Автор :
Жанр : фэнтази

Игорь Гергенредер.

Комбинации против Хода Истории 1-3

Рыбарь

Парадокс Зенона

Грозная птица галка

Игорь Гергенредер.

Рыбарь

© Copyright Игорь Гергенредер

Email: igor.hergenroether@epost.de

Date: 09 Oct 2000

Сборник "Комбинации против Хода Истории", повесть 2.

1.

Хлебных снопов уже нет, а летний их запах остался. В рубленом овине темно. Сизорин выбрался в предовинье, приоткрыл дверь. По большому крестьянскому двору проходят люди: к избе, к конюшне, к сараям. В свете луны взблескивает металл винтовок. Голоса незнакомы.

- А живо драпанули! - сказал один.

Другой:

- В Безенчуке настигнем! Пешкодралом, да не спамши, не оторвутся.

Сизорин понял: батальон Поволжской армии*, где он числился рядовым, спешно покинул деревню. Впопыхах его забыли. Изнуренный походом, несколькими сутками без сна, он непробудно заснул в овине. И вот в деревне красные...

"Господи, вызволи..."

Двор опустел, красные набились в избу. Можно бы выскользнуть, но возле конюшни топчется часовой: нет-нет мелькнет огонек самокрутки. Сизорин молит о спасении Христа, Богородицу, всех Святых. Повернул внутрь овина: не удастся ли вылезти через крышу? Вдруг с земляного наката над колосником:

- Тссс, земляк! Я - свой!

Все как отнялось, винтовку не удержал: приклад больно ударил по ступне.

- Не двигайсь! - приказав, кто-то бесшумно соскочил вниз, вырвал винтовку: - Отстал?

- А ты кто? - прошептал Сизорин.

Незнакомец сказал, что пробирается из мест, занятых большевиками, чтобы вступить в Народную Армию. Чуть-чуть ее солдат не застал в деревне. Вошел - а тут в нее красные въезжают. Укрылся в овине.

- Они путников вроде меня, призывных лет - мигом в распыл! - сообщил человек. - Тем более на мне - хромовые сапоги.

Крепко сжимает руку парня выше локтя:

- А ты дрыхнуть охоч! Я на тебя наткнулся, подле посидел, на накат залез - знай свистишь в обе дырки.

- Крыша соломенная. Разобрать, чай, можно? - бормочет Сизорин.

А толку? Попадут на соседний двор, а там тоже часовой. Лучше уж напрямки мимо избы. Но сперва михрютку украсть!

Сизорину впечаталось в ум неизвестное выражение - "михрютку украсть", - отнесенное, как он догадался, к часовому.

- При мне наган, а нужен твой винт! - человек поглаживает винтовку.

- И... чего?..

- Сними шапку, крестись! Будем надеяться.

Незнакомец отступил в темноту, и там вдруг страшно завыла собака. Сизорин оторопев присел на корточки. Невероятно тоскливый, душераздирающий вой, точно кто-то трогает сердце когтистой ледяной лапой.

- Цыц! Зар-рраза! - крикнул часовой от конюшни.

Вой сменился лаем, взвился вновь. Красноармеец приближается матерясь. Сизорин, скорчившись, смотрит в чуть приотворенную дверь.

- Пшла-аа!! - рявкнул часовой, затопал ногами.

Тишина. Он высморкался на землю, сплюнул, повернулся. Не отошел пяти шагов, как вой с бесконечно горестной, мертвящей силой стал ввинчиваться в уши. Приоткрылась дверь избы.

- Стрели ты ее! Спать нельзя!

- Она в овине! - огрызнулся часовой. - Я туда заходить не могу - пост покидать. Пусть ротный скажет.

Вой не утихал. Минуты через две из избы крикнули:

- Ротный сказал - пальни!

Часовой шагнул к овину, щелкнул затвор. Сизорин, отпрянув от входа, упал навзничь. Стегнул выстрел, в лицо отлетела щепка, отбитая пулей от косяка. Короткое, смертельно-унылое завывание - вспышка, грохнуло; овин наполнился пороховой гарью.

Сизорин ощутил на лице хваткие пальцы.

- Задело, што ль?

- Не-е... - парень приподнялся, сел.

Незнакомец прошептал в ухо:

- Теперь они или выскочат, или решат: второй выстрел тоже по собаке...

Сизорину в дверную щель смутно видно лежащее на земле тело часового. Стянул шапку, стал молить о чуде Святого Серафима Саровского... Обрекающе стукнет, распахнувшись, избяная дверь, хищно резнут голоса, клацнут затворы...

Спутник неслышно скользнул из овина. Одолевая страх, сгибаясь до земли, Сизорин заспешил следом, сторожко, с вытаращенными глазами, на носках обежал лежащего. Его рука согнута в локте, будто бы прикрывая голову. Приторно-вяжуще, позывая на рвоту, пахнет кровью.

На всех лошадей места в конюшне не хватило, несколько привязаны снаружи. Покрытые потниками, опускают морды в кормушку, хрумкают сено.

- М-ммм... - дрожливо и больно от нетерпения замычал Сизорин, видя, что его товарищ вкладывает коню удила. Бежать, сломя голову бежать!

- Дурак! Пешие не уйдем, лесов нет, - полоснул яростный шепот.

Минуты ползли терзающе, точно их, как веревку, протаскивали сквозь сердце. Человек обронил как-то буднично:

- Без седла сможешь? - и вдруг прошипел: - Винт подбери!

Парень схватил винтовку убитого. Через миг дверь избы заскрипела. Луна задернута облаками, оживающий порывами ветер будто сгущает сырую студеную мглу. В темноте обозначилась фигура на крыльце. Оба присели за лошадью. Журчит струя, троекратно разносится протяжный громкий звук.

Фигура удовлетворенно крякнула, нырнула в избу.

- Это ротный был, - сказал незнакомец, когда они шагом, чтобы не услышали в избе, проехали двор, огород и оказались на выгоне.

- Почем знаешь?

- Любой другой усек бы: чегой-то часовой на его пердеж шуткой не отозвался? А ротный знает: с ним шутить не посмеют.

Сизорин, восхищенный новым приятелем, спросил, кто ж эдак называет: "михрютка"? "винт"? Тот ответил: воры.

- Так ты... не вор ли?

- Переверни шестерку кверх ногами! - загадочно, совсем сбив с толку солдата, сказал спутник.

2.

Днем добрались до своих. Белые грузились в эшелоны - было приказано до подхода противника отбыть на Самару. Ротный командир, наспех выслушав Сизорина, бросил его товарищу:

- Езжай! Там разберемся.

Уселись в теплушке на солому среди однополчан Сизорина. Его спутник - неказисто-худощекий, в телогрейке, в заношенном пиджачишке, в кроличьей шапке - выглядит примелькавшимся мужиком, каких миллионы: разве что разжился, по случаю, хромовыми сапогами.

Себя он назвал:

- Ромеев, Володя.

Он уже знает, что Сизорин работал на пороховом заводе в Иващенково подносчиком материалов, в Народную Армию вступил потому, что красные расстреляли отца - старого мастера: подбивал-де к забастовке...

Вскоре после Октябрьского переворота большевики "посадили на голод" весь заводской поселок Иващенково. Рабочим было предписано трудиться по двенадцать часов в сутки - за полтора фунта хлеба. Этого и одному - чтоб чуть живу быть, а семье? Собралась сходка - тысячи голодных, замученных: "Бастовать надо, товарищи!" А по товарищам, по безоружной толпе - товарищи комиссары из пулеметов...

Когда летом восемнадцатого провозгласилась в Сызрани белая власть, рабочие Иващенкова "косяком пошли" в армию Комуча. Причем сорокапятилетних оказалось не меньше, чем юнцов вроде Сизорина.

В который раз взахлеб он рассказывает однополчанам, как удалось спастись благодаря редкостным хитроумию и изворотливости Ромеева.

Искоса поглядывая на него, доброволец Шикунов, вчерашний конторщик порохового завода, спросил:

- Так ли было?

- Совершенно обычно! - последовал ответ. - Дело-то в сыске известное. Когда ворье хочет обчистить склад, завсегда манят михрютку "на лайку". Тут первое что? Чтоб он стрельнул и чтоб те, кто в домах, знали - стреляет он. Тогда сади в него! Подумают - это он по приблудной собаке. Перевернутся на другой бок и задрыхнут.

Ромеев со значительностью указал на Сизорина:

- А без него не вышло б! - вынул из-под телогрейки револьвер. - Пульни я из этого нагана: любой баран отличит, что это не винт михрютки. А у малого оказался винт!

- Вы по прошлому-то... из сыскного будете? - интересовался Шикунов.

- Именно - и притом, в политическом разрезе! - уточнил со смешком, как бы балагуря, таинственный человек.

Двери теплушки широко раздвинуты - проплывают кленовые лески с розово-желтой листвой, то и дело открываются луговины, где еще вовсю зеленеет высокая густая трава. Ромеев, обняв руками поднятые к подбородку худые колени, следит за мелькающими видами с чутким, радостным интересом.

Шикунов хотел было снова задать ему какой-то вопрос, но перебил Быбин - степенный многодетный рабочий:

- Нету, выходит, сил у начальства? Теперь что ж - отдаем за здорово живешь Иващенково? Хорошо - мои убрались к родне в деревню. Но дом-то остался... Вот вы, - обратился Быбин к Ромееву, - много, должно быть, шли через расположение красных. Жгут они дома у тех, кто с белыми ушел?

В ответ раздалось:

- Я этим больно-то не любопытствовал, но видел - горят дома!

И человек закончил вдруг странно-приподнято:

- Оттого Расея - избяная, что искони ей гореть охота!

- Охота гореть? - переспросил сумрачно-медлительный, испитого вида Лушин, огородник из-под поселка Батраки, и нахмурился.

Загадочный человек меж тем достал из-за пазухи потертый кожаный бумажник, бережно извлек из него небольшую цветную репродукцию - по-видимому, из журнала. На ней - красивый замок с башней, возведенный на холме подле реки.

В первый момент Ромеев смотрел на картинку, печально улыбаясь, но вот выражение сделалось надсадно-страдальческим, на ресницах заблестела слеза.

- И чего б мне не жить там?! - вдруг проговорил отрывисто, двинул нижней челюстью, точно разжевывая что-то неимоверно жесткое, причиняющее боль. - Но не-е-ет...

Лушин, важно-насупленный, усатый, притиснулся к Шикунову, прошептал ему в ухо:

- Придурошный или придуривается.

3.

Утро 6 октября 1918. Состав стоит на запасном пути станции Самара. Солнечно, почти по-летнему тепло. Станция запружена добровольцами Поволжской армии. Красные подступают к городу с запада, с юга. Белые начинают отход на Оренбург и на Уфу.

Гомон, суета, гудки паровозов. На перроне бабы торгуют вареной картошкой, воблой, малосольными огурцами, арбузами и другой нехитрой снедью. По двое проходят молодцы в темно-серых суконных френчах. Это вчерашние приказчики, лотошники, мукомолы, молотобойцы, ломовые извозчики. Сегодня они - в эсеровской дружине штаба государственной охраны. Наблюдают за порядком, главное же: выискивают предполагаемых "переодетых комиссаров", ведущих большевицкую пропаганду. Дружинники вооружены однозарядными винтовками "Гра". Франция, где они были сняты с вооружения треть века назад и загромождали склады, сбыла их России как союзнице в войне с Германией.

Ромеев побрился, расчесал на пробор длинные сальные волосы. Пройдя через вокзал на площадь, направился к дому начальника железной дороги, теперь занятому военной контрразведкой. Хмурый дружинник с двумя гранатами на поясе, держа тяжелую винтовку на плече, будто дубину, заступил путь, нарочито лениво (для фасону) процедил:

- Куда прешь, как на буфет?

- Важное дело! К начальнику контрразведки.

Дружинник поставил ружье у ноги, знаком велел Ромееву приподнять полы пиджака, похлопал по карманам штанов.

- Следуй! - двинулся сбоку от пришельца, положив левую руку ему на плечо, правой держа "Гра".

Начальника военной контрразведки Онуфриева на месте не было, и гостя привели в кабинет поручика Панкеева. До германской войны Панкеев служил секретарем суда в Пензе и, хотя потом воевал в пехоте, в армии Комуча сумел устроиться в контрразведку - на передовую его больше не тянуло.

Он сидит за массивным дорогим письменным столом, взирает на стоящего мужика. Тот заговорил неожиданно грамотно, с вкрадчивыми нотками:

- С девятьсот второго, с марта месяца, и до четырнадцатого года - если угодно, извольте проверить - служил, понимаете-с, секретным агентом... Москва, Петербург... Имел восемь награждений! Одно - за подписью его высокопревосходительства господина министра... - назвал фамилию сановника, в уважительной скромности понизив голос до шепота.

- Действительно? - поручик пренебрежительно хмыкнул, скрывая заинтересованность. - Да вы сядьте. - Кивнул на венский стул.

Гость, со значением помолчав и даже как будто собираясь кашлянуть, но не кашлянув, сел.

"Нос картофелиной, - отмечал Панкеев, - выраженные надбровные дуги. Зауряднейшая деревенская физиономия... если бы не проницательные глаза".Сказал скучно, как бы удостоверяя само собой разумеющееся:

- Желаете служить в контрразведке. Подтвердить награждения не можете...

- Увы-с! - пришелец рассказал, как после Октябрьского переворота скрывался от большевиков, с какими мытарствами добрался до белых.

- Но меня вполне могут тут знать, - поведал он с доверительной многозначительностью: - Вы, господин поручик, не правый эсер будете?

- В партиях не состоял и не состою! - сухо заявил Панкеев, спохватился и покраснел: он, офицер контрразведки, отвечает на вопросы какого-то субъекта. Огрубляя голос, со злостью на себя и на пришельца, спросил:

- Фамилия ваша или как там, черт, псевдоним?

Человек с достоинством произнес:

- Исконная моя фамилия - фон Риббек!

Поручик воззрился на него в изумлении.

Помимо агентурного опыта, невозмутимо говорил гость, у него есть знания из книг о деле разведки и контрразведки: красные от его работы понесут страшный, невосполнимый для них урон.

- Да только, господин поручик, имеется загвоздочка: почему и спросил, не эсер ли вы... Эсеры, которые теперь у вас верховодят, могут мне за прошлое... вполне веревку. Ведь против них работал-с. Возьмите меня служить, им не открывая. Для пользы ж дела!

Стараясь не выказать замешательства, Панкеев осторожно сказал:

- С моей стороны возражений нет. Вернется начальник, я с ним переговорю о вас. А пока примите совет: вступайте в полк, в котором оказались. Когда вас вызовем, будет лучше, если явитесь уже солдатом.

И он написал записку командиру полка, рекомендуя принять добровольца на довольствие.

4.

Ромеев в гимнастерке из желтовато-зеленой бязи, опоясанный ремнем, лежал в теплушке на соломе. Под головой - скатка шинели. Еще он получил медный котелок, русскую пятизарядную винтовку и два брезентовых подсумка с горстью патронов в каждом.

Добровольцы прогуливались вдоль состава или сидели на траве, что росла меж запасных путей, грелись на осеннем солнце. Другие отправились на привокзальную площадь.

В теплушку заглянул Лушин:

- Слышь? Ты, случаем, не хворый? А то вон амбулатория...

- Не нуждаюсь! - прорычал Ромеев.

Подошедший Шикунов благожелательно заметил:

- А на воздухе-то привольно... Вышли бы.

Лушин добавил, что на перроне из-под полы торгуют самогонкой. Ребята пошли: сейчас принесут "баночку".

Преданно сидя возле своего спасителя, Сизорин просяще потянул:

- Выходи, а? Дядя Володя... - Ему было неловко назвать сорокалетнего человека просто Володей.

Тот порывисто встал, выпрыгнул из теплушки.

- Ну ш-што они там мудрят?! Мне же работать надо, работать, работать!

Добровольцы переглянулись. Ромеев заговорил со злым возбуждением: да, он может с ними в пехоте быть, пожалуйста. Но большевицкие шпики - они ж кругом! Скольких он мог бы зацапать: с его опытом, с его "тонкостью". Для того и пробирался к белым, чтобы в контрразведке служить!

Лушин, не любящий тех, кто пренебрегает возможностью выпить, услышав к тому же, по его мнению, глупость, изобразил человека, который не позволяет себе насмешки, но удивлен безмерно:

- Чего они тут делают, шпики? Бомбу в вагон кинут? Не слышно было такого.

- А если они агитировают, - наставительно и, как всегда, приветливо произнес Шикунов, - то дружина их берет и в момент - за пакгаузы. Готово! На рассвете расстреляли двоих. Я ходил поглядеть: лежат.

Ромеев вскинулся в страстном негодовании:

- Кокнули невиновных, вполне могу сказать! Видал я дружинников этих. Ни в коей степени они подлинных лазутчиков не раскусят. А что те здесь делают - скажу...

В Самаре скопились основные силы Комуча. Отсюда эшелоны отходят по двум направлениям: на юго-восток, к Оренбургу, и на восток, к Уфе. Задача большевицкой разведки: узнать, куда больше войск отправляют? Если, скажем, на Уфу, то красные свои главные силы бросят на Оренбург, где белые слабее. Разобьют, а затем навалятся и на уфимскую группировку.

Еще очень важно, до какой станции следуют эшелоны. Если до Кротовки - до нее три часа езды, - то узел обороны будет там. Чтобы ее взять, красным придется подготовиться, подтянуть новые войска. Если же эшелоны идут до Бугуруслана, то на расстоянии в двести верст до него серьезной обороны белые не готовят. И, значит, большевики станут наступать ускоренно, не снимая частей с других участков.

- Вы через неделю-две, к примеру, вступите в бой. Будете драться - храбрей некуда. Но судьба боя уже сегодня решается, здесь! - Ромеев показал на составы, занявшие все пути, на толпящихся военных и разношерстный люд.

Быбин закреплял пуговицу на запасной нижней рубахе. Откусывая нитку, степенно заметил:

- Неуж в нашей контрразведке про то не знают?

- Оно, конечно, как не знать, раз они - офицеры... - нервно поморщился Ромеев. - Но надо еще лазутчика выследить! Кто на это годен - более меня?

5.

Посетитель заинтриговал Панкеева. Вспомнилось, что недавно к ним в контрразведку обращался за вспомоществованием внушительного облика старик по фамилии Винноцветов - в прошлом один из высших чинов политического сыска. Бежав из Москвы от большевиков, он прозябал в Самаре в плохонькой гостинице рядом с вокзалом. Поручик послал за ним...

Винноцветов, огромный обрюзгший, лет шестидесяти пяти господин с седыми "английскими" полубаками, грузно, сдерживая кряхтенье, опустился в кресло.

- Фон Риббек, говорите? - в приятной задумчивости улыбнулся, вспоминая, потирая оживленно белые руки с отечными пальцами. - Это, знаете, хо-хо-хо, фигура! - и вкусно причмокнул, как гурман, толкующий об изысканном блюде. - Разгром эсеровской партии в девятьсот шестом-седьмом - какую он здесь сыграл роль! Его заслугу трудно преувеличить. Талант бесподобнейший!

- И... - Панкеев подавлял нетерпение, но любопытство прорвалось: - он что же... в самом деле - "фон"?

Винноцветов одышливо захохотал, на морщинистом лице проступили налитые кровью прожилки.

- Барон, а? Не правда ли, курьезно, кхе-кхе?.. - поперхав, перевел дух. -

Было доподлинно известно лишь, что его мать взаправду носила фамилию

Риббек. В Москве, на Стромынке, держала дом терпимости - из дорогих. И

имела авантюрную, романическую интригу со взломщиком - несомненно, русских кровей. Сия пара произвела на свет нашего с вами знакомого.

Числился он Ромеевым - уж и не знаю, откуда взялась эта фамилия. Одна из кличек была - "Володя". Поскольку он обожал разглагольствовать о своем "благородно-германском" происхождении, ему у нас дали, по созвучию с Риббеком, и кличку "Рыбак". Но, по его мнению, слово "Рыбак" чересчур походит на "Риббек" и своим прозаическим смыслом, г-хм, оскорбляет "родовое имя". Характер-с! Настоял, чтобы "Рыбака" заменили на "Рыбаря".

- Экий формалист! - рассмеялся Панкеев, захваченный историей.

Рассказ продолжился:

- В одну зимнюю ночь - не без помощи, надо думать, конкурентов - дом госпожи, г-хм, с вашего позволения, "фон Риббек" запылал. Дама самоотверженно боролась с пожаром, простудилась, слегла и вскоре приказала долго жить.

Володе (если его в то время звали Володей) было лет двенадцать, он пребывал в приличном пансионе. Его родитель, как оказалось, не чуждый мыслям о сыне, забрал его оттуда, стал держать при себе, а на время наиболее многотрудных передряг пристраивал у каких-то знакомых. И довелось отроку, после латыни, после уроков всемирной истории, получать уроки уголовного дна...

Однажды его отца смертельно изранили свои же сообщники. Володя, уже юноша, выслушал, по его словам, от умирающего родителя заповедь. Это нечто романтически-революционное - не знаю уж, в чьем духе: Гюго или Леонида Андреева. "Сынок, - молвил коснеющими устами отец, - твоя мать погибла от рук тех, кто занимался одним с ней делом, и то же самое относится ко мне. Потому бесстрашно и беспощадно, до последнего издыхания, мсти всем преступникам! Просись на службу в сыск!"

Так наш друг стал агентом московского сыска. Позже упросил "поставить" его "на политических" - тут его дарования и развернулись...

- Упоминал о восьми награждениях, - вставил Панкеев.

- Не врет! - подтвердил Винноцветов. - А сверзился он из-за гордости. Я получил новое назначение, а на мое место заступило лицо со связями, но знаний и способностей недостаточных. И, как водится, первую же свою ошибку прикрыло тем, что спихнуло вину на нижестоящих, в том числе, на Рыбаря. На него наложили взыскание, но виновный начальник позаботился, чтобы обиженный агент получил двойное месячное жалованье. Проглоти пилюлю с сахаром и будь доволен! Такое было всегда и всегда будет.

Но наш друг горд, как истинный, кха-кха, барон Вольдемар фон Риббек. Подал на высочайшее имя челобитную с описанием просчетов начальства, не забыл указать на собственные заслуги, да еще и предложил рекомендации... Разумеется, вылетел с треском.

Винноцветов закончил рассказ размышлением:

- Поменялось многое... и, тем не менее: простят ли его эсеры? Партийные амбиции, к несчастью, продолжают торжествовать. Весьма будет жаль, коли повесят. Донельзя глупейший конец для столь замечательного лица.

6.

Добровольцы сидели на траве, рядком вдоль вагона, ели из котелков кашу. Обед. До каши выпили самогонки. Лушин захмелел, лицо стало одновременно и бестолковым, и озабоченным. То и дело вперял взгляд в Ромеева. Наконец сказал:

- Я давеча с ротным со... собеседовал. Его вызывали в штаб полка. Насчет... этого... тебя.

Ромеев перестал есть, в ожидании молчал, не глядя на говорившего. Тот рассудительно поделился:

- Я думал: упредить, нет? - показал ложкой на Сизорина: - Вот он - безотцовщина. Ты его от смерти увел! Я со... сострадаю. А то б не упреждал.

- И что ротному в штабе сказали? - спросил Шикунов.

- Нехорошее, - Лушин увидел в ложке с кашей кусочек вареного сала и с удовольствием отправил в рот. - Заарестовать могут его, - кивнул на Ромеева.

Еда заканчивалась в молчании. Сизорин сидел сбоку от своего спасителя, посматривал на него страдальчески, точно на умирающего в мучениях раненого, прижимал локоть к его локтю.

Шикунов, упорно называвший Володю на "вы", обратился к нему:

- Вы бы разъяснили нам...

В ответ раздалось:

- Че долго суп разливать? Дела старые. Но сейчас все по-другому! Как мне еще молиться, чтоб дали поработать, а уж после считались?

Было решено послать в штаб Быбина. Ему там доверяют: расскажут...

Ромеев лег навзничь прямо на тропинке меж запасных путей. Чтобы его не тревожили, Сизорин встал подле. Солдаты из других вагонов обходили

лежащего, не придираясь, не задавая вопросов; понимали: без причины никто эдак не ляжет. А причина сама разъяснится.

Вернулся замкнуто-напряженный Быбин, не спеша полез в теплушку. Остальные последовали за ним. Быбин, никому не отвечая, дождался Ромеева и как бы выговорил ему:

- В прежнее время ты каких-то эсеров под казнь подвел? Ожидают самого Роговского. Он под Самарой, с проверкой. Начальник высокий. Прибудет, ему скажут, и он, надо понимать, велит тебя накрыть. Ротный поведет в штаб: вроде б, чтоб ты рассказал, как вы с Сизориным от красных ушли. А в штабе будут наготове...

Добровольцы дружественно теснились вокруг Володи. Чувствовали: с ними не ловчит. За сутки, что он провел среди них, ощутили: не корысть заставляет его так переживать. А что чья-то смерть на нем - теперь такое не в диковинку.

- Делов тобой, кажись, наделано, - снисходительно упрекнул его Быбин. - Но ты это прекратил - взялся красных убивать. Нам польза. Вот и начальник штаба говорит: нашли, когда мстить. Не нравится ему это. И правильно.

Кругом взволновались: а то нет?! Человек сам пришел, сам открылся - и нате!..

Шикунов предложил Володе:

- Вам бы скрыться...

Это подхватили.

- Печалуюсь я... - Ромеев произнес слово "печалуюсь" с таким горьким, болезненным выражением, с каким мужик говорит об утрате коня. - Об одном-едином печалуюсь: шпионам полная воля и возможность!

Выдохнул жарко:

- Желаете, докажу? Все равно ж на месте сидите.

7.

Пойти с Володей решилось человек семь-восемь. Он оправил гимнастерку, прихватил винтовку - солдат, каких масса вокруг.

На станции Самара - шесть платформ, откуда то и дело отходят составы с войсками. Около часа Ромеев и его команда ходили в толчее по платформам. Кое-кому это наскучило, с Володей остались четверо. Его шепот заставил их замереть:

- Определенно! - отчетливо и непонятно прошептал он, указал взглядом на высокую миловидную барышню в шляпке с вуалью, в перчатках. Онаспрашивала офицера, какой полк погрузился в эшелон, куда следует. Ей нужно - объяснила - разыскать прапорщика Черноярова.

Молодой офицер любезен. Хорошенькой незнакомке так приятно угодить! Мадмуазель не знает, в каком полку служит прапорщик Чернояров?

- Ах... я не разбираюсь... кажется, в Шестом...

Офицер улыбается: разумеется, мадмуазель и должна быть беспомощной в подобных вопросах.

- Шестой Сызранский сегодня уже отправлен в оренбургском направлении.

О, как жаль! Барышня расстроена. Прощается. Пошла.

Ромеев "отпустил" ее шагов на пятнадцать, неторопливо двинулся следом; спутники - за ним. Она, обронил негромко, уже им попадалась: на второй платформе и на четвертой.

- Правильно, - подтвердил Быбин, - припоминаю.

Лушин с недоверчивостью возразил:

- Барышень тут немало.

- Ну, я-то не спутаю! - обрезал его Ромеев. Доказывал вполголоса: - Зачем ей: что за часть? куда? Офицерики рады потоковать: тетер-рева! И не вдарит в башку: не знаешь, в каком полку служит, чего ж спрашивать - какой полк грузится да куда едет? Мокрогубые! По виду, по обхожденью, она - ихняя. Каждый представляет свою: эдак, мол, и его бы искала. С того языком чешут.

- В дружину сдать бы... - заметил Шикунов.

Володя оборвал:

- Погодь! Я взялся доказать - и я вам докажу безупречно! Не ее одну подсек. Еще "лапоть" один тыкался...

Послал Сизорина приглядывать за барышней, с остальными поднырнул под стоящие поезда. Вышли на третью платформу, потолкались.

- Вот он! - бросил Ромеев. - Подходим неприметно, порознь.

Пожилой бородатый мужичонка в лаптях, с набитой кошелкой, маячил перед составом, на который погрузили сорокачетырехлинейные гаубицы и упряжных лошадей. Подойдя к субтильному курносому юнкеру не старше восемнадцати, спросил:

- Господин, это будет не Пятый ли полк?

- Нет.

- Сынок у меня в Пятом Сызранском. По своей охоте пошел! А я на работах был в Мелекессе, не привелось и проститься. А добрые люди скажи: в Самаре еще Пятый-то. Привез, чего старуха собрала...

- Пятый Сызранский полк - во Второй дивизии, - сухо сообщил юнкер.

- А это какая?

- Другая.

- На Уфу едете? Я чего спрашиваю-то. Охота, чтоб сынку выпало - на Уфу. Там места больно хлебные. И коровьим маслом заелись. Вам, стало быть, туда? Счастье, коли так...

Юнкер важно прервал:

- Вы рискуете жизнью! - ему впервые выпал случай "сделать внушение". - Вы - в расположении Действующей Армии, здесь нельзя вести расспросы! Приехали к сыну, а ни его не увидите, ни домой не вернетесь. Вас могут р-р-расстрелять на месте!

- Спаси, Святители... - мужичонка низко поклонился; крестясь, засеменил прочь.

Ромеев послал Шикунова следить за ним. Пояснил: для "полного букета" надо еще "мальца" посмотреть - давеча приметил. Должен где-то здесь крутиться.

"Мальца" нашли на шестой платформе. По виду - уличный пацан лет четырнадцати. Переминаясь с ноги на ногу, разговаривал с добровольцем, на котором военная форма висела мешком. Лет около тридцати, с интеллигентным лицом, в пенсне - по-видимому, учитель. Парнишка спрашивал его, указывая на эшелон с пехотой:

- Дяденька, это на Уфу? Я батю ищу! Сказывали - его на Уфу. Какой полк-то? Мой батя в Сызранском...

Доброволец вежливо ответил: полк - Седьмой Хвалынский, следует в сторону Оренбурга.

- Не до Павловки? Сказывали, там биться насмерть будут. За батю боязно. Мать хворая лежит, какой день не встает...

На плечо мальчишки легла рука Ромеева.

- Здорово, Митрий!

- Ванька я, - зорко вгляделся в незнакомого военного.

- Отец, говоришь, следует на Уфу? А сам боишься, что его убьют под Павловкой. Направления-то разные.

У паренька в руке - бумажный сверточек. Протянул:

- Крестик серебряный на гайтане. С иконкой! Святой Михаил Архангел! Мать наказала отца найти - передать...

- Идем к отцу! Ждет, говорю! - Ромеев взял пацана за запястье. Сообщил

добровольцу: - Украл крестик только что. У контуженого взял обманом.

Солдат в пенсне остался стоять - с выражением растерянного недоверия.

Мальчишка пронзительно вскричал:

- Люди добрые! Караул!! - тут же смолк от жгучей боли в руке.

- Сломаю грабельку! - раздалось над ухом.

Быстро шли сквозь толпу.

- Воришка это! Воришка! - внушительно охлаждал Быбин тех, кто порывался вступиться. Ромеев велел ему отвести "шкета" к багажному помещению вокзала, ждать там. Лушина послал найти Шикунова: вдвоем они должны взять "лаптя", тоже доставить к багажному.

- Я туда же бабенку приведу! - шепнул Володя, побежал.

От багажного вели троих. Хорошо одетая барышня возмущалась:

- Позовите офицера! Это - своеволие пьяных!

Мужичонка в лаптях молился вслух. Паренек помалкивал. Спутники Ромеева с винтовками наперевес окружали группку, сам он шел впереди с наганом в руке, покрикивал:

- В сторонку! Контрразведка!

Из вокзала запасным ходом вышли на мощеную площадку. От нее начинались тянувшиеся вдоль железнодорожного пути пакгаузы, сколоченные из пропитанных креозотом балок, обращенные дверьми к поездам. Позади пакгаузов неширокой полосой протянулся замусоренный пустырь. Железная решетка отгораживала его от палисадника и городских строений. На пустыре никогда не высыхали зловонные лужи, попадались трупы кошек, собак. Небольшая его часть посыпана песком. На нем темнеют круги запекшейся крови. Одни чернее: кровь уже гниет. Другие - свежие.

- Двоих нонешних убрали, - сказал Шикунов, и все пришедшие посмотрели на стену пакгауза, густо испещренную отверстиями: множество пуль глубоко ушло в толстые твердые балки.

- Опомнитесь! Образумьтесь! - страстно убеждала барышня, сжимая кулаки в перчатках, вздымая их перед лицом. - Мой отец - большой начальник, глава земской управы! Вас неминуемо накажут, неминуемо...

"Лапоть" заорал неожиданно зычно:

- Православные, покличьте начальство! - он обращался к зрителям, что скапливались за оградой в палисаднике. К расстрелам привыкали, публика уже не валила - собиралась неспешно.

- У меня сын в Народной Армии, сын свою кровь льет! - мужичонка бросил кошелку наземь, крестясь, упал на колени: - А эти меня убивают...

Ромеев подмигнул Быбину, Шикунову, рявкнул на барышню и мужика:

- Тихо, вы! С вами разберемся. Но этого... - рванулся к парнишке, - мы сей момент... шпиона!

- Ничем не виновный я! Сжа-альтесь!

- Говоришь, крестик на гайтане... а?! Мать наказала отцу передать... а?! А чего ж сама, когда его провожала, не навесила ему гайтан?

- Отец в прошлом годе ушел от нас, - плача кричал мальчишка, - мать хворая лежит...

- Год, как ушел, а откуда ж ты знаешь, в какой он полк поступил?

- От людей! Мы про него все зна-ам...

- На слезу бьешь! - рычал Ромеев. - Мать хворая лежит, отец вас бросил...

она его все одно жалеет, гайтан передает... Определенно - на слезу! Под этим видом выманиваешь о войсках, шпионишь. - Потащил визжащего к стенке.

- Дяденька, не на-адо! А-аай, не на-адо!!

- Умр-р-ри-и! - Володя прицелился из нагана.

- Стой, скажу! дай сказать... - мальчишка протянул руки, - вон она, - показал на барышню, - Антонина Алексевна: ее слушаюсь! А этот - вишь, оделся! А то был в пинжаке, в сапогах...

Ромеев опустил револьвер, левую руку положил "мальцу" на голову.

- Не ври мне только. Где встречаетесь?

- На Шихобаловской, в прачечной у китайца. Линьтя - его зовут. Дразнят: дядя Лентяй. А велено его звать: Леонтьев. Она - главнее. Меж собой ее зовут: товарищ Антон. А этот - он недавно прибыл. Его зовут Староста.

Быбин и Шикунов, переглянувшись, потрясенно молчали, держа винтовки так, точно вот-вот на них нападут. Они доверяли Ромееву, но что задержали троих не зря - в это верили не до конца.

И вдруг - эти слова "шкета"...

- Ложь! Мерзкая ложь! - остервенело кричала барышня: в голосе звенела сталь.

"Лапоть" завывал:

- Оговорил, беда-аа...

Лушин пихнул его прикладом в живот, левой рукой толкнул так, что мужичонка, отлетев, упал набок.

Ромеев спросил мальчишку:

- Разведку собранную они как отсылают? Не с голубями?

- С голубями! Пацан, постарше меня, с отцом занимаются. Отца по-чудному зовут - Алебастрыч. На Садовой, у Земской больницы живут.

- Срочно надо в контрразведку, - с затаенным - от ошеломления - дыханием, со странно-умиленным видом выговорил Шикунов. - Это целое подполье работает...

Задержанных повели. Женщина, охрипнув, со слезами ненависти выкрикивала:

- Вы неминуемо заплатите! За меня есть кому вступиться...

8.

Как только вошли в кабинет Панкеева, барышня бросилась к нему, заламывая руки:

- Господин офицер! Мой отец - председатель земской управы!.. в Новоузинске... расстрелян красными! Мы с мамой спаслись в Самару, я ищу моего жениха - прапорщика Черноярова, он в Народной Армии с первого дня...

Привлекательная внешность незнакомки, ее слова о папе, ее слезы заставили Панкеева предупредительно вскочить, усадить мадмуазель в кресло. Он налил ей из графина воды, стал со строгостью слушать Ромеева, Быбина, Шикунова... Он понимал - разведчики могут изощренно маскироваться, и, тем не менее, то, что эта барышня - большевицкая разведчица, в первые минуты представлялось неправдоподобным.

Да и вообще невероятно: человек, пусть в прошлом и даровитый агент сыска, едва оказался на станции, как тут же сразу поймал трех лазутчиков.

Вероятнее было, что сметливый, ловкий тип на этот раз прибегнул к трюку,чтобы отличиться и застраховать себя от мести эсеров: вбил солдатам-

пентюхам, что эти трое - шпионы.

Панкеев неприязненно бросил Володе:

- Нам о вас уже все известно! Человек вы, кажется, неглупый. Но, - засмеялся издевательски, - не там ищете дурее себя. Не там!

- Господин поручик, не об нем разговор! - вмешался Быбин. - Вы этих проверьте.

Барышня, обежав огромный письменный стол, за которым сидел офицер, пригнулась за его спиной, будто на нее вот-вот набросятся и растерзают, -зарыдала, захлебываясь:

- Я ни в чем не виновна! Мне к... генералу! Я обращусь... Папа расстрелян красной сволочью...

Напирал на поручика и "лапоть", выкладывая из кошелки на стол каравай хлеба, шмат желтого сала, глаженые портянки:

- Извольте проверьте! Сын у меня доброволец! Сыну привез... со всей душой против красных, а меня виноватят...

- Ладно! - раздраженно остановил Панкеев.

Шикунов, доброжелательно улыбаясь, негромко, но настойчиво высказал:

- Пареньку бы сделать допрос.

Мальчишка, бледный, заплаканный, стоял напротив стола, впивался взглядом в лица барышни, Ромеева, офицера.

- Напугали тебя? - спросил Панкеев.

- Мало что не убили, - вставил мужик.

Панкеев с начальственной благосклонностью уведомил подростка:

- Бояться не надо. Если ни в чем не замешан, тебя не накажут.

- Конечно, не замешан, господин офицер! - вскричала барышня, глядя в глаза пареньку.

Поручик счел необходимым прикрикнуть:

- Пра-ашу не вмешиваться! - и обратился к мальчишке: - Повтори все, что ты давеча рассказал.

Тот протянул серебряный крестик и образок на плетеном шнурке.

- Мать наказала гайтан отцу передать... Сказывали, отец в Сызранском полку...

- О знакомстве с этими двумя людьми повтори! - потребовал офицер. - Что ты рассказывал о месте встречи, о китайце?

Мальчишка заревел:

- У-уу! Не убивайте... со страху вра-ал...

Кто-то из солдат фыркнул:

- Ну-ну...

- Со страху так не врут! С именами, с кличками: и все - в один момент! - заявил в упрямой убежденности Быбин. - Не-ет. Вы его без них допросите. И агентов с ним пошлите к китайцу, к голубятникам.

- Учить меня не надо! - перебил Панкеев, понимая с обидой, что не мог бы

придумать ничего умнее предложенного солдатом.

