посылке. Леди Фаррен, довольная рисунками и работой в целом, показала их служанке и затем сообщила, что возьмет обе, и розовую и голубую - на всякий случай: для мальчика и для девочки.

В одиннадцать пришел коммивояжер фирмы, изготавливающей садовую мебель. Леди приняла его, выбрала из каталога два больших кресла. Слуга сэра Джона также знал об этом, так как леди Фаррен показывала ему каталог после того, как коммивояжер покинул дом.

Слуга же зашел в спальню, чтобы выяснить у нее, не будет ли каких распоряжений для шофера, на что леди Фаррен ответила: "Нет, я не собираюсь выходить из дома до обеда, поскольку сэр Джон сам повезет меня на прогулку".

Слуга вышел из комнаты, оставив свою хозяйку пить молоко. Он был последним, кто видел леди Фаррен живой.

- Таким образом получается, - проговорил сэр Джон, - что в промежуток между этим моментом, который имел место приблизительно в одиннадцать двадцать, и одиннадцатью тридцатью, когда она выстрелила в себя, Мэри потеряла рассудок. Но это просто нонсенс. Здесь что-то не так. Должно же быть что-то, какая-то причина. Я найду ее, я не успокоюсь, пока не добьюсь этого.

Доктор попытался сделать все возможное, чтобы отговорить его, но все старания оказались тщетными. Сам же доктор был убежден в том, что Мэри Фаррен не смогла противостоять внезапному шторму, пронесшемуся в ее мозгу, что явилось следствием ее физического состояния, и, не отдавая себе отчета, она покончила с собой. Пусть это будет так. Пусть эта версия сохраняется. И только время поможет Джону Фаррену пережить и забыть этот мрачный эпизод своей жизни.

Однако Джон Фаррен вовсе не старался забыть эту непонятную трагедию. Он направился в частное детективное агентство и переговорил с одним человеком по имени Блэк, которого рекомендовало руководство фирмы как заслуживающего доверия и умеющего держать язык за зубами. Сэр Джон поведал ему всю историю. Блэк был ловкий и хитрый шотландец. Он не говорил много, он только слушал. Его собственное мнение состояло в том, что версия доктора - правильна; внезапный шторм в мозгу, вызванный беременностью, был мотивом для самоубийства. Тем не менее, будучи человеком, добросовестно относящимся к своим обязанностям, он направился в загородный дом сэра Джона, чтобы провести опрос прислуги.

Он задавал много вопросов, которые не задавала даже полиция; доверительно переговорил с доктором; проверил и просмотрел всю корреспонденцию, пришедшую на имя леди Фаррен в течение последних нескольких недель; расследовал все ее телефонные разговоры и встречи с близкими и друзьями. И тем не менее не нашел ответа, который бы соответствовал запросу его клиента.

Одно очевидное подозрение, которое возникло в его практическом уме - не ждала ли леди Фаррен ребенка от любовника, - также не подтвердилось. Проверка, даже двойная проверка этой версии показала ее полную невозможность. Муж и жена были преданны друг другу и, кроме того, фактически не расставались в течение последних трех лет, то есть с момента их бракосочетания. Слуги в один голос говорили о сильной привязанности и глубоком уважении супругов. Не существовало проблем и финансовых.

Проницательному и хитрому Блэку не удалось проследить и выявить ни одной малейшей неверности и со стороны сэра Джона. Слуги, друзья, соседи - все подчеркивали его высокие моральные качества. Отсюда следовало, что жена не могла застрелиться из-за какой-либо промашки с его стороны, о которой вдруг стало известно.

Можно считать, что Блэк временно потерпел неудачу. Но он, говоря военным языком, не был разбит окончательно. Он считал, что, взявшись однажды за какое-либо дело, нужно довести его до конца. И хотя в данном случае проблема представлялась крепким орешком, ему было больно смотреть на агонию морального духа сэра Джона.

- Знаете, сэр, - обратился Блэк к Джону Фаррену, - в случаях, подобных нашему, мы часто пользуемся приемом, когда прослеживается вся личная жизнь интересующего нас человека, начиная буквально со дня его рождения. Если не идти так глубоко, а ограничиться только анализом недавнего прошлого - это, как правило, к успеху не приводит. Я, с вашего разрешения, обшарил каждый дюйм стола вашей супруги, исследовал все ее бумаги и корреспонденцию, но не нашел ничего такого, что бы дало мне хоть малейший намек на характер беспокойства, возникшего в ее разуме и приведшего к несчастью, если, конечно, что-то подобное вообще имело место. Вы говорили мне, что встретились с леди Фаррен - мисс Марш, таково ее девичье имя - во время поездки в Швейцарию. Она жила со своей больной теткой, мисс Верой Марш, которая воспитала ее, поскольку родители девочки рано умерли.

- Да, это так, - ответил сэр Джон.

- Они жили в Сиерре, а также в Лозанне, и вы познакомились с обеими мисс Марш в доме общей подруги в Сиерре. У вас завязалась дружба с младшей мисс Марш, а к концу вашего отпуска вы уже были от нее без ума, так же как и она полюбила вас, и вы попросили ее быть вашей женой.

- Да.

- У старшей мисс Марш не было возражений; на самом деле она была в восторге. Между вами была достигнута договоренность, что вы будете выделять ей сумму на содержание, достаточную для нее самой, а также ее компаньонки, которая бы заняла место племянницы в уходе за престарелой. Через пару месяцев или около этого вы венчались в Лозанне.

- То, что вы говорите, все точно.

- А не возникал ли вопрос о том, чтобы тетка переехала и жила бы с вами в Англии?

- Нет, - ответил сэр Джон. - Что касается Мэри, она была согласна на переезд тетки, поскольку сильно привязана к ней. Но старая Пети отказалась. Она жила в Швейцарии так долго, что опасалась неблагоприятного воздействия на нее или британского климата, или продуктов. Между прочим, с момента нашей свадьбы мы уже дважды навещали тетку.

Блэк поинтересовался у сэра Джона, не получап ли он письма от тетки после происшедшей трагедии. Да, конечно, он сразу же написал ей. Одновременно она прочитала сообщение в газете. Тетка буквально была в шоке. Она не могла найти ни единой причины, объясняющей решение Мэри покончить с собой. Полное радости письмо, написанное ею неделей раньше, пришло в Сиерру всего лишь за несколько дней до трагедии. Мисс Марш вложила это письмо Мэри в свой конверт и направила сэру Джону, чтобы он прочел его. Сэр Джон дал посмотреть его Блэку.

- Я полагаю, - произнес после короткой паузы Блэк, - что две леди в момент, когда вы впервые познакомились с ними три года назад, жили тихой, размеренной жизнью. Не так ли?

- У них была небольшая вилла, я уже говорил вам об этом, - произнес сэр Джон. - Примерно два раза в год они имели обыкновение приезжать в Лозанну и снимали комнаты в пансионате. Старая леди страдала заболеванием легких, но не настолько серьезно, чтобы лечиться в санатории. Мэри была очень преданная племянница. Кстати, это был один из первых мотивов, заставивших меня приблизиться к ней. Ее мягкость и кротость характера, чуткое отношение к тетке.

- Значит ли, что ваша будущая жена не очень-то уж часто выходила в свет? У нее не было друзей одного с ней возраста и все такое?

- Я полагаю, что это так. Вместе с тем это не очень-то беспокоило ее. Такова была ее натура.

- И такой ритм жизни был у нее с самого детства?

- Да. Мисс Марш была единственной близкой родственницей Мэри. Она удочерила ее, когда родители Мэри умерли. В это время Мэри была еще совсем маленькой.

- А сколько лет было вашей жене в момент вашего бракосочетания?

- Тридцать один год.