Опять кричала барышня: о расстрелянном красными отце, о том, что пожалуется генералу. "Лапоть" упорно толковал о сыне, который "по своей охоте против красных пошел". Шикунов, Лушин поддерживали Быбина. Сизорин пытался что-то сказать в защиту "дяди Володи". А тот - весь подобравшийся, с потным лицом - стоял недвижно, следил за офицером, как невооруженный человек, встретив в лесу волка, следит за ним: кинется или зарысит своей дорогой?

Панкеев, чей взгляд на дело изменился, приказал всем выйти в коридор, оставив Ромеева. Поручику весьма не понравилось, как барышня смотрела в глаза мальчишке, крича, что он ни в чем не замешан: словно внушала. Не верилось, что тот со страху выдумал про китайца, голубей, сочинил клички. Замечание Быбина на этот счет было неопровержимо. Подозрительным казался и мужичонка в лаптях: чересчур складно, прямо-таки заученно, твердил о сыне - и чересчур смело.

Этими тремя следовало заняться.

Но... все меняла личность Ромеева. Что если начальствующие эсеры набросятся на него, своего давнего ненавистного врага? А трое... разумеется, невиновны! - раз их обвиняет Ромеев.

Поручик сказал ему доверительно:

- Каждую минуту ожидаем Роговского. К пакгаузам сведут вас! Понимаете? Или повесят, на водокачке.

У Володи сузились зрачки:

- У вас одни эсеры верховодят? А офицеры? Неуж не вникнут, что я - нужный, не отстоят меня?! Я ж к вам с этой надежей пробирался...

- Здесь, в городе, власть у эсеров, - в словах Панкеева прозвучало сожаление. В душе он был кадетом, эсеров не любил, считая их утопистами, притом, кровожадными. - Тебе надо на фронт, в боевую часть, - перешел он на "ты", - к Каппелю, под Нурлат. Каппель тебя не выдаст. Немедля и отправляйся.

Сказав это, удивился себе: чувствовал странную симпатию к Рыбарю. Тот горячо зашептал:

- Мне уйти - пустяк! Хоп - и нету меня! А шпионам - воля? Вы ж сами поняли их. Я вижу!

- Пойми ты меня! - так же возбужденно заговорил Панкеев. - Арестую - а их выпустят. У меня будут большие неприятности, почему не тебя, а их схватил.

Ромеев вдруг выбросил левую руку и стал зачем-то тыкать себя в грудь указательным и средним пальцами:

- Глядите вот, господин поручик! Глядите! Не для себя ж я вас умоляю - в работу их взять! Вся организация ихняя будет у вас в руках. Для кого я стараюсь?! Какая мне-то прибыль?!

Офицер решил:

- Сделаем так: отведете их к воинскому начальнику. Это за площадью. Расскажете ему все, что и мне. Только про меня не упоминайте. Может, он их задержит. Пришлет ко мне посыльного - а я начальству доложу о них так, чтобы ты не фигурировал. Больше ничего не могу. И давай уматывай отсюда!

Когда вышли на привокзальную площадь, Ромеев обронил:

- Сперва в ту сторону, к нужникам!

Барышня продолжала громко возмущаться, не желая идти. Володя, с револьвером в руке, встал к ней вплотную, приблизив окостеневшее в бешенстве лицо к ее лицу:

- Идите!

Она отскочила и пошла. Около дощатых выбеленных известью уборных Ромеев остановил задержанных, кивнул на нужники:

- Кому не надо - не неволим, - мигнул Быбину, Шикунову. - А мы заглянем.

Вошли в уборную, оставив с арестованными Лушина и Сизорина. Володя передал разговор с Панкеевым, с мрачной сосредоточенностью сказал:

- Воинский начальник их отпустит. Бабенка борзая - как начнет вопить, что в контрразведке они были и там их не задержали...

Быбин вгляделся в Ромеева:

- Ну, что надумал-то?

- Да! Именно так и нужно сделать! - непонятно, с решимостью отрубил тот. - Ученые люди обозначают: лакмусова бумажка. Иначе сказать: выйдет то, против чего и рогатый не попрет!

Убеждал спутников сделать по его, не расспрашивая: позже объяснит. Они, обменявшись взглядами, согласились.

Задержанных провели к поездам, двинулись вдоль пакгаузов: на этот раз мимо их дверей, обращенных к железнодорожному полотну. Шли узкой полосой: слева - двери, справа - рельсы, по которым проплывают паровозы, с оглушительным шипением выметывая пар, тяжело погромыхивают составы.

Володя заглядывал в отделения пакгауза, откуда уже вывезли грузы, позвал:

- Сюда!

Здесь пол толстым слоем покрывали опилки: очевидно, раньше тут хранилось что-то, содержавшееся в стеклянной таре.

Ромеев вдруг принялся заталкивать арестованных в помещение, как-то по-дурацки ухмыляясь и норовя кольнуть штыком:

- Посидите, отдохнете! Пущай вас другие отсель заберут. А мы свое исполнили. Нам по вагонам пора - уходит эшелон.

- Дуб-бина! - вырвалось у барышни.

Заперев дверь наружным засовом, Володя отвел друзей на десяток шагов.

- Погодите - как интересно станцуется! Тогда против никто, ни в коей мере и степени, не попрет...

Спутники не понимали. Он веско пообещал:

- Увидите!.. А покамесь, ребята, мне надо улепетнуть. Не то...

Из облака паровозного пара возникли дружинники с ружьями "Гра". Один, сегодня уже встречавшийся с Володей, упер ствол массивной винтовки ему в живот.

- Заискались тебя. Следуй за нами!

9.

В кабинете начальника военной контрразведки Онуфриева густо пахло воском. Хотя с часу на час ожидалась эвакуация, привычные к делу служители,

много лет наводившие чистоту в здании, натерли паркетные полы до блеска.

Приземистый, с жирным загривком Онуфриев беспокойно прохаживался позади письменного стола, чутко поглядывая на господина, что сидел на кожаном диване у стены. Господин был приятной наружности, с твердой линией рта. Одет во френч и галифе защитного цвета, обут в щегольские шевровые сапоги; нога закинута на ногу. Это Евгений Роговский - министр государственной охраны Комуча: антибольшевицкого правительства, сформированного эсерами в Самаре.

Из приемной донеслись шаги, три дружинника - двое по бокам, один сзади - ввели Володю. Лицо Роговского - пожалуй, излишне подвижное для человека власти - выразило ужас. С выпукло-суровым трагизмом прозвучало:

- Я узнаю его! - министр указал взглядом на пространство перед собой: - Поставьте его здесь!

Опытный боевик и конспиратор в прошлом, человек внутренне довольно холодный, Роговский имел склонность к актерству.

Когда дружинники исполнили его приказание, он, продолжая сидеть на диване, аффектированно разъярился, вскинув подбородок и "прожигая" задержанного взглядом:

- Какую теперь носите личину? Клявлин Кузьма Никанорович, из крестьян, - отчеканил, демонстрируя памятливость на легенду, с которой когда-то предстал перед ним агент. - По наущению сельских богатеев, был подожжен ваш амбар - мать погибла на пожаре. Вскоре мироеды свели в могилу и отца. Вы, обездоленный сирота, мыкали горе, пока вам не открылся смысл слов: "В борьбе обретешь ты право свое!"

И тогда вы пришли к нам, к эсерам. Просились в Боевую Организацию. Вас приняли как брата...

Я отчетливо помню январь девятьсот пятого, нашу встречу в Вырице. Я проговорил с вами всю ночь. Вы представлялись мне одним из лучших в группе Новоженина - в самой опытной, в самой сильной из наших групп!

Вы выдали ее... Вы провалили москвичей, киевлян...

- Казанских товарищей добавьте, - со странной улыбкой сказал Ромеев. - И то будет не все. Ржшепицкого с пятью боевиками в Воронеже взяли - тоже благодаря мне. А склад пироксилина в Таганроге, в самую решающую для вас минуту, полиция открыла - моя заслуга-с!

Роговский задержал дыхание:

- Подозрение тогда пало на Струмилина...

- Как же-с. От меня оно и пошло. Я "улики" дал. Проглядели тогда, Евгений Федорович? - спокойно говорил бывший агент, стоя с заведенными назад руками.

- Над Струмилиным был исполнен наш приговор... - вырвалось у пораженного Роговского.

Задержанный насмешливо, свысока бросил:

- А кто вам велел хапать наживку? Взялась щука карасей глотать, умей и леску увидать.

- Вы что себе позволяете? - вмешался Онуфриев. Он с ушлой цепкостью следил за встречей, выбирая момент, чтобы выгодно показать себя перед эсеровским руководством.

В германскую войну полковник Онуфриев был в тылу, командовал

гарнизоном крепости в Туркестане. Октябрьский переворот лишил службы, лишил жалования, на которое жили он с женой и четверо детей. Выступление чехословаков против красных в конце мая 1918 застало полковника в Самаре. Ему посчастливилось получить место начальника наспех созданной белыми контрразведки. Новой службой он не "горел". Главное: обеспечить семью. Все его старания направлялись на то, чтобы не вызвать недовольства вышестоящих лиц, не потерять должность.

- Потрудитесь держать себя в рамках! - адресуясь к Ромееву, рассерженным гулким басом крикнул полковник, сытое, с увесистыми брылями лицо набрякло гневом; распекать он умел.

Роговский был в бешенстве и в растерянности от того, что сказал ему бывший агент сыска, и взглянул на полковника с благодарностью. Тот своим вмешательством помог ему не сорваться на проклятия, отчего в выигрыше оказался бы Ромеев. Министр подавил позыв вскочить с дивана и с пафосомобратился к Онуфриеву:

- Вы наблюдаете, Василий Ильич, одно из порождений мерзостного дна расейской жизни. То, что может показаться смелостью, - всего лишь безудержное нахальство естественного, так сказать, органического хама. Его дерзость - только привычная роль, не играть которую он не может, потому что ничего другого у него попросту нет. Под этой личиной прячется существо, готовое за мзду вылизать чужой плевок! Алчность его такова, что порой заглушает в нем инстинкт самосохранения. Я уверен, он сейчас не думает о том, что его ждет казнь. Он озабочен тем, как бы набить себе цену и продать нам подороже свои агентурные возможности.

Роговский смерил Володю взглядом, о каких говорят: полон высокомерной злобы и отвращения.

- Он уверен, что в силу кровавой, пока неудачной для нас войны мы не разрешим себе отказаться от его услуг, не позволим роскоши расплатиться с ним...

- Вероятно, - Евгений Федорович, некрасиво скашивая рот, усмехнулся, - теперь он уже понимает свой роковой просчет... Сейчас вы увидите, - адресовался к Онуфриеву, - преображение подлеца. Слезы искреннейшего раскаянья, мольбы...

Володя прервал:

- Не дождаться! - его голос стал въедливо-скрипучим: - Никому не дождаться, чтобы Ромеев фон Риббек, - выговорил четко, с нажимом, - перед кем-то склонялся!

Дружинники схватили его за руки, он, не вырываясь, смотрел то на полковника, то на сидящего на диване.

- Моей матери, чтоб прожить, пришлось публичный дом содержать... Отец

мой - убойца сиречь убийца! Но мой род - не со дна-ааа! - протянул "а" экзальтированно, точно в религиозном воодушевлении. - Род мой - издале-о-ока!

Он пытался запустить руку во внутренний карман пиджака, дружинники не давали. Наконец один, поймав кивок Роговского, полез сам Володе за пазуху, достал бумажник, раскрыл - на пол полетела журнальная картинка с видом

живописного замка. Парень, подняв ее, подал министру.

- Вот в таком поместье родительском, в Германии, моя мать родилась... - с надрывом проговорил Ромеев, он так и тянулся к картинке. - Козни боковой родни - не теперь про них разъяснять - довели до того, что мать не получила наследства, отправлена была в Россию и, ради куска хлеба, должна была прибегнуть к нечистому промыслу...

Погибла она по правде-истине оттого, что спасала от пожара - но не амбар, а дом!

Про отца поясню также. Мой отец Андрей Сидорович, приемный сын

чиновника Ромеева, несмотря на добро и ласку приютивших людей, стал

грабителем. Как тому должно было быть, в одну из ночей от своих же воров получил смертельные раны ножом...

- При таких жизненных оборотах, милостивый Евгений Федорович, - всеми силами старался не сорваться на крик Володя, - вы знаете, не мог я не жить в полной и доскональной обиде - но на кого-с? Будь я привычный вам расейский обиженный человечек, то взаправду пришел бы к эсерам с мстительной жаждой - подрубать столпы отринувшего общества, убивать министров, губернаторов... Тем более, вы знаете, можно было б не в метальщики бомб, а в сигнальщики пристроиться и вполне уцелеть после акта, и в радостях потом себе не отказать: партия-то была при деньгах несчитанных...

- Но я, - надменно произнес Ромеев, -человек прирожденно не привычный!

10.

Роговский едко улыбался. Он как бы "угощал" Онуфриева "фон Риббеком". Полковник стоял обочь стола, то почтительно взглядывая на министра, то - уничтожающе - на речистого арестанта.

- Я не к царю, не к обществу, - говорил тот, произнося слова "царь" и "общество" с неописуемым пренебрежением, - я к Создателю обратил мои вопросы обиды! Ты меня, спросил я Создателя, - наказал?

- И какой же вы услышали ответ? - ядовито зацепил Евгений Федорович.

- Я услышал - не буду сейчас всего поминать, - но через мои же мысли услышал: если я такой, какой я есть - с умом, с ловкостью, с богатыми чувствами, - и это все понимаю - то уже по тому видно, что никак я Создателем не обижен, а щедро оделен. И спасибо Ему должен сказать!

Это мое спасибо Ему я повторять не устаю...

Почему послан я родиться в России - мыкать горе, терпеть от злобы и от низости? Не позволь Создатель соделаться козням против моей матери, рос бы я в богатом поместье германским барином. Хлебал бы суп из ягненка позолоченной ложкой...

- Супы из ягненка, господин фон Риббек, - с издевкой перебил Роговский, - не числятся среди любимых блюд германских дворян!

Ромеев густо покраснел, нос, формой напоминавший картофелину, покрылся каплями пота. Роговский злорадно любовался сконфуженностью врага, один из дружинников издал горловой смешок.

- Ну... чего бы ни ел я, - потупившись, выдохнул Володя, - а рос бы в

процветании...

Уверенность к нему тут же возвратилась:

- И какой был бы от моего процветания интерес для Творца? Гораздо интереснее Ему и важнее, чтобы я существовал в России, так как нет во Вселенной другой страны, какая была б Ему интересна, как важна и интересна Ему Россия!

- Тогда почему бы, - с серьезным видом, как бы перестав глумиться, сказал Евгений Федорович, - не сделать Ему вас попросту русским?

- Попросту?.. - Ромеев попытался локтями отстранить наседавших дружинников и расправить плечи. - Да потому что кому надо было быть -"попросту", тех Он и создал "попросту", и их, этих простых, по Расее -

миллионы!

Володя в почти истерическом подъеме выделил:

- А я - не такой, не-е-ет! Я - не расейский, не от Расеи я. А - послан в Россию! - он тщательно выговорил "Россию". - Послан из процветания, так как тем и превозносит Творец, что посылает отличаемых в свою Россию, чтобы служили ей с любовью, которая больше любви к процветанию.

- Экое бесстыдство - такую болтовню разводить! - возмущенно рявкнул Онуфриев.

- Когда я себя понял, - с жаром продолжал Володя, обращаясь к Роговскому, - так чего ж я еще и мог, как не отдать себя на искоренение преступников России?

Не лишенное красоты лицо Роговского исказилось:

- А правительство, чиновники-казнокрады, судьи-мздоимцы, воры, что купаются в роскоши, - не преступники?

- Преступники и они, как же иначе?! - согласился Володя. - Но они против Творца не восстают, Его не хулят, и Он в свое время Сам своими путями их приберет. Мы же в том Ему поможем и тем свою жизнь перед Ним оправдаем, что будем скрупулезно действовать против набольших преступников. Таковыми я считал эсеров, но вышло: набольшие преступники - большевики. Потому пришел я к вам, чтобы без всякой пощады к своей жизни действовать против большевиков!

"Играть он умеет, - в суетливом волнении думал Евгений Федорович, - но тут не только игра... Эти "диалоги с Создателем"... Непомернейшая, прямо-таки фантастическая гордость! Ничье мнение для него не будет свято, и уже из-за этого, по самой коренной сути своей, он - злейший враг".

Евгений Федорович выплеснул:

- Все то, что вы сейчас произнесли, - если вы только сами в это верите, - есть вопль уродливо-раздутого самомнения. Чтобы тешить его, чтобы отнимать жизни, вы выбрали стезю провокатора. И к нам вы теперь явились, влекомые

гнусной, ненасытной жаждой брать, брать жизни...

Володя стремительно подался вперед, клонясь в рывке, выхватил из-за голенища бритву и молниеносно взмахнул ею перед лицом сидящего на диване Роговского:

- И р-раз! И два!

На него запоздало навалились, заломили руку с бритвой.

- У вас кадык - надвое! - вырываясь, хрипел в лицо господину Володя. - Я вас, считайте, уже два раза полоснул! Вот какие у вас охранители...

Его ударили кулаком по затылку, но он закончил:

- Бритву просмотрели - мастера! То-то красная разведка действует без препятствий...

- Не бейте его! - выдохнул в отпускающем сердечном холодке Роговский. -

Свяжите.

Ромеев бился, зажатый тремя дружинниками:

- Прямая вам по-ольза от меня-а-аа! Как нужен я вам, ну-ужен!

"С чего бы ему быть столь смелым? - больно стучало в голове Евгения Федоровича. - Рассчитывает на защиту офицеров! Может, имеет основания - знает кого-то? Сколько их, монархистов, кадетов, пока в одном лагере с нами..."

- О большевиках помыслите! - вдруг жалобно и точно потеряв голос, просипел Володя. - Вот уж - Зло-оо! вот - Сила-аа... Дурачочки вы против них, глупыши белопузые. У них - клыки-с! Порвут они вас и проглотят... Дайте мне поработать против них, вусмерть выложиться, а там - цедите мою кровь по капле...

"Нет ли у него кого здесь, в контрразведке?" - кольнуло Роговского. Он медленно сказал:

- Вы опрометчиво посчитали нас глупцами. Мы знаем о заговоре! В нем участвуют часть офицеров и лица, подобные вам. Готовится свержение нашего правительства народных представителей, дабы установить военную диктатуру. - Евгений Федорович резко поднялся с дивана. - Вы прибыли для связи. От кого? К кому?

Открылась дверь, из коридора донеслись голоса. Вошедший Панкеев доложил: волнуются солдаты.

- Кто? - нарочито недоумевающе воззрился на него Онуфриев.

Поручик объяснил: Ромеев и несколько добровольцев задержали троих. Личности весьма подозрительные. Солдаты спрашивают: почему вцепились в Ромеева, а арестованными не занимаются?

Онуфриев - демонстративно - тяжело, скорбно вздохнул:

- Солдаты - спрашивают!.. - со смиренным видом пожал плечами: - Что же-с, армия - Народная... Займитесь арестованными.

- Па-а-звольте! - вмешался министр. - Арестовал - он?! - ткнул пальцем в Володю, стоявшего со связанными за спиной руками. - О-о-он?! - широко расставив ноги в шевровых сапогах, Роговский пристально вгляделся в полковника. - Вы что же... ничего не вынесли из услышанного здесь?

Онуфриев принял подчеркнуто озабоченное, мрачное выражение,

приблизился к Володе:

- Я вижу все, что вы пытаетесь скрыть!

В глубине души Василий Ильич считал невиновными большинство тех, кого забирали подчиненные ему люди: за исключением разве что бандитов, которых посчастливилось схватить на месте преступления. И сейчас думалось: трое, о ком было доложено, невиновны. Да и с этим бывшим агентом не стоило бы теперь сводить счеты. Вероятно, он претерпел от большевиков такое, что повредился в рассудке: к кому принесло? Ну и враки его сами за себя говорят.

- Василий Ильич, - обратился к начальнику Панкеев, - разрешите, я займусь арестованными?

- Погодите, - Онуфриев вопросительно смотрел на министра: - Так вы полагаете...

Тот картинно указал на Володю:

- Займитесь им! А те... вы уверены, что он не хочет вашими руками взять их жизни?

"Не к полковнику ли Ромеев шел?" - сверлила между тем мысль.

Онуфриев сказал осторожно:

- Отпустим их...

- Решайте, - зловеще произнес Роговский. - А мы - посмотрим...

Володя умоляюще вскричал:

- На колени встану! Я - фон Риббек - на колени! Но не отпускайте вы их, вся ихняя сеть в руках у вас...

- От себя отводит, - с деланно-торжествующей уверенностью заявил Роговский Онуфриеву, следя за его лицом, стремясь проникнуть в его мысли. - Нас интересует действительная сеть, и я требую результатов, полковник!

Ромеевым занялись, а Панкееву было приказано позаботиться, чтобы троих задержанных отпустили.

11.

С солдатами к пакгаузам отправился дружинник. Быбин по пути возмущался:

- Без проверки - и враз отпустить! А кто они, как не разведчики?

Шикунов подхватил вежливо-ласково, будто он не досадует, а говорит любезность:

- Зато умелого, умного человека сцапали. Впились в него!

По-всегдашнему пасмурный Лушин ввернул со сварливой, злой нотой:

- Видать, много чего есть за ним...

- Но он - за нас! - воскликнул Сизорин, заглянул в лицо Лушину: - И не жалко вам, что он погибает? - отскочил, пряча выступившие слезы.

Дружиннику указали отделение пакгауза, где были заперты трое. Он отодвинул засов, распахнул дверь. Тотчас из помещения донесся громкий голос барышни:

- О, новое лицо! Наконец-то! Голубчик, вы знаете, какие-то пьяные люди нас заперли... хотели надо мной надругаться, ограбить. Я пожалуюсь генералу!

- Выходите, это самое, - дружинник показал рукой, - на волю.

Вслед за ней появился мужичонка в лаптях:

- У меня сынок за народный Комуч кровь льет, а меня - под запор...

Проходя мимо солдат, барышня узнала их, отвернулась, ускорила шаг.

- Ну, - пробормотал Быбин, - а где пацан? - вошел в помещение. Через минуту выбежал: - Держи-и их! Убили!

Барышня мчалась прочь по уходящей вдаль узкой полосе: справа -

бесконечно длинный пакгауз, слева - громыхающий по рельсам состав. Сизорин и Лушин настигали ее. "Лапоть" попытался вскочить на тормозную площадку вагона, но Быбин с Шикуновым оторвали его от поручней, повалили наземь.

Быбин, обычно степенный, сейчас чуть не дрожал, сбивчиво объясняя дружиннику:

- Мы троих привели-то... пацан с ними еще, малолеток! И - нету! Захожу: где? А? Под опилками - неживой...

Парень шагнул в пакгауз, вытащил на свет тело, вытащил привычно, будто

мясную тушу. Нагнулся, поворочал, пощупал.

- Удушен. Вишь, дорожки на шее.

Лушин и Сизорин, выкручивая ей сильные руки, привели ожесточенно сопротивлявшуюся беглянку. Шляпка с вуалью потерялась, растрепанные волосы упали на лицо. Женщина тяжело дышит, все в ней клокочет неистребимо-ненавидящим упорством.

Ее сообщник выглядит как-то "суше", он сидит на земле, низко наклонив голову, сжав ее ладонями.

Шикунов пораженно и вместе с тем в отрадном облегчении объявил:

- Ведь он это заране знал - Володечка! Увидите, мол, что выйдет: против чего никто не попрет. Вот и вышла истина.

Порыв ребячливости сделал непохожим на себя Быбина - он бурно восхитился Ромеевым:

- Очень расчетливо понимал. Заметили, как он крикнул, чтоб эти услышали: уезжаем-де! уходит наш эшелон! Чтоб эти думали: если их отопрут, то уж другие - кто про пацана не знают. И придушили, - закончил ликующе, как мог бы сказать: "Попались!"

Впрочем, его настроение тут же сменилось. С гневным презрением обратился к пойманной:

- Боялись, значит, что снова может рассказать?

Лушин выругался:

- Отомстили! Не терпелось отомстить, у-уу, краснюки-погань, кар-ратели... - он смачно, с чувством сплюнул.

Быбин поторопил:

- Ведем назад в контрразведку!

- Ну, ты! - вдруг набычился дружинник. Он был из тех малых, что знают себе цену. - Не х... командовать! - направил на добровольца громоздкую "Гра ".

Тот вытаращил глаза:

- Ты че?

- У меня приказ: отпустить! Пусть идут.

- Но они убили!!! - вскричал с безумным лицом Сизорин.

- На меня это без влияния. Я здесь с приказом: отпустить. Будешь еще мне указывать!

"Лапоть" встал на ноги. Барышня отбросила волосы с лица.

- Ну, уж нет! - Быбин выстрелил из винтовки в воздух, закричал: - Тревога!!!

На тесном пространстве между пакгаузом и железнодорожным полотном

собирались добровольцы. Раздвигая толпу, подошли чешские легионеры: офицер и двое рядовых.

Пострадавшие от большевиков смотрели на чехословаков как на спасителей. Благодаря им советской власти не стало от Волги до Тихого океана. И они держали себя соответственно.

Офицер с холодной властностью, нажимая на "о", спросил:

- Что про-зочло?

Ему стали рассказывать... Он был отлично сложен, осанист, аккуратно подрубленные узкие усики, тонкой кожи черные перчатки. Достав портсигар, серебряный, с монограммой, вынул папиросу, щелкнул зажигалкой, закурил. Задавал вопросы, уточняя, что именно узнавали барышня, "лапоть", парнишка у военных около эшелонов. С цепким вниманием выслушал поочередно

четверых добровольцев, осмотрел труп подростка. Вдруг с улыбкой обратился к

барышне:

- Отчэго он убитый?

- Не знаю! Контрразведка меня отпустила! Вам подтвердит началь...

Хрусткий звук удара. Молодая женщина отлетела в толпу: та раздалась - и она упала навзничь, вскинув длинные ноги в красивых ботинках. Платье и нижняя юбка задрались, обнажив гладкие пышные ляжки.

- Сучэнка! - чех сделал ударение на первом слоге. Вынул изо рта папиросу, плавно выдохнул дым. - Взъят!

x x x

Майор Иржи Котера был пражанин. До мировой войны он занимал видную должность в крупной торговой компании, что закупала в России лен, пеньку, коноплю. Поскольку требовалось бывать в России, Котера выучился говорить по-русски. Истый патриот, он ненавидел австрийцев и мечтал о независимой Чехии. Попав на фронт, перебежал к русским, вступил в чехословацкий легион, чтобы воевать с Австро-Венгрией. Когда легион (чаще его называют корпусом) выступил против большевиков, Котеру, учтя его знание русского языка и опыт общения с русскими, назначили на одну из руководящих должностей в срочно сформированной контрразведке.

12.

Володя, со связанными за спиной руками, сидел на стуле в кабинете Онуфриева. Тип в некрашеного холста косоворотке с засученными рукавами ударил его по губам аршинной дубовой линейкой.

Роговский стоял поодаль на сверкающем паркете в позе несколько

театральной, хотя подозрения царапали по сердцу всерьез.

- Повторяю: с кем из офицеров вы шли на связь?

Ромеев получил еще один удар линейкой; из разбитых губ капала кровь.

Полковник, сидя за столом, набивал нюхательным табаком ноздри.

- Отвечай! - оглушительно, со вкусом чихнув, добавил: - Покалечим!

- Не надо бить, - тоном просьбы сказал Евгений Федорович: он говорил это после каждых двух-трех ударов.

И вдруг связанному - нахраписто, свирепо-хамски:

- Имена офицер-ров?! Живо!

Володя молчал, и тип опять прошелся линейкой по его губам.

- Ты усугубляешь своим упорством! - проорал со своего места Онуфриев.

Вошел молодцеватый чешский майор, вскинул руку в перчатке к козырьку, представился.

- Этот чоловек взъял троих людей? - указал взглядом на Володю.

- А в чем дело? - Роговский, эффектно подбоченившись, с апломбом назвал себя, свой пост.

Котера с дежурно-любезной улыбкой, как о приятном, уведомил:

- Он берьотся к нам.

- Это невозможно! Он опасный враг, многолетний провокатор царской охранки! Ему вынесен смертный приговор партией эсеров.

- Очэн сожалею, - сказал чех невозмутимо. - Нам нужно его взъят! - кивнул двум легионерам. Те встали у Володи по бокам.

Котера щелкнул каблуками, слегка поклонился Роговскому и четким шагом вышел.

13.

В вагоне чешской контрразведки заговорили и барышня, и "лапоть". Знали они много, и в одну ночь в Самаре был схвачен весь актив большевицкого подполья. Ничего обиднее для красных не представишь: ведь к вечеру следующего дня белые оставили город. Их "прощальный привет" будет назван "одним из самых остро-драматических", "горчайших" моментов Гражданской войны.

Виновник случившегося покинул Самару с нежданным комфортом, в обществе чешского майора. Поезд в осенней ночи катит на восток; вагон первого класса - купе отделано красным деревом, пружинные диваны, яркие плюш и бархат, на окне - шелковые занавески.

Ромеев и Котера сидят за столиком друг против друга. Светло-каштановые гладкие волосы офицера плотно прилегают к голове, любовно подрубленные усики выведены в ниточку; цвет лица - кровь с молоком.

У Володи потрепанное жизнью простонародное лицо, вид неважный: воспаленные глаза, распухшие, разбитые губы, щетина.

Чех угощает, окая, делая неправильные ударения:

- Кушай, дрогой друг. Ты отличился здрово! Очэн много помог!

На столике - открытые банки с консервами, белые булки, графинчик с клюквенным морсом, плоская аптекарская фляга спирта.

- Мне бы дальше работать, господин майор! Во всю силу! Дайте такую возможность. Грешно клясться, но чем хотите поклянусь - не пожалеете!

Котера протянул ему позолоченную американскую зажигалку:

- Будешь роботат! Тебе додим все право, - улыбкой и тоном выражая похвалу, произнес с ударением на втором слоге: - Заслужил.

Ромеев поблагодарил растроганно:

- То дорого, что признаете меня.

Чех налил ему, себе по полстакана спирта, разбавил морсом. Провозгласил тост за поимку большевицких разведчиков на всех станциях от Уфы до Владивостока!

Выпили, Володя уничтожает булку, Котера со вкусом, не спеша, закусывает сардинами, копченой колбасой, становится словоохотлив.

Русский народ, говорит он, очень большой народ. Чересчур великий. Слишком богатый. Уже много столетий они не испытывают иноземного ига, не знают железной необходимости беречь своих людей, чтобы выстоять, сохраниться. Они без удержу размножились до того, столь много захватили природных богатств, что от переизбытка развязали братоубийственную войну:

кровожадно истребляют друг друга, уничтожают неисчислимые горы

имущества.

Легионеры помогают белым, сочувствуют им всем сердцем. Но белые

остаются русскими. Ведут войну расточительно, бестолково, с пренебрежением к рассудку. Белым начальникам наплевать, что Ромеев отдавал им в руки красную агентуру, десятки скрывающихся комиссаров. Начальство из варварского чувства мести, из пристрастия к безмозглой жестокости желало замучить полезного человека. А то, что подполье сохранится, что из-за этого последуют военные поражения, погибнут тысячи храбрых честных добровольцев - тьфу на это!

Володя слушал, сжимая стакан сильными узловатыми пальцами, опустив голову; сальные пряди свесились, по щеке с отросшей щетиной покатилась слеза.

Чех продолжал: русским было дано неимоверно много не просто так. На них возложена ответственность за все славянство. Свои неизмеримые силы они должны были бросить на освобождение порабощенных братьев-славян. Драться, если будет нужно, хоть сто лет! Победив Наполеона, Россия должна была воевать с Австрией, с раздробленной в то время Германией, чтобы дать независимость Чехии, Словакии, Польше. Но Россия захотела покоя и дальнейшего обогащения: принялась покорять Кавказ...

Володя с отчаянно-горестными, жалобными глазами вскричал:

- Вы указуете: мол, непомерно много всего есть у русских. Но народ-то раньше, чай, еще тяжеле жил! От зари до зари - в работе. У кого есть лошаденка, а у кого и нет. Кто мясо три раза в год ел, а кто, поди, его и вовсе не видел, иные хлеб с сосновой корой пекли. А война - это ж совсем разор! Куда ж год за годом биться - против эдаких стран?

- О-о, русские умеют очэн здрово переносит бедност! - Котера ловко подхватил вилочкой складного ножа рыбку из банки. - Они - такой народ особовый!

Рассказал, что видел старика, жившего в "жилище", в каком чехи кур не станут держать. У старика не было ни одного зуба. Он брал деревянную

колотушку, клал в глиняную посудину вареный картофель, толок вместе с кожурой, заливал теплой водой. Только этим и питался. И был весел! Шутил, подмигивал - или подолгу молился. Говорил, что благодарит Бога.

И сколько, изумлялся майор, довелось ему увидеть других русских, которые шутили, даже пели, когда, казалось бы, и для рыданий им неоткуда было взять сил.

По его мнению, эта способность была подарена русским для того, чтобы они могли приносить жертвы за весь мир славян. Но Россия не отдалась всецело жертвенной борьбе. И наказана за эгоизм: русские бешено бьются друг с другом. Все, что Россия скопила, не вступив в столетнюю войну за славянское дело, истребляется теперь. Судьба взимает жертвы, не принесенные в свое время. Ее не обманешь...

- Умело сказано, хитро повернуто! - кивал Володя. - Но то правда: люди мы придурошные... - пил спирт, запрокидывая голову, острый кадык ходил вверх-вниз.

И не заикнулся Ромеев в разговоре с чешским майором, что, мол, "не расейский я".

Молодой легионер, веснушчатый, с маленькими, в светлых ресницах глазками, по-петушиному легкий и бодрый, принес шипящую сковороду с

жареной свининой.

Котера с выражением удовольствия от собственного гостеприимства пояснил:

- Любимая еда чехов! Это то, чем каждый чех гостя угостит от всей души.

Володя глядел хмуро-непонимающе.

- Вы, под австрийцами, это всем народом ели? И... плачете?..

Майор рассмеялся: разумеется, этим людям не понять, отчего плакал его народ... Чтобы у чеха еще и свинины не было?..

- Это не можно никак! Нельзя представит в природе!

Воцарилось молчание, глаза Володи сделались углубленно-внимательными и вместе с тем рассеянными, словно не на еду он смотрел, а за некий занавес проникал взглядом.

- Стало быть, у вас хоть сытость была, - заметил как-то мимолетно. - А у нашего мужика - ни сытости, ни воли.

Вдруг с дикарской непосредственностью, по-волчьи тоскливо запел:

Степь да степь кругом,

Путь далек лежит...

Оборвав, надрывно-хрипяще прошептал:

- И все одно: коли плачете - и вас жалко.

- Плакать, жалко - как это русско! - одобрил Котера. Подчеркивая уважение к Ромееву, он перешел на "вы": - Вы - специалист старой полиции, служили самодержавию, а мы, чехи, по своим большинстве - социал-демократы. Но я жалкую вас, мне жаль о вашем великом страдании, когда - что вы любили, служили на что - разваливайтся ужасно...

Володя с лихорадочностью возразил:

- Страданье-то мое было раньше, когда я пареньком обретался среди грязи дакогда первого марта четырнадцатого года бесстыдно вышибли меня со службы. - Он смотрел на чеха страстно-убеждающе, стремясь заставить его понять: - Мое об себе понимание стало разваливаться.

Зачем я таким, какой я есть, послан жить, если не дают мне оберегать Россию? Или нет у меня назначения, а только сам я обманывал себя?

От этих мыслей стояли у меня в глазах сук и веревка...

- Зато уж теперь я - в ра-а-дости! - вдруг вскричал с детским ликованием, на щетинистом подбородке дрожали прилипшие крошки. - На то я в жизнь послан, на то меня жизнь в щелоке варила, на огне калила, чтобы в нынешний момент - самый для России смертельный - я вызволять ее мог!

Котера решил, что русский пылко предвкушает возможности для наживы, которые ему открывает служба в чешской контрразведке. "Пусть берет, сколько сможет, - подумал майор, - лишь бы очищал станции от агентуры".

Железная дорога была жизненно важна для чехословаков. Только по ней они могли добраться до Владивостока, откуда и отплыть на родину.

x x x

Другие эшелоны белых тащатся в оренбургском направлении. В теплушке,

расположившись на полу, беседуют приятели Ромеева. Масляный фонарь бросает слабый дрожащий свет. Лушин, выпивши и потому в хорошем настроении, признался:

- Не верил я, что Володя столь крупно будет прав. И-ии... на-кось! Как начали к вокзалу свозить: и тебе китаец, и голубятники - сынок с папашей, - и комиссары... - он злорадно рассмеялся: - Эти-то уже кожанки натянули! в потайных фатерах досиживали: вот-де щас наши придут... Лежат теперь у пакгауза... А то б Володя висел в петле... - он шмыгнул носом, тыльной стороной ладони вытер слезу. И вдруг воскликнул с воодушевлением: - Чехи-и! Сделали!

Быбин отдал должное:

- Европа! А мы... - он поморщился, как от боли, - ой, недружные. Разве давеча дружинник не понял, что те двое - разведчики? Понял. Его зависть взяла, что мы - при чистом успехе. На меня винтовку: отпусти их! По зависти совершил бы такой вред. Ну, как тут воевать? Ладно, хоть чехи есть.

Лушин не упустил случая порассуждать:

- Они, конечно, чужие, у них своя корысть - но пусть. Мы допускаем: пользуйтесь. Но если, к примеру, мы сами... не теперь, а вообще... Мы сможем гораздо лучше! Только захоти...

Шикунов ласково улыбнулся:

- Мы-то? Я не смог бы эдак женщину ударить, какая она ни будь мерзавка... - развел руками с явным сожалением. - Не сумел бы.

- Она пацана удушила! - перебил Быбин.

- Ну да... - как бы поддержал Шикунов, мягко продолжил: - И опять же раскинь. Ведь Володя знал, что его кончат. А тому не было пятнадцати лет. Пойди-ка на такую кровь... Но и то: иначе не доказал бы ничего.

- Малолеток на них работал, получил свое! - отрубил Лушин. Мысль у него

скакнула, и он добавил: - Будь простым, да не проще чехов.

- Вы все про них, - обиделся Сизорин, - а поймали шпиков мы! Володя! И поймали, и на чистую воду вывели. Вишь, чехи Володю мигом к себе взяли. Знать, нету у них такого! То-то и оно!

Шикунов высказался с печалью, так, будто желательно обратное:

- Лишь бы он не заелся, не обленился...

Сизорин повернулся к нему и с торжественной горячностью клянущегося заявил:

- Он ни за что не обленится!

14.

Володя только мыться "ленился". Да и ни к чему оно было при его деле. Заросший щетиной, с гривой сальных волос, с воспаленными от недосыпания, но необыкновенно живыми, зорко-ухватчивыми глазами челночил он по явочным квартирам большевицкого подполья - то как "товарищ из красного Петрограда", то как посланец одной из коммунистических ячеек, действующих в тылу белых.