- Никаких любовных историй или помолвки до этого?..

- Абсолютно нет. Я обычно подтрунивал над Мэри в связи с этим. Она говорила, что никогда не встречала никого, кто бы вызывал у нее волнение или трепет. Это подтверждала, кстати, и ее тетка. Я помню, как однажды, когда мы уж были обручены, тетка говорила мне: "Очень редко можно встретить еще такую же чистую и порядочную, как Мэри, молодую женщину. У нее прекрасное личико, но она не осознает этого; идеальный характер, в чем она также не отдает себе отчет. Вы самый счастливый на свете человек, сэр Джон". И действительно, я был очень счастлив.

Сэр Джон сел, уставившись на детектива; в глазах его было столько жалости и отчаяния, что даже такой жесткий шотландец, как Блэк, решил прекратить дальнейшие расспросы.

- Да, получается, что сильная любовь была с обеих сторон, - сказал сыщик. - И все же интересно знать, не было ли с ее стороны материальной заинтересованности, учитывая ваши высокое звание и положение? Я имею в виду, что тетка могла сказать племяннице, что у нее появился хороший шанс и она не должна упустить его. Другого такого человека, как вы, можно больше и не встретить. Известно, что женщины думают о таких вещах.

Сэр Джон покачал головой.

- Старая леди, возможно, думала и даже говорила об этом, я не знаю, - произнес он. - Что касается Мэри, это полностью исключается. С самого начала нашего знакомства инициатива исходила от меня, а не от нее. Это я искал возможность продолжения контактов. Если бы Мэри действительно искала мужа, она бы проявила это при нашей первой встрече. Вы же хорошо знаете такого рода кошечек. Моя знакомая, в доме которой я встретил Мэри и ее тетку, предупредила бы меня, что это - женщина, которой за тридцать и которая жаждет выйти замуж. Однако ничего подобного она не сказала. Она просто представила ее мне, проговорив: "Я хочу тебя познакомить с прелестной девушкой, которую мы все обожаем и жалеем лишь о том, что она ведет уединенный образ жизни".

- Вместе с тем вам не показалось, что она одинока?

- Вовсе нет. Она представилась мне вполне удовлетворенной жизнью.

Блэк вернул сэру Джону письмо Мэри.

- Вы все еще настаиваете, чтобы я продолжил расследование этого дела? - спросил он. - Не думаете ли вы, что было бы гораздо проще согласиться раз и навсегда с тем, что ваш доктор прав, говоря о своеобразном затмении разума у леди Фаррен, которое и послужило причиной ее самоубийства?

- Нет, я не согласен с таким заключением, - проговорил сэр Джон. - Я уже говорил вам и считаю, что где-то лежит ключ к разгадке этой трагедии, и я не сдамся до тех пор, пока не найду его. Или, скорее всего, вы найдете его для меня. Вот почему я и нанял вас.

Блэк поднялся с кресла.

- Очень хорошо, - сказал он, - если вы так подходите к этому делу, что ж, я готов продолжить расследование.

- Что собираетесь предпринять конкретно? - спросил сэр Джон.

- Завтра я вылетаю в Швейцарию.

Блэк вручил свою визитную карточку в вилле "Добрый отдых" в Сиерре, и его провели в небольшую гостиную с балконом, откуда открывался прекрасный вид на долину Роны.

Женщина, как он предположил, компаньонка мисс Марш, провела его через гостиную на балкон. Блэк успел заметить, что комната была хорошо и со вкусом меблирована, но вместе с тем ничего особенного - обычная комната пожилой английской старой девы, живущей за границей и не бросающей деньги на ветер.

Над каминной доской висел большой фотопортрет леди Фаррен, сделанный, видимо, совсем недавно, так как точную копию этого портрета он видел в кабинете сэра Джона. Другая фотография леди Фаррен стояла на письменном столе. Как предположил Блэк, Мэри было в то время около двадцати лег. Прелестная, скромная девушка, с длинными, развевающимися волосами, а не с более короткой стрижкой, как на первом снимке.