Весной девятнадцатого готовилось восстание рабочих в Омске - столице

белой Сибири. Сюда тайно стекались опытные большевицкие агитаторы, боевики. Одним из первых появился Ромеев - "товарищ Володин из Новониколаевска", с мандатом подпольного фабрично-заводского комитета; рьяно подключился к делу...

Было назначено заседание штаба. Ромеев позаботился, чтобы до места его "проводили" агенты и взяли явку под пригляд.

На явочной квартире вдруг огласили указание: срочно перейти по другому адресу.

Собравшихся разбили на группки, и каждую спорым шагом повел проводник. Был темный вечер: ни один агент не разглядит, с какой из группок, что выныривают из черного хода многоквартирного дома, идет Ромеев. Но он не был бы Рыбарем, если бы не предусмотрел этого: на него заранее притравили ищейку. Овчарка привела к двухсаженному глухому забору, за которым пряталась кузница.

Кузница стояла в углу захламленного, в кучах навоза, двора. Подпольщики, набившись в нее, тесно уселись на досках, уложенных на чурбаны, железяки, кирпичи, сидели на мешках с углем и просто на земляном полу - именно так, подвернув под себя ноги, устроился Володя.

Председатель штаба восстания объявил:

- На случай, товарищи, если все ж таки проник к нам провокатор, все трое суток заседания никто со двора не выйдет! Разойдемся руководить восстанием только непосредственно перед началом.

Володя одобрительно гмыкнул, кивнул, лицо сделалось придирчиво-жестоким- от того что в кузнице может находиться шпик.

Стали обсуждать план восстания. Ромеев, приняв вид страшно уставшего

человека, впивался в каждое слово; как бы подремывая, приваливался плечом к соседу: рабочему лет за тридцать. Звали того Егор Павленин, он напоминал гусака: длинная шея, "разлапистый" с широкими крыльями нос на маленьком лице, опущенные уголки большого рта.

Павленин стал большевиком еще летом семнадцатого, имел авторитет у "омского пролетариата". При Колчаке, замеченный в подстрекательстве к

забастовке, перешел на нелегальное положение. "Володина" он знал около двух недель. Егора как-то сразу проняла симпатия к нему: до того своим выглядел этот потрепанный человек с малограмотной речью, с некрасивым лицом, которое, едва упоминали о белых, делалось упрямо-злобным.

Павленин брал его с собой в проверочную поездку по явкам на железнодорожных станциях; ехать приходилось то в будке паровоза со знакомой бригадой, а то - на тормозной площадке. Обнимали друг друга, спасаясь от ветра, пили из горлышка бутылки вонючую самогонку, отрывисто переговаривались простуженными голосами. Проникнутый уважением к другу, Павленин думал, что тот, пожалуй, убил не одного беляка.

Сейчас в кузнице, слушая выступающего инженера-большевика, Егор наклонился к товарищу, шепча:

- Не спи, Володин! Самое важное толкуют...

Инженер объяснял: лишь только восставшие захватят вокзал, надо все паровозы быстро загнать в депо - там будет устроен взрыв, от которого ни один

паровоз не уцелеет. Если придется покинуть город, железная дорога останется парализованной на продолжительное время: а без снабжения белые не удержат фронт.

Будто б очнувшись от сна и не совсем понимая, Ромеев прошептал:

- Сдела-ам...

Донельзя грязный, лоснящийся ватник его был расстегнут. Привычный Павленин, давно сам не мывшийся, заметил:

- Душок от тебя... прямо тухлой рыбой...

Володя, зевнув, пробормотал:

- Дык чего ж... энто раньше.

- Што - раньше-то?

Ромеев привалился к товарищу, поясняя сиплым шепотом:

- На рыбной коптильне, ну, энто... чернорабочим был. Робяты - чего уж, не помню - в контору меня послали. Прикащик нос зажал - ну, плюнул на меня.

- А ты што ж? - прошептал Павленин заинтригованно.

Лицо Володи стало насупленно-свирепым.

- После, энто... подстроил... бочка упала на него.

- Убил?

Володя поскреб заросшую щеку черными ногтями.

- Ну, ноги отнялись только.

- Вот та-ак, ага-аа! - восторженно выдохнул Павленин.

Наступил третий, последний, день заседания. В перерыв, в отличие от предыдущих дней, когда перебивались всухомятку, принесли ведра с супом, сваренным в сарае рядом с кузницей. Павленину и Володе досталось есть из одного котелка. Егор остановил товарища, собравшегося руками разломить

хлеб:

- Погодь! - достал складной нож, заботливо отрезал кусок другу. Тот кивнул, набивая рот, зачерпывая ложкой дымящееся варево.

Павленин хлебал не так торопливо. Шепнул:

- Не был я еще в бою. - С виноватым смешком добавил: - Не стреляли по мне пока что... - затем обронил как бы невзначай: - А по тебе?

Володя высосал горячий суп из ложки:

- Ну да.

Егор был впечатлен его немногословием. Некоторое время ел молча, не сдержавшись, спросил:

- Э-э, смерти страшно?

Товарищ ответил неопределенно и без интереса:

- Може, не убьют...

Павленин, криво усмехаясь, сказал завистливо:

- Хорошо им, кто верующий. Они уверены: после смерти что-то будет. А так, когда знаешь: бац - и больше ничего! Ни солнца тебе никогда... ни одним глазком в эту жизнь уж не глянешь...

С жалостью к себе тихо поделился:

- А пожить охота. Не кувалдой махать в цеху, а сидеть за столом с

полировкой, в чистоте... тебе бумаги приносят, печать ставишь... Обед принесут из ресторана, хлеб - под салфеткой...

- Чаво? - с тупым недоумением спросил приятель.

Егор спохватился:

- Шутю! - Помолчав, поинтересовался: - А как ты свою жизнь представляешь при нашей власти?

Володя вылил из котелка в рот остатки супа, проговорил веско, с сумрачнойзначительностью:

- У меня так. Поел и - по большой нужде!

В животе у него звучно зарокотало. Поднялся, разминая в руках клочок бумаги, вышел из кузницы. Павленин последовал за другом. Из сарая выглядывал парень-дежурный, следя, чтобы никто не пытался уйти со двора. Было неприютное пасмурное утро - восстание должно начаться в пять пополудни.

Володя зашел за угол кузницы, в проход между ее стеной и забором. Земля здесь густо усеяна человеческими испражнениями. Он присел на корточки, Егор, встав рядом, стал мочиться; его угнетало ожидание боя, и, бодрясь, он сказал:

- По гудку весь Омск подымется!

Друг, кряхтя, с наслаждением раскуривал козью ножку; тужась, пустил ветры. Павленин, который жадно желал сочувствия, но не услышал ни слова, оскорбленно бросил:

- Ты, вижу, мастак смаковать!.. - И вернулся в кузницу.

Ромеев расправил клочок бумаги, указал карандашом время восстания, пункты сбора: скомкав, забросил записку за забор. Через минуту он опять сидел на земляном полу кузницы, устало привалясь к Павленину.

В проулке вдоль забора бегала взад-вперед ищейка, из укрытия наблюдали агенты чешской контрразведки. Собака кинулась к упавшему комку бумаги.

15.

Молодой белобрысый капрал Маржак, по-петушиному легкий, перепрыгивал через рельсы, проворно пересекая железнодорожные пути. В тупике стоялвагон чешской контрразведки, к его крыше с неоструганного временного столба спускался телефонный провод. Маржак вбежал в салон, вытянулся.

Майор Котера сидел за столиком, читая утренние донесения. Оторвался от них, велел докладывать. Услышав имя "Володья", он привстал, спеша взять у капрала клочок мятой грязной бумаги.

Пять минут спустя рука Котеры протянулась к телефонному аппарату...

Офицер вышел на площадку вагона. Напротив стоял состав обжитых чехословаками теплушек: их наружные стены отделаны резной кедровой корой - замысловатыми барельефными изображениями. У каждой теплушки основательно устроена лестница с удобными ступенями. Чешские части всегда обустраиваются так, если им предстоит пробыть на станции не менее недели.

Легионеры больше не желают воевать против красных на фронте, но они

взяли на себя охрану железной дороги в белом тылу, где из-за безмозглой политики колчаковцев собираются целые повстанческие армии.

Котера окидывает взглядом сытых, хорошо обмундированных легионеров, что, высыпав из состава, прогуливаются или сбиваются в группки. Одна из таких кучек забавляется с ручным медвежонком. Двое чехов играют на скрипках - несколько минут майор наслаждается "Славянской рапсодией" Дворжака... Даже в промозглое безрадостное утро ощущается домашняя теплота. Котера вернулся в салон и отдал распоряжения.

Раздались свистки, команды, могучий слитный топот; вдоль состава встал строй в несколько рядов - сплошной забор из штыков. Четким отработанным шагом, отделение за отделением, легионеры стремительно ушли в город.

16.

Павленина вызвали из тюремной камеры, набитой арестованными. Конвоир привел его в помещение с голыми выбеленными стенами, с забранным решеткой окном. Здесь стояли лишь два стула и конторский стол. Конвоир удалился в коридор.

Вдруг открылась еще одна, слева от входа, дверь, и вошел Ромеев. Вошел неторопливой, небрежной походкой, какой он почти никогда не ходил: так ходят люди, когда на них смотрят, а они хотят показать, что совершили нечто выдающееся. Он позволил себе вымыться, был побрит, одет в приличный чистый пиджак и в свежевыглаженную косоворотку.

Павленин напрягся от ярости и от того, что выражать ее опасно.

Володя медлительно, с ленцой уселся за стол, сухо пригласил:

- Присядь.

Егор наклонил маленькую голову на длинной шее: нос с широкими

крыльями, опущенные уголки рта - сейчас он был особенно похож на гусака, который, казалось, злобно зашипит. Он сел на стул перед столом. Не глядя на него, Ромеев с непроницаемым видом сказал:

- Восстание накрыто. Весь город вычистили. Урало-Сибирский комитет в руках у нас.

Вчера около трех пополудни они с Павлениным, как требовал план

выступления, были в депо, где скапливалась дружина боевиков. Внезапно появились чехи. На Егора, рванувшегося в тендер паровоза к пулемету, вдруг прыгнул сзади его товарищ, подсек ловкой подножкой и, упирая в хребет ствол пистолета, сдал легионерам.

Когда ошеломление отошло, Павленина скрутила жалость к себе, он изводился, осуждая себя за доверчивость, проклиная вероломство врага.

Теперь он сидел напротив контрразведчика, подавленный до глухоты ко всему, кроме одного... На мертвенно-сером лице выделялись поры, оно казалось вырезанным из старого ноздреватого камня. Безжизненным голосом, не шелохнувшись, он как-то механически пробормотал:

- Показания давать?

В ответ услышал равнодушное:

- Потом дашь - на случай, если мы чего-то еще не знаем.

Раздался стук в дверь, Володя крикнул:

- Ага, давайте!

Два пожилых, царской службы, надзирателя внесли судки, от которых шел парок; запахло дразняще вкусно. Дыхание арестованного стало болезненно-учащенным. До чего же хотелось жить! Он таращился на то, как накрывают на стол. Ромеев сказал без выражения:

- Это тебе обед из ресторана.

В тарелку налили горячую уху из лососины, на блюде появилась часть тушеного гуся с капустой; нарезанный горкой белый хлеб был накрыт накрахмаленной салфеткой. Ромеев обвел яства пренебрежительным взглядом, сделал рукой приглашающий жест:

- Сбылась твоя мечта, Егор Николаич!

У Павленина застучали зубы.

- Зачем так-то тешиться, Володин, или как вас...

Володя сказал невозмутимо, что он не тешится, что он просто чувствует "человечность" - ведь они, как-никак, успели сдружиться. В его силах оказалось удовлетворить мечту Павленина, он заказал обед за свой счет.

- И ничего, кроме этого, не ищите, говорю вам честно, - обратившись на "вы", заверил он с ноткой сердечности.

Арестованный смотрел пытливо. Его хотят купить лаской, чтобы выудить у него все? Но у контрразведки имеются более простые безотказные средства. Станут они возиться, угождать ему обедом...

У Егора затлело подозрение, что он нужен Володину для некоего его собственного, шкурного, тайно вынашиваемого плана.

Мысль подбодрила, и тотчас всколыхнулся голод. Он схватил хлеб, жадно хлебнул из ложки ухи, заговорил и развязно, и заискивающе:

- Как приметили-то вы, что я вчера сказал насчет хлеба под салфеткой. А такого сермягу разыграли! Вроде как на мою барскую замашку рассердились...

Ромеев молчал, и арестованный продолжил:

- У простого-то тоже человека - и понимание, и вкус на хорошее. А то нам с вами не хочется приличного? Мы - люди схожие. - Он из осторожности умолк.

Володя прервал молчание, дружелюбно обронив:

- Да вы ешьте, ешьте, Егор Николаич.

Павленин быстро покончил с ухой, схватив руками гусятину, хищно отдирал зубами мясо от костей, маленький подвижный подбородок залоснился жиром.

- Как вас называть, не знаю...

- Владимиром Андреичем.

- Я вам рассказывал, Владимир Андреевич, еще в начале нашей дружбы... - последние слова Егор выделил, - как я подростком пятнадцати лет трудился на шерстомойках. Таскал целый день мокрую шерсть. Получал миску щей да дневной заработок вот какой. Мог я на него купить булку, селедку и стакан молока. Такая была моя судьба. Думаю, что и вы как сыр в масле не катались.

Павленин выждал, обгладывая гусиную ножку, заговорил опять:

- У такого человека, как вы, с вашей головой и угнетенного происхожденья... если б, к примеру, обчество и порядок без белой власти... могла бы быть замечательная жизнь.

Ромеев негромко, словно вскользь, заметил:

- Агитируешь?

Упираясь локтями в стол, нависая над тарелками, Егор подался к Володе:

- Отступают ва... - он хотел сказать "ваши", но осекся и поправил себя: - э-э, белые! Да сколько партизан в тылу - кому знать, как не вам. Душою Сибирь за красных! Проигрыш белым и никак иначе. - Лицо его сделалось хитрым, глаза пронырливо заблестели, он зашептал: - Не хочу я, Владимир Андреевич, чтобы вы бежали на чужбину! Умоляю, разрешите вам помочь... - Ему казалось, он правильно понял контрразведчика.

Тот, как бы сходясь с ним на одной мысли, бормотнул:

- Простят?

- Руку даю на отсечение! - выдохнул Павленин в озарении, что может спастись, и забывая, как мало сейчас стоит его рука. Добавил многозначительно: - Вы ведь не пустой к нашим придете... Вижу я, - высказал он с жаром, - не должны вы быть с белыми. Это ненатурально. Вы - наш!

Ромеев потупил глаза, словно скрывая внутреннюю борьбу.

- Ваш... не ваш... - сказал и точно забылся, выдержал паузу. - Происхождение мое... Нет у меня желанья его вам рассказывать...

Вдруг с искренностью произнес:

- Но, конечно, поскитался я по углам. Часто не был сыт. Городовой был для меня большая опасность.

Павленин возбужденно кивнул, как бы приветствуя то, что городовой представлял опасность для Володи. Тот продолжал:

- Жили мы с отцом под чужими именами - по глухим фатерам, по номерам...отец на каторге помыкался... правда, не за политику - за грабежи. Но для красных и это неплохо.

Егор охотно поддержал:

- Хозяева побольше грабят!

Внутри у Ромеева клокотало. Сказал через силу:

- Не надо мне поддакивать. Вы не знаете, что к чему. - Во рту было сухо, он сглотнул с усилием, точно пил что-то не проходящее внутрь: заметно двинулся острый кадык. - На отца, - в голосе зазвучало неуемное страдание, - за его самостоятельный характер напали свои же. В спину всадили финку и потом пыряли. Думали - кончился, бросили его под мост в канаву. А он сумел вылезти, дойти до номера, где меня поселил.

Мне было в ту ночь пятнадцать лет восемь месяцев, и на моих руках помирал последний, единственный родной мне человек.

Мучился он страшно... успел мне сказать: "Мсти всем ворам, всем преступникам мсти! Из них многие часто убивают своих, но с другими ворами работают заодно. А ты, - сказал он мне строго и верно, - назло будь не таким! Ты будь против всех преступных и против каждого преступника". С этим последним словом затих.

Схоронили его, продолжал рассказ Володя, за счет благотворительного общества, а мне надо было думать, где найти пожрать. То же общество посоветовало меня в артель, которая ставила каменные надгробья, могильные склепы или поправляла старые. Ну и подновляла часовни, церкви.

Уж потаскал, поворочал я камни, потесал их - мозоли лопаются, из нихсукровица течет, руки ею облиты, а работать надо: не пожалеет никто!

Проливал слезы - сказать не стесняюсь. Проливал - что послан в мир на такую долю, и жалел себя как! и ненавидел, кажется, весь мир.

А выпадет погожий, теплый день - работать полегче, - и благодаришь Бога. Обед, случится, дадут хороший - и уж радости сколько! Всего тебя это меняет, и тянет душой - чего б посмотреть невиданного?

Особенно я любил, когда переходила артель на новое место: вот тебе и другая церковь, и кладбище другое, да если это летом - ух, привольно-то! жарко, облака белые громоздятся горами, а меж них солнце так и шпарит, по всему кладбищу вишня разрослась, ягоды наливные краснеют. Идешь срываешь их и высматриваешь надписи по надгробьям. И вдруг встречается: "На поле брани он честь россов выражал". А то: "Он умереть вернулся в край отцов из той Венеции, где звался Львом России".

Обернешься на церковь: купол ее голубой точно белоснежной пеной умыт, золотой крест на солнце сияет, а дале - молочное облако встало пухлое, легонькое, и от тишины, от жара огненного так воздух и звенит... ох, как охота всю эту буйную зелень вокруг, кусты пахучие обхватить! И такая радость проберет - мир хорош до чего, и мир-то - Россия!

В Псковской губернии, в деревушке - глухие сосновые леса кругом, - поправляли мы церковку: беднее не бывает. Батюшка, совсем молодой, сам на своем поле и работал. Раз обтесываем мы камни, а он после службы спешит на огород полоть. И чего-то улыбается нам... А назад идет - несет мешок. Я, говорит, вам молоденькой картошечки накопал, сейчас матушка сварит...

И притащили с матушкой нам котел молодой картошки, укропом посыпана. Едим мы ее в тенечке - знойный вечер, душный, - и нельзя передать, как приятно мне от понятия: вот моя Россия! Батюшка этот - кудельки еще вместо бороды, матушка, не родившая пока что ни разу, бедная церковка, картошка: в охотку в такую, что и сейчас облизнешься... - Россия это!

С тех пор я увижу сараюшку, а рядом босого пацаненка - ему трех лет нет, а он уж работает, чтоб против голодухи выстоять: хворостиной отгоняет от грядки кур - так у меня внутри все переворачивается от боли России.

Павленин, не забывая приканчивать остатки обеда, поражался, какой хитрый, ушлый, заковыристо-опаснейший человек перед ним, время от времени кивал, даже зажмуривался, выказывая сочувствие Ромееву и восхищение верностью сказанных им слов.

Захваченный порывом высказать, высказать заветное, Володя торопливо, нервно вспоминал:

- В псковских же местах, при поместье на реке Плюссе, подновляли мы склепы. Кладбище родовое. Помещик пекся о нем - сам заметно уже пожилой, тучный, голова и бородка седые, а нос большой, розовый. Обходительный барин - рубашка на нем кипенно-белая, жилет белый, белыми же цветами расшитый, и летний белый пиджак. Ходил с тросточкой, говорил с сильным сипом, отдувался.

Мы во дворе обедаем, а он по веранде туда-сюда - топ-топ, топ-топ, тросточкой помахивает - своего обеда ждет. И очень нервничает, что повар что-

нибудь не так сделает. То и дело уходит в кухню к повару - до нас доносится

взволнованный разговор.

Обедать сядет на веранде, служит ему слуга - старик, а усы черные. Залюбуешься, как барин от нетерпенья крышки над кастрюльками приподнимает и обжигается, вскрикивает, пальцы облизывает. Станет есть - аж стонет, охает от вкусного, мычит и головой поводит.

Нам он велел сделать ему впрок надгробье, выбить золотом надпись: "Пределы ему не поставлены, ибо он дворянин России".

Наш старший над артелью осмелился спросить: как же-с, мол, извиняюсь, насчет пределов, когда человек-то ведь уже будет мертвый? А барин: пусть - мертвый, и хоть сорок раз мертвый, а, однако же, никаких пределов не признаю!

За эти слова я его прямо полюбил, и еще то мне затронуло сердце, что - не "русский дворянин", а - "дворянин России"! Не знаю, понимал ли он, как я: Россия может и немецкой, и американской быть. Она всех стран пространственней!

Ромеев вернулся мыслью к барину, заявив запальчиво:

- И никак мне не было обидно глядеть, как он обедает, и не брала зависть на его богатство.

- М-мм... - Павленин, прожевывая тушеную капусту, кашлянул и как бы доверчиво признался: - Не могу я чего-то понять: вы работаете до кровавых мозолей, куска досыта не едите, а он всю жизнь в счастье, на ваших глазах - такое роскошество и безделье, и чтоб вам не было обидно...

Ромеева залихорадило, он дернул головой, порывисто вытягивая шею, стараясь придать себе высокомерный вид.

- Ни понять, ни представить ты, конечно, не можешь, - сказал желчно, заносчиво: обращаться к Егору на "вы" ему надоело. - Ты смотришь на роскошь снизу, у тебя текут слюнки на богатый стол, а я смотрел на барина сверху, потому что я чувствовал... не буду тебе объяснять - почему, - но я чувствовал, что вроде как мог таким же богатым и даже богаче быть, но я вроде как от того отказался ради России!

И я бы по правде-истине отказался в действительном смысле.

А барин Россию любит, но не отказался ни от чего ради нее: не мог по

слабости, куда ему против меня?

То есть он слабый, больной росток в саду России, и я, как о ней целой, так и о нем должен печься!

- И как же мне тогда, - рассерженно и убежденно заключил Володя, - не смотреть на него сверху?!

Будь Павленин не в тюрьме под угрозой расстрела, его разорвало бы от хохота.

Он притворился, что всерьез принял услышанное; при этом воодушевляюще верилось: до чего ловко сумел он загнать в угол столь прожженного хитреца! Тому остается лишь нахально врать откровенную чушь.

Ромеев с презрением говорил:

- Ты плакал, что рученьки твои отмотались мокрую шерсть таскать, спинка изломилась и пожрать ты не можешь то, что у других на столе. А я камни ворочал, тесал их - ладони кровоточили! травил пылью легкие и мечтал не о том, чтоб в чистой сидеть конторе, печати ставить и чтоб мне из ресторана приносили обед. А я думал, что я могу и должен сделать, - он на секунду примолк, колеблясь, сказать или нет, - сделать, чтоб мне на надгробном камне написали - "честь россов выражал".

- Ну разве ж ты, - горячо, горестно вскричал Володя, - можешь понять - "Честь россов выражал"?

Егор спрятал взгляд, не посчитав нужным поддакнуть. Ромеев с трудом кое-как обуздал кипевшую в нем бурю и, приостанавливаясь, чтобы не сбиться, со снисходительно-усмешливым выражением задал вопрос:

- Разве б ты или кто другой... из всех вас мириадов таких же... мог бы пойти на смерть лишь за то, чтоб на его могиле было: "Он умереть вернулся в край отцов из той Венеции, где звался Львом России"? Или: "Пределы ему не поставлены"?

Сказано было со столь красноречивой интонацией, что Павленин не стерпел обиды:

- Я за свое пошел жизнью рисковать и средь первых был, - проговорил дрожащим от бешенства голосом, - и если так сошлось, что выхода нет - умру, на колени не встану!

Ромеев глядел в его бескровное, словно отвердевшее в решимости лицо, а Павленин высказывал жестко, грубо:

- Россия не мене родная мне, чем кому другому. Русский я. Но слова о России не обманут и не отвлекут от положения: одни в ней имеют и много, а другие - нет. Чтоб это поменять - шли, идут и будут идти на смерть!

Володя хотел ввернуть что-то саркастическое, но не получилось. Какое-то

время он молчал, усиленно подыскивая слова.

- Не можешь ты мне поверить, но я изъяснюсь. Чтоб кто не имел - стали иметь, нельзя прямо за это бороться! Толку не будет. Мировое устроение не переборешь. Надо бороться за другое - лишь тогда неимущие и заимеют!

Я это понял из слов отца. Его смерть была дозволена, чтоб он свои слова сказал и чтоб они повернули меня против преступников, подтолкнули мстить.

Но для этого я еще был зеленый, а пока повзрослел, мне было дано понять: надо мстить не только за отца. Надо мстить за Россию - преступникам России! Почему я и пошел проситься в сыск.

Павленин остро вдумывался: к чему он клонит? Соблазняет в провокаторы к ним пойти? Стараясь, чтобы вышло простодушно, сказал:

- Платили, думаю, в сыске не ахти сколько...

Ромеев ждал подобного вопроса, не взъярился, а с холодной надменностью ответил:

- Не уколола булавка! Как ты, конечно, думаешь, платили мне нескупо. А так как я служил с немалой пользой, то все щедрей платили. Квартиру нанимал в бельэтаже - не худшую, чем у отставного генерала. Спал с сожительницей на кровати из карельской березы. Дачу купил в Подмосковье, в Вешняках...

В голосе стало прорываться волнение:

- Шло мне, добавлялось и прибывало - потому что не за это я служил и не об этом думал. И когда честь потребовала - все это не удержало меня совершить! Что совершить - про то не тебе знать...

Уволили от службы, но я оставался при деньгах. Мог найти, как и прожить хорошо, и поднажиться. Но я взялся за тяжелое: открыл каменотесную мастерскую. Сам же тесал камень и учил подручных... Сожительница меня запрезирала. Женщина молодая, приятная и дорогая мне... Не захотела со мной более продолжать. У нее от меня были девчушка и мальчик, и я оставил ей дачу. Шестьдесят процентов скопленного записал на них, а самому пришлось помещаться с мастерской в сарае.

Бился-бился, а не шло дело, работники попадались пьющие, прохиндеи, клиенты в обиде всегда... так до большевицкого переворота и дотянул - тому должен, другому.

Володя вдруг смягчился, сказал улыбаясь, почти дрожа от теплого чувства:

- Зато как узналось про белых - я судьбу-то и понял! Начата белая битва за Россию. Вот на что я был послан, к чему меня жизнь подводила... в кошмарный час России - зрелой головой и всею испытанной силой - действовать за Россию!

- А ты считаешь, - с упреком, но без злости обращался к Павленину, - я - предатель. Дурочка! - с жалостливой иронией назвал Егора как существо женского рода. - Вернее меня нет.

Павленин думал с душащим возмущением: "Брешешь-то зачем так мудрено?.. А если ты когда-то в самом деле бабе и детям своим оставил дачу, то теперь на десять дач нажился. Чехи вон как грабят, а ты при них - с развязанными руками..." Сказал неожиданно легко, голосом, звенящим от безоглядно-злого подъема:

- Зовешь к вам в агенты? Попроще, покороче надо было! А историю свою щипательную сберег бы для семинариста, дьячкова сынка...

Павленина захлестнуло пронзительно-страшное и вместе с тем торжественное чувство гибели, он спешил высказать :

- Я слушал твои сопли - думал: ты, как фасонная блядь, модничаешь и крутишь вокруг того, чтобы со мной к нашим бежать. Потому что - вашим каюк! - он весь подобрался, стремясь произнести с предельным, с неимоверным

сарказмом: - А ты меня-а-а, хе-х-хе, меня-а-аа! к вам в шпики тянешь, ха-ха-ха... - прохохотал деланно, тяжело и с заледеневшими в ярости глазами будто прицелился в Ромеева: - Не знаю, какой ты, хи-хи, ве-ерный... Но о себе скажу: я - своим верный!

Володя с внезапной простотой сказал:

- А я это знал, Егор Николаич. Я тебя до нутра видел - ведь ты со мной был очень откровенным. Видя твое доверие, и другие ваши мне вполне доверяли. От твоей доверительности, от твоей пользы и происходит моя человечность к тебе - конечно, в отмеренной позволительной степени.

Боясь сломаться, размякнуть, арестованный понудил себя со злобой выдавить:

- Ври, ври...

Ромеев, словно не услыхав, говорил:

- Про твой страх смерти и что в бою не бывал - знаю от тебя же. И потому оцениваю, сколького тебе стоит со мной держаться и говорить такое. Я всегда чувствовал твою силу - и поэтому должен был сказать перед тобой о себе. Твое дело не верить - а я открылся.

В агенты же я тебя не тяну и не хотел. Сам знаешь - из ваших найдутся не один и не два. - Он выдвинул ящик стола; стол достаточно широкий, и сидящему напротив Павленину не видно содержимое ящика. В нем под листом бумаги - револьвер со взведенным курком.

Володя протянул арестованному бумагу, карандаш:

- А показания ты все-таки дай.

Егора оглушило смятение. Силу мою чувствуешь? Так чувствуй! Написать: "Я - большевик, от своих убеждений не отказываюсь, белого суда не признаю..."? "Смерть белой сволочи!"?

Или потрафить им? словчить, написать про то, что они уже и так знают, посмирнее написать... Заменят расстрел отправкой на Сахалин, у них это бывает...

Он сжимал карандаш, силясь думать спокойнее, напряженно склонился над листом бумаги, а Ромеев незаметно опустил руку в ящик стола, взял револьвер; не вынимая его, тихонечко выдвигал ящик на себя и вдруг неуловимо приподнял наган и выстрелил.

Павленин ничего не успел увидеть. Пуля угодила ему в лоб над левым глазом - тело мягко свалилось на пол, стул шатнулся, но не опрокинулся.

Выскочив из-за стола, едва удерживая в затрясшейся вдруг руке револьвер, Володя, готовый стрелять еще, заметался над телом. По нему прошла легкая судорога. Павленин был мертв.

Унимая себя, Володя мысленно вскричал: "Это только и мог я для тебя сделать". Он избавил арестованного от муки ожидания, от процедуры казни.

17.

Унимая себя при виде воровства, царящего в тылу, сопротивляясь муке отчаяния, Володя мысленно повторял себе: на фронте есть смелые, честные,

гордые - и ради них избавлена будет от казни Белая Россия.

Умиленно берег в памяти день, когда вдруг встретился в Омске с Сизориным.

Ромеев был в парикмахерской - с молодости держался привычки хоть изредка, но бриться у дорогого парикмахера. Его брили, а он уловил в себе беспокойство от чьего-то взгляда. Увидел в кресле поодаль тощего, недужно-бледного солдата, глядевшего счастливыми глазами.

- Дядя Володя!

С Сизориным в парикмахерской был приятель, они зашли обрить головы - замучили вши.

Когда Ромеев и два молодых солдата вышли на летнюю полуденную оживленную улицу, по которой проходило немало хорошо одетых людей и чуть не через каждые десять шагов попадались кофейни, чайные, рестораны, Сизорин фыркнул, всплеснул руками, стыдливо согнулся в извиняющемся смехе:

- Парикмахер только стричь - а вши как посыплются!.. Он покрывала меняет и бросает, меняет и бросает, а они сыплются... Позорище! - заключил парень весело и с наслаждением провел пальцами по глянцево-голому черепу.

У его товарища череп был странно удлиненный от лба к затылку - походил формой на дирижабль. Сизорин представил этого долговязого, поджарого юношу как Леньку из Кузнецка - добровольца 5-го Сызранского полка. Ленька выглядел не лучше приятеля.

Они сегодня вышли из госпиталя. Раненные, оба еще и переболели тифом, и им дали освобождение от службы на полгода. Вручили им и деньги - солдаты подсчитали, что хватит их, если иметь в виду только еду, лишь на неделю. А где они будут жить? Врач посоветовал проситься на поезд американского Красного Креста. Случалось, американцы брали выздоравливающих белых солдат санитарами или просто так, отлично кормили, обмундировывали и даже обещали взять в Америку.

Сизорин, захиревший, изможденный до полусмерти, вдруг заразительно рассмеялся. Вероятность очутиться в американском поезде, где все блестит чистотой, где вдоволь сливочного масла, засахаренных сгущенных сливок, а к мясному супу дают еще и копченую колбасу, представилась солдату неправдоподобно-комичной. Его товарищ хохотал вместе с ним.

Не поняв сначала этого веселья, Ромеев сказал:

- А почему не попроситься? Я знаю - они берут. Они - христиане, а по вашему виду все понятно...

Сизорин, справившись, наконец, со смехом, немного обиженно объяснил:

- Да мы в этом поезде со скуки подохнем! - тут лицо его сделалось строгим, он хотел произнести сурово, но вышло растерянно и вместе с тем поражающе искренне: - "Попроситься"... Мы столько прошли... мы... и - проситься?

Его спутник как бы жадно схватил что-то невидимое:

- Нам бы снова трехлинеечку в руки!

У друзей было решено сегодня же ехать на фронт в свои части.

Ромеева до слез пробрало от щемящей жалости и уважения. Он повел ребят кормить - но не в ресторан: не то состояние души, чтобы сидеть среди ресторанной публики. Он нашел наклеенное на стену объявление: "Обеды на дому".

Их впустили в бревенчатый флигель в глубине двора, в некогда небедную, а ныне жалкую комнату, куда из кухни было прорезано окно в стене. Хозяйка, вдова значительного в свое время местного чиновника, боролась за существование: собственное и детей-подростков.

Гостям принесли, как хозяйка назвала их, "домашние щи", в которых оказалось чересчур много капусты и совсем мало говядины, подали рубленые котлеты, открытый пирог с подозрительным фаршем.

Главное - они остались в комнате одни, никто не мешал им говорить...

Ромеев узнал из рассказа Сизорина, что Быбин погиб от ранения в живот, промучившись около суток. В бреду он поминал шурина, убитого за месяц до того, бормотал, что они в честь встречи "раздавят баночку".

Сизорин описал, как изменился Шикунов: показывал себя рьяным служакой, его произвели в прапорщики - и он стал неприступно-властным, строит из себя "военную косточку", раздобыл перчатки тонкой кожи и летом не снимает их.

Лушин, всегда носивший усы, зарос до самых глаз бородищей, все так же

ухитряется находить выпивку, все так же охотно, подолгу рассуждает.

Ромеев слушал с видом человека, который мучительно колеблется. Вдруг решился - стал рассказывать о себе...

Отложив служебные дела, повел ребят на берег Оми, там давали напрокат лодки; он катался с ребятами на лодке и описывал свою жизнь...

Потом пошли в привокзальный сад, прогуливались и сидели там на скамейке, пили морс, а он все рассказывал... Повторял, что грешник, однако есть у него одно: на эту войну он пошел, как на библейский брачный пир и, "как и вы, великое юношество России, вошел в брачной одежде!"

Многие же пошли на войну "не в брачной одежде", и к ним будет отнесено то, что в библейской притче сказали подобному человеку: "Друг, как ты вошел сюда не в брачной одежде?" Он же молчал. Тогда хозяин велел связать ему руки, ноги и бросить его во тьму внешнюю".

Сизорин и его товарищ не поняли этой ссылки на Библию, даже как-то и не задумались. Пора было прощаться. Когда Ромеев ушел, Ленька под сильным впечатлением проговорил:

- Такой непреклонный к самому себе человек! Если б, к примеру, он иногда напивался и голый на четвереньках лаял, как собака, - я бы его все равно уважал.

Сизорин убежденно согласился.

- Большой человек! - с твердостью сказал он. - Великий человек!

18.

То было в августе девятнадцатого...

А в феврале двадцатого поезд чешской контрразведки отбывал из Хабаровска на Владивосток. Позади остался Иркутск, где кончил жизнь проигравший Колчак. Эшелоны англичан, французов, чехословаков тянулись в Приморье, там держалась еще белая власть.

Майор Котера распорядился пригласить в купе Ромеева. Капрал Маржакнатащил с поезда любезных англичан запас джина, и майор, питавший симпатию к Володе, хотел обрадовать его.

Володя, впрочем, в последнее время и без того пил - правда, не английский джин, а продававшуюся на станциях китайскую самогонку. Пьяный, он, против обыкновения, часто брился: на землистом, с синевой под глазами лице багровели порезы.

Котера приветливо глядел на вошедшего:

- О-о, какой мы горки! Садись, выпей джин, он сладки, и ты перестанешь быть горки.

Ромеев медленно от старательности поклонился и чопорно (а как иначе держаться при таком виде уважающему себя человеку?) уселся напротив чеха. В то время как тот улыбчиво наполнял его стакан густовато-маслянистым пахучим напитком, Володя приглушенно, чтобы не так была заметна горячечная надежда, спросил:

- Может, еще будет контрудар? Может, хоть Сибирь пока от них отстоим?

Офицер молчал, пододвигая ему стакан, наливая себе, сделал Маржаку знак распорядиться насчет свиного жаркого, наконец неохотно ответил:

- Нет, дрогой, это вже конец полный.

Володя пил и, страдальчески кривя простонародное худощекое лицо - точь-в-точь мужик, которому костоправ накладывает лубки на поломанную ногу, - жаловался: как работала контрразведка! сколько подпольных большевицких организаций было раскрыто, сколько переловлено красных! И, несмотря на всеэто, - поражение...

Котера раздумывал: этот хитрый, ловкий человек притворяется? Неужели при его наблюдательности мог он не понимать того, что давно знали чехи: белые проиграют?

Майор возразил собеседнику: чешская контрразведка не потерпела поражения. Легионеры понесли очень мало потерь (потери их, главным образом, от тифа), возвращаются на родину организованно, не без удобств, и увозят в сохранности все то, что им нужно увезти.

Володя с ехидством повторил слова чеха:

- Увозят все то, что им нужно. - С пылом, с болью воскликнул: - Но я ведь не за то служил! Я за белую победу служил!

Котера лукаво усмехнулся:

- Про то в твоем кабачке, в Праге, рассказывать будешь, будут слушать тебе русские эмигранты.

Ромеев сидел в немом непонимании; наконец сказал:

- В каком кабачке?

Офицер, не раздражаясь на его кокетство, терпеливо ответил: в том кабачке, который он поможет Володе открыть в Праге.

- За твои тысяч десять долларов, - пояснил Котера. - Золото, камни... все то мы в Европе обратим на доллары.

Ромеева раздирали колебания: сдержать обиду? С губ сорвалось:

- Нет у меня.

- Говорить можешь, страхов не надо, - как мог дружелюбно увещал майор. - Семь-восемь тысяч?

- Нисколько нет! - Володю взвинтило, он стал вдохновенно доказывать, что "на эту войну пошел по-чистому", что к его "ладони крупинки не прилипло", что "в том и виделась ему идея: чтобы среди белых оказались люди, какие

досконально по-честному, безвыгодно пошли - и заради их чистого и пошлется победа Белой России".

- Но, - сокрушенно, почти с рыданием выдавил Володя, - видать, было мало таких людей.

Котера слушал, слушал и прервал:

- Тебе очэн много власти бывало дано! Я мой нос в твои дела не ставил! Не бойся, что теперь отнимать буду твое. Я уважаю трофеи, я сам имею мои трофеи. - Офицер искал русские слова, чтобы доходчивее выразить: с его стороны нет и намека на желание присвоить добычу Володи.

- Я тебе европейский чоловек! - убеждающе заявил Котера, подчеркивая, как важно право собственности и как уважаемо им.

Ромееву стало душно, в голову бросилась кровь, потянуло бить бутылки, стаканы, он остервенело закричал:

- Не такой я-а-ааа! Не бер-ру-ууу!!!

Поезд тронулся на восток. Был морозный ветреный полдень, за окном проплывал заснеженный пригород Хабаровска, выстуженные, со сверкающими наезженными колеями улицы, застроенные домами из темных кондовых бревен.

Солнце ударяло в окно щедро протопленного вагона, и бутылки с джином на столике зеленовато, мягко блестели. Маржак, по приказу майора, притащил имущество Ромеева - единственный чемодан. Володя встал посреди купе, развел в стороны руки:

- И меня обыщите!

Котера кивнул Маржаку - тот старательно обыскал русского, потом вывалил на пол содержимое его чемодана. Ни доллара, ни колечка позолоченного не нашлось. Было лишь выданное чехами в рублях жалование за последний месяц.

Котере вспомнился русский старик, который деревянной колотушкой толок вареную картошку вместе с кожурой, залив водой, ел с удовольствием, был весел. Стоящий напротив Ромеев сейчас вот так же весел...

Нет, не так - он весел торжествующе. Его кричащая варварская гордость вдруг взбесила Котеру. Он осаживал себя, но русский продолжал смотреть с разнузданно-дерзким вызовом дикаря-повелителя (он - никакой не повелитель!). И майор приказал выбросить его из вагона.

- Все тоже монетки! - выкрикнул в ярости, матерно ругаясь по-русски и желая сказать, что велит вышвырнуть и "манатки" Ромеева.

Паровоз, сильно изношенный за время войны, тащил состав со скоростью рысящей лошади, и Володя упал в снег без вреда для себя. Неподалеку валялись его чемодан, полушубок, кроличья шапка.

Он шел назад в Хабаровск, омертвело-жестокий, как старый убийца, которого много дней травили в лесу собаками, в кармане ощущалась полновесная тяжесть револьвера, мозг сверлило: "И велел бросить его во тьму внешнюю".

19.

Минуло несколько месяцев. Иржи Котера теперь отвечал за безопасность чехословаков и сохранность их грузов во Владивостоке. Ожидая отплытия в Европу, легионеры жили в вагонах, загромождавших запасные пути станции.

Помимо чехов, город патрулировали американцы, японцы, русские белогвардейцы, но это не гарантировало от ограблений. Когда взгляд Котеры останавливался на дюжем парне-смазчике, на слесаре депо или просто на каком-нибудь оборванце, майор думал, что, вероятно, ночью он крадется под составами, чтобы ломиком сбить пломбу с вагона, набитого собольими шкурками.

Была жаркая середина лета. После обеда Котера перешел из вагона на устроенный перед ним помост под тентом, где стояло дорогое мягкое кресло, которое еще недавно красовалось в богатом русском доме. Белобрысый Маржак, щуплый, бодро-юркий, точно молоденький петух, принес кофе. Котера пригласил капрала за столик, у них были непринужденные отношения.

Говорили о происшествиях минувшей ночи: ограблен склад мануфактуры русской торговой компании, раздет донага американский лейтенант, возвращавшийся из казино... Маржак поворачивал голову вправо, острые, в белесых ресницах глазки следили за подростком, что топтался у эшелона напротив, заговаривая с легионерами. Паренек запускал руку в карман штанов, бережно доставал что-то и показывал чехам.

Котера, который, как и капрал, заметил его, с требовательным вниманием взглянул на подчиненного. Тот ответил на немой вопрос:

- Предлагает краденые украшения.

Оба одновременно улыбнулись: они подумали о Ромееве. Котера обронил:

- Ты чему-нибудь научился у Володьи?

Капрал понял начальника и с готовностью встал.

Когда парнишка, распродав товар, пошел со станции, торопясь отнести выручку тем, кто его послал, и получить награду, следом потянулся "хвост".

За подростком проследили до барака в глуши пристанционной слободки. Вскоре строение окружил взвод легионеров. Ворвавшись в барак, они застали там компанию пьяных и полупьяных людей; одни, сидя на подушках, брошенных на лоснящийся от сырости земляной пол, играли в карты, другие, сгрудившись вокруг стола, ели и пили. Кто-то из компании выстрелил, и тогда чехи перебили почти всех.

x x x

Котера прогуливался между составами по чистой, посыпанной свежим песком дорожке. Завидев бегущего капрала, заинтересованно остановился.

Маржак, который, казалось бы, не отличался эмоциональностью, на этот раз не в силах был стоять, как положено, перед начальником. Сделал шаг к нему, еще шаг и, оказавшись почти вплотную, облизывая губы, выпалил:

- Там был Володья, господин майор!

Котера, мгновенно подобравшись:

- Он жив?

Капрал ответил "да". Он узнал Володю в человеке, что, пытаясь спастись, бросился к окну барака. Маржак ударил его прикладом и весьма вовремя заслонил своим телом: легионеры пристрелили бы его.

Майор, желая скрыть возбуждение и потому понизив голос, поинтересовался, жив ли подросток?

Нет, услышал он, парнишка убит. Пока жив лишь один раненый: когда все было кончено, он вдруг подал признаки жизни, но никто из чехов уже не захотел добивать его.

Котера взбежал на свой помост и, сосредоточенный на какой-то мысли, ходил взад-вперед. Наконец он опустился в кресло. Капрал докладывал: компания в бараке - обыкновенные бандиты; тела покрыты татуировками, в

карманах, помимо колец, серег, часов, найдены вырванные у людей золотые

зубы.

Выслушав с въедливым вниманием, майор сказал:

- Человек хорошо служил нам, принес немало пользы, а оказался вместе с каторжниками... Что значит варварство. Мы спасли его, мы ему доверяли, мы дали ему власть, а он был коварным гунном.

Маржак стоял и думал, что тогда, в вагоне, не надо было поить Володю джином, а если уж майор напоил его, то мог бы и снисходительно отнестись к речам пьяного человека. Сейчас Володя был бы с ними, вылавливал бы всех этих бандитов и партизан.

Котера, после того как он приказал вышвырнуть Ромеева из вагона, чувствовал неприятные сомнения, пожалуй, даже угрызения совести. Он оправдывал себя, вспоминая наглую гордость Володи - "этот цинизм", как обозначал он мысленно. Однако гадкий осадок не исчезал.

Зато сейчас стало ясно: он был совершенно прав! Как бы рассуждая сам с собой, Котера произнес при Маржаке, произнес словно обрадованно:

- Я еще никого не презирал так! Я даже не думал, что кто-то может быть так презираем.

Капрал спросил, что делать с Володей и с раненым бандитом: отправить в тюрьму?

Майор поразмыслил. Тюрьма переполнена арестантами и потому неподходяща для задуманного.

Неподалеку чешская комендатура занимала здание с обширными подвалами. Подвалы были настолько сыры, что под склады их не использовали и они пустовали. Вот куда следует поместить Ромеева и его раненого сообщника...

20.

Маржак, держа в руке шипящий газолиновый фонарь, спускался по крутым полуразрушенным ступенькам, освещая путь майору. Нагнувшись под низким каменным сводом, с которого капала вода, они вошли в подвал, где тяжелая влага густо висела в спертом, смрадном воздухе. Полчаса назад солдаты, по распоряжению майора, принесли сюда железную кровать и соломенный тюфяк для раненого. Ромееву поставили табурет.

Неровный яркий свет фонаря выхватил из темноты страшное лицо Володи - белое как известь, в исчерна-багровых ссадинах, с запекшейся под носом кровью. К всклокоченным густым волосам прилипли паутина и какой-то сор, глаза смотрели дико.

Отсветы пламени падали на Котеру - Ромеев узнал его, но не встал с табурета. В усмешке обнажились зубы, арестованный проговорил с тоской и с мертвящей шутливостью:

- Ах, не чаял свиданьица...

Офицер, стройный, ладный, стоял, заложив руки за спину. Звучным голосом, с издевкой и вкрадчивостью, сказал:

- Как ты мог быть с этим людями, Володья?

У того голову сводило колотливой болью: от удара прикладом и потому, что последние месяцы каждодневно пил самогонку. Было горько, тошно. Он в

отчаянии заговорил и, казалось, заговорил лишь затем, чтобы не завыть:

- Как охотники в лесу пса бросают от дури, от куражу, так и вы со мной... Обычного пса звери сжирают, ну, а я со зверьми за зверя стал. Промышляли в Хабаровске, потом сюда подались - здесь добычливее. Чего ж, прощенья теперь просить у вас, что не дался волкам в утробу?

Котера дождался, когда Володя договорит, терпеливо выдержал паузу и спросил:

- А как же то, чтобы служить без корысти Белой России?

Ромеев резко, с силой закачал головой из стороны в сторону, ожесточенно ударяя кулаками по коленкам:

- Ага! ага... попали в самое-самое... срезали! Убили наповал... Да чего - хуже, чем убили. Ох, и подело-о-ом! - Он вдруг застыл и надсадно, в исступленном страдании, стал как бы исповедоваться:

- То, как я Россию и себя понимаю: то ж ведь - тайна! А я тайну перед чужим пластать стал. За то и кара мне. Сговорился с чужим работать - работай, добывай пользу для своего дела. Но не открывай чужому потаенного, русского! А я открыл - размечтался, ишь. От безмерного мечтанья это... Белая Россия есть мечта потаенная. Иное же - смурная Расея. В Расее мечтательному человеку одно из двух: либо голубем быть сизогрудым, либо бандитом.

Котера вдруг указал на кровать, на которой чернела лежащая фигура:

- Отчэго он мертвый?

До Ромеева, захваченного своим, вопрос дошел не сразу. Когда чех повторил, он бросил:

- С чего вы взяли? Жив он.

Фигура на кровати пошевелилась - хрустнула солома в тюфяке; грубый голос потянул с фальшивым смирением:

- Господа-а, а, господа-аа... прислали б перевязать меня. Я вам сгожусь.

Майор приказал Маржаку осветить лежащего. Мужчина на кровати - плешивый, отталкивающего вида - принялся стонать и просить снисхождения; было заметно, что у него нет передних нижних зубов.

Котера зачем-то наклонился над ним, пристально рассматривал, совсем не по-командирски топтался на месте. Куда ранен человек? Тот тягуче, обессиленно ответил:

- В башку стукнуло - кажись, рикошетом пуля... И плечо прострелено левое... вроде не задета кость-то... Мне б перевязочку...

- Как вы не мертвы с потери крови?

Раненый, пристанывая, повернулся на тюфяке, указал здоровой рукой на Ромеева, сидевшего на табурете:

- Он замотал мне... Портянку разорвал и замотал... Господин офицер, мне бы от фершала перевязку! Я... - мужчина с хитрым выражением продолжил: - Я квартиры знаю, где прячутся, кто нападают на ваших. Всех укажу!

Ромеев без интереса слушал разговор чеха с раненым, но вот в мозгу ворохнулось... Он обратил внимание, что у Котеры какой-то не свойственный ему недоумевающе-раздраженный, обескураженный вид.

Смотря на Володю, майор обращался к лежащему на кровати:

- Хорошо, тебя перевяжут! Но скажи, много вы делали грабежа вон с ним? Он делал?

Мужчина хныкающе пробормотал:

- Делали... И он, конечно.

Котера топнул ногой в замешательстве, в непонятном возмущении, у него вырвалось:

- Зачем тогда он тебя перевязал, а не... - не договорив, выругался по-чешски.

Володя привстал с табуретки, присвистнул, жгуче блестя глазами:

- Ах, вон чего-оо! А я-то не понимал...

В подвале сгустилась наэлектризованно-клейкая тишина. Ее рассек голос Ромеева:

- Завидная у вас, господин майор, память. Умно ж вы запомнили наше знакомство в Самаре... - он не щурился в резком свете газолинового фонаря, в голосе была не идущая к его виду и ко всей обстановке странная властительная твердость. - Думали, я, как те большевички-лазутчики, своего придушу, чтоб в жизнюшке этой остаться? Вот чем хотели меня припечатать! Как я вас донял, что покою не знаете, не припечатав-то!

Улыбаясь в надменном, в каком-то отрешенном спокойствии, Ромеев произнес:

- Какой я есть, про то знают Бог и Ангел-хранитель России. А вы, господин майор, - дурак!

Фонарь дернулся в руке Маржака, капрал попятился. Котера с неотвратимой рассчитанностью движений расстегнул кобуру, достал мощный армейский пистолет, оттянул затвор и дослал патрон в патронник. Не сводя потускневших глаз с Ромеева, слегка склонился к лежащему на кровати:

- Отвечать мне! Он убивал чешских легионеров?

Раздался громкий, унылый стон.

- Убивал?

Мужчина заговорил жалующимся, ненатурально-скорбным голосом:

- Вы спросили, и вам я скажу все. Вас я не обману! Он...

Котера выстрелил в упор в говорившего. Суетливо отскочил от кровати, прицелился и еще раз выстрелил ему в голову. Потом яростно заорал на Маржака, чтобы тот повыше держал фонарь, черт его дери! Он стремительно бросился прочь, а капрал бежал сбоку, освещая дорогу.

21.

Ромеев заметил, что в подвал просачивается свет. Нагнувшись и пройдя под сводом к выходу, увидел, что дверь наверху открыта. Устремившись к чистому воздуху, не задумываясь - по нелепой ли случайности оказался он не

заперт или же тут какая-то каверза - поднялся по выщербленным ступеням,

шагнул наружу.

Он был во дворе комендатуры. Шагах в пятнадцати, у входа в здание, стоял часовой, привычно-гладкого вида чех. Часовой взглянул на Ромеева и не крикнул, не вскинул винтовку.

Володя торопливо, ненасытно дышал. Перед ним серело пустое пространство мощеного двора. Кирпичная стена отделяла двор от улицы, ворота были приотворены. Над стеной, над растущими за нею деревьями, что раскинули ветви в густой недвижной листве, - высоко, необъятно излучало тепло красно-розово-желтое закатное небо.

За воротами стоял кто-то спиной к двору: были видны плечо, локоть, сапог. Ожидая выстрела в спину, Ромеев - спеша в смерть - напружиненно-деревянной поступью двинулся к воротам. Тот, кто стоял за ними, повернулся и шагнул внутрь. Это был Маржак, в опущенной руке он держал револьвер.

"Ага! - словно кто-то с ледяной ясностью сказал Ромееву. - Вот так оно сейчас будет!" Он не остановился - его пронизывало: "Идти как шел или броситься на пулю?"

Чех вдруг раз за разом выстрелил в воздух. Маленький, щуплый, но уверенно-непринужденный капрал жизнерадостно глядел на подходившего Ромеева:

- Тебе в честь салют, Володья! Иди на свободу - приказал господин майор! - и обеими руками указал на открытые ворота, кланяясь с веселой церемонностью.

Не веря и мучительно чувствуя бесполезность охватившей злобы, Ромеев как бы одним духом прошел мимо посторонившегося Маржака на улицу. Тот

позвал за спиной:

- Стой на секунду!

Он сделал шаг-второй, третий и обернулся. Белобрысый легионер улыбался с неподдельным, ребячливым радушием.

- Очэн мы уважайм тебе, Володья! - и снова выпалил вверх.

*Так с 15 августа 1918 стала называться Народная Армия Комуча. Комуч - Комитет членов Учредительного собрания (Прим. автора).

Повесть идет второй, после "Грозной птицы галки", в сборнике под общимназванием "Комбинации против Хода Истории".

________________________________________________________________________ __________

Игорь Гергенредер.

Парадокс Зенона

© Copyright Игорь Гергенредер

Email: igor.hergenroether@epost.de

Date: 19 Nov 2000

Сборник "Комбинации против Хода Истории", повесть 4.

1

Они сторожким уторопленным шагом входили со двора в кухню гостиницы. Во вместительных котлах клокотал невнятный говорок, сладковато-удушливо пахло варящейся старой кониной. Впереди группы шел низкорослый мужчина, прятавший правую руку под отворотом тяжелого, лоснящегося на локтях пальто. Он выразительно погрозил левой рукой поварам и прижал к губам указательный палец. В колких глазах человека, что так и шарили по сторонам, застыло испытующее недоверие. Грубые сапоги с негнущимися, точно на деревяшку натянутыми головками, усеивали пол ошметьями липкой закрутевшей грязи.

Это был старший в группе разведчиков: так весною восемнадцатого года именовались чекисты. Оренбургская ЧК заполучила наводку: в гостинице "Биржевая" поселился немалый голавль... В ЧК предположили, что это - правый эсер Саул Двойрин, "заклятый фанатик", который уже несколько месяцев неуловимо действует против пролетарской диктатуры.

Разведчики "черной" лестницей, пропахшей мышами и помойкой, вышли на второй этаж и замерли в коридоре у нужного номера. Старший направил на дверь матово блеснувший браунинг, левой рукой легонько нажал на нее - не поддалась. Парень в кубанке со срезанным плоским верхом, присев перед дверью, глянул в замочную скважину и жестом пояснил старшему, что изнутри вставлен ключ.

Трое на цыпочках, неуклюже вывертывая пятки, отступили от двери и разом кинулись на нее: однако замок выдержал. В комнате чутко ворохнулось движение: когда чекисты вторично обрушились на дверь, за нею негромко, но пронизывающе-тяжко и часто захлопало. Один из разведчиков круто повернулся, будто желая прыгнуть прочь: судорога прокатилась от его плеч через все тело к ногам, и он распластался на ковровой дорожке.

По двери бежали дырки, трескуче выметывая древесное крошево, крупинки краски. Вышибли ее с третьего раза - в плотном синеватом чаду всплескивали искристые вспышки; чекист в кубанке упал набок и с нутряным, смертным стоном вытянулся.

- Бо-о-мба!!! - вскричал другой, отскакивая в коридор.

Из комнаты катилась с жестким постукиванием граната - продолговатая, с небольшую дыньку, вся в рубчатых шестигранных дольках. Разведчики инстинктивно отвернули головы, заслоняясь руками; граната не взорвалась.

Старший зацепил стреляющего: тупоносая пуля браунинга раздробила ему кость над правым локтем - многозарядный пистолет громыхнул об пол. Раненый упал на грудь, схватил его здоровой рукой - и был убит в упор очередью выстрелов. Старший чекист, с хищным пристальным вниманием и все еще с опаской, нагнулся над умершим, упер руку в его плечо и вдруг рывком перевернул тело.

- Это ни х...я не Двойрин, еб... его мать! - заматерился пронзительным тенорком и стал обыскивать труп.

Саул Двойрин, создав в городе белое подполье, развивал многообещающие связи с Дутовым, чьи малочисленные соединения были оттеснены красной гвардией к верховьям Урала. Стремление возвратиться в Оренбург не покидало атамана.

В апреле восемнадцатого советская власть господствовала почти по всей России, однако имелись и те, кого не смирил большевицкий террор. В оренбургском подполье работали одаренные люди. ЧК пребывала в неведении о том, что пароль для красных застав куплен у служащего военно-революционного штаба. С вечера на заставах оказывалась неодолимо-приманчивая, злющая самогонка. Караульные не подозревали, кому они обязаны своим шалым несусветным счастьем.

Знали бы они, что в трех верстах, в тихой роще, приостановился белый отряд...

2

Солнце зашло, разлив над горизонтом жирный, красно-лиловый свет, который стоял недвижным маслом. Таявший днем снег слегка пристыл; туманная дымка, поднимаясь над скукоженными весенними сугробами, скрадывала очертания безлистых деревьев. В роще высилось немало вековых великанов, и от них веяло каким-то диким привольем. Около трехсот белых партизан сделали здесь привал перед набегом на город.

Вокруг одного из костров сидели на хворосте весьма молодые люди в солдатских шинелях, перехваченных узкими брезентовыми поясками. Ломаные отсыревшие валежины через силу горели копотным пламенем. Зато заставлял ноздри раздуваться дразнящий парок, которым курилось варево.

- А будь не говяжья тушенка, а сало свиное? Стали бы есть, Иосиф? - обратился один из юношей к другому - по виду, еврею.

- Идиотский вопрос! - ответил за него молодой человек с наметившимися черными усиками. - Давай-ка мы поедим, а ты один раз не поешь.

Тот, кто спрашивал, заявил:

- В свое время я вообще не буду есть мяса! Но сейчас не обо мне.

- Я понимаю, - сказал Иосиф, - вы хотите знать мои убеждения...

Он вступил в отряд только сегодня утром.

- Я пошел воевать, потому что согласен с моим дядей в одном...

Было известно, что его дядя штабс-капитан Двойрин - доверенный человек Дутова.

- Ваш дядя - правый эсер? - сказал спросивший насчет сала. Юношу звали Евстафием Козловым. Он худ, невысок, но широк в плечах. Его привлекательное лицо необычно: середина с коротким вздернутым носом как бы вдавлена, лоб и покрытый светлым пушком подбородок выступают. Изучающий взгляд Козлова уперся в Иосифа.

Тот подтвердил, что его дядя - давний социалист-революционер, участник терактов.

- Но мне не нравятся выражения в программе эсеров. Почему Россия будущего - это именно "трудящаяся Россия"? Почему к слову "интеллигенция" непременно прибавляется - "трудовая"?

- Молодец! Честно сказал, что работать не хочешь, - не то похвалил, не то поддел солдатик, сидевший сбоку от Евстафия. Фамилия его Агальцов, но зовут его Пузищевым. Он вовсе не толстопузый, он худ, как и Козлов, но когда стоит или идет, то отводит плечи назад и прогибает спину, выпячивая живот.

- Вы поняли меня узко и банально, - подчеркнуто вежливо ответил ему Иосиф Двойрин. - Труд, желание трудиться - глубоко личное дело. Если я сижу в беседке и обдумываю идею, кто может знать, тружусь ли я? Ревизоры?

- Дайте я пожму вам пять! - Козлов возбужденно привстал, обеими руками потряс руку Иосифа. И снова непонятно: взаправду ли это или для смеха.

- А как вы относитесь, - спросил молодой человек с усиками, - к... - он выдержал паузу, - к женщине у власти?

Иосиф, смутившись, наморщил лоб под взглядом юноши. Имя того - Димитрий Истогин. Он старше Козлова и Пузищева. Им по шестнадцать, ему на днях исполнилось семнадцать. Все трое - гимназисты из Бузулука.

- Я пошел воевать, - раздумчиво произнес Иосиф, - потому что согласен с моим дядей в одном: надо уничтожить национальное, религиозное, правовое и этическое неравенство...

- Этическое? - Пузищев прыснул. - Долой стыд, что ль?

- Думаю, - заключил Двойрин, обращаясь к Истогину, - что я ответил на ваш вопрос.

3

На городской окраине, у дороги, темнело, окруженное пустырем, приземистое кособокое строение. В недавние приличные времена это был кабак, ныне же здесь - красная застава. В избу набились караульные; снаружи к двери прислонился, зябко горбясь, часовой: ночной холод был задирчив.

Луна прогрызлась сквозь трепаное облако, и стало серо от мутного света. Слюдяной блеск обозначил дорогу, что с вечера схватилась ледком. Часовой, смакуя, жевал ломтик восхитительного, хотя и пересоленного сала. То ли сродники, то ли закадычно-душевные друзья кого-то из караульных, поимев сострадание, снабдили заставу и питьем, и закуской.

Где-то плавали вязкие голоса, и часовой встряхнулся. На дорогу вереницей вытягивалась группка. Первым приблизился некрупный человек в куртке шинельного сукна, ее ворот прятался под навернутым на шею шарфом.

- Кто идет?

Подошедший назвал пароль: - Баррикада! - Закурив от зажигалки, протянул красногвардейцу раскрытый портсигар.

Парень наклонился и обомлел: папиросы "Мечта"! Где их увидишь теперь, когда стакан самосада идет по сорок рублей керенками? "Это не нашенский, это из Москвы прибыл начальник", - решил малый, с вожделением беря папиросу.

Другой из группы схватил винтовку часового за ствол, уткнул в грудь парню нож. Пламя зажигалки освещало большой широкий клинок: сталь была белой, молочной, с желто-синим отливом по краю.

- Ни звука - и будешь жить! - внушительно сказал мужчина в шарфе.

В избе на соломе тесно лежали спящие. Горела, оплывая, свеча в стакане на подоконнике. Вошедших окатило могучим, неповторимым ароматом перегорающей в утробах самогонки. Некрупный человек с тяжелым автоматическим пистолетом в руке резко крикнул:

- Не встава-а-ть!!!

Его спутник занес над головой бутылочную гранату:

- Категорически обещаю - взорву!

Караульных надежно связали.

В это же время были обезврежены и другие заставы.

4

В предместье, что исстари звалось Форштадтом, встретились эсер Двойрин и казачий войсковой старшина Лукин. Беседовали в рубленом флигеле мукомольной артели. Здесь угревно и душно от топящейся печки-подземки. Стены из тесаных бревен отпотели, осклизли, и казалось, что их намылили бурым мылом.

Дюжий Лукин сидел на лавке, слегка подавшись вперед, пышные усы выступали красивыми полукружьями по сторонам рта. Фонарь, заправленный ворванью, озарял оранжево-черные Георгиевские ленточки на груди казака.

Саул Двойрин, снявший куртку и шарф, присел напротив на табуретку, он был в застегнутой до горла шевиотовой тужурке, на впалых щеках, на угловатом подбородке завивалась редкая коротенькая бородка. У него худое, лишенное красок лицо человека, изможденного голодом или болезнью. Но это обманчиво. Войсковой старшина знает: Двойрин здоров, быстр и неимоверно вынослив. "Одержимый!" - Лукин помнит, с каким сложным, замысловатым чувством он знакомился с этим штабс-капитаном пару месяцев назад. Еврей, эсер!.. Ну не насмешка ли судьбы: идти против дьявола об руку с лешим?.. На вопрос, серьезна ли его ненависть к большевикам, Двойрин тогда ответил затаенно-страстным, запавшим вглубь голосом:

"Кровавые исторические провокаторы! Они провоцируют враждебность к святым идеалам революции, они неизмеримо гнуснее самых отъявленных реакционеров..."

Казак про себя заметил: "Говорит так, будто сейчас спустит курок. Встреться мы с ним в девятьсот пятом - он с точно такой же яростью целился бы в меня".

Весной восемнадцатого подпольщик прицеливался в большевиков. Прицеливался, когда их, случалось, бывала толпа против него одного. Лукин не мог отогнать безотрадную мысль, что голову Двойрина красные предпочли бы, пожалуй, сотне казачьих голов.

Сейчас подпольщик докладывал войсковому старшине как главному в предстоящем деле:

- Пути в город открыты. Гарнизон спит.

- В последнем я не уверен, но караулы вы сняли похвально! - сказал Лукин с грубой мрачностью.

Ожидался отряд, который уже должен был выступить из рощи. Ему предстояло с налета захватить военно-революционный штаб. Лукин располагал кое-какими силами и в самом Оренбурге. Сюда загодя просачивались по трое, по двое, поодиночке испытанные повстанцы - безоружные, на случай обыска. Оружие завозили старики и бабы - в телегах под весьма потребными горожанам грузами: дровами, хворостом, кизяком, сеном, под горшками с топленым молоком. Теперь полторы сотни казаков были в готовности. Им следовало овладеть бывшим юнкерским училищем и его казармами: здесь базировалось ядро красной гвардии.

Двойрин напомнил о большевицки настроенных железнодорожниках:

- В главных мастерских ночуют не менее трехсот рабочих с винтовками. Когда начнем, они ударят нам в спину. Необходимо...

- Против них будут действовать казаки станицы Павловской, - прервал войсковой старшина. - Вы же знаете план!

Лукин истово держался суждения, что станицы не могут не прислать помощь.

- У нас нет сведений, что казаки на подходе, - сухо заметил штабс-капитан. Взгляд у него был прямой, тяжелый и странно притягивающий. - Разрешите моим боевикам ударить по мастерским.

- Сколько у вас людей?

- Сорок два. Мы вызовем переполох у красных и хотя бы задержим.

Войсковой старшина поднялся во весь свой рост - встал и Двойрин: он на полголовы ниже казака. "Удар по мастерским нужен позарез!" - понимал Лукин. Как ни хотелось ему не признавать это, он подозревал: в станицах нет единодушной решимости драться. Решаясь на операцию, Лукин чувствовал, как зыбки планы, расчеты. Оставалось довериться судьбе, ибо бездействие было невыносимо.

- Ладно. Полагаю, справитесь, - сказал он так, словно нехотя уступал докучливому просителю.

5

Отряд незаметно вошел в город и, миновав ветряные мельницы, оказался среди лабазов, складов, хозяйственных построек Форштадта. Передышка перед боем. Козлов и его товарищи присели на тюки с шерстью в сарае валяльного цеха.

- Не умею колоть штыком... - виновато сказал Иосиф Двойрин. Он был симпатичный кареглазый шатен, довольно плотный, с объемистой грудью.

Пузищев не без уныния уведомил:

- Из нас никто еще ни одного не заколол...

В Оренбуржье, сразу после Октябрьского переворота, эсеры организовали губернский и уездные комитеты спасения Родины и революции. При них создавалось ополчение, которое принял под свое командование Дутов. Как и сотни гимназистов, реалистов, кадетов - Козлов, Пузищев и Истогин стали дутовцами.

Козлов - сын лесничего. Отец Пузищева - служащий железнодорожного управления. У Истогина отец - нотариус. Уйдя из дома четыре месяца назад, гимназисты участвовали в первом бою дутовцев с красными - у станции Сырт. Им здорово повезло: они не были даже ранены. Между тем красные, когда заняли станцию, удивлялись множеству "мертвых безусых юнцов".

Для Иосифа его спутники были уже пропахшими порохом солдатами. Поглаживая ложе винтовки, он озабоченно извинился за те ошибки, которых, очевидно, не избежит в бою...

Он успел давеча рассказать о себе: в Томске, его родном городе, учился в классической гимназии. Семья состоятеленая, отец - член правления Сибирского акционерного общества. Дед Иосифа в молодости бедствовал за чертой оседлости на западе России и, решившись перебраться в Сибирь, был в Томске извозчиком, потом торговал упряжью, под старость основал кооператив шорников. Отец Иосифа начинал комиссионером по торговле пушниной... Он и его младший брат Саул - разные люди. Тот еще в детстве загорелся революцией. Не доучившись в университете, стал эсером-боевиком. А когда началась германская война, поступил вольноопределяющимся в запасной полк, чтобы получить военную подготовку. Сдал экзамены на прапорщика - и на фронт. Был ранен, несколько раз награжден. К лету семнадцатого стал штабс-капитаном.

Минувшей зимой он появился в Томске. Убеждал тамошних богачей дать деньги Дутову на борьбу с красными. Советы в Томске еще не окрепли, реквизиции пока не развернулись. Но дядя Саул доказывал богатым томичам: пройдет немного времени, и они лишатся всего, если большевиков не свергнуть. Однако денег ему дали немного.

Иосиф уговорил дядю взять его с собой к дутовцам. С полмесяца был при ставке атамана и все время просился в действующий отряд. И вот он здесь.

- Я умею только разбирать и собирать винтовку. Стрелял всего десять раз... по мишеням.

Пузищев сказал с расстановкой:

- Вначале из нас троих один я хорошо стрелял. - И пояснил со значением: - Я - охотник!

- Хо-хо-хо! - нарочито хохотнул Истогин.

- Можно подумать, ты не знаешь? - не менее едко парировал Пузищев. - Я год назад волка убил! Можно подумать, ты не видал, как с него снимали шкуру?!

С доверительностью наклоняясь к Иосифу, сообщил, что дома у него есть нарезное охотничье ружье. Очень хорошее! Первоклассное! Фабрики Гастин-Реннет.

- Сведущие люди знают, что изделия этой фабрики устарели, - тоном снисходительного сожаления произнес Истогин.

- Что, что-оо?..

- Не это сейчас важно! - вмешался Козлов и поспешно обратился к Двойрину: - Почему меня интересуют ваши убеждения... У нас тут... э-ээ... две партии.

- Да?

- Две будущие партии, - уточнил Евстафий. - Я и Миша, - кивнул он на Пузищева, - представляем основу первой. Мы - Хранители Радуги! Слова - непременно с заглавной буквы.

- А я представляю партию Повелевающей Женщины, - проговорил не без смущения Истогин.

- Пэпэжэ! - хихикнул Пузищев.

- Хоть бы и так! - воскликнул с упрямством и вызовом Димитрий. Он повернулся к Двойрину: - Я себя называю пэпэжистом. Это не смешно, а очень серьезно. Я иду гораздо дальше, чем суфражисты*.

- Я, кажется, не закончил, - остановил Козлов, - о нашей партии.

6

Вот что услышал Иосиф той ночью в холодном сарае, где заброшенно валялись тюки с шерстью, заготовленной для валенок.

В будущей России самой авторитетной станет партия Хранителей Радуги. Вступить в нее сможет лишь тот, кто, по примеру американского философа Генри Торо, три года, уединенно и собственным трудом, проживет в лесу. Брать с собой можно будет только доски и гвозди для постройки жилища, самые простые инструменты. Кормиться - за счет посевов картофеля и гороха, сбора грибов, ягод, орехов. Позволительна рыбная ловля - но лишь удочкой. И ни в коем случае не рубить деревьев - отапливайся валежником, ведь его предостаточно. Исключается эксплуатация домашних животных.

- Эксплуатация... кого? - Иосиф не скрыл изумления.

- Эксплуатация животных так же безнравственна, так же недопустима, как и эксплуатация людей! - заявил с запальчивостью, словно его обижали, Евстафий. - Ну и, кроме того... - он опять вернулся к сдержанному, рассудительному тону, - мясо, молоко, сметана и прочее предполагают усложненные потребности. Из-за этого человек часто ощущает недостаток чего-либо и не может пить из другого источника. Генри Торо удивительно метко это доказывает. А сколько времени отнимает уход за животными! Человек должен освобождаться от забот к трем часам дня. И до отхода ко сну заниматься чтением и размышлениями...

- Теперь я пожму вам пять! - Иосиф Двойрин вскочил на ноги. - Да, но... совсем без хлеба?

- А гороховые булочки? - восторженно воскликнул Евстафий. - Их легко испечь в простом первобытном очаге. Вы когда-нибудь пробовали горячие гороховые булочки с брусникой? Кончится война - попробуете!

Ему пришла мысль, делился Евстафий, что если человек проживет в лесу так, как было описано, - он совершенно преобразится. Хранить то, что чисто и красиво! Он не сможет без этого. И станет Хранителем Радуги. И тогда его можно выбирать на любой пост. Он не вырубит лес, не примет взятку, не притеснит никого. Он будет мечтать не о новых должностях, не о богатстве, а о том, чтобы после срока службы жить там, где ему открылась Радуга...

- Парадокс Зенона! - обозначил Пузищев.

- Парадоксы Зенона - из другой оперы, но пусть! - махнул рукой Евстафий. - Россия будет самой красивой, самой доброй...

- Утопия! - перебил Истогин. - Утопия и не более того - если не сделать, как я говорю. Пусть будут Хранители Радуги, но над ними должны быть женщины... красивые, милые, - произнес он с тихим воодушевлением, - очень обаятельные...

Пузищев тут же уведомил Иосифа, что Истогин безнадежно влюблен в жену инспектора народных училищ Бузулука.

- Замечательно красива, это правильно! - сказал Пузищев и самодовольно добавил: - Она - моя двоюродная сестра.

Рассказал: когда в народном доме устраивались любительские спектакли, его кузине давали первые роли, и она всегда играла с успехом.

- Нашел выражение! - возмутился Димитрий.

- А что?

- Совершенно топорно сказал! Чтобы передать представление о такой женщине...

Козлов прервал, стойко держась своей темы:

- Мне хотелось бы, чтобы на главный пост был избран человек, который, помимо всего... играл бы на скрипке...

- Вы играете на скрипке? - восхитился Иосиф.

- Ну что вы! Никаких способностей.

- Он вечно не за себя старается, - пояснил Пузищев. - Но мне, другу, в мелочи не хочет уступить! В какой раз говорю: совсем без охоты нельзя! Я бы стрелял матерых волков... да хоть водяных крыс...

- Миша, нет! - отрезал Козлов. - Охотников я судил бы военно-полевым судом.

- А если нас... - начал Пузищев и осекся, - если их много?

- Я воевал бы с ними, как с красными! - Козлов, волнуясь, взглянул на Иосифа: - Вы были бы со мной?

- Да! Я вам объясню мою идею...

Но тут передали приказ выступать.

Подполковник Корчаков, возглавлявший партизан, пошел с частью людей захватывать артиллерию красных и освобождать из тюрьмы заложников. Остальные - гимназисты оказались среди них - были двинуты в центр города.

7

В рыхлом застойном сумраке колонна вытянулась по Неплюевскому бульвару. Голые деревья уже ясно виделись до каждой ветви. На них недвижно сидели галки, грачи, и их перья ерошил жесткий предрассветный ветерок. Рядом с командиром шел кадет лет пятнадцати, хорошо, по его словам, знавший город. Он, однако, ошибся, и на Введенскую вышли с опозданием.

Эта улица выводила в Хлебный переулок, где за углом, в двух кварталах, стоял капитально строенный доходный дом купца Зарывнова, занятый под жилье работниками губисполкома и военно-революционного штаба. В охрану сюда принимали не слесарей, не молотобойцев: отбирали, на соблазнительный паек, вчерашних фронтовиков.

Командир послал одно отделение в обход - атаковать здание с запада - тогда как другие устремятся к дому по Хлебному переулку с юго-востока.

Голова отряда была шагах в ста от угла переулка, когда в городе шумнула-захлопотала стрельба. Это казаки Лукина бросились к казармам бывшего юнкерского училища.

Пузищев тронул Иосифа за рукав:

- Видишь как... не успели мы!

Доносящаяся пальба сейчас поднимет на ноги охрану в доме Зарывнова.

У его подъезда еще не был погашен фонарь на столбе; желто светились несколько окон. Подходя, белые, с нервно-сжимающей собранностью, ждали окрика часового - но из окошка в цоколе здания выскользнул трепетно-тряский язычок огня. Зачастили хлопки: взъю-у-у, взъю-у-у, взъю-у-уу - быстро-быстро зазвучало над головами. Иосиф среагировал своеобразно: поднял глаза, словно можно было увидеть полет миниатюрных цилиндриков. Его с силой пригнули к земле, потащили назад, за угол.

- Отливается нам задержка! - озлобленно бормотнул кто-то.

В теснящейся кучке солдат раздалось:

- Уже потери есть...

Офицер то и дело эффектно подносил руку к глазам, смотрел на часы. Несомненно, растерянный - он держался прямо, стараясь выглядеть суровым и воинственным. Фуражка с белеющей круглой кокардой была лихо примята.

- Еще одно отделение - в обход! Атака на дом - с западной стороны!

Старшим офицер назначил Истогина.

Ломкая льдистая грязь дробно хрупала под подошвами, вот и улица, выводящая на дом Зарывнова с запада. Возле угла столпилось отделение, что пришло сюда раньше. Они уже ходили на приступ - охрана, без суматохи, стала так бодро крыть беглым огнем, что только и оставалось откатиться.