Блэк прошелся по балкону и представился пожилой леди, сидящей в кресле-коляске, как друг сэра Джона Фаррена.

У мисс Марш были седые, почти белые волосы, голубые глаза и резко очерченный тонкий рог. По короткой фразе, брошенной ею своей компаньонке, которая после этого немедленно вышла из комнаты, оставив их вдвоем, Блэк решил, что старая леди достаточно крута с теми, кто ей прислуживает. Тем не менее казалось, что она рада видеть Блэка. Она сразу же справилась о здоровье сэра Джона и сделала это с неподдельной озабоченностью, а затем поинтересовалась, не найдены ли причины, объясняющие случившуюся трагедию.

- Я сожалею, но пока должен огорчить вас, - ответил Блэк. - Собственно говоря, я приехал сюда, чтобы спросить вас, что вы знаете и что можете сказать обо всем этом деле. Вы ведь знали леди Фаррен лучше, чем кто-либо из нас, даже ее собственный муж. Сэр Джон полагает, что у вас могут быть соображения на этот счет.

Мисс Марш взглянула на него с удивлением.

- Но я же написала и сообщила сэру Джону, что была ошеломлена и полностью поставлена в тупик этим кошмарным событием, - произнесла она. - Я приложила к своему также последнее письмо Мэри. Разве он вам не говорил об этом?

- Да, - сказал Блэк, - я видел это письмо. А у вас есть другие?

- Я храню все ее письма, - запричитала мисс Марш. - Она писала мне регулярно, почти раз в неделю, после того как вышла замуж. Если сэр Джон хочет, чтобы я выслала ему все письма, я с радостью готова это сделать. Нет ни одного письма, в котором бы не выражался ее полный восторг и любовь к мужу, удовлетворенность жизнью в новом доме. Единственное, о чем она сожалела, была моя неспособность заставить себя расшевелиться и навестить ее. Но вы же видите сами, что я почти инвалид.

"Ты выглядишь еще достаточно здоровой и энергичной, - подумал Блэк, - но, может быть, ты просто не хочешь ехать". А вслух произнес:

- Я полагаю, что вы и ваша племянница были сильно привязаны друг к другу?

- Я глубоко любила Мэри и думаю, что то же чувство она испытывала и ко мне, - поспешно ответила старая леди.- Господь знает, что временами я могу быть придирчивой, но казалось, что Мэри на это практически не обращала внимания. Она была такой добродушной и с очень мягким характером.

- Вы очень сожалели, потеряв ее, когда она вышла замуж и уехала?

- Конечно, я сожалела. Я ужасно о ней скучала, да и сейчас скучаю. Но вполне понятно, что главным для меня было ее счастье.

- Сэр Джон сказал мне, что выделил вам деньги на покрытие расходов по содержанию вашей компаньонки.

- Да. Это было очень благородно с его стороны. Как вы думаете, он продолжит выплачивать деньги? Интонация ее голоса, прозвучавшая в этой фразе, была резкой. Блэк подумал, что его первоначальный вывод о том, что мисс Марш не принадлежит к числу тех, кто полностью игнорирует деньги, вероятнее всего, был обоснованным.

- Сэр Джон не говорил об этом. Однако я чувствую, что, если бы были какие-то изменения, он вам сообщил бы сам или же через своего адвоката, - сказал Блэк.

Он взглянул на руки мисс Марш. Ее кисти медленно и ритмично похлопывали по подлокотникам кресла-коляски, выдавая нервозное состояние хозяйки.

- Я хотел бы спросить, не известно ли вам о чем-либо таком в прошлом вашей племянницы, что бы могло привести ее к мысли о самоубийстве? - задал он вопрос старой леди.

Она вздрогнула испуганно.

- Что вы имеете в виду?

- Например, любовная история, закончившаяся разладом, или помолвка...