Истогин, изо всей силы напрягая грудь, закричал как очумелый:

- У меня пр-р-рика-а-аз - взя-а-ть дом!!!

Он глянул за угол и обернулся к своим:

- Да они сами лезут...

Красные, человек сорок, подбирались вдоль стен зданий, зверовато клонясь к панели. Руководство посчитало, что белых с этой стороны - горстка, и решило, выслав стрелков вперед, прорваться.

- По моему взмаху - в атаку! Кричать "ура" громче громкого! - Истогин, в неистовстве бесстрашия, встал на носки, как можно выше вскидывая сжатый кулак.

Ур-р-ра-ааа!!!

Молодые, многие - совсем подростки - стремглав кинулись в улицу: бешеные от собственной дерзости. Ур-ра-аа! ура-а... Густо сеялся топот, ружейные стволы торчливо покачивались впереди бегущих. Иосиф несся, беспамятно отдавшись крику, стремясь сжимать винтовку что есть сил, словно ее сейчас станут вырывать у него. Вот он вдавил приклад в плечо, нажал на спусковую скобку. Кто-то встречный, шагах в четырех - молниеносно, одновременно со вспышкой из дула - отлетел со странной легкостью и шлепнулся навзничь, точно был картонный и его сзади рванули проволокой.

Слева от Иосифа пробила "пачка" выстрелов. Ур-ра-а! ур-ра-а! ура-аа!..

Фигуры впереди вдруг повернулись и побежали. Он мчался за ними, пытаясь достать штыком ускользающие спины.

Стремительно накатилась желтовато-серая стена здания. На крыльце сбился гурт: жались, поднимали руки, пригибались. "Сдае-о-мся!!" - все крепкие, в зрелой поре мужики, усатые; некоторые в куртках черной кожи - деревянные колодки маузеров на боку.

Кто-то обхватил Иосифа, целует в щеку... Козлов. Орет в самое лицо:

- Победа!

Пузищев, подпрыгивая на месте, размахивает рукой с двумя растопыренными пальцами:

- Вы - по одному! по одному! А я - двоих!

Оторвал Козлова от Двойрина: - Не вида-а-ли?! - и подбросил вверх шапку.

8

На востоке небосклон стал бледно-лимонным, пониже проступали все ярче ало-розовые тона, и вот из-за крыши казармы вырезался огненный край солнца. Рассвет так и дышал весенней благодатью, хотя в воздухе неистребимо стоял, сейчас по-особенному резкий и прогорклый, душок сгоревшего пороха. Казармы и училище единым махом заняты отрядом Лукина. Красногвардейцев захватили спящими, было немало в стельку пьяных, удрать не удалось почти никому. Восемьсот пленных!

Штабс-капитан Двойрин со своими людьми ударил по дружине главных железнодорожных мастерских, погнал ошарашенных со сна, запаниковавших рабочих. Они рассеялись и без труда оторвались от преследователей - уж слишком тех было мало. Это вскоре заметили командиры и энергично принялись собирать дружину.

Между тем отряд, в котором был Иосиф, окружил громадный пятиэтажный дом купца Панкратова, где нынче располагался губернский ревком под охраной доброй сотни матросов. Надо было идти на штурм, но в тылу навязчиво скапливалась рабочая дружина.

Боевики Двойрина, имея два ручных пулемета, перекрыли на ее пути несколько улиц. Опытные, умелые городские партизаны, эсеры истребительными нападениями мытарили красных. Но тех больше раз в шесть. Дружина двинулась в широкий охват, занимая здания и дворы на флангах у боевиков.

Когда, казалось, глядела в упор безнадежность, подоспела казачья сотня из станицы Павловской. Запаренные кони мокрели в пахах, на ременных шлеях, стекая, клубилась пена.

Оставив лошадей коноводам, станичники - обстрелянные, выматеревшие на мировой войне - атаковали красных в пешем строю, проредив и смяв дружину, прогнали ее на окраину, за железнодорожное полотно.

...Осадившие ревком белые рванулись к зданию - во всех его окнах замелькало пламя: стена превратилась в сплошняк разящих взблесков. Матросы били из винтовок, маузеров, кольтов, садили из станковых и ручных пулеметов, швыряли гранаты. Иосиф будто попал в сгусток продымленной, страшно сдавленной атмосферы, которую кошмарно сотрясал непрерывный гремящий треск.

Плескучий взрыв гранаты кинул его на спину. Иглы боли, звеня, вонзились в ушные перепонки. На минуту он ослеп: в глазах пошли багровые, желтые, синие блики...

Потом смутно помнилось: он, кажется, катился по земле, вскочил...

Опомнился в пространстве, недосягаемом для пуль - визг свинца рвал воздух рядом, за углом. Он прижимался спиной к стене - Козлов держал его под мышки и усердно встряхивал. Жуткая оторопь не отпускала, Иосиф безудержно бы закричал - но кровь сокрушительно стучала словно в самом горле. Это не давало издать ни звука.

Кто-то пожаловался с раздирающей мукой:

- Не могу я больше... убьют.

Это Пузищев.

- Да кто тебя убьет?! - вскричал Истогин звонко, горячечно, будто у него был жестокий жар. Воспаленные глаза ни на ком не останавливались и словно смотрели на что-то свое, другим не видимое.

В двадцати шагах, на подступах к ревкому, лежали мертвые. А Иосиф и остальные, кто отступил, уставили приклады воронеными оковками в панель и, вцепившись в стволы, висло опирались на ружья. Двое держали с боков командира: кровь выступала сквозь шинель во всю грудь, капала на утоптанный влажно-глянцевый снег. Командир потянулся вниз, выдавил задышливо:

- Пусти-и-те...

Его опустили наземь. Он беспокойно шарил вокруг себя руками, потом вяло положил одну руку на грудь и стал недвижим.

Вдруг размашистый голос, сочный, недовольно-тягучий, колебнул сникшее сборище. Выпрямились, задвигались, образовали ряды. На солнце сизым острым огнем переблеснули штыки. Подполковник Корчаков сердито-насмешливо, густо гудел:

- Домик не за-а-нят! Мне эта картина не нравится.

Приземистый, в полушубке, опушенном в бортах пожелтевшим каракулем, он выглядит широким, как пень столетней лиственницы. Под его началом была отбита у противника батарея, и в эти минуты деловые, в малиновых погонах, артиллеристы выкатывали пушку на перекресток. Вот она судорожно подпрыгнула - коротко, будто давясь, выметнула длинный сгусток пламени: в доме Панкратова, вверху, жагнуло громом, от стены поплыла плотная пыль, окна выкинули дымное облако. Посыпалось, всплескиваясь на тротуаре, стекло .

Корчаков приказал выдвигаться к ревкому; по окнам повели прицельную стрельбу с колена.

Иосиф увидел, что лица кругом него разительно изменились - став прямодушно-смелыми. Его самого так и взвивало неведомо-новое чувство какого-то страстного душевного всесилия. Он встал на простреливаемом пространстве. Заметил лишь сейчас, что пола его шинели разорвана, машинально тряхнул - из прорехи выпал осколок гранаты.

Корчаков, держа одной рукой карабин, другой помахивая в такт движению, побежал к ревкому твердой скользящей побежкой. За ним - молча и страшно - хлынули все...

Несколько молодцов, обогнав его, ворвались в здание, где никто в них не выстрелил, взбежали по лестнице на третий этаж, схватили одного, другого матроса и, подтащив их, слабо сопротивляющихся, к окну, выбросили на тротуар.

В коридорах, полных махорочного дыма, пыли, остывших пороховых газов, толпились матросы с поднятыми руками. Поток сломленных, виновато-тихих, отупевших и безвольных скатывался по лестнице.

Козлов и его спутники хотели пить, они врывались в комнаты, ища умывальник, графин воды. Вдоль стены скользнул и при виде белых прилип к ней мужчина в кожаном, шоколадного цвета жакете, в таких же штанах и в кожаной же, блином, фуражке. Иосиф взглянул на его ботинки: внимание почему-то отметило на них одинаковые утолщения над выпиравшими большими пальцами.

Человек со стеснительной ласковостью в глазах слегка двинулся к Евстафию Козлову:

- Здравствуйте... мне знакомо ваше лицо... Вы стихи пишете?

Козлов неожиданно смешался:

- Пишу...

- Вот видите! А я - сотрудник газеты. Она не была большевицкой, но большевики сделали. Мне предложили остаться, я остался - ради пайка. Детей четверо...

У Евстафия вырвалось:

- Понимаю. - В голове у него сейчас царили его стихи и неизменно связанные с ними сомнения, страхи. Во взгляде появилась неопределенность. С дружелюбно-отсутствующим видом он сказал незнакомцу: - Но где вы могли меня видеть?.. Я из Бузулука.

Тот затоптался, в суетливой покорности сдернул с головы "блин".

- У меня тут никого, кроме вас... - Подстриженные под бобрик волосы сально блестели, губы длинного рта были плоскими и бескровными.

Иосиф просительно сказал ему:

- Наденьте вашу фуражку.

- Благодарю вас! Спасибо вам!.. - с горячими, с моляще-благоговейными нотками воскликнул мужчина, улыбчиво обращаясь к Двойрину: - Видите ли,на редакцию выдали кожу - я и польстился. А теперь в этом костюме меня примут за чекиста. Казаки и слушать не станут - изрубят. Помогите...

Козлов и его друзья в замешательстве переглядывались. Истогин высказал мысль:

- Отведем к полковнику.

Молодые люди, окружив незнакомца, вышли с ним, принявшим вид скромно-озабоченный, но независимый, из замызганного здания. Повстанцы глядели кто с любопытством, кто привычно-равнодушно на человека в одежде из дорогой кожи: какую-то важную птицу ведут в штаб.

На углу Козлов остановился, помявшись, взял Истогина за локоть:

- Полковник станет слушать? Прикажет его к другим пленным. А там конвой как увидит...

- А то не ясно, что так оно и будет! - усмехнулся Пузищев.

Иосифа пронизала жалость к человеку, который только что так благодарил их - за что? Его будут рубить шашками...

- Димитрий, вы такой добрый, сердечный, понимающий! Вы способны так преданно любить...

В красивом лице Истогина чуть забрезжил огонек. Потом глаза сощурились, и стали видны лишь сошедшиеся темные ресницы.

Они стояли в двух шагах от арочного хода, что вел в какой-то двор. Димитрий кивнул - спутники вошли за ним под арку. Он спрашивал мужчину: знаете этот двор? он проходной?

- Да-да...

- Идите!

Тот торопливо поклонился и побежал.

Это был председатель губернской ЧК Рывдин, расстрелявший к тому времени сотни людей. Убив бывшего председателя городской думы Барановского, Рывдин приказал вышвырнуть из квартиры без вещей вдову со слепым стариком-отцом и троих детей, младшему было пять лет.

9

По небу шли, не заслоняя солнца, высокие дымчатые, с краями цвета сливочной пенки облака. Голубой воздух дрожал от ликующего колокольного звона. Рождаясь вслед за ударом, плавно догоняли одна другую упругие трепещущие волны.

Победители с закопченными руками и лицами, обсыпанные пылью от разбитой пулями штукатурки, вал за валом втекали в юнкерское училище. В столовой, где сейчас поглощали бы пищу красные, белых ждал только что поспевший густой суп из картофеля, лапши и баранины. Пузищев, садясь за стол, в упоении смотрел на налитую до краев дымящуюся миску:

- Вкусненько живут краснюки! Понагнали скота из станиц.

Разгоряченные, не утихшие еще после боя молодые люди ретиво заработали ложками. Когда голодная охотка унялась и хлеб стали откусывать уже не столь поспешно, Истогин поразмыслил вслух: не понимает он станичников! мириться с тем, что тебя грабят, и бездумно ждать каких-то "улучшений жизни"?

Иосиф оторвался от еды:

- Мне нравится восточная пословица: "Кто не хочет держать черную рукоять меча, против того обратится его сверкающее острие".

Козлов кивнул:

- Сейчас бы им всем восстать, а поднялись какие-то сотни...

Говорили о казаках, и Иосиф вдруг порывисто ринулся в классику:

-Вспомните, пожалуйста, "Тараса Бульбу"...

Потолковали о воинственности запорожцев, прославленной в былинных тонах Гоголем. Иосиф затронул тему юдофобии.

- Что еще о казаках... - сказал неуверенно, покраснел и сам осерчал на себя из-за этого: - Я знаю, многие из них - юдофобы. Я уже поймал не один злой, ненавидящий взгляд. Но какое мне дело до них! Я вношу мою лепту в то, чтобы зло не захватило Россию. Россия для меня - это шестая часть Земли, часть, за которую отвечаем мы - здесь живущие. Как можно отстраняться? Дядя рассказывал, как здесь, в Оренбурге, убивали архиерея. На него надели надутую автомобильную камеру, столкнули в прорубь. Он мучился много часов, пока умер...

Пузищев постарался придать голосу трагическое звучание:

- А пятьдесят монахов с игуменом расстреляли!

Когда он произносил конец фразы, лицо у него было по-детски испуганным.

Козлов добавил о двухстах заложниках. Он пояснил Иосифу: ревком арестовал бывших офицеров, судейских и земских служащих и потребовал, чтобы Дутов явился с повинной. Конечно, он не явился - и всех этих людей перебили.

- Все-таки как верно, что я пошел! - Иосиф на мгновение замолк, стараясь успокоиться. - Отец был против: пожалей мать! Мама переживала страшно: я - самый младший, у меня две сестры... Было больно за маму, мне и сейчас больно...

- Вы сказали, у вас какая-то идея... - напомнил Козлов, не переставая есть суп.

- Да! Но как было трудно до нее дойти! Гесиод учил: мысль рождается в свободе от дел и слов. А у нас вечно какие-то дела и море слов. Ваша мысль замечательна: размышлять в покое с трех часов дня до отхода ко сну. Ничего прекраснее не могло бы быть! Чего мне стоило выкраивать хоть два часа в день. Кабинет не годился: там приготовляешь уроки, там не та атмосфера, вы понимаете... Прятался в беседке, на чердаке. Домашние замечали - переглядывались. И все-таки удалось добиться, что идея возникла...

- Вас слушают, - нетерпеливо подтолкнул Евстафий.

- Я понял: литературные герои живут не только в книгах, не только в нашем сознании. У них есть свой реальный мир. Писателям дано проникать туда. Но они этого не понимают. Они думают, что сами создают своих героев. На самом деле это не создания, а лишь отражения! Если их очень-очень любить, очень в них верить, то в покое - абсолютном покое - можно сосредоточиться до такой степени... что в нашу действительность войдут сами герои...

Пузищев фыркнул, отвернувшись в сторону. Иосиф протянул к нему руки:

- Постарайтесь представить... Вы тихой ночью сосредоточились в глухом углу сада или на крыше... А в каком-то доме женщина рожает... В миг рождения в ребенка входит ваш любимый герой. Начинает расти, крепнуть Дон-Кихот или Тиль Уленшпигель, которые так нужны России...

- Хм! - Козлов заинтересован.

- А почему не мустангер Морис Джеральд? - отчего-то обиделся Пузищев.

- Пусть и Джеральд, - согласился Иосиф.

- Утопия! - обрезал Истогин: - Чтобы это не осталось утопией, нужно одно. В парламенте будущей России шестьдесят процентов мест должно быть у женщин, милых, обаятельных...

Пузищев вскочил:

- Пойду-ка я за добавкой!

Когда он возвратился с полным котелком, Истогин все еще, с неослабной настойчивостью, развивал женскую тему. Пузищев обменялся многозначительным взглядом с Козловым, глубоко, шумно вздохнул - сколько чувства было в его жалобном возгласе:

- Чего еще не хватает - поджарки!

Иосиф поправил:

- По-моему, у нас сейчас есть все. Даже - Радуга!

Серо-зеленые, слегка навыкате, глаза Козлова заблестели.

- Ваша идея... - начал он торжественно, но сконфузился и сбавил тон, - считайте, что Хранители Радуги уже приняли ее.

10

Из-за прохваченного солнцем шафранового облака косо падали тончайшие и хрупкие апрельские лучи. Там и там на улицах, где наслоилось за зиму особенно много снега, он, убывая, сверкал расплавленным стеклом. Кое-где участки мостовой уже совсем обнажились, вовсю омываемые ручейками. Заборы палисадников размякли от сырости. С застрех по большей части бревенчатых, обшитых крашеным тесом домов срывались крученые струйки капели.

Отряд белых строем следовал через город, чтобы занять позиции в районе под названием Аренда. Был в разгаре исторический для Оренбурга день 4 апреля 1918 года. Город взят белыми, когда вокруг него - советская власть, когда Центральная Россия, Сибирь, Туркестан - в руках большевиков. Еще почти два месяца - до выступления чехословаков, еще нет и помину об армиях Колчака.

Молодежь, придерживая на плече ремни ружей, жизнерадостно печатает шаг - брякают патроны в подсумках, звякают манерки. На тротуарах толпятся жители.

- Освободители наши! Глядите - дети!..

Какая-то дама размахнулась и бросила букет искусственных цветов. По колонне порхнуло:

- Давайте "Шотландца"!

Безудержность сил и бешеной удали грянула с заражающей лихостью:

Шотландский парень Далгетти

Поехал в Эр-Рияд.

От спутников отстал в пути,

Пески кругом лежат.

Устал идти, устал идти!

Где взять глоток вина?

А ждет тебя, мой Далгетти,

Султанова жена...

Звонко простучала, отдавшись многократным эхом, пулеметная очередь.

- Вон с того чердака-аа!..

Колонна стремглав рассыпалась, облавно охватывая трехэтажный дом: распираемые жадной энергией - теснясь шинель к шинели - рванули по лестнице вверх. Красный, открыв люк чердака, стрелял вниз из нагана. Хоронясь за краем темного зева, он ранил нескольких, пока, прошитый пулей трехлинейки, не грохнулся на лестничную площадку. Второго - еще чуть-чуть, и ушел бы! - сбили с крыши соседнего дома.

Иосиф, Козлов, Пузищев, закинув винтовки на плечо, выходили из подъезда. Вдруг враз встали:

- А где Истогин?

Он лежал ничком на мостовой. Судя по попаданию, должен бы опрокинуться навзничь. Может, кто-то уже перевернул его... Пулеметная пуля ударила в грудь и вышла из спины, разворотив позвоночник. Димитрий не дышал. Лужа крови еще курилась.

11

В нежной сини неба пыхнуло желтоватое пламя - с далеко и ясно разнесшимся, со своим округлым охом лопнула шрапнель. Интернациональный большевицкий полк, сплошь несгибаемо-серьезные напористые мадьяры, стал покидывать снаряды в расположение белых. Одних лишь мадьяр не удалось бросить на лопатки. Они отошли, не теряя порядка, установили связь с частями красных в окрестностях города и теперь поперли в драку.

Как раз в это время замитинговали две сотни казаков, что подошли из станицы Неженской. Их больно хлопнула нежданная весть: на станицу движется карательный отряд - надо мчаться спасать семьи. Лукин, со слезами, тщился задержать станичников. Они покинули город - в то время как отряд большевиков приближался не к Неженской. Он вливался в оренбургское предместье. Впереди тарахтел броневик, за ним, с ленцой двигая из стороны в сторону стволом пулемета "гочкис", катил окрашенный в серое бронеавтомобиль.

Еще одна большевицкая часть подтягивалась вдоль железной дороги к вокзалу. Этот полк выезжал гасить в населении недовольство поборами. Казаки станицы Сакмарской должны были не дать ему вернуться, раскидав рельсы. Однако путь оказался в целости - красные прикатили в эшелонах, сопровождаемые бронепоездом, почти к самому городу и быстро выгрузили артиллерию.

Над крышами домов, над площадью, над дворами чаще и чаще распускались пухлые бледные бутоны шрапнелей. В расположении белых там и сям вздыбились пожары. Иногда огонь выбрасывался ввысь витым столбом, от него отрывались жаркие хлопья и истомно потухали на излете. Треск винтовок стоял такой, будто немыслимое скопище народа оголтело крушило сухой хворост.

Козлов, Иосиф и Пузищев крепенько засели в обезлюдевшем доме на углу Николаевской и Кладбищенской улиц. Аккуратно целясь, они выщипали рядок побежавших было в атаку красных - остаток отпрянул.

Евстафий и Иосиф, присев у окна нижнего этажа, наполняли обоймы патронами. Пузищев у соседнего окна продолжал стрелять, целя куда-то вверх.

- В кого ты? - спросил Козлов.

- У меня, х-хе, поединок! Вон - угнездился... - показал на верхний этаж дома, что стоял слева, по другую сторону.

Пуля звучно стукнула в толстый подоконник перед Пузищевым - он отшатнулся, жмурясь.

- У-у, пылища! Ничего. Все-таки я тебя сниму... - тряхнув головой, стал тщательно прицеливаться.

В этот миг вблизи жигануло воздух просторной слепящей росшивью - разорвался снаряд красных. "Та-та-та-а..." - заработал ручной пулемет белых. Козлов и Иосиф выстрелили по красногвардейцам, что мелькнули в конце улицы. Потом Евстафий повернул голову:

- Миша!

Пузищев лежал под окном на боку, спиной к товарищам. Лопатки двинулись под шинелью, точно меж ними чесалось. Козлов тронул - и, отвернувшись, закрыл руками лицо.

- Что-о? - вырвалось у Иосифа.

- Пуля - в глаз...

12

Прибыл полк красных из Соль-Илецка. Крупный отряд сосредоточился на окраине, именуемой Нахаловкой, и напал оттуда. Противник брал числом, напирал все упорнее. Белые партизаны, огрызаясь частым огнем навскидку, отошли на квартал. Группа молодежи приостановилась в узком дворе, стесненном высоким длинным домом и каменным сараем. Из смежного двора передали приказ Корчакова:

- Приготовьсь к контратаке!

Козлов увидел под навесом сарая воз с дровами. - Пойдем под его прикрытием... - Впятером выкатили воз за ворота. Мостовая в сторону противника забирала в гору: там ладно и густо стегали хлопки - вдоль улицы брызгало певучими снопами пуль. И, однако, горстка белых неотступно надвигалась на противника, налегая на тяжелогруженую телегу. От этого противостояния воздух на сжимающемся пространстве между ними и красными приобрел, казалось, какой-то тугой блеск. Пули сочно и хрустко впивались в поленья на возу, и те иной раз стреляли щепкой, будто колкой искрой; поддетые чурки слетали наземь.

Красные пристрелялись и хлобыстнули залпом понизу - двое партизан подсеклись на перебитых ногах, третий, падая в сторону от воза, получил еще одну пулю в шею навылет.

Козлов и Иосиф ослепленно пытались катить телегу вдвоем. Евстафий поскользнулся, упал - рука хряснулась об острый обод колеса. Оно с коварной осторожностью подалось назад... секунда - и мягко пересечет спину солдатика.

Иосиф руками, головой уперся в задок телеги: от натужного напряжения голову разрывал внутренний неумолчно-стенящий крик. В истошном вопле усилия мозжили ноги: они видны красным от колен до подошв, красные целятся... Легчайшие сухие, металлически-секущие взвизги - на долю мига пули соприкасаются с булыжниками мостовой. Душу корежит неотвратимая ясность: вот, вот жгуче, дробяще клюнет в голень!

Чир-р-рк, чи-и-р-р-рк, чи-и-ирр-р-рк!..

Евстафий вскочил, они с Иосифом бросились в зияющий справа подъезд. Красные показались на улице в рост, сделали перебежку, наступая...

Козлов отстегнул от пояса гранату, вставив в отверстие запальную трубку, он боком скакнул из подъезда на панель и размахнулся - граната выпала из его руки под ноги.

"Не-е-ет!!!"

Инстинкт толкал Иосифа вглубь подъезда, но он почему-то нырком скользнул к гранате, хватанув, метнул в красных и дернул Козлова за ногу. Оба приникли к панели. Грохот вбил вату в ушные раковины. Скользящим ударом прибила тяжко фыркнувшая волна, мимолетно скрипнули в дюйме от виска осколки.

Вернулись в подъезд ползком. У Иосифа язык, набрякнув, завяз во рту. Через силу выговорилось:

- Р-ранен?

Евстафий помотал головой.

- Я об колесо руку повредил... хочу гранату кинуть, а руку свело... Теперь были б от меня куски... - и договорил быстро: - За эти минуты ты меня два раза спас!

13

Отступая, белые настырно закреплялись в каждом доме, откуда их приходилось выбивать артиллерией. Оттесненные в Форштадт, они заняли оборону и раз за разом отгоняли наседавшего неприятеля. Козлов, Иосиф и полтора десятка стрелков защищались в одноэтажном кирпичном здании пекарни. На перекрестке, куда только что с двух сторон высыпали красные, теперь были видны трупы.

Со двора сквозь дверные и оконные проемы долетели крики упрямого торжества: оказалось, на соседней улице Лукин и Двойрин повели добровольцев в атаку - у красных отбит квартал.

Не все еще потеряно! Евстафий тормошит Иосифа за плечи. А если придут казаки из станиц? Красных - вон из Оренбурга! Восстание - на весь край!

Подлетал с басистым бульканием грузный снаряд из мортиры, на секунду родившийся визг обернулся страшно рявкнувшим громом. Грянула тьма.

Пульсирующая боль вламывалась в затылок, в темя, точно упруго-цепкая рука сильно пожимала мозг. Иосиф сидел в мусоре, полузасыпанный им. Козлов, поднявшись на ноги, отряхнулся и стал вытаскивать товарища из завала известки. Разрывом смело с пекарни крышу, потолок рухнул, но, по редкому счастью, никого не пристукнуло доской. Лишь Иосифу на голову обвалился пласт штукатурки.

- Жив? - кричал Козлов, стирая с его лица грязь. - Кости целы?

Он приподнялся; рот был забит едучим крошевом, вяжущая нестерпимая сухость выжигала горло и все нутро. Мука смертельной жажды вырвалась надсадным сипением:

- П-х-сс... п-хи-ить...

Евстафий схватился за пояс - потерял фляжку в бою. Как и Иосиф. И у других ни у кого не нашлось воды - выпили.

Козлов смотрел в проем выбитого, без рамы, окна. На той стороне улицы виднелась водопроводная колонка. Он взял у кого-то фляжку, выпрыгнул в окно и прямиком помчался к колонке.

Иосиф притулился на куче обломков, чувствуя, до чего он сейчас бессильный, утлый жилец. Но при том у него не было ощущения брошенности - он видел того, кто торопился за живой водой. "Как он так бежит? Улица простреливается! Надо крикнуть ему..." - раздирающий кашель не давал вздохнуть.

Евстафий налил фляжку, крутнул крышечку - и пустился бегом назад: вдруг подошвы одновременно оторвались от земли, словно он захотел кинуться боком наземь. Он извивался, бился на грязном льду улицы, потом агония стихла, слабо дрогнул носок большого стоптанного сапога. Внезапно лежащий дернулся раз-второй и катнулся - это пулеметчик не пожалел длинной очереди.

14

У Иосифа сотрясение мозга. Ночью его вывезли из города на перегруженной ранеными двуколке. Белые уходили не в ту стоорну, откуда появились накануне. Теперь им не попадалось ни одного деревца. Невысоко над землей фосфоресцировал мутный лунный круг, и безотрадно серой гляделась равнина под нестаявшим загрязненным снегом.

Жгучая скорбь въелась в каждую жилку Иосифа. Дядя убит в рукопашном бою в Форштадте. Никого близкого нет рядом.

Смерть по-прежнему вездесуща и молодо-ненасытна, тут и там трупы, трупы. Белые партизаны не признали проигрыша, и Лукин кочевал по станицам в неукротимом рвении поднять казачью массу. В Неженской его захватил карательный отряд. Кнутами посеченная вмызг спина войскового старшины скипелась кровью. Перебив ему предплечья, каратели бросили его на навоз и застрелили.

Но маленькая дружина белых проскакивала от хутора к хутору, продолжая кусаться. Иосиф, как только отпустили тошнота, головокружение, встал в строй.

Когда восстали чехословаки и сопротивление комиссарам, наконец-то, полыхнуло яро и широко, дружина влилась в часть, что схватилась с так называемой Уральской армией Блюхера. А Иосиф представлял себя на другом боевом участке - среди тех, кто должен взять Оренбург.

...Прилетела весть: Оренбург занят без боя. Зато армия Блюхера, на время очутившаяся в отрыве от сил Совдепии, пугливости не выказала. Кольца окружения нет, и Блюхер знает: дутовцев маловато, чтобы помешать его переходу на Средний Урал.

Война в подернутой сизоватым дымком степи. Травы обильно и высоко разрослись и начали густо темнеть от корня. По всему обширному уходящему на отлогость полю яростно рдели пламенно-розовые гвоздики, неотразимо-свежо сияли желтые купавы. Где-то за холмистой далью еле слышно порокатывал добродушный гром, а вблизи раздольно и перекидисто грохали выстрелы винтовок. Иосифа, лежавшего в цепи, тяжело ранило в грудь.

Его лечили в госпитале в Троицке, и смерть прилипчиво и долго терлась около. Пролетные ливни шумно сыпались на богатые хлеба и на теряющие зерно, скорбные выхолощенные, а то и вовсе вытоптанные, пожженные нивы. Дробь крупных сверкающих брызг пестрила дымящийся прах военных дорог. Листья тополей состарились и зарябили на ветру седовато-стальной изнанкой. Бледно зажелтело мелкокустье, и по низким, топким местам стали пунцово посвечивать заросли краснотала.

Иосиф начинал подниматься; стал ходить. Для полного выздоровления комиссия списала его в полугодовой отпуск. Из Томска от отца пришли деньги. Надо ехать домой. В Томске - белая власть, дорога свободна.

Но удалиться от Оренбурга невозможно...

Поселился в гостинице и стал ходить на пустырь, где по влажно-хрупкой, скованной морозцем траве маршировали учебные команды: гимназисты и реалисты, пьяные от военных грез.

Снежная искрящаяся накипь росла и росла на безмятежно зеленеющих хвойных лапах, сваленные во дворах обрубы лесин по ночам трескуче раскалывались от мороза. Смуглые январские облака затянули небо, метель щедро крыла пухлыми хлопьями застарело-сухой, окаменевший снег. Однажды, когда в запушенные изморозью окна гостиницы точился чуть розоватый сумеречный свет, стало известно: Оренбург снова захвачен красными.

Белые готовили весеннее наступление. Иосифа забраковали: не мог осилить, с полной боевой выкладкой, и короткого перехода - задыхался, отставал; не отвязывалось кровохаркание. Тогда он пристроился в госпитале санитаром. Выстраданное тронуло его глаза умудренностью, в них проглядывала какая-то особая душевная глубина.

Весну, лето он вымаливал у неба весть о взятии Оренбурга... Нет! Белые разбиты.

В то пасмурное душное утро августа, идя в госпиталь на службу, он все еще надеялся... А перед полуднем в Троицк вступили красные.

Мало кто помнил, что санитар Двойрин - из дутовских добровольцев. Те, кто помнил, не успели донести: он ушел из города. В Оренбург.

15

Поздняя осень девятнадцатого шла в зиму: недужно-мучительную и обвальную. В завшивленном здании оренбургского вокзала сидели на полу тифозные с набухшими дурной кровью потухающими глазами. На Конносенной площади, наклеенное на тумбу, чернело жирными буквами воззвание: "К трудовым народам всей земли". Под ним лепилось другое: "Водка - заклятый, злейший враг человечества!" В бывшем епархиальном училище председатель облисполкома произносил перед средним и младшим комсоставом:

- Мечта сбылась! Пролетарии мира переходят в одну единую трудовую семью...

По ухабистым загаженным улицам потекла, шипя, продиристо-колючая поземка. Лошади с шершавой, смерзшейся от пота шерстью тянули возы, нагруженные раздетыми донага одеревенелыми трупами.

У казарм бывшего юнкерского училища, набитых красноармейцами со звездами на рукавах, нередко видели молодого еврея в истрепанно-ветхой долгополой бекеше. Отсюда Иосиф уходил на Воскресенскую улицу и шел по ней до места, где погиб Истогин. Потом направлялся к угловому дому, в котором был убит Пузищев. Затем одолевал путь до полуразрушенного здания: напротив него упал Козлов.

А место в Форштадте, где погиб дядя Саул, он не знал...

Он снимал комнатку, которую подыскал, познакомясь с местной еврейской общиной: благо, что-то осталось из присланных отцом денег.

В общине внимательнее другихотносился к Иосифу скорняк Кац. У него дочь Мария на выданье. И нужен свой человек, кто взял бы на себя риск продавать на толкучке шапки: частная торговля тогда преследовалась.

Двойрин стал торговцем шапками. Кстати, его фамилия изменилась. Малограмотные чиновники рабоче-крестьянской власти посчитали краткое "и" в середине слова неуместным и Иосифа сделали Двориным.

Настал нэп с его благословенным обилием белых булок, колбасы, пива. Суетно вскипевшая пора вселяла манкие надежды в людей, что похлебывали в ресторанах водочку под икорку и поджаристые битки с луком. Украшением улиц стали клетчатые габардиновые пальто, фасонные ботики на высоком каблуке и муфты из чернобурки. Дворин уже не бегает по толкучкам. Стоит за прилавком в магазине Каца. Окреп, больше не кашляет кровью. Кац выдал за него дочь.

И вдруг покладистый и, кажется, неглупый зять спятил. Ушел из магазина тестя - куда?! В краеведческом музее открыли отдел: "Гражданская война в крае". Он ушел туда смотрителем. Это чуть лучше уборщицы. Что-то вроде сторожа, только сторожишь под крышей и в тепле. Торгуя в магазине, он зимой

каждый день имел к столу свежие румяные яблоки. Купи теперь яблоки зимой, музейная мышь! И это жизнь у Марии?! Того гляди, забудешь страх проклятий и проклянешь себя - что ты себе думал, когда отдавал дочь?

Через недолгое время у Каца не стало причин проклинать себя: по крайней мере, относительно выбора зятя. Жизнь выкинула фортель: магазин отобрали.

Позже Каца посадили в тюрьму, где он и умер. А Марию, жившую с Иосифом,

не тронули. Они жили недалеко от музея, в полуподвале.

16

В зале музея, справа от входа, сидит на стуле у стены нестарый еврей в потертом пиджаке, под который надета видавшая виды вязаная кофта. У него задумчивые, печальные глаза, под ними отечные припухлости. Когда зал полон и с посетителями работает экскурсовод, этот человек незаметен. Вернее, его воспринимают как атрибут музея.

Но когда в зале лишь один-два посетителя, человек присматривается. Неслышно подходит...

Картина местного художника "Набег белых на Оренбург 4 апреля 1918 года". Изображен бой красных с казаками во дворе бывшего юнкерского училища.

- Как прут... - тихо, проникновенно произносит подошедший.

Посетитель бросает на него взгляд.

- Ну, наши им показали!

Смотритель кивает:

- Еще бы... К ночи того же дня освободили здание.

- Разве его сдавали?

Еврей смотрит приветливыми, грустными глазами:

- Я вам больше скажу... В силу своего безрассудства... ненависти... наглости они захватили и губисполком - знаете дом бывший Зарывнова? Захватили весь город и маршировали по нему с песней.

Посетитель не знает, что и думать:

- Но об этом здесь ничего нет.

- Еще не собраны документы... - смотритель вздыхает. - Они так обогатили бы музей! Ведь мы еще не осознали совершенный подвиг, мало знаем наше героическое былое...

С ним торопливо соглашаются. (Хотя о подвигах, о героях - в каждой газете, в каждой радиопередаче).

Бывает, попадется посетитель, который и сам знает события того дня... Эти люди крайне редко заходят в музей.

Они всегда двух категорий. Одни после первых же слов Дворина принимаются пылко живописать разгром "белобандитов". Немного послушав, вежливо улыбнувшись, смотритель возвращается на свой стул.

Другие, не поддержав разговор, спешат уйти.

17

В 37-м был арестован как враг народа первый секретарь обкома Рывдин. Вскоре музей обогатился. Появились свидетельства о том, что Рывдин, возглавляя в восемнадцатом губчека, выполнил тайное указание Троцкого и предательски помог белым овладеть Оренбургом.

В музее выставили фотографии очевидцев, вспоминавших, как Рывдин выходил вместе с дутовцами из захваченного ими дома Панкратова. После этого очутился на свободе - живой и невредимый. Проникшие в советские органы враги подавали это: какой-де сметливый Рывдин - провел белых. Но теперь он выведен на чистую воду. Собаке собачья смерть!

Перед глазами Дворина: беззащитный, убито-улыбающийся мужчина с фуражкой в руке... культурный человек, отец четверых детей, вынужденный сотрудничать в большевицкой газете ради пайка...

Позже узнал, сколько еще невинной крови пролил Рывдин после того, как его отпустили.

Небо послало ему кару, и это не все. Рывдин пригодился для признания - город был взят!

Теперь можно рассказывать об этом свободнее. ("Я вам больше скажу!")

Дутовцев было в семь раз меньше, чем... наших. У них не было артиллерии. Три пушки они захватили у... наших...

Только добавляй о предателе Рывдине. Если бы не его предательство, неужели такая горстка смогла б ворваться в славный красный Оренбург, забрать в плен тысячу доблестных красногвардейцев и маршировать с песней по городу?

И ведь забрала!.. такая-сякая. Маршировала!

Кому в те годы было так приятно ходить на работу, как Дворину?

Пусть мала зарплата. Но он и тратит на себя мало. Не пьет вина, не курит. Питается лишь овощами и хлебом, часто обходится одной сухой картошкой.

Изредка - яйцо всмятку; это предел! Больше ему ничего не надо. "Мясо, молоко, сметана... усложняют потребности... и человек не может пить из другого источника".

Он пьет из другого...

Жена преподает в школе домоводство, подрабатывает: шьет на людей; по большей части, перекраивает обноски. Растет дочка Ида. Они переселились в другой полуподвал, но теперь это отдельная двухкомнатная квартира. Водопровод и уборная, как водится, на дворе, но квартира не холодная, вопреки опасениям.

Иногда он чувствует в себе вопрос: и это жизнь?.. Когда его списали после ранения, он мог - он должен был! - вернуться в Томск. Ради матери. Как ждали его! Но ему нужно было в Оренбург, он жаждал взятия Оренбурга и ничего не помнил, кроме этого.

А что помнил дядя Саул, когда оставался в Форштадте до безнадежной рукопашной схватки, в которой и погиб? Почему нельзя было уйти из Оренбурга и продолжать борьбу?..

Дядю уже не ждала мать. Но она была жива, когда он вступил в боевую организацию эсеров. Он не знал, что будет с матерью, если его приговорят к повешению?..

Иосиф не воображает себя таким непреклонным, беззаветным борцом, как дядя Саул, нет. Какой он борец? Просто тогда, в девятнадцатом, он слишком надеялся, что Оренбург возьмут, надеялся чуть-чуть сверх меры и задержался в Троицке. Войди красные в Троицк не в тот день, в который они вошли, а на следующий - он успел бы уехать к родным.