- Господи спаси, ничего подобного.

Просто любопытно. Казалось, она ожидала чего-то другого и вздохнула с облегчением, когда он задал именно этот вопрос.

- Сэр Джон был единственной любовью Мэри. Она вела довольно уединенную жизнь вместе со мной, должна вам сказать. Не так много молодых людей в округе. Даже в Лозанне она не стремилась войти в круг близких ей по возрасту. Это не потому, что она была исключительно застенчивой или осторожной. Просто по причине природной сдержанности.

- А как насчет школьных друзей?

- Я сама давала ей уроки, когда она была маленькой. Затем она проучилась несколько семестров в Лозанне, когда стала постарше, но посещала занятия только днем. А жили мы совсем рядом, в пансионате. Я припоминаю одну или двух ее подруг, приходивших на чай. Но никаких более близких друзей.

- У вас сохранились какие-нибудь ее фотографии этого периода?

- Конечно, довольно много. Они все в альбоме. Не угодно ли вам посмотреть их?

- Я думаю, да. Сэр Джон показывал мне несколько снимков, но все они были сделаны уже после их бракосочетания.

Мисс Марш указала ему на письменный стол в гостиной, попросила открыть второй ящик и взять там альбом. Затем она надела очки, открыла его, а он пододвинул стул и сел рядом с ней.

Они просмотрели наугад несколько страниц. На них были многочисленные снимки, но ни один не представил особого интереса. Леди Фаррен одна. Мисс Марш одна. Леди Фаррен и мисс Марш в группе с другими. Снимки виллы. Виды в Лозанне. Блэк переворачивал страницы. Похоже, что ключа к тайне в них не содержалось.

- Это все? - спросил он.

- Я думаю, что да, - ответила мисс Марш. - Она была такой прелестной девочкой, не правда ли? Эти теплые карие глаза. Какая ужасная трагедия... Бедный сэр Джон.

- Я заметил, что у вас нет ни одного снимка, сделанного в период, когда она была ребенком. На тех, которые есть у вас, как мне кажется, ей уже больше пятнадцати.

Сначала была заметная пауза, затем мисс Марш ответила:

- Нет... кажется, нет... Я думаю, что у меня раньше не было фотоаппарата.

У Блэка был хорошо тренированный слух. Для него не составляло никакого труда определить фальшь. Определенно мисс Марш почему-то говорила неправду. Почему?

- Жалко, - проговорил он. - Я всегда думал, что интерес состоит в том, какую трансформацию претерпело лицо ребенка в лице взрослого человека. Моя жена и я просто не представляем, чтобы у нас не было альбома снимков нашего первенца.

- Конечно. Это была глупость с моей стороны, не так ли? - согласилась мисс Марш.

Она положила альбом на стол прямо перед собой.

- Я думаю, что у вас есть снимки, сделанные в фотографии? - спросил Блэк.

- Нет, - сказала мисс Марш, - или, вернее, возможно, что я их имела, но, должно быть, потеряла. Вы знаете, это могло случиться во время нашего переезда. Мы перебрались сюда, когда Мэри исполнилось пятнадцать лет. До этого мы жили в Лозанне.

- Мне помнится, сэр Джон говорил, что вы удочерили Мэри, когда ей было пять лет?

- Да. Ей вот-вот должно было исполниться пять.

Блэк опять заметил мимолетное замешательство и какую-то фальшь в ее голосе.

- У вас есть какие-то фотографии родителей леди Фаррен?

- Нет.

- Но, как я понимаю, ее отец был единственным вашим братом?

- Да, моим единственным братом.

- Что заставило вас удочерить леди Фаррен?

- Мать умерла, а брат не знал, как обращаться с ней. Дело в том, что она была довольно чувствительным и своенравным ребенком. Мы с братом оба понимали, что это будет лучшим выходом для всех нас.

- Ваш брат, конечно, выделил сумму на содержание и обучение девочки?

- Естественно. В противном случае я бы не смогла справиться с возложенной на меня задачей.

И тут мисс Марш совершила ошибку. Но благодаря именно этой ошибке Блэку, скорее всего, и удалось сдвинуть с места, казалось, неразрешимую и тупиковую проблему.

- Вы задаете самые отдаленные, прямо не относящиеся к данной ситуации вопросы, мистер Блэк, - сказала она с саркастической улыбкой. - Я вижу, что тема о пособии, выплачивавшемся мне отцом Мэри, едва ли представляет для вас хоть малейший интерес. Все, что вы хотели бы знать, состоит во вскрытии причин, в силу которых бедная Мэри покончила с собой. Но это хочет знать ее муж и я тоже.

- Все, даже, как вы выразились, самое отдаленное, но связанное с прошлым леди Фаррен, представляет для меня исключительный интерес, - твердо и отчетливо произнес Блэк. - Видите ли, именно для этой самой цели и нанял меня сэр Джон. Вероятно, настал момент, когда я должен объяснить вам, что не являюсь его личным другом, я - частный детектив.

Лицо мисс Марш мгновенно помрачнело, самообладание покинуло ее. Она внезапно превратилась в старую, очень испуганную женщину.

- Что вас интересует? - спросила она сухо.

- Все, каждая подробность, - ответил он.

Излюбленная теория, которую хитрый шотландец неоднократно излагал директору своего агентства, гласила, что на свете существует лишь очень незначительное число людей, которым практически нечего скрывать. Раз за разом он наблюдал мужчин и женщин, выступающих в суде в качестве свидетелей при перекрестном допросе, и пришел к выводу, что все они испуганы и чего-то опасаются. Но это не вопросы, на которые они должны отвечать и которые могут пролить свет на обстоятельства рассматриваемого дела. Их пугает то, что, отвечая на них, они в силу непроизвольного промаха, словесной обмолвки могут раскрыть некоторые личные тайны или секреты, которые приведут к их дискредитации.

Блэк был уверен, что в такое положение попала теперь мисс Марш. Вполне возможно, что она не знает ничего, относящегося к самоубийству леди Фаррен или его причинам. Однако сама мисс Марш определенно виновата в чем-то, что она в течение длительного времени старалась тщательно скрывать.

- Если сэр Джон выявил какие-то факты в отношении пособия и считает, что я все эти годы обманывала Мэри, он мог проявить приличие и высказать это мне лично, а не нанимать детектива, - произнесла после некоторой паузы мисс Марш.

"Ого-го, куда мы метим", - подумал Блэк.

- Сэр Джон ни разу не упомянул слово "обман", - отметил он. - Просто считал, что дела складывались странным образом.

Блэк решил использовать случай и немного рискнуть, так как понял, что потенциальный результат заслуживает этого.

- Конечно, их можно считать странными, - ответила мисс Марш. - Я старалась все делать как можно лучше и думаю, это так и было. Могу поклясться вам, мистер Блэк, что на себя я тратила лишь незначительную часть денег, а львиная доля их шла на содержание Мэри, как это и предусматривалось соглашением с ее отцом. Когда Мэри вышла замуж, и это было благополучное со всех точек зрения замужество, я посчитала, что в этом не будет ничего предосудительного, если буду откладывать деньги для себя. Сэр Джон был очень богатым человеком, и Мэри это не нанесло никакого ущерба.

- Я полагаю, - сказал Блэк, - что леди Фаррен ничего не знала о финансовой стороне дела?

- Ровным счетом ничего, - ответила мисс Марш. - Она никогда не интересовалась денежными вопросами и считала, что целиком зависит от меня. Как вы думаете, мистер Блэк, не собирается ли сэр Джон возбудить против меня дело? Если он выиграет его, а я в этом нисколько не сомневаюсь, я буду разорена.

Блэк несколько раз провел рукой по подбородку, изображая глубокое размышление.