Еще летом семнадцатого отец почти весь капитал перевел в Китай, в отделения американских и шведского банков. Семья была готова уехать в Харбин. Впоследствии до Иосифа дошли слухи - она и уехала до прихода в Томск красных. Отец, помнит Иосиф, подумывал осесть на Аляске, чтобы

снова, как в молодости, заняться торговлей пушниной. Скорее всего, он так и

сделал. Он был еще нестар, энергичен.

С родителями уехали дочери с мужьями, живут теперь на Аляске или где-нибудь в Сиэтле, в Сан-Франциско.

И он бы там жил... Не задержись он в Троицке.

Что есть, то есть, он живет в Оренбурге, и никто во всей стране не ходит на работу с таким чувством, как он.

18

На войну его не взяли из-за ранения. Нет, он не воевал, объяснил он в военкомате, ему было неполных шестнадцать, когда шел бой за Троицк: перебегал улицу, и - случайная пуля в грудь.

Так и шло время. Появился зять - плечистый, видный: можно сказать, красавец. Толя Вывалов. На пару лет моложе Иды. Толя превосходно танцевал фокстрот, буги, любил ходить в кино, любил почитать. Русак, он обожал еврейскую кухню (не имел бы ничего и против французской). Был не дурак выпить. О работе же думал с зубовным скрежетом. В конце концов закрепился

в клубе нефтяников в качестве электрика. К зарплате "добирал" браконьерством: с дружками глушил рыбу; при случае, заваливали лося.

Толя с Идой и родившаяся у них дочка жили в квартире Дворина. Пятидесятые годы перевалили за переломную середку. Дозволительно поругивать кое-что в не столь давнем прошлом. Все более в ходу скепсис относительно героики труда.

"Старикашечка-Абг'ашечка", - называл Толя тестя за глаза. Вот с кого делать жизнь! Такое времечко просидел в тепле и уюте. Беломор-канал, лесоповал и прочее - а он с молодости сидел в музее на стуле, ни хрена не делая. Война - а у него, видите ли, давнее тяжелое ранение. В детстве наткнулся грудью на сук, вот вам и ранение. Чтобы еврей не сумел это использовать?

Старикашечка-Абг'ашечка - профессор в своем роде. Профессор безделья.

Бездельник-профессионал!

Еврей - что вы хотите? Лучше евреев никто не умеет беречь себя. Зря, что ли, Толя женился на еврейке? Он - папа еврейской девочки, он в семье, которая умеет беречь себя, то-то.

Толины дружки, и отнюдь не только они, завидев на улице Дворина, выражали одну и ту же мысль: "Вот ловкий жид! Сорок лет пердит в музее, ни х...я не делает и каждый день жрет куг'очку! И, конечно, косит под русского, нормальное дело. Рабинович - а заделался Двориным!"

19

Меж тем разоблачение культа личности шло в рост. Рывдина посмертно реабилитировали. Из музея были убраны упоминания о его предательстве. Областная газета рассказала о "выдающейся деятельности товарища Рывдина в период гражданской войны". Например, 4 апреля 1918 товарищ Рывдин и другие руководители организовали отпор белым бандам и их разгром. Оказывается, белые были остановлены у дома Зарывнова (губисполкома), не смогли взять дом Панкратова (ревком) и уже к полудню были выброшены из города.

Дворин не вышел на работу. В зной и безветрие у него вдруг начался жар. Воспаление легких мучило полмесяца. Он как-то обломно состарился. Густые волосы почти сплошь поседели, мешки под глазами отвисли, иссеченные мелкими морщинками.

Появившись в музее, он сидит на своем стуле у стены изнемогший, немо-безучастный. В пустой зал вошел юноша интеллигентного вида. Приблизился к картине "Набег белых..."

Старик на стуле неуловимо изменился. Какой зоркий, впивающийся взгляд. Юноша и не заметил, что кто-то встал рядом.

- Как прут...

- А? - посетитель повернулся к старику-еврею.

Посетитель слышит: были взяты губисполком, ревком, взят весь город, белые маршировали по нему с песней...

- Это выдумали в период культа личности! - юноша возмущен.

Старик смеется мелким, квохтающим, недобрым смехом.

- Марш с песней не выдумали в период культа личности! Я вам больше скажу...

День-другой - он подходит еще к одному... Еще... "Ну, наши им задали!" -

"Конечно... К ночи того же дня освободили эти здания". Тихое, настойчивое:

"Было в семь раз меньше...", "Не имели артиллерии..."

Вот как упорен старик. Настоящий осколок культа... И вдруг людей осенило: он был провокатором!

Вспомнилось, как он заговаривал с людьми в музее "в то время...", "в самое-самое... когда по ночам черный ворон..." Провоцировал, вкрадчивый еврей, гадина: "Я вам больше скажу..." - а потом человека ночью... Вот что он делал все те годы, Иуда! Питался человеческой кровью!

Два пенсионера (тот и другой побывали директорами музея в те времена) проговорились: до них доходило, какие двусмысленные разговоры ведет Дворин. И сомнений не возникло, что он работает на НКВД. Конечно, не подали вида - поостереглись. А вы бы не поостереглись? В ту пору один из директоров опасливо поделился с завотделом культуры. В облисполкоме подумали - и выделили Дворину отдельную двухкомнатную квартиру.

Отдельную двухкомнатную - низовому служащему музея!.. Директор жил в коммуналке!

20

Погубить сотни людей, чтобы получить квартиру! чтобы, когда все сидят на пайке, каждый день "кушать куг'очку"! (В НКВД ему платили подушно!) Жидюга... Ирод... Искариот... Нет проклятия, какое не пало бы на Дворина.

На улице на него показывали детям: "Этот старик посадил твоего дедушку!" Он посадил пол-Оренбурга, жидовская тварь. Он-он-он!.. Если бы не побаивались Толю Вывалова, Двориным выбили бы окна.

Однажды, когда Дворин шел вечером домой, у его ног разбилась брошенная сверху бутылка. В другой раз из подъезда навстречу выскочил мужчина в темных очках, ударил в лицо кулаком и убежал.

Оставался год до пенсии, но ему предложили уйти "по собственному" во избежание осложнений... Показали жалобы посетителей, к которым он пристает с "измышлениями".

Кем ему теперь работать? Искал место билетера в кино, вахтера в общежитии - не брали... Наконец устроился гардеробщиком в столовую. И тут же стали говорить: ага, не те времена, никого не посадишь, и еврей нашел другое теплое местечко. Таскает домой краденое мясо!

Хотя знали: мясо - гардеробщик?

А поглядите, кто завстоловой? Еврей. То-то и пригрел! Ну, не совсем еврей: жена - еврейка. Какая разница? Одна кодла. Вообще-то, и она не то чтобы еврейка - ее сестра замужем за евреем... Все евреи - не евреи, ха-ха-ха! Обычные жидовские штучки. Надо смотреть, кому идут кости и жилы, а кому

мясо - и все станет ясно! Пристроили свою сволочь: три раза в день -

бесплатное горячее, и домой носит полные сумки...

21

Толя Вывалов знает, что тесть не носит домой полных сумок. Вывалов разочарован в еврее, если не сказать больше.

То, что он стучал, - это само собой, и оно неглупо. А что - тупо ждать, когда тебя укатают на Колыму или сведут вниз по лестнице? Стучали все! Но не все умели, и не всем везло.

Тесть умел, и ему везло.

Но, оказывается, и еврейская голова не застрахована от маразма. Видать, не зря толкуют про эту гадость - склероз. Тяжелый случай! Поют новые песни, а он все на той же ноте: "Я вам больше скажу..." На х...я?! Умственная инвалидность. А Толя страдай. Идка по ночам плачет, спать не дает. Теща вкусно готовить перестала. Сляжет - и придется помогать Идке полы мыть, стирать. Разве жизнь и так недостаточно однообразна? Хорошо еще, что природа пока не вовсе похерена и иногда утешает. ..

Южноуральское резкое лето! Оно исходило терпко забродившими сочными силами. Поутру вдоль проселков дымились в росе, дозревая, ячмень и озимая рожь. В перелесках, там, где расступались клены и тополя, вымахали из жирной почвы наливные тучные травы. В их ровной зелени влекуще-улыбчиво синели колокольчики, цвели золотистые скабиозы, к ночи душистый табак распускал свои бархатисто-бордовые звезды. Поспела благодатно уродившаяся черника. Огороды изобиловали редиской и зеленым луком, картофельная ботва разрослась ввышину, обещая россыпи полновесных клубней. Виктория укрупнилась и, ярко-красная, насыщенная сладостью, так и просилась в рот.

В то воскресенье теща и Ида, взяв дочку, уехали на дачу к родне. Старик сказал - ему нездоровится. Дело известное: он терпеть не может поездки в гости, компании, праздники.

Толя встал в половине двенадцатого. Накануне браконьерничал с дружками, подфартило наваристо: убили косулю. В каком наплыве вожделения он тащил домой свою долю!.. Засыпал в мыслях о залитых острым соусом, сдобренных чесноком зразах.

Теща умотала - придется поработать на себя самому. Любишь кататься -хм...

Толя не признает мясорубку - теряются соки. У него особое деревянное корытце и тяпка - массивная полукруглая острая лопатка, насаженная на крепкий черенок. Он сидит на кухне и измельчает куски мяса в корытце.

Окно обращено во двор, он не асфальтирован, и возле замыкающих его стен укоренились крапива и мясистые лопухи, их оплела сорочья пряжа, вскинул свои верхушки подорожник. Из полуподвала видны побеленные основания тополей, цветущая лебеда. В открытую фортку доносятся запах дворовой мусорной прели и невнятный аромат зелени.

Вошел Дворин в застегнутой до горла теплой кофте, снял с плиты закипевший чайник, заваривает себе грудной чай. Покашливает, руки дрожат. Морщинистое лицо изжелта-бледно, в пятнах старческой пигментации, мешки под глазами свисают складками. До шестидесяти не дотянул, а дашь хорошо за семьдесят. Толя чувствует что-то вроде жалости.

- Эх, Наумыч, - в глаза обычно называет тестя по отчеству, - не могу я глядеть, как ты сам себя наказал...

Тот, по обыкновению, молчит. Зять ему не то чтобы противен, он не худший из тех, что были возможны. Дворин относится к нему как к нормально-неизбежному обстоятельству.

- Я... - Вывалов стоит у стола, рубит тяпкой мясо в корытце, здоровяк в свежеглаженой белой майке, - я тебя не сужу... ну, ты понимаешь... Правильно делал. Весь мир - бардак, все люди - бляди! Но потом надо же было сообразить.

Слышит он, нет? Вот маразматик! Присел к столу с краю, чай будет пить.

- Может, тебя это не волнует, - наставительно говорит Толя, - а семью волнует! Мне влияет на нервы.

Дворин отхлебнул чаю. Он столько лет пьет из источника. Пить все тяжелее. Но, кажется, уже недалеко до конца. Он будет пить до конца, как пил.

- Ты был умный человек, Наумыч. Ты был хитрый человек! Неужели не соображаешь, как ты свихнулся? Ну, скажи мне, объясни, зачем ты талдычишь: город взяли, город взяли?

Отмолчится... нет, смотри-ка - поднял взгляд, произносит с апломбом:

- Потому что взяли! И прошли по нему...

- Да хоть бы и так, тебе это надо?!

- Мне это надо!

- Ну-ну... вот он и есть... склероз. - Толя хотел сказать: "Маразм".

Он переключил мысли на зразы. Эх, и обжираловка будет сегодня! У него припрятана и бутылка перцовки. "Зубровка" или старка были бы предпочтительнее (сорок градусов, а перцовка - только тридцать), но их редко найдешь в магазинах, и дороговаты. Ладно перцовка есть. Стал насвистывать. Перекладывает фарш в миску, тяпка на столе. Давеча дружки пели это... Толя напевает: "Моряк поехал в Ашхабад, а водки нет в песках... устал искать, устал искать..."

Старик встал, шибнув стол: стакан с чаем - на пол. Хвать тяпку - острие уперлось Толе под подбородок. Рука не дрожит. А глазищи!

- Батя... - Толя шепотом.

Легонечко назад от острия... сунет тяпкой - перережет горло.

- Украли!.. Испохабили... - яростный хрип; лицо исказилось. - Изгадили...

Швырнул тяпку на стол. Как голову держит!

Толя переложил инструмент подальше, на подоконник. Встряхнуть старикашку за шкирку?

- Что такое? - Вывалов хочет рассвирепеть. Что-то ему мешает. Вид старика. Тот никогда не стоял таким... таким, хм... героем.

- Что, ну?.. - повторил Толя грубее, и тут показалось более интересным поиздеваться: - Взяли город, а? Взяли? Город взяли!

- Взяли.

- Ха-ха-ха! - Вывалов в восторге бьет себя ладонями по груди. - И, это самое, с песней...

- Да. Прошли по нему с песней. И как прошли!

- Ги-ги-ги-и! - Толя пару раз подпрыгнул на месте, шлепая себя по коленкам. - И ты сам видел? Ты там был?

- Я - шел! - сказал Дворин с горькой гордостью. - С песней, которую потом украли и изгадили.

Толя хохотнул еще раз-другой.

Замолчал.

Вглядывается в стоящего перед ним тестя... осанка... выражение... Обалдеть! Шестеренки искрометно завращались в голове Толи. Он отнюдь не дурак, Толя Вывалов. Мысль пошла... Вот почему... "Я вам больше скажу..." - вот оно что-оо! Он не из этих, а... Он?!

- Батя... - рот не закрылся, - ты... - Толя вытер слюну с угла рта, - брал город? Я никому ни-ни! - он перекрестился, - чтоб я сдох! А эти козлы, хо-хо-

хо! ой, козлы-ыыы... Они все козлы против тебя, батя.

- Уважаю! - вскричал Толя, чувствуя, что, может, и не врет. - На колени

встану - спой ту песню!.. - встал на колени.

- Брось клоунаду, - в сердитой рассеянности сказал Дворин.

- Я ниц распр-р-ростр-рюсь! - Толя, повалившись на пол, исподлобья глядел на тестя, протягивал руки к его ногам.

- Встань! - сухо сказал Дворин.

- А?

- Не лежать же на полу.

- Ага, - Толя сел на табуретку, насвистывая.

Мама родная - старик поет!

Шотландский парень Далгетти

Поехал в Эр-Рияд...

Куплет следовал за куплетом, и, когда припев повторился, Толя ухватил его, и пошел дуэт:

Устал идти, устал идти!

Где взять глоток вина?

А ждет тебя, мой Далгетти...

.....................................................

"А ждет тебя, мой Далгетти"

"А ждет тебя, мой Далгетти"

"А ждет тебя, мой Далгетти..."

#

*Правильно суфражистки - участницы женского движения (2-я пол. 19 в., Англия, США, Германия), выступавшего за предоставление женщинам избирательных прав (Прим. автора).

Повесть идет четвертой, после повести "Комбинации против Хода Истории", в сборнике под общим названием "Комбинации против Хода Истории".

Игорь Гергенредер.

Комбинации против Хода Истории

© Copyright Игорь Гергенредер

Email: igor.hergenroether@epost.de

Date: 09 Oct 2000

Сборник "Комбинации против Хода Истории", повесть 3.

1.

Апрельским днем 1918 в Кузнецк вошла вооруженная часть: верховых не менее ста, и раза в три больше людей катило на подводах. На передней - кумачовое знамя, белым по красному надпись: "Отряд Коммунистической Красной гвардии "Гроза". А пониже: "Командующий Митрофан Пудовочкин".

В голове отряда ехал на бурой лошади богатырь. Фуражка набекрень, буйные белокурые кудри, светлая борода. Казакин перехвачен узким изукрашенным пояском, на нем кобура с пистолетом. За спиной - американская винтовка стволом вниз.

Всадник попридержал лошадь у колбасной Кумоваева, оглядывая витрину цельнолитого стекла. Спрыгнул на мостовую - огромный бородач в высоких кавалерийских сапогах; у него добродушное, приятное лицо, на вид дашь и тридцать пять, и за сорок, светлые глаза глядят с веселым любопытством.

Перед тем как войти в колбасную, он с улыбкой потрогал начищенные до сияния медные дверные ручки. Распахнул двустворчатые двери - в магазине мелодично прозвенело: за прилавком появился Григорий Архипович Кумоваев, надевающий белый фартук.

- Сделай пробы для меня! - сказал пришелец негромко, но властно.

Кумоваев не понял, а бородач не стал объяснять. Его люди с винтовками за плечом прошли в задние комнаты лавки, принесли стул. Он сел посреди колбасной, разведя далеко колени, по-балетному развернув ступни. Люди сказали Кумоваеву, что он должен подать командиру лучшие колбасы.

- Подать? Но у меня не ресторан... - возразил Григорий Архипович.

- Во, во, сделай лучше ресторана!

И вот уже бородатый, действуя громадными ручищами и ножом, поедает колбасу с подноса.

- Арестованные враги в городе есть? - вдруг спросил он мимолетно, не глядя на Кумоваева.

Тот сказал: - Вы мне? - не дождался ответа и сообщил, что врагов в городе нет. Арестован солдат Гужонков, пьющий горемыка. На фронте его контузило да еще и повредило в известном отношении, вернулся домой, а жена не захотела с ним жить, ушла. Он и спился. Когда советская власть подписала с Германией мир, стал кричать: "Обос...ли мое страданье! Серуны!" Вот и на днях орал публично: "Моя жена - б... И ваша советская власть - тоже б..." Председатель совдепа Юсин распорядился его арестовать.

Бородатый слушал, ел колбасу, жизнерадостно улыбался. Сказал:

- Сунцов! Ну-ка - ко мне человека.

Парень с помятым лицом, черный чуб из-под фуражки, на груди - алый бант, кивнул двоим: - Со мной! - Ушли. А бородач достал из кобуры пистолет,

положил на табуретку рядом с собой, щелкнул пальцами. Нашлась косынка, ею накрыли пистолет.

2.

Тем временем отряд растекался по улицам, люди с красными бантами на груди, с кумачовыми повязками на рукавах входили в дома, располагались на постой.

Среди телег выделялась рессорная пролетка с откинутым верхом. В ней ехал немолодой человек в драповом полупальто с шалевым воротником, в каракулевом "пирожке". Увидев двухэтажный бревенчатый дом доктора Зверянского, сказал красногвардейцу, что правил парой лошадей:

- Здесь!

На крыльцо вышел доктор. Человек в "пирожке" поднимался с усталым, скучным видом по ступенькам.

- Вы хозяин?

- Зверянский Александр Романович! - произнес доктор. - Чем обязан?

- Костарев, - назвался приезжий, - Валерий Геннадьевич.

Темные усики, бородка, пенсне без оправы. Крупный, с горбинкой, нос. Лицо пожившего, некогда красивого барина. Доктор смотрел хмурясь, что-то вспоминая.

- Под Инзой было именье помещиков Костаревых... из о-очень небедных...

- Я комиссар красного отряда, - сухо прервал приезжий, - и выполняю поставленную нам задачу. Примем в Кузнецке пополнение, сколько позволит время, поучим молодежь. Затем, очевидно, будем направлены в Оренбургскую губернию против банд Дутова. Вы меня очень обяжете, Александр Романович, если поселите у себя.

И прошел в дом. Он выбрал комнату на втором этаже, которую доктор называл "бильярдной". Здесь было канапэ, стояли кресла. Комиссар попросил вынести бильярд и вместо него поставить столик. Потом пожаловался на недомогание, попросил доктора осмотреть его.

Разделся. Среднего роста, сухощавый, хорошо сложен; видно, что фигура в молодости была крепкой. Закончив осмотр, доктор произнес:

- Вы больны - сердце! Легкие, печень тоже неважнецкие, но сердце - серьезнее. Надо устраниться от всякой деятельности и - в уединенное спокойное место. Отдых! А через год посмотрим.

Комиссар застегнул рубашку, надел жилет.

- Спасибо за рекомендацию, Александр Романович.

Доктор стоял перед ним - кряжистый, здоровый. Бритое тугощекое лицо, складка под нижней губой, мясистый подбородок, русые волосы зачесаны назад.

- Не поедете? Худо! Живем-то один раз. Боитесь, без вас новую жизнь не построят? Строителей, политических вождей нынче - как семечек...

- А если я, Валерий Костарев, - единственно необходимый?

Доктор мыкнул, взырился на него. Тот воодушевленно говорил:

- Ход Истории! Оба слова - с большой буквы. Только я один могу его

перенаправить! Для меня это так же очевидно, как то, что этот ореховый столик стоит на четырех ножках.

- Столик - дубовый, - заметил Зверянский.

- Вероятно! Вопрос в другом. Вы увидели, что я - душевнобольной? Это вваших глазах написано! Так зачем же мне, сумасшедшему, лечить сердце? Надо радоваться, что конец близок, надо приветствовать...

- Дружочек! - доктор схватил его за дрожащие руки. - Вы абсолютно здоровы! Выкиньте все из головы, верьте мне - слово чести!

Костарев вдруг расхохотался.

- Ах, доктор, вы же честный человек! И ради меня - а?.. Попрошу - и ведь поклянетесь, а? Махровый вы добряк. Отъявленно мягкосердечный!.. А теперь, позвольте, прилягу. - Он лег на канапэ.

Доктор в беспокойстве размышлений вышел из комнаты. В кабинете его ждали жена, сын Юрий - гимназист. Они сообщили, что в доме поселились еще семь красногвардейцев. Зверянский кивнул. Нервно запустил пятерню в густые волосы, прошептал:

- А наш постоялец - трагедию, Дантев ад носит в себе...

3.

Контуженного солдата Гужонкова привели в колбасную. Одну ногу он приволакивает, голова, несколько пригнутая к правому плечу, вздрагивает. На нем засаленный зипун с клочьями на локтях. Обут в лапти.

- Колбаской подкормить желаете? - крикнул куражливо. Увидел огромного бородача. Стул, на котором тот сидел, казался детским, шевельнись гигант - рассыплется.

- Какое богатырство! - воскликнул Гужонков. - Моей бы жене такого... - визгливо хохотнул.

Пудовочкин рассмеялся заразительно, как смеются счастливые дети. На табуретке рядом с ним - пистолет, накрытый косынкой. На подносе впереди - нарезанная кусками колбаса.

- На - ешь! - он протянул Гужонкову большой кусок.

Солдат глядел, соображая. Понял: с ним играют. Взял колбасу - тут же уронил на пол. Вскрикнул, привычно ломаясь:

- О-ох! Рученьки не держат!

- А мы повторим, - благодушно сказал Пудовочкин.

И вновь колбасный обрезок на полу. Гужонков причитает плаксиво:

- Беда мне с моим калечеством! Кто уплотит за меня?

- Ешь, - Пудовочкин как ни в чем не бывало протягивает третий кусок.

Солдат поднес колбасу к носу: видимо, хотел еще поломаться, но не вытерпел - уж больно соблазнительный дух бьет в ноздри! Голод сказался. Стал жадно есть. Лавка полна красногвардейцев; молчат, с любопытством смотрят.

- Бери, бери - закусывай, - улыбчиво поощряет Пудовочкин.

Гужонков хватает с подноса куски колбасы, торопливо жует, с усилием глотает непрожеванное. Пригнутая к плечу голова вздрагивает, весь он трясется.

- Советскую власть лаешь? - бесцветно спросил Пудовочкин.

Контуженый с неохотой прервал еду. Буркнул:

- Ругаю.

- За чего?

- За германский мир. За посрамленье России!

Красногвардеец Сунцов хихикнул:

- Артист!

Пудовочкин с удовольствием глядел на калеку.

- А чего тебе Россия? Ей до тебя, чай, и дела нет.

Арестант всмотрелся в него, глаза вдруг налились кровью, он затрясся еще сильнее, притопнул здоровой ногой.

- Как это - дела нет? Я за нее принял мое страданье и желаю принять и мою долю славы! Победи Россия германца - у нее слава! И я могу всякому сказать, что не бросовый я человек, а я человек от славы России!

- Ты погляди! - восхищенно воскликнул Сунцов. Кругом смеялись.

- А ты нахал, - мягко высказал Пудовочкин калеке. - Так и надо. Мы все нахальные. Ешь досыта!

Красные ржали, но без злобы. Солдат потоптался и опять за колбасу. Вдруг увидел направленный на него пистолет. Десятизарядный "манлихер" в ручище гиганта представлялся дамским оружием.

Гужонков с набитым ртом спросил так, как спрашивают, нет ли чего запить:

- Убьешь?

- Необязательно. Я нахальных уважаю. Назови кого-любого врага заместо себя, вон хоть бы колбасника, мы ему - аминь, а тебя возьму в мой штаб.

Стоящий арестант подергивался, а лапища богатыря с пистолетом была недвижна, глаза веселы.

Калека с внимательностью раздумывал:

- В штаб?

- Ага! Ты человек военный. Нахальный. Будешь не бросовый, а от нашей славы человек, от ба-а-льшой славы...

Гужонков подался к сидящему: - Серун! - внезапно кинул руку ему в лицо. Кулак слегка коснулся его носа. Пудовочкин неожиданно - нестерпимо-режуще для слуха - взвизгнул, прыжком взлетел на ноги, отпрыгнул назад, крича: - А-ааа! - стреляя в Гужонкова.

4.

Его бросило навзничь, пули опять и опять пронзали бьющееся тело. Бородатый, пятясь, разряжал в него "манлихер", крикнул так, что крик показался не слабее выстрелов:

- Он меня докоснулся!

На цыпочках обходил лежащего. Огромная фигура двигалась с поразительной легкостью. То, что громадина с какой-то трепетной грацией переступает на носках, пригибается - словно крадется играючи - выглядело бы смешным, если б не подплывающий кровью человек на полу. Косясь на него, бородач боком вышел из колбасной, озираясь, двинулся по улице. Взгляд задержался на высоком прохожем.

Семидесятилетний Яков Николаевич Братенков с вислыми седыми усами

стоял на тротуаре и взирал на Пудовочкина. Яков Николаевич много лет пробыл околоточным надзирателем. Он слышал выстрелы в колбасной, а теперь видел перед собой неизвестного с пистолетом, окружающих с винтовками, с алыми бантами на груди. Понимал, что это - Революция-с! Новая власть. Но не сдержался.

- Па-а-прошу объяснить...

- Фараон? - Пудовочкин схватил старика за ус.

Впалые щеки Якова Николаевича побелели.

- Давно не служу-с! - проговорил, дрожа от бессильной ярости, обеими руками вцепился в лапищу силача.

Тот глянул на Сунцова и был понят. Старика схватили, повернули спиной к командиру, пригнули. Он выстрелил Братенкову в затылок, подпрыгнув, наподдал ногой вздрогнувшее тело. Оно пролетело шага три, крутнувшись через размозженную голову.

- Сальто мортале! - вскричал Сунцов.

Красногвардейцы гоготали. Среди них шныряли мальчишки. Люди опасливо выглядывали из окон.

Пудовочкин размашисто шагал по Промысловой, за ним вели лошадь. На Ивановской площади увидел ресторан "Поречье", указал пальцем на его окна.

- Если сию минуту кто там пьет - в распыл! Хозяина - на беседу!

Вскочил на лошадь, велел узнать, где совдеп.

В ресторане обедали два хорошо одетых господина. Хозяин шорной мастерской Адамишин и председатель кооператива кожевников Ламзутов обмывали какую-то сделку. Продажа водки с начала германской войны была запрещена, но перед ними стоял графинчик "самодельненькой".

Люди с кумачовыми повязками на рукавах подошли к столику. Сунцов схватил графинчик за горлышко, поднес к ноздрям, со значительным видом понюхал, кашлянул. Запрокинув голову, влил в разинутый рот немалую порцию.

- Не из болотца, не из колодца! На месте взяты, артисты!

Ламзутов привстал со стула:

- А вы кем уполномочены, товарищ?

- Мы при цирке, а вы - артисты, - с рвущимся из него восторгом ответил Сунцов. - Айдати на выход!

- Присядьте с нами, товарищ, - пригласил Адамишин, - договоримся как мужчины.

Сунцов, играя глазами, потеребил свисающий из-под фуражки чуб, присунул помятую физиономию к Адамишину:

- Деньги и что еще при себе - покажь!

Тот вынул бумажник. Через миг два приятеля лишились бумажников, карманных часов, обручальных колец и носовых платков.

- А теперь - ножками! - скомандовал Сунцов с выражением счастья от собственного остроумия. - Арена ждет!

- И пойду! - рассердился Ламзутов. - Веди к начальнику! Я сам участник

советской власти... сколько я помогал... Я с пятнадцатого года - в отношениях с большевиками...

Переругиваясь, вышли из ресторана, и тут приятелей вдруг подтолкнули к стенке. Красногвардейцы подняли винтовки.

- Да вы что-о-оо? - зрачки у Ламзутова расширились, руки он почему-то отбросил назад. - Кто велел? Ка-ак?

Адамишин кинулся вдоль стены, низко пригнувшись, прикрывая голову руками. Хлестнули выстрелы. Он ударился плечом о стенку, упал ничком. Тело сотрясалось толчками - трое били в него из винтовок почти в упор.

Ламзутов ойкнул, зажал руками глаза, стал поворачиваться спиной к винтовкам - и они загрохали.

На Ивановскую площадь сбегался народ. Сунцов, задорно вздергивая коленки - рисуясь, - взбежал на крыльцо ресторана, помахал фуражкой.

- Вот эти, - показал на убитых, - нарушали и занимались разложением! Так же и вы - кто про кого знает, прошу мне шептать! Ответно не обидим.

5.

Совдеп находился около городского сада в двухэтажном каменном доме. Раньше здесь помещались земский клуб и казино. Председатель совдепа Михаил Юсин, бывший бухгалтер городской больницы, побывал на германском фронте, имел чин прапорщика. Вернулся в Кузнецк большевиком.

В первые месяцы после Октябрьского переворота власть большевиков в Кузнецке не слишком замечалась. Обложили состоятельных горожан умеренной контрибуцией, за счет нее открыли бесплатную столовую для неимущих: полста обедов в день. По требованию ВЦИК, реквизировали на сахарном заводе вагон сахару для нужд Москвы. Но со станции вагон не ушел: проезжавшие с фронта солдаты разграбили сахар дочиста. То же случилось и с подсолнечным маслом. Юсин телеграфировал в Москву о невозможности обеспечивать грузоотправку. Вооруженной силы у него было шесть милиционеров. ЧК в Кузнецке еще не создали.

Смекнув, что для отряда красногвардейцев с него потребуют продовольствие, фураж, Юсин стал сетовать Пудовочкину на трудности:

- Отовсюду сопротивление, товарищ, а чем я располагаю? От меня многого не жди.

- Я тебя спасу, Миша, - заверил Пудовочкин так, словно Юсин был его другом детства. - Мой отряд собран из бедноты деревень. Идем под пули казачьих дивизий и знаем, что возврата нам нет! Значит, я и трачу каждый мимоходный час на спасенье революции. Нас не станет, а у тебя, у местного народа память про наше доброе будет жить.

В кабинет вбежал член совдепа Лосицкий, шепнул Юсину, что публично убиты Ламзутов и Адамишин. Побледнев, Юсин объяснял Пудовочкину, что, кроме пользы, совдеп от Ламзутова ничего не видел.

- Тем более, товарищ, - как бы приветствуя сказанное председателем и сочувственно продолжая его мысль, заявил Пудовочкин, - мы должны перекрыть эту недостачу. Подведем под аминь более широкий масштаб! -

Потребовал дать ему список всех богатых и зажиточных кузнечан.

- Эх, снимаете вы мне голову... - тяжело вздохнул Юсин. - Кто отвечать

будет?

Глаза бородатого просияли весельем.

- Не смеши, Миша. Ты - мной спасенный! Раскрой ширинку и в тряпочку... э-э, помалкивай!

6.

Перед воротами купца Ваксова волновалась толпа. Из дома донесся выстрел, теперь долетали женские крики. Дюжина красногвардейцев с винтовками в руках топталась у приоткрытых ворот. Здесь же стояла бурая лошадь Пудовочкина.

Он вышел на крыльцо; фуражка набекрень на белокурых кудрях. Застегнул казакин на крючки, подтянул пояс, поправил винтовку за спиной. Балетной побежкой пронесся к воротам. Сидя в седле, помахал толпе рукой, дурашливо крикнул:

- Поздравляю с громом "Грозы"! - простецки рассмеялся. - "Гроза" - мой отряд! - И ускакал.

Красногвардейцы пошли в дом купца грабить. А люди узнали, что Пудовочкин изнасиловал дочку Ваксова, гимназистку пятнадцати лет, а защищавшего ее отца застрелил.

По городу начались реквизиции. Красные входили в дома, разбивали сундуки, забирали все, что понравится. У купеческой вдовы Балычевой обнаружили полный сундук шелковых головных платков. Расхватали их, стали повязывать шею. Сунцов ходил с алым бантом на желтом полушубке, с самодельной красной звездой на фуражке и с ярко-зеленым платком на шее. В доме девяностолетнего парализованного генерала Ледынцева увидал турецкое шомпольное ружье времен покорения Кавказа и расстрелял генеральского зятя - за хранение оружия. Зять сам был старик - горный инженер на покое.

7.

Доктор Зверянский громко постучал в дверь "бильярдной", услышал: "Войдите". Костарев, одетый, но накрывшийся пледом, приподнялся на канапэ. Он спал - его разбудил стук.

- Уважаемый госпо... пардон! Гр-ражданин комиссар! Вы знаете, что творят в-в-ваши? - от голоса доктора зазвенели бокалы в шкафчике.

Костарев надел пенсне, спустил с канапэ ноги, всунул их в домашние туфли.

- Расстреливают? Мародерствуют? - обронил рассеянно.

Доктор судорожно сглотнул и почему-то зашел к сидящему сбоку, наклоняясь и разглядывая его в профиль.

- Знаете... и - спите?

- И неплохо, между прочим, поспал.

Несколько секунд длилась тишина.

- У-уу! - доктор вдруг взревел, отшатнувшись, выбросив вперед руки - будто отталкиваясь от сидящего. - Ка-а-кой цинизм!

Он силился говорить, но горло перехватил спазм, доктор лишь беспорядочно двигал руками, сжимал и разжимал мощные кулаки. Полное лицо багрово, губы дергаются. Он выбежал и быстро вернулся; карман сюртука был оттопырен.

- Цини-и-изм... - выдохнул Зверянский и запустил пятерню в зачесанные назад волосы.

Костарев сидел сгорбившись; уперев локти в колени, поддерживая голову ладонями, смотрел в пол, словно занятый чем-то своим, не имеющим отношения к доктору.

Тот столь взбудоражен, что речь дается ему с немалым трудом:

- Потерявшие облик человеческий... мерзавцы... льют невинную кровь... а цинизм их начальника неопровержимо доказывает, что они з-звер-рствуют с его ведома и... поощряемы им... Прошу возражать! - смятенно прервал он себя.

Комиссар не шелохнулся.

- Ах, неугодно? В таком случае... в отмщение за безвинные жертвы... я казню!.. - Зверянский выхватил из кармана револьвер.

Сидящий взглянул сквозь пенсне.

- Вы - трус!

- Ка-ак? - Сбитыйс толку доктор прицеливался ему в грудь так тщательно, будто ответ мог принести только очень меткий выстрел.

- Трус!

- Я-а?.. - Доктор помахал револьвером, точно собираясь не стрелять, а ударить, при этом у него был вид, словно ударить - гораздо страшнее.

- Вы, Александр Романович.

- Но позвольте... за вашу смерть меня убьют, мою семью истребят...

- Правильно! Вы этим кокетничаете, вы себе интересны. Извольте не перебивать! Вы же знаете, кто действительно командует убийцами, вам наверняка сказали...

- Чудовище саженного роста, Голиаф...

- Вот видите! - Костарев прислонился к спинке канапэ, вытянул ноги. - Но вместо того чтобы проникнуть к виновнику и пустить пулю в него, вы выбираете самое легкое. Кидаетесь на того, кто сам отдался в ваши руки.

Доктор в пристальном внимании промолчал, сунул револьвер в карман.

- И тем не менее... - проговорил взвинченно, - вы тоже виновник проливаемой крови!

- Это мы исправим! - Костарев встал. - Александр Романович, будьте добры... там внизу мой ординарец Голев. Передайте ему, что я велю запрягать.

Когда пролетка с комиссаром отъехала от дома, доктор вбежал в комнату к жене, сыну и двум дочерям.

- О! Этот человек сейчас примет свои меры... Он знает, как поступить со сволочью! Самым сур-ровейшим образом!

8.

Комиссар возвратился через два часа, поднялся к себе наверх. Зверянский,

вытерпев пять минут, постучался к нему.

- Валерий Геннадьевич, я извиняюсь... положен конец? Как вы наказали?

Костарев полулежал на канапэ.

- Я ездил за город. Мы ехали проселком, пока не попали на водяную мельницу. Повернули в лес. Потом - назад. Дороги, доложу я вам, не для прогулок.

- Прогу...? - доктор, казалось, ощутил, что из его горла выходит яйцо. Растерянность, оцепенение, ужас; рот не может закрыться. Он вглядывался в говорившего, наклоняясь к нему. Присел на корточки, сдавил руками виски.

- Ничего более чудовищного... я отродясь... ни в каком кошмарном сне...

- Я, кажется, уведомил вас, - неожиданно зло произнес Костарев, - что я - сумасшедший? Не перебивать! У меня, как вам должно быть известно, тоже имеется револьвер. Сейчас я на ваших глазах выстрелю себе в рот! Не верите?

Он вскочил, ринулся к креслу, рванул из-под него саквояж.

- Остановитесь! - прохрипел доктор. - Вы с ума сош... пардон...

Тот раскрыл саквояж - Зверянский устремился к нему. Комиссар повелительно поднял руку:

- Прочь!

- Придите в себя, Валерий Геннадьевич... - умоляюще прошептал Зверянский.

Костарев значительно глядел на него сквозь пенсне. Затем вынул из саквояжа бутылку, взял из шкафчика бокал, налил.

- Вам нельзя пить ни капли, - пробормотал доктор.

- Вы находите? - его собеседник усмехнулся. - Даже если через три минуты меня не будет? - Он выпил.

- Это дом умалиш... пардон, это какой-то публичный дом! - вырвалось уЗверянского, вид у него был потерянный и взвихренный, но вдруг глаза захолодели гордой решимостью: - Идиотство... Наплевать! Я знаю, что делать. - Он пошел к двери.

- Вернитесь! - приказал Костарев, беря стул и садясь за столик. - Спешите пальнуть в Пудовочкина? Наивно! Он осторожный, опытный зверь, добраться до него трудненько. В случае же неудачи он убьет не только вас и вашу семью. Прикончит сто невинных. Я его знаю.

- Сто человек? - на багровом лице блестел пот, доктор изнемог от потрясений.

- Возьмите себе стакан и садитесь! - не терпящим возражения тоном сказал Костарев. - Это разбавленный спирт.

9.

Доктор стоял вполоборота к собеседнику, заложив руки за спину.

- Я хочу вам объяснить вероятные комбинации, - произнес тот мягче, -

присядьте, пожалуйста, Александр Романович.

Зверянский сел за столик. Сухощавый человек в пенсне стал говорить... Меж тем уже была ночь. Хозяин зажег свечу в подсвечнике. Тихий уверенно-барский голос не умолкал. Доктор, волнуясь, терпеливо слушал.