- Я не думаю, что сэр Джон имеет такое намерение, мисс Марш, - произнес наконец он. - Но он пожелает узнать всю правду о том, что имело место.

Мисс Марш опустилась глубже в своем кресле. Куда-то исчезли строгость и непреклонность, она выглядела старой уставшей леди.

- Что ж, теперь, когда Мэри нет в живых, открывающаяся свету правда уже не сможет нанести ей ущерб, - тихо произнесла она. - Дело в том, мистер Блэк, что она вовсе не была моей племянницей. Просто мне заплатили большую сумму денег за то, чтобы я воспитывала ее. Деньги должны были быть переданы ей по достижении совершеннолетия, но держала их я. Отец Мэри, с которым я подписала соглашение, некоторое время спустя умер. Здесь, в Швейцарии, никто об этом не имел ни малейшего представления. Не было ничего проще держать это в секрете. Но я, конечно, не намеревалась кому-то причинить вред.

"Это всегда случается именно так, - подумал Блэк. - Соблазн подкрадывается незаметно к мужчине или женщине, и они открывают ему дверь. Они никогда не имеют намерение причинить кому-то вред".

- Понятно, - сказал он. - Ну хорошо, мисс Марш, я не собираюсь углубляться в детали того, что вы сделали или как вы истратили деньги, предназначавшиеся для леди Фаррен. Меня сейчас больше всего интересует следующее: если она не приходилась вам племянницей, кто же в таком случае она?

- Она была единственной дочерью мистера Генри Уорнера. Это все, что я когда-либо знала. Он никогда не называл мне свой адрес или место, где жил. Все, что я знала, - это был адрес его банкира и отделение банка в Лондоне. Из этого адреса на мое имя пришло четыре чека. После того как я взяла Мэри на попечение, мистер Уорнер уехал в Канаду и умер там пятью годами позже. Банк информировал меня об этом, и, так как я больше никогда не имела от них известий, я полагала себя свободной поступать с ее деньгами так, как захочу.

Блэк записал имя Генри Уорнера, а мисс Марш продиктовала ему адрес банка.

- Мистер Уорнер не был вашим личным другом, так ли это? - спросил он.

- О нет. Я с ним встречалась только дважды. Первый раз, когда ответила на его объявление в газете, в котором предлагалось отдать пожизненно на воспитание девочку с деликатным характером. У меня в это время не было денег, так как я буквально пару недель до этого потеряла должность гувернантки в английской семье, собирающейся возвратиться на родину. Я не хотела работать в школе, поэтому газетное объявление было как нельзя кстати, особенно принимая во внимание щедрое денежное вознаграждение на содержание и воспитание дочери, обещанное отцом. Я знала, что в этом случае смогу материально жить более свободно, чем когда-либо раньше. Говорю вам об этом вполне откровенно. Вы едва ли можете осуждать меня.

Она пристально взглянула на Блэка. Что-то от прежней уверенности постепенно возвращалось к ней.

- Я вовсе не осуждаю вас, - ответил он. - Скажите мне лучше, что вы знаете о Генри Уорнере.

- Откровенно говоря, почти ничего, - проговорила мисс Марш. - Он задал всего несколько вопросов, касающихся меня лично и моего образования. Единственное, что он подчеркнул особо при встрече, это то, что Мэри должна будет жить со мной неопределенно долго, пока, став взрослой, не выберет свой собственный путь. Он сообщил также, что не будет поддерживать с ней никакой переписки. Его планы включали переезд в Канаду, с тем чтобы оборвать все имевшиеся у него родственные и дружеские связи. Что касается меня, то я была совершенно свободна воспитывать девочку так, как мне захочется. Образно говоря, он просто умывал руки.

- Да, довольно бессердечный клиент, - закончил Блэк.

- Не совсем так, - ответила мисс Марш. - Он выглядел изможденным и сильно озабоченным, как будто бы ответственность за воспитание д