Красные отряды, говорил человек с темной негустой бородкой, создаются

повсеместно, и все они творят то, что сегодня было в Кузнецке. Их действия поощряет большевицкая верхушка. Почему? Потому что большевицкие вожди владеют историческим диагнозом. В России создалось критическое напряжение кровяных жил, нервов, и коммунистический ЦК вызывает у страны припадок падучей с обильным кровотечением. Перебесятся, ослабнут, утихнут. А там еще разок - судорогу пострашнее. И так далее.

- Спасибо, утешили! - не сдержался мрачно-распаленный Зверянский.

- Видите, к вам вернулась способность иронизировать, - с несколько театральным сарказмом заметил Костарев и тут же озлился на себя: - Я не кривляюсь, Александр Романович! Неужто вы хотели бы слышать ложь утешения?

- Вы считаете правдой то, что говорите, и при этом можете так... жестоко, рассудочно...

- Давайте выпьем, доктор.

Они отхлебнули из бокалов.

- Вопрос в том, - сказал Костарев подчеркнуто-озабоченно, - как вырвать больного из рук красных и исцелить его!

- Пардон, а вы сами разве не красный?

- Я - черный.

- Час от часу не легче...

- Сейчас я дам угодную вам мысль, - Костарев сузил глаза за стеклами пенсне.

Предложил вообразить его, Валерия Геннадьевича, библейским Самсоном, которого к тому же не берут пули. В одну ночь, рассуждал он, я перебью весь отряд Пудовочкина. А через два-три дня здесь появится другой такой же. И его перебить? А взглянем на Инзу, Сердобск, Хвалынск, на сотни и сотни городов России. В каждом заиметь по Самсону? Мы придем к тому, что нужно истребить, пожалуй что, четверть мужского населения страны, способного носить оружие. А если мерзавцев окажется еще больше? И почему, откуда они берутся в таком количестве?

Можно отвлечься и разобраться в этом, но сейчас скажем округленно: так угодно Ходу Истории.

- Я поднялся настолько, чтобы играть против него, - вдруг бесстрастно уведомил Костарев. - И потому я - Сумасшедший. С большой буквы. И когда вы излили мне об убийствах, я поехал на прогулку. Настолько я поднялся. Иначе нельзя играть. Вы поняли смысл?

10.

Глубокая ночь. Доктор вставил в подсвечник очередную свечу. Бутылка на столике почти пуста.

- Отряд "Гроза", - рассказывает Костарев, - формировался в Рузаевке, в Саранске. Я там был. Это родные места Пудовочкина. Я получил о нем все

нужные сведения...

Пудовочкин Митрофан Савватеевич происходит из семьи крестьян-старообрядцев. Отец был крепким середняком. В сорок лет, представьте, вдруг

принялся разбойничать, убивать; умер на каторге. Митрофану в это время было семнадцать. Вскоре он примкнул к шайке грабителей. Два его брата, три сестры, мать остались очень религиозными трудолюбивыми крестьянами.

Двадцати пяти лет Пудовочкин стал главарем. Предшественника застрелил при дележе добычи. Шайка оперировала в Саранске, в Пензе, в Симбирске, проявляя изощренную жестокость. Грабили помещичье имение близ села Сенгилей. Большинство бандитов заспорили с главарем из-за добычи. А что он? Предложил отвлечься - убить всех живущих в имении, - а затем вернуться к спору. Несчастных оказалось девять, включая троих детей. Всех поочередно уводили на кухню и там убивали топором... То ли бандиты устали от этого, то ли Пудовочкин произвел на них такое впечатление, зверски орудуя топором, нопочти все претензии отпали.

Шайка громила, жгла усадьбы, грабила и горожан, не зная удержу. Пудовочкин был изворотлив, но попадался дважды. После первой поимки бежал из тюрьмы, после второй - его выпустила Февральская революция. Летом семнадцатого на воровской малине в Рузаевке он перестрелял шестерых членов своей старой шайки: вероятно, свел счеты за давний спор. Объявил себя коммунистом, создал "группу идейных экспроприаторов". Они продолжали терроризировать помещиков, но уже - служа идее. После Октябрьского переворота новая власть назначила Пудовочкина начальником красной саранской милиции, а затем поручила сформировать красногвардейский отряд.

- Такова карьера этого экземпляра, - удовлетворенно, точно преподнося нечто весьма полезное, радующее, подытожил рассказчик. Но расстаться на этом с фигурой Пудовочкина оказался не в силах - продолжил с подъемом: - Он далеко не туп. У попа-старообрядца выучился грамоте, пишет почти без ошибок. Прочитал "Антона Горемыку" Григоровича, возит с собой Писемского - "Старческий грех". Стихи пописывает. Послушайте:

Жарко лето, зелен сад,

Сердце так и ходит.

Фрукты красные висят,

Речка вся в народе.

Костарев в задумчивости хмыкнул:

- Сердце так и ходит... Строка-с!

Зверянский отозвался угрюмо:

- Обыкновенно сволочь любит буколику.

- Главным образом, сволочь мыслящая, которая обладает талантом быть популярной! - уточнил собеседник. - Итак!.. Что в нем еще, помимо жестокости? Обжорство. И распутство - но без садизма, без "фокусов". С любовницами мил, щедр, они его ценят.

- А надругаться над гимназисткой, убить на ее глазах отца - не садизм? - прорычал доктор. - Слушайте, зачем мне нужно что-то еще знать об этой

скверной, бешеной скотине?!

- Затем, что он - проходная фигура в комбинации!

- В какой комбинации?

- Против Хода Истории.

11.

Пудовочкин выбрал для себя дом владельца сахарного завода Ерисанова. Одноэтажное каменное длинное здание фасадом на рынок. За домом - большой двор с каретным сараем, с баней.

От рынка - пять минут ходьбы до ресторана "Поречье". Его хозяину Гусарову было приказано "сервировать закуску с барашком". Если "не удовлетворишь", сказали Гусарову, то тебя ждет приговор за торговлю самогонкой.

Утром Пудовочкин с тремя подручными направлялся в ресторан; прохожие жались к заборам, взирали на светлобородого кудрявого гиганта, идущего с легким наклоном вперед, невесомо, как кошка. Некоторые сдергивали шапки.

Он наедался больше часа, остался доволен. Когда возвращался в дом Ерисанова - стегнул выстрел: возле головы просвистела пуля. Он молниеносно оглянулся на звук выстрела: шагах в двухстах, за невысоким забором, отбегал вглубь двора подросток. Охрана бросилась ловить, но тот успел скрыться.

Во дворе, откуда стреляли, стояла лачуга, где обычно ночевали крестьяне победнее, пригонявшие на рынок скот. В это утро здесь никого не было. Не с кого спросить...

По раскатистому хлопку выстрела Пудовочкин определил берданку. Это подтвердила и найденная пуля: она глубоко увязла в саманной стене сарая.

Пудовочкин навестил в совдепе Юсина:

- Кто у тебя есть из большевиков - заядлый охотник?

Юсин позвал наборщика типографии Шемышеева. Пудовочкин спросил: ходил ли тот с кузнечанами на волков? Ходил и много раз. А на медведей? Бывало! Их уже не осталось в уезде. Больше всего, мол, ходим на зайцев.

- И у кого есть берданки?

- Берданки? - Шемышеев перечислил. А теперь, попросил Пудовочкин, назови, у кого из этих берданочников имеются сыновья лет эдак от тринадцати до двадцати? Охотник стал называть фамилии, загибая пальцы: нет, нет, нет...

- Семенов, пчеловод. Тоже нет сына, одни дочери... Внук есть.

- Скольки лет?

- Примерно пятнадцати - Мишка. В реальном училище учился, бросил. Известный драчун.

Пудовочкин взглянул на Сунцова:

- Этого Мишу мне!

Миша Семенов увидал в окно пятерых конных, подъезжавших к воротам, - все понял. Выпрыгнул в окошко на задний двор, там полно кур - подняли переполох. Сунцов услышал, поскакал вокруг дома, увидел, как Миша

перемахнул через плетень. Заулюлюкал, хлестнул лошадь. Она взяла барьер. Семенов убегал огородами к канаве, полной талой воды, Сунцов настиг:

- Стопчу зайца!

Через канаву переброшено бревно. Миша перебежал по нему. Конник не стал соваться в воду - убил Семенова из винтовки в спину, со второго выстрела.

12.

Утром Костарев уговорил доктора проехаться; правил лошадьми сам, гнал их шибкой игристой рысью. Было тепло, но не солнечно, небо заволакивала сизая ватная пасмурь. Выехали за город; от просыхающих бугров налетал запах перегноя и одевшегося почками мелкокустья. Под ременной упряжью вспотевших лошадей желтовато пенилась шерсть. Валерий Геннадьевич остановил пролетку на проселочной дороге. Слева - овраг, в нем еще белеет снег. Справа - пастбище, там только-только зазеленела травка; за пастбищем - лес.

Десятка два коров, лоснясь после линьки гладкой шерстью, щиплют травку, из леса несутся птичьи голоса. Ближе к проселку бык с широко расставленными рогами врыл копыта в податливую землю. Так и чувствуется прочность низких ног, что держат длинное туловище с литой покатой спиной; почти до колен свисает шелковистый бычий подгрудок. Костарев, обращаясь к спутнику, размашисто повел рукой, приглашая:

- Посмотрите, какая гармония в природе! - он сделал сладкий глубокий вдох и, как бы в упоении пейзажем, тряхнул головой. Потом, указывая пальцем, спросил с некоторым драматизмом: - Замечаете быка? Косится на нас. Наверняка хотел бы побаловать, но видит - мы не по нему. А бреди здесь старушка? Проходи семилетний мальчик? Каким чудовищем предстал бы этот спокойный бык! Заласкай он жертву рогами до смерти - думаете, его бы зарезали? Он нужен всей деревне.

- Но старушка, мальчик - это же люди! - доктор сделал ударение на последнем слове.

- И однако же права деревня. С этим согласится вся крестьянская Россия! Жертву не оживишь, а бык необходим, чтобы рождались телята, чтобы коровы давали молоко: чтобы поддерживалась жизнь. Таким же образом, и бык Пудовочкин нужен, чтобы жизнь Россиивернулась к гармонии. Вы возразите, что Пудовочкин наделен сознанием и ответствен за свои поступки. На это я вам скажу: убейте его - но все равно без быков, имеющих обыкновение беситься, мы не обойдемся! Когда я слышу, что народный вождь должен быть честен, что им должен быть порядочный интеллигент, на меня нападает неудержимое чиханье. Все, кто поднимутся спасать Россию от красных, не будучи сами чудовищами в достаточной мере, - обречены!

- Но почему? - вскричал Зверянский.

- Потому что ряд несообразностей повлиял на Ход Истории, и он завел Россию в кровавое болото. Чем дальше, тем больше и больше крови, неслыханных бедствий, разврата, смертной тоски. Туда ведет большевицкая идея. Свернуть вправо, влево - тоже кровь, химеры. Но скоро можно будет выбраться на сухое место. И тогда - все исправлено; гармония - когда душа радуется, а глаз наслаждается красотой! Однако заворотить Россию сможет лишь редкого бешенства бык.

- Откуда в вас столько ужасного, Валерий Геннадьевич? - не вынес доктор. - Такой цинизм? Такая рассудочная кровавость?

- О себе я расскажу в другой раз. А сейчас я хочу, чтобы вы поняли смысл, - с нажимом продолжил Костарев. - Я произнес слово "несообразности". И вот

вам главная!

Испанцы, англичане, французы имели периоды исторического возбуждения,когда они устремлялись за моря, захватывали и осваивали огромные пространства, несоизмеримые с величиной их собственных стран. Грандиозные силы возбуждения избывались.

Русский народ таит в себе подобных сил поболее, чем указанные народы. Русские с кремневыми ружьями прошли Аляску, поставили свои форты там, где теперь находится Сан-Франциско. Но дальше подстерегала несообразность. За титанами России не потянулся народ, как потянулись испанцы за своими Писарро и Кортесом. Крепостничество, сонное состояние властей, сам косный, замкнутый характер чиновничьей империи не дали развиться движению. Гигантские силы стали копиться под спудом. С ними копилась и особенная непобедимая ненависть народа к господам, к царящему порядку - ненависть, чувство мести, мука - от того неосознанного факта, что великому народу не дали пойти достойным его величайшим путем.

Между прочим, это смутно чувствует и российская интеллигенция, которая так любит говорить о великом пути России - не понимая, что смотреть надо не вперед, а назад: в эпоху, когда возможность такого пути упустили правители...

Петр Столыпин был умницей наипервейшим, он лучше всех понимал все то, о чем я веду речь. Его хлопоты о переселении крестьян в Сибирь - это попытка исполнить, пусть в крайне малом масштабе, но все-таки исполнить те задачи, на которые предназначалась титаническая энергия России. Попытка дать выход накопленным силам возбуждения... Но Столыпина не стало. А большевики - для выпуска энергии - указали народу другой в известном смысле тоже грандиозный путь.

13.

Пудовочкин сидел в кресле в гостиной сахарозаводчика, ел из ушата моченые яблоки. Вошел Сунцов, доложил, что стрелявший наказан, обрисовал происшедшее.

- А это... - Пудовочкин откусил пол-яблока, - родичи?

- Отпеты! - Сунцов махнул ладонями вниз. Пояснил: все, кто был в доме Семеновых - старик-пчеловод, обе его дочери, зять и работник - расстреляны.

- Надо вот чего, - с сухой деловитостью сказал Пудовочкин, выплевывая сердцевину, - объяви на публику, что парнишка был не один, а было их двое. Второй - одинаковый с ним по росту. Сыми с парнишки обувку, пинжачок и дуй по домам: всем парням примеряй. Кому будет подходяще, собирай их на рынок. Кто из родных вякнет - аминь на месте!

Скоро в городе стали раздаваться выстрелы. Пудовочкин вскочил на лошадь и возбужденно гонял ее по Песчаной улице на Ивановскую площадь и обратно - на рыночную. Его ярило предстоящее. Бил лошадь плеткой - пускал вскачь, подымал на дыбы. Она храпела, роняла пену, глаза налились кровью.

Но вот Сунцов и группа конных пригнали десятерых подростков. Пудовочкин подскакал к ним, наклоняясь с седла, заглядывал в лица, казалось бы, без тени злобы, смеялся:

- Павлинами надо быть, хвосты кверху, а вы вон чего - печальные!

Сын путевого обходчика Коля Студеникин спросил:

- За что нас?

- А чего ваш бздун в меня целил? - обиженно вскричал Пудовочкин. - А то

вы с ним не одних мыслей!

- А если нет? - Коля не отвел взгляда.

Пудовочкин - сердясь как бы в шутку - бросил:

- Ну, знать, мне еще извиняться перед тобой! Дурак ты, что ли?

Он указал плеткой на площадку, обнесенную изгородью: там обычно держали пригнанный на рынок скот; сейчас площадка пустовала. Приведенных загнали на нее.

Прибывал народ. Пудовочкин скакал взад-вперед по площади, беспокойно похохатывал, повторял: "Ну, попали в меня, а?", "А вот я це-е-ленький!" и: "Кому охота еще попробовать?" Люди молчали.

Он спрыгнул с лошади, неуловимым движением тягнул из-за спины винтовку. Огромный, кудрявый, он не пошел - он стремительно покрался к площадке, слегка клонясь вперед. Ноги несли богатырское туловище, точно воздушное. Десятизарядный "винчестер" выглядел детским ружьишкой в громадных ручищах.

Легко перемахнул через изгородь, что была по плечо человеку среднего роста. Ребята пятились от него, жались к городьбе. Пудовочкин встал к ним спиной.

Перед площадкой сидел на лошади Сунцов. Поймал взгляд командира. Приподнялся на стременах, повернулся к толпе:

- Все видят, товарищи и граждане? Вот так всегда будет делаться за разное нехорошее, да-а! - кривясь, помахал над собой рукой, словно разгоняя зловоние. - В пор-рядке рабоче-крестьянского наказанья... алле гоп - р-р-раз! - рубнул воздух ладонью. - Алле гоп - два!

Когда крикнул: "Три!" - Пудовочкин подпрыгнул, в прыжке развернулся к подросткам, упирая приклад в сгиб локтя, выстрелил. Колю Студеникина сорвало с ног, швырнуло оземь - будто ударило дубиной.

А ладонь Сунцова опять рубила воздух:

- Алле гоп - раз!

При выкрике "три!" - пленники упали на землю, но Пудовочкин не подпрыгнул. Он хохотал... Подпрыгнул при счете "шесть". Выстрел убил Власа Новоуспенского, сына протодьякона. После этого прыжок и выстрел вновь последовали при счете "три". Затем - при выкрике "пять".

Расстреляны десять патронов; трое ребят еще вздрагивают на земле, крутятся, силятся вскочить. Кровь, стоны. Сунцов, не слезая с седла, стал издали добивать раненых из винтовки. Смертельных попаданий нет, мучения длятся.

В это время пригнали еще группу: человек пятнадцать. Пудовочкин воздел громадные руки, в правой - "винчестер".

- Даю помиловку! - и брюзгливо добавил: - Спасибо не жду, поскольку люди суть скоты неблагодар-рные!

- Везуха, козлики! - заорал Сунцов, направляя лошадь на кучку ребят. Те бросились бежать.

А Пудовочкин вдруг подошел к плохо одетой старушке, опустил ручищу на ее сгорбленную спину:

- Как увижу - хватит с них, я им со всей душой - живите!

Наклонился, чмокнул старушку в губы, погладил по спине и пошел по площади, поправляя франтовато надетую фуражку; винтовка болталась за спиной.

14.

Пролетка въехала на взгорок, с него хорошо виден Кузнецк. Блестят золоченые купола церквей, высится элеватор. Среди россыпи домиков выделяются вокзал, двухэтажные здания. Различим мост через речку, что извилисто перерезает город, видны конюшни, огороды, кладбище, темнеющий лесок, правее потянулась насыпь железной дороги, вблизи нее - линия покосившихся телеграфных столбов, которые кажутся издали кое-как воткнутыми палочками.

- Какая во всем этом бесхитростность и мирная невзрачность, - растроганно проговорил Костарев. Затем в голосе зазвучало что-то таинственно-зловещее: - От земли меж тем исходят токи некоего взвинчивающего нетерпенья. Так и тянет хлестать стаканами спирт и ласкать вороненую машинку под названьем "револьвер". Разве вы не чувствуете такого, Александр Романович?

"Он серьезно болен", - подумал доктор, не отвечая.

- А множество простого народа давно уже чувствует это темное нетерпеливое напряженье. Поэтому в России столь болезненно-жадно пьют водку. Я нигде за границей не видел, чтобы так горячечно пили. А вам как врачу должно быть известно: спивается или стреляется человек, отлученный от единственно достойного его дела.

Русский народ был отлучен от свободного заселения просторов. Расширься Россия в свое время до глубин Нового Света, освой Аляску, пол-Канады, Запад Соединенных Штатов - сколько народу переместилось бы туда, сколько интеллигенции! Там, вдали от России старой, сколько было б произведено революций и прочих социальных опытов, сколько титанической энергии избылось бы в них! И не трясли бы добрую старую матушку Русь лихорадка и истерика умов, не вызрело бы того неосознанного отчаянья обделенных, того бешенства, той алчности к земному, к небывало жирному и сладкому, что так умело теперь эксплуатируют большевики.

- Вы на карту давно смотрели? - укоризненно прервал Зверянский. - Вернемся домой - взглянете. Эдаких-то просторов мало России?!

- А вы что, - сдерживая ярость, сдавленно произнес Костарев, - измерили силу русских и приобрели право решать, чего с них достаточно? Почему Англия, уже имея Индию и Австралию, захватила еще и Новую Зеландию, не сказав "хватит"? Почему отняла Мальвинские острова у Аргентины? Почему, проглотив треть Африки, сцепилась с Францией из-за крохотного форта Фашода и, не спасуй французы, была готова вести с ними долгую кровопролитную войну? Почему сожрала и обе бурские республики?

Я могу привести десятки примеров, когда английское правительство, казалось бы, не могло уже не сказать "хватит", но не сказало этого! В свое время не говорило подобного и испанское правительство. И ряд других - тоже! Зато российское, по-видимому, следовало вашему совету, доктор, и только и делало,

что подходило к карте и твердило: "Ну и будет с нас! Довольно!" Как ненужный излишек продало Аляску, Алеуты...

Однако при этом совалось в европейские дела, лезло на Балканы! Это все равно как если бы Англия, вместо того чтобы забирать заокеанские необъятные плохо защищенные земли, лезла бы в Швейцарию, на Сардинию, на Сицилию.

Но нет, английское правительство всегда оказывалось достойно своей нации, тогда как наше не вмещало духа народа - самого величайшего, самого

творческого народа мира.

"Ни-и-икогда не соглашусь с его рассужденьями, - взволнованно протестовал доктор. - Однако же до чего он трогателен в своих заблуждениях! Какая любовь к России снедает его!"

- В детстве, в юности, - говорил Костарев со страстью, - меня изводила невзрачность российской провинции, ее душащая мертвой тоской недвижность, невозможность в ней каких-либо открытий, приключений, подвигов. Как манили меня Кордильеры, Соломоновы острова, горы и равнины Тибета! Как хотелось мне быть до мозга костей мексиканцем или не знающим страха сикхом. Не исключительно ли это русская черта, доктор: находить любимые национальные типы и отождествлять себя с ними?

15.

- Помните, доктор, в момент нашего знакомства вы заговорили о "небедных", как вы выразились, помещиках Костаревых? Именье под Инзой, о котором вы упомянули, принадлежало моему дяде. Я вырос в другом - победнее. Позднее унаследовал и его, и дядино.

В юности я уехал за границу, путешествовал, поездил по Мексике, побывал в Аризоне, в Клондайке. Двадцати трех лет уплыл в Южную Африку и воевал волонтером на стороне буров против англичан. Когда армии бурских республик были разбиты, я еще два года участвовал в партизанских действиях буров. Кажется, лишений натерпелся вдоволь, головой рисковал достаточно. Однако же как только возвратился в Россию, я почувствовал - переполнявшая меня энергия далеко не растрачена. Исходящее от этой земли нетерпенье электризовало меня. Но теперь я устремился не за моря, а в революцию.

Я вступил в боевую организацию анархистов, участвовал в экспроприациях, в актах террора. И лишь в девятьсот седьмом году с меня оказалось довольно. Я понял: отнюдь не великая революция надобна народу... Продав унаследованные именья, я купил в глубине Финляндии полтораста десятин леса с прекрасным озером, занялся разведением коров и рыбной ловлей. Женился на простой финской девушке, она родила мне четверых детей. Я был бы совсем счастлив, доктор, если бы не думал о том, куда Ход Истории влечет Россию...

Потроша, коптя рыбу, сбивая коровье масло, я размышлял... Ход Истории

еще не поздно обмануть. Направить колоссальную неистраченную энергию России не на самое себя, а на Восток.

- Далась же вам география! - в сердцах воскликнул Зверянский.

- Ах, Александр Романович! Будь по-моему, Пудовочкин и тьмы ему

подобных разбойничали бы сейчас в пустыне Такла-Макан, а в вашем тихом Кузнецке некому было б бесчинствовать. Но и теперь еще можно все исправить. Именно для этого я год назад приехал из Финляндии, вступил в партию большевиков, сделался комиссаром красного отряда.

Если мой план удастся - о! Мы бросим против большевицкой идеи - идеи будущего рая - иную! Идею рая, до которого лишь несколько недель пути. Наши листовки, газеты, брошюры станут лгать о невиданном изобилии в Корее, в Монголии, Тибете. Мы мобилизуем всех художников, и они будут малевать картинки мужицкого счастья в тех краях. Мы сделаем упряжной лошадкой давнюю мечту русских мужиков о волшебной стране Беловодье. Не зря ее искали на Алтае. А мы направим народ дальше: в Непал, в Лхасу, в Сикким!

Неверящих станем принуждать к движению жесткой революционной властью. Тех, кто агитирует против, будем расстреливать как шпионов, пособников государств, которые сами хотят заглотнуть райские просторы.

"Что значит болезнь, - остро переживал доктор, - куда занесло! Но какое чувство!"

- Управитесь ли с расстрелами? - обронил он. - Поди, всех неглупых придется... того...

- Это уж заботы Пудовочкина.

16.

В пяти верстах от Кузнецка, на даче потерявшего имение помещика Осокина, собралось человек двадцать кузнечан. На крыше дома и в дубовой роще неподалеку засели наблюдатели, чтобы предупредить о приближении опасности.

Вечерело. Гости сидели в гостиной. Говорил начальник станции Бесперстов:

- На станции Кротовка, господа, безобразничала кучка красных. Кассира, понимаете, расстреляли, за ним - буфетчика. Взялись за тех, кто имел огороды, - связывали, били, заставляли сказать, где спрятаны деньги. Нескольких бедняг замордовали до смерти. Наконец население сговорилось: четверых заводил прикончили, остальных - под замок, в пустой пакгауз.

Послали делегатов в Самару, в совдеп: так, мол, и так, нет наших сил терпеть бандитизм... Явилась в Кротовку проверка. Арестованных выпустили, но из Кротовки удалили. Убитых красных признали "провокаторами". Кары никто не понес.

- Это пока не понес, - многозначительно заметил помещик Осокин. - А в недалеком будущем? Желательно бы поглядеть.

- Говорю, что есть, - возразил Бесперстов, - о будущем не гадаю... Возле станции Липяги было, в селе того же названия. Пришел красный отряд - убили хозяина постоялого двора. И давай баб, девок бесчестить. Еженощно и ежедневно, понимаете. До недорослей добрались. Ну, население - ходоков в

Самару. Прибыл комиссар интеллигентного вида, с ним дюжины две солдат. Требует у отряда выдать наиболее отъявленных, а отряд - ни в какую! В нем

семьдесят с лишком штыков. Тогда комиссар мобилизовал население, и

общими силами рассеяли негодяев, несколько попавших в руки были показательно расстреляны. Затем, правда, пришла в Липяги красная рабочая

дружина. Священника расстреляли. Грабят. Но не насилуют!

- Облегчение... - вздохнул Осокин.

- Я не разбираю вопрос о сомнительности облегчения, - не без чувства обиды заявил Бесперстов, - я говорю мое мнение! Оно состоит в том, что если мы истребим банду Пудовочкина, есть твердая надежда избежать многочисленных казней. Сам я, как зачинщик, готов ответить своей головой!

Хозяин колбасной Кумоваев обнял сидящего рядом сына, поручика:

- Я и мой Олег объявляем о себе то же самое! С первого часа, как у меня в магазине эта сволочь убила Гужонкова, меня всего бьет. Ведь это ж я бедолагу под смерть подвел! Назвал его палачу. Не понимал, что бедному угрожает... Мне кусок в горло не идет!

- Очень хорошо, Григорий Архипович, - сказал Бесперстов с пылким одобрением (выходило: он одобряет то, что кусок не идет в горло Кумоваеву), - хорошо и важно, - продолжил он, - что вы за самую решительную меру! Это многим будет в пример.

Слова начальника станции подхватили купец Усольщиков, бывший пристав Бутуйсов, приказчик галантерейного магазина Василий Уваровский - непременный участник всех домашних спектаклей в городе, любимец дам.

Затем заговорил капитан Толубинов, потерявший на германском фронте правую руку, она отнята по самое плечо; в теле сидят две пули. Капитан сообщил, что имел доверительную беседу с председателем совдепа Юсиным.

- Одно время на фронте мы с ним были накоротке. Он как большевик, господа, вы понимаете, о теперешних делах ничего определенного не сказал. Но дал понять... Если мы уничтожим отряд Пудовочкина, не тронув никого наших местных большевиков, и тотчас заявим в Москву о нашей горячей преданности советской власти и тому подобное, он, Юсин, со своей стороны, подтвердит нашу правоту. И наверняка можно будет сказать, что карательных мер против города не последует. Комиссары - люди практические. Поймут - отряда не воскресить. Так зачем им раздувать пламя, делать врагом целый город?

- Вполне справедливо! - поддержал старший бухгалтер хлеботорговой компании Билетов. - Юсин, господа, - большевик, но я ему, знаете, верю. Теперь, когда нам стала известна его позиция, думаю, все точки расставлены.

С ним в общем согласились.

- Следовательно, - предложил капитан Толубинов, - перейдем к военной стороне дела...

17.

Зверянский со своим постояльцем вернулся домой. Доктор узнал от домашних о новых злодеяниях Пудовочкина: об убийстве на рыночной

площади десятерых подростков. Застрелены их родные, посмевшие требовать разъяснений, куда и зачем уводят ребят.

Доктор бегом поднялся в комнату постояльца.

- Валерий Геннадьевич, дорогой... за эти часы бесед мы как будто пришли к взаимопониманию, у нас одинаковые взгляды на некоторые святые вещи... Вы,

скажу вам прямо, мне симпатичны! Я умоляю вас: немедленно употребите ваше влияние, приложите ваши недюжинные силы и остановите кровавую оргию!

Костарев прохаживался по комнате, с интересом поглядывал на Зверянского сквозь пенсне. Тот протягивал к нему крупные жилистые руки.

- Поеду-ка я к моему Пудовочкину, - помолчав, сказал Костарев.

- Поезжайте, дружочек, скорее! Сделайте святое дело!

Доктор не лег спать, ждал возвращения постояльца. Тот приехал далеко за полночь. Тотчас Зверянский поспешил к нему, комнату озарила свеча.

- Валерий Геннадьевич, умоляю, не терзайте! Варфоломеевская ночь остановлена?

Человек с бородкой утвердительно кивнул:

- Можете не волноваться, - прилег на канапэ. - Ну, и полюбовался же я, Александр Романович, на это творение природы! Угодил к ужину. Товарищ Пудовочкин прибрал сковороду отбивных, столько же жареной рыбы, горку пирожков с ливером, обильно сдабривал все это настойками и винами из погребов сахарозаводчика. Напоследок съел дюжину пирожных, фунт конфет, выпил графин сладкой наливки.

- Чудесно, - вырвалось у Зверянского, - что вы сумели воздействовать на это прожорливое кровожадное чудище!

- Вот вы как о нем! А он меня, между прочим, о вас расспрашивал. Уважает врачей! Любит, чтобы его осматривали.

- Да я ему стрихнину дам!

- Ф-фу, что я слышу и от кого? - нервное породистое лицо Костарева исказила гримаса. - Вы же - отъявленный добряк, и вдруг эдакие заявления. А товарищ между тем прислал вам подарок. - Он встал, достал из кармана пальто бутылку: - Ром, настоянный на рябине. Большая редкость нынче! И это не все... - вышел на лестницу, кликнул ординарца.

Через несколько минут на столе появились жареные цыплята, белый калач, изюм, шоколад.

- От него - ни в коем случае! - замахал руками Зверянский. - И вы забыли, что сейчас же пост!

- О, как вы умиляете, доктор! Ваша душа заматерела в добродетели. Из таких прелестно-бесхитростных рыцарей получаются отменные портильщики великих дел. Вас просто необходимо расстрелять! Если я не сделаю этого, вы можете погубить исключительную возможность сыграть против Хода Истории. С меня надо будет тогда содрать кожу с живого, вытягивать из меня жилы...

"Я усугубил его болезненное состояние, - подумал, злясь на себя, доктор. - До чего же он мучается! А ведь он только что постарался для людей". Зверянский попросил прощения.

- Я вас не обижу, Валерий Геннадьевич, предложив чаю?

Позвал горничную. Приземистая большерукая Анфиса лет под тридцать

внесла самовар, мрачно взглянула на постояльца, вышла, быстро и сильно ступая. Доктор наполнил чашки чаем. Костарев молча налил рюмку рома,выпил.

- Не могу смотреть, как вы убиваете себя.

- Перестаньте раздражать! - желчно, грубо оборвал Костарев. - Что такое -

ваша заботливость обо мне? Чушь! Ее никак не должно быть. Если б вы вправду могли сочувствовать мне, то заботились бы о том, ради чего я в любой момент готов отдать и свою, и миллионы чужих жизней. Ничего дороже этого явления нет и не может быть, ибо это явление есть Россия!

18.

"Понесла молодца лихая! - с тоской подумал доктор. - Но ведь искренен! Дай-ка подсажу болезного на его любимого конька..."

- Вот вы рассуждаете, Сан-Франциско надо было в свое время колонизовать...

- Продолжать с него колонизацию, - поправил Костарев, - двигаться на восток, по просторам, куда в те времена еще не добрались янки. Граница между русской и англоговорящей Северной Америкой пролегла бы с севера на юг через нынешний город Денвер!

"Милый вы мой Александр Македонский!" - мысленно воскликнул доктор, у него щемило сердце.

- Дружочек, Аттила вы мой, - пробормотал он. - Откуда же сил было взять? Мы Кавказ полвека покоряли...

- А вот Кавказ, Крым следовало оставить на сегодня! И без Польши, Литвы, Финляндии надо было обойтись. Не лезла же Англия присоединять Данию. Энергию нужно забрасывать подальше и туда, где свободнее. Нам бы не грызться с Турцией, а еще при Петре Первом - все силы в Северную Америку! Отменить крепостное право - мужики б и потекли. Да еще сказку о заморском чудо-счастье распустить. С кого этого б не достало, тех насильственно выселять, как делало английское правительство, когда освобождало земли для нужд овцеводства. Гнать и подгонять. И обещать, обещать! Мелкопоместные дворяне поразорялись бы без рабочих рук и сами в Америку побежали б. И хорошо - ибо все главные нигилисты вышли из них. А так: мирная жизнь не для вас? На Восток! Вот вам просторы - дерзайте.

Кто не поедет, а по лесам станет шататься - вешать! Деревня в назначенный срок не стронулась с места - сжечь!

- Да вы прямо Нерон, - сказал Зверянский не с насмешкой, а с состраданием.

- Нет. Всего лишь английский король Генрих Восьмой.

- Да-аа-с! - доктор глядел на человека в пенсне, проливая чай и не замечая этого.

Костарев выпил рюмку, не притронулся к еде. Доктор промолчал в унынии. Сдерживая вздох, спросил:

- Вот вы толкуете - все силы туда. А отделись они потом от нас, как американцы от Англии?

- И пусть! Появилась бы большая страна - Русский Союз Губерний Америки. Все силы возбужденья, весь революционный элемент - там! А в самой России - покой, тишь. Земли всем вдоволь, и сидят на ней истинные труженики, а не охотники пограбить. Нищеты этой омертвелой, избенок дрянных нет, а только усадьбы да дома под тесом, под железом... о!.. Не могу говорить - больно! Какую проспали игру!..

Но и недавно была вероятность комбинаций. Отстраниться от Европы! Пусть бы она - без вмешательства России - погрязла в войне. А нам - брать реванш над Японией. Занять Корею, Монголию. Кто б воспрепятствовал, кто? Но нашаверхушка - царь, это мелкое существо - предали интерес России, столкнули ее с Германией. Какую за это казнь придумать? Какое проклятье?..

В правой руке Костарева - серебряная чайная ложка, он взмахивает ею. Левая рука сжата в кулак.

- Вероятен ряд комбинаций. Первая: союз Пудовочкина с Дутовым против большевиков. В дальнейшем - действия по обстоятельствам... Или: устранение Дутова и привлечение его сил к Пудовочкину. Отсечение от Центральной России Урала, Туркестана, Сибири.

Дальше опять же два предположительных хода. Первый: наступление на Москву для свержения большевиков. Но как поведет себя народ? Большевицкими лозунгами очарованы многие. Наступление может провалиться из-за противодействия плебса. Не лучше ли ход второй? Движение в Монголию, в Синьцзян, усиленная пропаганда и агитация относительно земного рая там? Население станет перебегать от большевиков к нам, и тогда их власть останется лишь подтолкнуть.

- Вы верите... - пробормотал доктор, - что вам поверят?

- Если поверили лжи большевиков, то почему не поверят нашей? Но нужнаужасающая и тем самым обольстительная фигура вожака черни, фигура пресловутого Хама с большой буквы.

- Помнится, - сказал Зверянский, - вы не так давно превозносили русский народ. А сейчас допускаете о нем такое...

- Лишь мудро влюбленный, - перебил Костарев, - я подчеркиваю слово "мудро"! - лишь мудро влюбленный не боится видеть все недостатки любимого и воздействовать на них к его пользе, жертвуя собой!

- Вы потрясающи в вашем заблуждении, и... - доктор почесал тугую бритую щеку, - не понимаю... может, вы и Пудовочкина любите? Когда вы давеча поехали к нему, я подумал, как вам, должно быть, противно говорить с ним, но вы берете на себя это бремя ради населения нашего города...

- Я не говорил с ним о вашем городе! Я говорил о городах Урумчи и Хотан, о пути в Тибет. Почему вы не поймете? Все, что не сопоставляется с Ходом Истории, - пустяки для меня!

- Не говорили? - в ужасе прошептал Зверянский, приподымаясь из-за стола; его мясистая нижняя губа отвисла.

19.

Утром доктора позвали к больному. "Больным" оказался начальник станции Бесперстов. Он сидел в спальне на кровати и держал на коленях грелку. У окна стоял капитан Толубинов; пустой правый рукав гимнастерки аккуратно

заправлен под поясной ремень. Ростом офицер чуть выше среднего, длиннолицый, он тщательно выбрит, в умных глазах - обаяние спокойной твердости.

Зверянскому предложили участвовать в заговоре. Доктор тотчас согласился. Деликатно наклонив голову в его сторону, Бесперстов обратился к капитану:

- Вот, казалось бы, не был человек на войне, на медведя с рогатиной не ходил, а в его смелости я был убежден! Как какая несправедливость, кто первый на защиту слабого? Доктор Зверянский.

- Может, это не столько смелость, - скромно заметил доктор, - а запальчивость. Я по моему сыну Юрию замечаю: что-то его возмутит - как спичка вспыхнет!

- Сына придержите, чтобы не последовал примеру несчастного Семенова, - встревоженно предупредил Бесперстов. - Пусть уж потерпит до общего выступления.

- Пришлите сына ко мне, - попросил капитан Толубинов. - Я ему разъясню...

Зверянский поблагодарил. Вскочив со стула, возбужденно заходил по комнате.

- Я сам, господа, едва терплю! О, первый, в кого я с радостью... я не боюсь это сказать -с радостью! - всажу пулю... мой постоялец комиссар! Вчера он позволил себе такое...

- Требовал денег? - спросил Бесперстов.

- Что ему деньги? Тут пострашнее. Тут - философия!

- Философия - это хорошо, - сказал капитан тепло, как говорят вежливые люди о чем-то дорогом для собеседника. - Плохое в другом, в том, что мы часто недооцениваем противника. Комиссары, они - дошлые. А вы - прямой человек. Заспорите с ним по философскому вопросу: ваша ненависть и прорвется. Он поймет в вас врага. А нам сейчас очень пригодилось бы ваше с ним приятельство. Ведь что сейчас самое страшное? Донос. В этом случае комиссар мог бы проговориться вам, и мы успели бы изменить план...

Доктор остановился, размышляя. Произнес с уважительной вескостью:

- Вы, безусловно, правы, господин капитан! Я с готовностью подчиняюсь военной дисциплине. Все, что в силах человека, будет исполнено!

20.

На Шестом разъезде в будке путевого обходчика собралось руководство заговора. Выступили Бесперстов, купец Усольщиков, поручик Олег Кумоваев, другие. Дела обстояли так.

Мужчин, вполне способных владеть оружием, включая тех, кто побывал нафронте, насчитывается в городе примерно две тысячи. Около половины согласилось участвовать в деле.

Красногвардейцев насчитали четыреста двадцать. У них два станковых и три ручных пулемета. У многих, помимо винтовок, - револьверы, гранаты... А у кузнечан с оружием плохо.

Были собраны деньги. Верные машинисты, по поручению Бесперстова,закупают оружие в Пензе, в Самаре, на разных станциях. Привозят тайком, в

тендерах паровозов.

Через Кузнецк проезжают солдаты, возвращающиеся с фронта, охотно продают оружие. Но капитан Толубинов настрого запретил покупать его на

станции Кузнецк, так так это наверняка стало бы известно красным.

Поручик Кумоваев сообщил: в настоящий момент у заговорщиков в наличии чуть более трехсот стволов. Из них винтовок - шестьдесят две, охотничьих ружей - сто три; остальное - револьверы. Еще пятьсот человек будут вооружены только ножами, топорами, заточенными лопатами.

Помещик Осокин высказал свое мнение:

- Надо доставать ружья. Выступать не раньше, чем недели через две.

Его поддержал бухгалтер Билетов:

- Куда, господа, с револьверами против винтовок, пулеметов? Я невоенный, но, знаете, это-то понимаю.

- А между тем, господа, - мягко, будто соглашаясь, сказал капитан Толубинов, - стоящая перед нами задача совершенно разрешима при наших возможностях. Разумеется, перевес красных в огневой мощи, в количестве и качестве вооружения значителен. Но мы не собираемся сражаться с ними в поле...

Он изложил план. Красногвардейцы расположились на постой в ста семи домах, в среднем по четверо в доме. Нужно выбрать момент, когда подавляющее большинство их будет находиться по квартирам. Возле каждой должна оказаться боевая группа в шесть-семь человек. Другие группы, некоторые числом до десяти боевиков, займут тактически важные пункты на площадях, перекрестках, на крышах домов, откуда открывается большое простреливаемое пространство. По общему сигналу, кузнечане бросятся истреблять красных.

- Ох, и деловая голова! - воскликнул купец Усольщиков. - Сразу видать героя войны! Приказывай, братец, веди нас: победим вчистую.

Попросил внимания бывший пристав Бутуйсов:

- Надо очень серьезно отнестись, господа, к назначению руководителей групп. И спешить, спешить! Не хочу говорить о предательстве - ну, а ненароком сорвется у кого с языка?

- Вполне может иметь место-с, - подтвердил Василий Уваровский.

- Готов хоть сегодня к восстанию! - заявил Григорий Архипович Кумоваев. - У меня двустволочка бельгийская: триста патронов к ней зарядил картечью.

Капитан Толубинов, придав голосу приятную взволнованность, с видом, будто объявляет то, что имели в виду все выступавшие, сказал:

- Лучшее время - Пасха! Через три дня.

Собравшиеся оживленно заговорили. В самом деле, никто не удивится, что спозаранок будет много людей на улицах - идут в церкви. Самый удобный момент для начала действий: семь утра. Уже разойдутся по квартирам ночные

патрули красных. Часовые, которых ставят на ночь на перекрестках и площадях, покинут посты. А до поверки, когда все красногвардейцы повыбегут из домов, останется еще полчаса.

- Сигнал - набат! - уведомил поручик Кумоваев. - А чтоб по ошибке своих не побить: все наши будут с непокрытыми головами.

- Этого маловато, - возразил купец Усольщиков, - в эдакую минуту и красным будет не до шапок.

- Хорошо, - сказал поручик, - мы еще рукава засучим по локоть!

21.

Зверянского, несмотря ни на что, тянуло к постояльцу, Александр Романович объяснял себе, что общается с ним "ради дела". В тот день, когда доктор побывал у Бесперстова, он предложил Костареву сыграть в преферанс.

- Вот уж увольте! - отказался тот. - Никогда не представлял себя в роли картежника.

Не привлек его и бильярд.

- А что, если в шахматы?

Шахматы - штука достойная, но, пояснил Костарев, требует слишком большого напряжения ума. А он не может позволить себе умственного отвлечения. Доктор кивнул: понятно - комбинации... Шашки, пожалуй, подошли бы - обронил постоялец - да и то: поддавки.

- Поддавки?

- Угу, в этом легкомыслие, а оно способствует поворотам мышления.

Они играли в поддавки, беседовали. Костарев рассуждал о том, что не зря в русской философии, в искусстве развиваются предположения о тайном и великом значении Тибета для будущего России. К сему пытались приобщить царя: дальнейшее показало, насколько это было безнадежно... Трусливые ренегаты не выносят высокого, используют власть, чтобы сковать вокруг силу духа, волю, порыв.

Тогда как власть должна быть... романтичной! Всей мощью государства с решимостью необыкновенной утверждать образ волшебного Беловодья!

Костарев деловито сообщил доктору, какие в скором времени прокламации будут распространяться среди крестьян: "А хоть бы приди в ту страну с одним топором да в лаптях, через полгода ты в пятистенной избе в два яруса. Будешь в смазных сапогах при десяти конях. Коров опять же двадцать да овец сто голов. На обед у тя - щи с мясом, сало жареное, а на воскресный обед - гусь. А пироги с яйцами в той стране едят во всякое время как семечки".

Заградительные отряды станут расстреливать всех, кто попытается без позволения вернуться в Россию. Установится жесточайший порядок

передвижений. Проповедники взгляда, что Россия должна вмешиваться во внутриевропейские дела, будут ликвидированы как вредные животные. Страна получит встряску и перейдет к условиям походной жизни.

- Невыполнимо? Ну почему же? Старообрядцы переселялись в Америку, в Китай. Значит, можно организовать и всенародное переселение в Синьцзян, Тибет, в Монголию. Чем шире и глубже будет разоренье от диктатуры

большевиков, тем охотнее двинется плебс. Движение в неизвестность - его излюбленное средство спастись от бедствий. Повторится поход Чингис-хана, Батыя в обратном направлении. Революция будет согнана с мест, которые ей благоприятствуют, и загнана в грандиозной скачке, как исполинский зверь. Она падет и издохнет в пустыне Гоби! - Костарев отдал доктору последнюю шашку и тем выиграл партию в поддавки.

22.

Доктор еле сдерживался. Слушая шокирующие планы, он лихорадочно

напрягался, словно перенося физические страдания. Планы ужасали кровожадностью, но они были явно несбыточны. Так чего же страдать? К тому же, скоро все должно кончиться. И несмотря на это - а скорее, именно поэтому - доктор страшно нервничал.

- А вы - живописец! - он, наконец, не вытерпел. - И воли себе дали вдоволь. А всего интереснее, что во всех этих деяниях наверху у вас будет Пудовочкин.

Костарев усмехнулся:

- Пудовочкин или Пудовочкины будут лишь до тех пор, пока большевиков в крови не утопим. А дальше страну поведет пожизненный правитель - русский, представьте себе, венецианский дож!

- Понимаю ваш внутренний смех, доктор, - мрачно продолжал человек в пенсне. - Вы смакуете убийственный, как вам мнится, вопрос: не себя ли я вижу всемогущим дожем? Возможно, и себя! Но это лишь одна из вероятностей. Если я встречу более достойного, я сделаю все, чтобы высший пост занял он!

- Позвольте спросить, благодаря чему он будет достоин такой жертвы?

- Благодаря тому, что соединит в себе Оливера Кромвеля и шведского короля Карла Двенадцатого!

Доктор поморщился, поднял руки к голове, будто у него стреляло в ухе.

- Не много ли иностранщины? Помнится, кто-то был еще и Генрихом Восьмым...

- Ни один англичанин, - заявил Костарев утомленно, точно вынужденный повторять прописные истины, - уже не сможет стать Генрихом Восьмым или Кромвелем. Ни один швед - Карлом Двенадцатым. И только русский, если понадобится, будет и тем, и другим, и третьим! Неужели вы не видите по себе нашей широты, Александр Романович? Не ощущаете в себе Эсхила? Сократа? - В глазах Костарева - неподдельное изумление.

Зверянский нервно хохотнул, хотел пошутить и сам почувствовал, что вышло фальшиво:

- Уж не взыщите с нас, с темных... не ощущаю-с. - Сердясь на себя, сварливо спросил: - И на что же можно будет полюбоваться в ... э-ээ... новой России, когда ваши планы, г-хм, исполнятся?

- Картина следующая. Малозаселенность. Строгое сохранение природы.

Власть у крупных земельных собственников. Частные предприниматели и компании бурно развивают промышленность на Урале, в Сибири. Вербовка рабочих рук производится под контролем государства...

- Крупные собственники властвуют! - вскричал доктор. - И это провозглашаете вы - революционер.

- Бывший! - поправил Костарев. - Ярый якобинец Фуше сделался герцогом Отрантским. Генерал революционной Франции Бернадотт - у него на груди была татуировка: "Смерть монархам!" - стал королем Швеции. Да и сам Наполеон в ранней молодости болел коммунизмом.

- Ага, наконец, и до Наполеона доехали, - сказав это, Зверянский возмутился собой: "И чего только я себя распаляю таким бредом?" Стал объяснять собеседнику, что у того не программа, а крикливые фразы, нечто до ужаса реакционное, нежизненное.

- Я далек от политики, однако же знаю: монархия отжила свое! Пора уничтожить и крупное землевладение. Не больше ста десятин на семью - и будьте здоровы! Мелких собственников поощрять. Ввести выборность снизу

доверху. Никакого назначенчества! Дать народу всеобщую грамотность. Строить больницы, родильные дома...

- Программа для узенького трусоватого народца! - оборвал Костарев. - Сделать сие не так уж трудно, но будет только хуже. Скажите еще о мерах против пьянства... Ну взгляните же без шор: кому вы все это сулите? Русский народ - это Гомер с глазами и мечом Геракла! Он хотел бы каждый день создавать и разрушать Трою! И он уже загулял: вот суть тех фактов, что сегодня так возмущают вас. Неужели его теперь ублажат ваши жидкие постные блюда? Если его не погнать в нашествие, он, изничтожая сам себя, от скуки раздробит Земной Шар.

- Россия должна скакнуть, как отоспавшийся исполин, - с тихой одержимостью говорил Костарев. - Мгновенье - и Кяхта, Харбин, Пхеньян станут русскими городами! Казачьи станицы появятся в предгорьях Гималаев. Русские косоворотки будут носить на Цейлоне, на островах Фиджи...

У доктора задергались щеки. Он знал, что недопустима и тень усмешки - но не мог подавить смеха. Слезы текли по выбритым полным щекам, вздрагивали, кривились губы. Смех душил и сотрясал Зверянского.

Костарев замолчал. От его лица отхлынула кровь; стало казаться, что усы, бородка наклеены на выбеленное папье-маше.

- Добавлю еще кое-что, чтобы вам стало и вовсе весело, - произнес он удрученно, без гнева в голосе. - Я утверждаю: мне никто не в силах помешать - кроме меня самого... Должен признаться, - продолжил с убито-покаянным видом, точно сознаваясь в преступлении, - мне не чужда прекрасная холодная дама по имени Гордость. А она столь привередлива, что не поступится какой-нибудь мелочью... вроде, я не знаю... вроде, например, обязанности отплатить за доброту, за обыденную, житейскую, банальную доброту. А стоить это может безгранично много... - Человек в пенсне вдруг сказал без всякого перехода: - Вы - провокатор, доктор! - сказал так горько, так смиренно, что Зверянский не взорвался, не схватил его за горло, а только, опешив, налег грудью, локтями на столик - тот затрещал.

Костарев встал, подошел к шкафу, открыл дверцу. В шкафу висело полупальто. Он достал из его кармана револьвер, приблизился к вскочившему из-за стола доктору.

- Сейчас в этой машинке произойдет вспышка пороха, газы выбросят маленький кусочек металла, который пронзит ваш мозг. Через миг все кончится для вас, все! Не мешайте мне: вы только причините себе излишние мученья... За год участия в революции я потерял здоровье. Вы, махровый благодетель, добиваете меня. К тому же, вы все равно будете агитировать против прыжка на Восток: ваше устранение неминуемо. - Костарев держал револьвер с изящной уверенностью.

- Французская вещь: самовзводный "Ронжэ", - зачем-то объяснил он. -

Калибр невелик, но заряд достаточно сильный.

Доктор с невероятной сосредоточенностью, словно именно от этого зависела его жизнь, следил, как револьвер поднимается на уровень его лица. Потомвзглянул в потухшие вдруг, затомившиеся скукой глаза Костарева, в чернеющий зрачок дула. "А ведь убьет!" - осозналось прозаически-сухо и оттого неопровержимо.

- Во время англо-бурской войны, - как бы рассеянно проговорил комиссар, - я вот так же в упор убил британского майора!

- Секунду, - тихо, не шевелясь, попросил Зверянский. - Семья всполошится: вам же лишнее беспокойство... Завтра утром поедем в лес, и там вы сделаете ваше дело. Даю слово: я никуда не скроюсь.

Человек с револьвером помолчал и нехотя кивнул.

23.

Назавтра была Пасха. Кузнечане тщательно подготовили выступление. Но когда в дело вовлечено столько людей, неудивительно, что побежал слух о предстоящем. Надо удивляться тому, что это произошло лишь в самый канун выступления.

Местная большевичка Ораушкина, кухарка бесплатной столовой, узнала о сигнале к бою за полчаса до него. Когда принесла весть Пудовочкину, оставалось тринадцать минут.

Тот глянул в окно на рыночную площадь: было по-праздничному людно. Он моментально заметил среди народа нестарых людей с засученными рукавами и без шапок: они топтались близко от дома, держали руки в карманах.

Пудовочкин бросился в другую комнату взглянуть во двор. Он был пуст. Напротив дома - каретный сарай и баня. В их стенах зияют щели, отсутствуют несколько досок. Более чем вероятно, что там затаились стрелки, держат под прицелом окна и выход во двор.

В доме с командиром были Сунцов, пятеро охранников, да часовой стоял у входа с площади. Часового укокошат в первый же момент. Пудовочкин приказал отозвать его в здание. Мелькнула мысль о заложниках. Когда он занял дом, хозяин-сахарозаводчик с семьей переехал в монастырь, где ему дали приют. Остались дальняя родственница-старуха, лакей и пожилая горничная.

Теперь никого из них не оказалось. Да и вряд ли захват этих людей остановил бы нападающих...

Командир и охрана метались по зданию. Пудовочкин понимал: выйди он, его немедля возьмут в кольцо или тотчас начнут стрелять, не дожидаясь общего

сигнала. Отойти от дома уже не дадут.

Он сгреб Сунцова за грудки:

- Так чего, Серега, обожгутся они об нас?

Тот, бледный, вспотевший, ощерился:

- Подгорят, как без масла!

Гигант отбросил его, точно вещь, шагнул в нужник, возвратился в коридор.

- Они думают, мы под их пули выбегим, а мы: нате вам ...! Здесь станем отбиваться, пока отряд нас не выручит. Патронов, гранат, взрывчатки нам не

занимать.

- А если перебьют отряд? - скучно спросил Сунцов.

- Чего? Прям весь город и навалится, ха-ха-ха! Куда им. Четыре из пяти, кто обещался в бой, под койкой будут сидеть, я ихо нутро знаю. Оно, конечно: сразу-то много наших побьют тепленькими, но вскоре и скиснут. Начнут сами обороняться, другие вовсе побегут. - Пудовочкин говорил наставительно:

охранники жадно внимали, сжимая винтовки. Раньше никто не слышал от командира больше трех фраз подряд, а сейчас слова лились:

- Нас убивать досконально - на то нужен запал, какого нет у них. Мы - сила, мы - власть, а они - куриная публика. Так что волнуйтесь об одном: до завтра, до утра вам предстоит расстрелами заниматься, без передыху.

Красногвардейцы заухмылялись. Заняли позиции у запертых дверей, у окон, нацелили во двор ручной пулемет.

Пудовочкин опять зашел в нужник: это был просторный с комфортом устроенный ватер-клозет. Единственное окошко, находясь в торцевой стене дома, глядело на узенькую улочку. В оконце не пролез бы и шестилетний ребенок; вряд ли его сейчас стерегли.

Пудовочкин вооружился пистолетом и винтовкой, набил карманы патронами, подвесил к поясу гранаты. Он мало верил в то, что сказал охране о "куриной публике". Мещане изменились за последнее время. Он знал случаи, когда они без чьей-либо помощи окружали и уничтожали бандитские шайки. Успокоив охрану, командир вовсе не собирался сидеть и отстреливаться в окруженном здании.

Он положил в оконце ватер-клозета десять фунтов динамита. В это время колокола ударили в набат. Из каретного сарая, из бани выскочили люди - оглушительно-резко застрочил ручной пулемет, загрохотали винтовки охраны.

Пудовочкин зажег фитиль, отпрянул в коридор, прыгнул в боковую комнату и лег на пол. Дом качнулся от взрыва. Гигант вновь рванулся в нужник: в клубы пыли, в едкий дым. Полстены разнесло. Он перемахнул через груду битого камня, вывалился в пролом. Минуту спустя уже мчался по улочке.

Когда преследователи выскочили на улочку, бегущему оставалось до угла три шага...

Густо грянули ружейные выстрелы. Пудовочкин скрылся за углом. За ним бежали.

24.

Заговорщики выделили против Пудовочкина семнадцать человек. Десятеро приблизились к дому с фасада, семеро проникли в каретный сарай и в баню. Среди них - Толубинов и Бесперстов.

Группой в десять человек командовал поручик Кумоваев. Он и его люди видели, как в дом прошла Ораушкина: поручик заподозрил худое. Но шума в доме не поднялось, а Ораушкина была молодая здоровая бабенка: так что ее ранний визит мог объясняться не стремлением предупредить о заговоре, а

совсем иной причиной. Когда часовой покинул пост у крыльца, пришла уверенность, что Пудовочкин ни о чем не тревожится.

А капитан Толубинов смотрел на часы. С ударом колокола он вышел из укрытия и был на месте убит пулеметной очередью. Бесперстов успел отскочить назад в баню. С ним рядом прижался к полу Григорий АрхиповичКумоваев. Еще двое залегли в сарае. От семи боевиков осталось четверо.

В этот миг землю тряхнуло, саданул мощнейший раскат грома - у торца здания высоко взметнулся огненно-черный смерч.

Столб желто-коричневого дыма крутился, толстел - и в несколько секунд растаял.

Бесперстов, человек штатский, решил, что вторая группа бросила в дом гранату. Приподнявшись, стал бить из маузера в окно, откуда только что строчил пулемет. В доме громыхнули два взрыва.

Дверь во двор распахнулась, выскочил один охранник, другой. Из сарая сухо затрещали револьверы, дуплетом шарахнула двустволка Кумоваева.

Красногвардейцы корчатся на земле в агонии. Из дома плывут клубы дыма.

Бесперстов, его люди побежали через двор.

И тут, пошатываясь, вышел Сунцов. В желтом полушубке, на груди - красный бант, шея обмотана ярко-зеленым шелковым платком, черный разметавшийся чуб свесился на глаза. В руках - по револьверу, палит из обоих. Рядом с Бесперстовым кто-то упал.

Бесперстов нажал на спусковой крючок маузера. Сунцов повалился ничком, лоб стукнул о землю. Приподнялось окровавленное лицо:

- А ежели не сдохну? - перевернулся набок и, лежа, дважды выстрелил в Бесперстова.

Кумоваев стоял над Сунцовым, в которого разрядил двустволку. Руки Григория Архиповича тряслись. Из семи человек его группы он один был живой.

25.

Когда ударили в набат, шестеро из десяти боевиков прижимались к фасаду дома: попасть в них из окон, не высовываясь, было невозможно. Четверо других стали стрелять в окна из револьверов с расстояния сажени в три. Одновременно открыли огонь охранники. Один из них бросил гранату, бросил слишком

далеко: она взорвалась позади нападавших, убив проходившую женщину, ранив нескольких случайных людей. Были ранены и двое атакующих.

Грохнул взрыв в торце здания. Те, кто приникли к фасаду, не растерялись. Швырнули в окна гранаты. Затем один, пригнувшись, упер руки в стену: другие стали вскакивать на него и прыгать в окно.

Первым был поручик Кумоваев. Он застрелил раненого охранника, схватил его винтовку. Бросившись в коридор, увидел зияющий дверной проем нужника, кучу щебня, брешь в стене. Еще не осознав, что это значит, подчиняясь инстинкту, рванулся в пролом. За ним кинулся Василий Уваровский - уже и он с винтовкой.

Очутившись на улочке, они заметили убегавшего Пудовочкина. Выстрелили по нему: поручик с колена, Уваровский - стоя. Пудовочкин пропал за углом, они помчались следом.

Кругом в городе трещали, стегали, хлопали, раскатисто гремели выстрелы.

26.

На Извозной улице, шагах в сорока от дома Зверянского, стоял Федор Иванович Медоборов, бывший фронтовик, унтер-офицер, а ныне - пекарь. Он сам поставил себе задачу: добыть винтовку и, заняв позицию на перекрестке, стрелять в красногвардейцев, которые окажутся на улице. Федор Иванович презирал красных. Он вышел безоружным, не прихватив даже ножа. Утро выдалось солнечное, но не теплое. Однако Медоборов надел только пиджак.

К нему приближались трое красногвардейцев: очевидно, ночной патруль,

с опозданием возвращающийся на квартиру. У двоих винтовки висели за спиной. Третий - низенький, пожилой, усатый - шел с очень сердитым важным видом. К винтовке примкнут штык, она висит на правом плече; красногвардеец придерживает ремень рукой.

Он задиристо взглянул на Медоборова. Тот ослепительно улыбнулся, приложил два пальца к козырьку воображаемой фуражки. Низенький прошел мимо. Другой, что шел посередке, обернулся с усмешкой:

- К пустой голове руку не прилагают!

Грянул набат. Медоборов в два прыжка настиг усатого, сорвал с его плеча трехлинейку, двинул прикладом в лицо. Тот, что посередке, отшатнулся к забору, сбрасывая винтовку со спины...

Медоборов мастерски выполняет прием штыкового боя (за годы службы скольких солдат он обучил этому!).

Человек завороженно смотрит на штык - не успев повернуть винтовку, пытается заслониться ею от острия, рот раскрылся... острие еще не коснулось его, а он страшно, с гримасой жути и удивления, ахнул. Через мгновение штык прошел его насквозь, отчетливо стукнул в забор.

Третий красногвардеец побежал. А низенький, с разбитым лицом, с поднятыми руками, зажмурясь замер перед Медоборовым. Федор Иванович ткнул его штыком. Щелкнув затвором, прицелился в бегущего. Расстояние было шагов тридцать.

Выстрел - голова беглеца брызнула радугой (солнце пронизало разлетевшиеся частицы крови, мозга). Бежавший с размаху упал так, что высоко подлетели ноги в хромовых сапогах. Ему снесло верх черепа.

Голубятник Ванька Щипцов наблюдал все это с чердака. Долго мальчишки будут обсуждать короткую схватку, изображать Медоборова и троих красных.

27.

Семеро красногвардейцев закусывали, пили чай в просторной кухне Зверянских на первом этаже. Винтовки были составлены в угол. Стол, за

которым сидели постояльцы, рассчитан человек на двадцать. Горничная Анфиса подавала вареные яйца, горячую картошку, жареное сало с капустой. Жена и дочери доктора заперлись в комнате в полуподвале.

Сам доктор прогуливается в прихожей. Он при галстуке, рукава отутюженной рубашки закатаны по локоть. Вместо сюртука на нем жилет из хорошо выделанной овчины. Зверянский то и дело достает из кармашка брюк часы, щелкает мельхиоровой крышечкой. Наконец он вошел в коридор и кашлянул. Из кухни выскочила Анфиса, молча пробежала мимо доктора на цыпочках. Минуту спустя зазвонили в церквах.

Доктор, встав в дверях кухни, палил из револьвера в сидевших за столом. Один повалился со стула сразу, второй успел вскочить и сделать шаг, перед тем как упасть. Другие рванулись кто к винтовкам, кто к окну. Зазвенели стекла: в окно ткнулся снаружи дробовик кучера Демидыча. Стегнул утиной дробью.

Один из красногвардейцев уже вскидывал винтовку, когда, оттолкнув отца, в кухню ворвался гимназист Юрий. Его лицо ужасало. Он увлекался самодельными адскими машинами, одна взорвалась в руках, страшно изуродовав лицо. Когда оно искажалось от гнева, Юрий и в самом деле становился похож на легендарного Джека Потрошителя. Так Юрия звали в гимназии.

Сейчас он бешено кричал, сжимая "Смит-Вессон". Хлестко хлопнули выстрелы - красный не успел прицелиться: его пуля расколола изразцовую плитку печи, рикошетом ударила в чугун с картошкой на столе.

Мелькали вспышки, пальба оглушала; еще несколько раз изрыгнуло пламя ружье Демидыча. Кухню наполнял плотный дым. Доктор и Юрий расстреляли барабаны револьверов. Демидыч вложил патроны в дробовик, влез в окно, тяжело спрыгнул на пол.

- Выйдите, Александр Романыч, вот энтих добить надо...

Доктор, а за ним Юрий почти выбежали из кухни.

28.

До того как бегущий Пудовочкин свернул за угол, одна из двух посланных вдогонку пуль достала его. Она скользнула по ребрам справа, пробив мягкие ткани под мышкой. Теперь движения правой руки причиняли острую боль, рука ослабла, онемела.

Пудовочкин был в Медном переулке. Вдоль него тянулись сплошные заборы, за которыми стояли добротные дома мещан, и во многих сейчас - командир это знал - убивали его людей. До ближайшего поворота - шагов сто. Он слышал за собой топот погони, понимал: пробежать эти сто шагов ему не дадут. Ожидая каждый миг пули, сделал то, что ему только и оставалось. Заметив слева забор пониже, перепрыгнул через него, понесся по огороду.

Близко вжикнула пуля. Он в поле зрения, его вот-вот уложат. За огородом - ветхая ограда кладбища. Пудовочкин с разбегу проломил ее. Падая вперед, скинул "винчестер" с плеча, перевернулся через голову и с земли выстрелил в догоняющих. Их двое, они - саженях в тридцати пяти. Оба упали, ударили из винтовок. Приближалось еще пять-шесть фигур.

Он трижды стрельнул и побежал по кладбищу. Тотчас в шаге впереди него пуля разбрызгала земляной ком. "Играются! - ожгла мысль. - Мечтают живым взять, побаловаться..." Пригибаясь, ныряя за кресты и памятники, добежал до избенки кладбищенского сторожа, ворвался в нее и запер дверь на крюк.

Сторож Ярулкин и его жена были дома. Ярулкин - лет около шестидесяти, но юркий - то и дело вскакивая с табуретки, рассказывал жене о том, что, должно быть, сейчас происходит в городе. Баба стояла, полуоткрыв рот, слушала выстрелы, охала и крестилась.

Когда Пудовочкин вскочил в домишко, онав оцепенении завизжала - пронзительный, на одной ноте, визг не прерывался... Ярулкин же схватился за голову, съежился на табуретке, уставился в пол.

Гость прыгнул к окошку. Меж могил бежали преследователи. Выбив стекло стволом, стрельнул несколько раз: люди залегли. Он отцепил от пояса пятифунтовую, повышенной взрывоубойности, гранату Новицкого, широко размахнулся, превозмогая боль от ранения, метнул в окно. Рвануло за могилами, но в домишке посыпалась с потолка известка.

- У меня дед и бабка! - проорал Пудовочкин, не высовываясь наружу. - Станете ломиться, себя и их взорву! На мне еще четыре гранаты. - Дико захохотал.

Старуха стала молиться, сильно дергая головой. Гость сидел на полу сбоку

от окошка, раскинув громадные ножищи, привалившись спиной к стене. Казакин под мышкой набряк кровью. Дрожащие ноздри, какие-то по-детскииспуганно-озорные, любопытствующие глаза.

- Неуж, - вырвалось у него, - помирать? Ой, неохота!

- А ты убитым тобой пожалься, - отчетливо прошептал Ярулкин.

Гигант приподнялся с пола.

- Ты чего, хрен, из ума выжил? - с жадностью вглядывался в старика. - Тебе не страшно?

- Ты есть мерзость, - с выражением жути выговорил Ярулкин, отодвигаясь вместе с табуреткой. Голос дребезжал, вопреки смыслу звучал ласково: - Как тебе не околеть? Околеешь: теперь тебе никуда...

Пудовочкин подбросился так, что доски пола затрещали под сапожищами, занес правую руку - и взмыкнул от боли. Огромная пятерня застыла над лысой головой Ярулкина. Казалось, ручища скомкает череп, точно картонный. Но надобна еще жизнь человечка...

- У-уу, сторож мертвячий! - Пальцы скребнули стариковскую голову, сжались в кулак.

Опять рванулся к окошку, дважды стрельнул в сторону залегших за могилами, присел на пол.

- Чего так злобисся, сыч заковыристый? Твоего внука, што ли, списал?

Ярулкин ответил тихо, тоном угодливости:

- Внуки мои проживают в Сызрани, а на тебя я восстаю за обчество. Ты - зверь геенны. Убивал без вины и убитых не давал по-людски хоронить. Радуюся я, что теперь околеешь, хотя и в моем дому.

На этот раз Пудовочкин слушал как бы покорно, когда сторож договорил -

утробно, с рыком гоготнул, сказал с радостной торжественностью:

- Твое обчество сейчас развалюшку твою зажжет! Ничего умней они не придумают. Я-то без боли себя застрелю, а ты с бабкой твоей пожаритесь неспешно, как два хорька в угольях. Ой, задушевно порадуесся...

Старуха тонко вскрикнула, упала на колени перед иконами. Пудовочкин

сладко рассмеялся:

- Боль-то от огня - о-оо, какая... поди-ка потерпи ее! Чай, не минуту, не две, хе-хе-хе...

Вдруг он расправил саженные плечи, глядя на Ярулкина с демонстративной гадливостью:

- Или надеесся, за вас, двух клопов, они мою жизнь уступят? Да они полста таких, как вы, да еще двадцать малолеток спалят, лишь бы у меня жизнь взять! Да что им отец родной и хоть кто, когда есть я!

29.

Домишко окружили. Атакующие лежали за могилами, держась от избы саженях в тридцати. На кладбище все прибывали люди, но поручик Кумоваев приказал задерживать их в отдалении: Пудовочкин поминутно стрелял из окон.

К поручику подобрались Усольщиков и Бутуйсов, сообщили, что с отрядом, кажется, покончено; все дело заняло чуть более получаса.

- Значит, остался один главный, - заключил поручик. - Я ждал вас, господа, чтобы посоветоваться. - Он уже знал, что капитан Толубинов и Бесперстов

погибли. - Придется зажигать домик. Мерзавец уже убил бондаря Данкова, троих ранил. Банщик Бортников умирает от осколков его гранаты.

- А как же сторож с женой? - спросил Усольщиков. - Живы ли?

- Пожалуй, проверим. - Бутуйсов выглянул из-за могильного бугра, крикнул: - Эй, сударь! Заложники невредимы?

Пудовочкин сгреб бабу, высунул в окошко чуть не до пояса.

- А-ай, не дави! - истошно кричала та. - Ай-ай, помираю!

Минуту спустя из окошка высунулась голова Ярулкина.

- Я дозволяю...

- Не слышно! - крикнул Бутуйсов.

- Дозволяю, - слабо кричал старик, - и отдаю... этого... жизнь, чтоб околел Пудовкин! Не поминайте лихом! И еще от меня прошенье: пускай отец Питирим отслужит за счет обчества по три молебна... за меня и старуху... по три!

- Сделаем, милый! - хрипло прокричал Усольщиков, у него хлынули слезы.

Пудовочкин отдернул сторожа от окна.

- А это, хрыч, чтоб фамилие не путал! - шлепнул старика левой ладонью по уху. У того из носу брызнула кровь. Свалился на месте.

30.

Несколько человек лежат за большим надгробным камнем.

- Как хотите, господа, а жечь избу нельзя! - прочувствованно сказал Усольщиков.

Поручик смотрел с досадой:

- Атаковать? Он еще не менее двоих подстрелит, швырнет гранаты, а

стариков все равно убьет! Надо стрелять по окнам, под прикрытием огня - к домику. Бросить на него факела. Как военный заявляю: иначе никак!

- Э-эх, - тяжело вздохнул Усольщиков, - был бы жив капитан Толубинов, сказал бы, что делать: и как военный, и как русский человек.

Поручик в ярости привстал с земли:

- А я не р-русский?

- Русский, господин Кумоваев, безвинных живьем не пожжет! Да прилягте вы! - Дюжий купец с силой придавил поручика к земле.

Тот поперхнулся злым смехом:

- А как же Пудовочкин? Тоже нерусский? Или, скажете, не жег еще безвинных, а только... к-хм, шлепал?

- Русский он. И большинство его отрядников - тоже. Я не возражаю. Но они - про-оклятые! Они отдалися, они - потерянные. Это уметь надо пости-игнуть, тут - тайна...

- Ах, тайна! - Олег Кумоваев отвернулся.

Усольщиков, остыв, предложил мирным тоном:

- А не отпустить его к лешему? Взамен стариков?

- Как это исполнить? - сдерживаясь, спросил поручик.

- Пусть берет сторожа с женой, идет с ними к лесу. Мы будем приглядывать с отдаленья. У леса подойду к нему безоружный, с конем: скачи, подлец!

- Ускачет! - офицер усмехнулся. - А на прощанье вас и стариков пристрелит.

- Совершенно-с так оно и будет, - заверил Василий Уваровский.

- Ах, цар-рица немецкая, яп-понский городовой! - смятенно воскликнул

Усольщиков. - Ну не может того быть, чтобы нельзя было не жечь стариков!

Поручик старался придать лицу безразличие.

- Вам угодно выставлять меня извергом, а я вам объясняю: как только они попали ему в руки, они - уже мертвые. Мы ничем не можем им помочь, как не можем воскресить тех, кого он убил раньше!

- Вот что, господа, - произнес до того молчавший Бутуйсов, - предложу-ка я себя в заложники. Знаю, знаю, что вы скажете: он и меня возьмет, и их не отпустит. Ну и пусть! Пронесу револьвер или хоть ножичек, улучу момент - и...

- Никогда-с! - возразил Уваровский. - Он вас без поднятых рук не подпустит. А как войдете - обыщет.

- Если уж так, - энергично заявил Усольщиков, - то лучше я пойду! Все ж таки, Борис Алексеич, - с дружественной мягкостью обращался он к бывшему приставу, - я немного помоложе и посильнее вас.

Подполз на четвереньках доктор Зверянский.

- Раненых перевязал, - сообщил он, - их домой унесли. А несчастному Бортникову я впрыснул морфий: разорваны кишечник, печень... Ну, а вы, господа: когда берем негодяя?

Ему объяснили. Доктора тотчас объяло воодушевление:

- Пойду я! От моего постояльца-комиссара, господа, я знаю: этот мерзавец охотно показывается врачам, беспокоится о здоровье.

- Пойдете - и что? - спросил поручик с тоскливой иронией.

- Дам ему пилюлю, отвлеку его, а тут вы подберетесь...

- Шутка-с! - обронил Уваровский. - Не станет он сейчас брать пилюли-с. Не то время.

Остальные поддержали приказчика.

- Но другому он тем более не доверится! - доктор вдруг вскочил на могильный холмик, встал во весь рост: - Господин Пудовочкин! Я - врач! Вам нужен врач?

Пудовочкин мгновенно навел винтовку.

31.

Каждое движение правой руки стоило боли. Он прицеливался, скрипя зубами. Боль пульсировала под мышкой, отдавалась в локтевой сустав.

- Впустите меня! - крикнул Зверянский.

Раненый убрал палец со спускового крючка.

- Идите сюда, доктор! Советская власть вам зачтет.

Зверянский подхватил чемоданчик с инструментами, неторопливо направился к домику. Левая рука согнута, кисть поднята на уровень головы; доктор, улыбаясь, показывает окошку растопыренные пальцы.

Усольщиков, лежа за могилой, перекрестил его в спину, пробормотал:

- И немолод, и - врач, а - сорвиголова! О-ох, болит душенька...

- Это называется: потери растут! - бросил поручик.

Впустив Зверянского, заперев дверь, гигант указал стволом пистолета на чемоданчик:

- Покажьте саквояжик.

Глянув в него, скользнул к одному окошку, к другому. Понаблюдав, повернулся к доктору. Тот стоял, подняв мускулистые руки, кряжистый,

гладко выбритый, тугощекий. "А как в клетку к тигру входят... - мелькали мысли, - или на войне изо дня в день - вставай и иди: под пули, на колючую проволоку, на штыки, под сабли конников..."

- Дрожите, - умилился Пудовочкин. Левой ручищей похлопал доктора по карманам.

"Какие ангельски чистые глаза! - с ужасом подумал тот. - Какоедобродушие! Хоть в няньки к младенцу нанимай".

- По имени-отчеству как будете?

Зверянский ответил. Спросил, нельзя ли опустить руки?

- Угу.

Доктор глубоко вздохнул, чтобы не так учащенно вздымалась грудь. Огляделся в тесной низкой избе. Ярулкин сидел на лавке у стены; глаза полузакрыты, под носом и на подбородке запеклась кровь. Рядом, поставив ноги на пол, лежала боком на лавке его жена, молча следила за пришельцами. Пудовочкин, посматривая в окно, спросил доктора:

- Вас мой комиссар прислал?

- В какой-то мере...

Зверянский, волнуясь, соображал: что он, собственно, сможет здесь сделать? Не дал ли маху, придя сюда?

- Он не захвачен? Отбивается? Что с ним?

- У него все в порядке. Ваш отряд, впрочем, истреблен!

- Ой ли?

Доктора пронял озноб: до того неузнаваемо изменились глаза Пудовочкина. Они точно уменьшились, остекленели. В Зверянского впились ледяной испытующий ум и злоба. Через мгновение глаза сделались мутными, как бы пьяными. И лишь затем опять стали прозрачно-добродушными, простецкими.

- Ну, вы обманывать не будете, - тепло сказал Пудовочкин. - Стало быть, перебили недотеп. Чего там - других наберем...

Миг - и он у окошка. Трижды стрельнул в него из пистолета. Вот он уже возле другого окна, у которого стоит "винчестер". Быстро прицеливаясь, послал три пули из него.

- Подбираться начали, хулиганы! - И беззлобно рассмеялся.

Из-за могил донеслось:

- В дом не стрелять! Там доктор!

- Теперь будут нянькаться, - любовно заметил Пудовочкин. - Вон этих, - кивнул на Ярулкиных, - спалили б со мной за милую душу. А с вами - никак и никогда! Я эту публику знаю. У них - фасон! Не пускали вас ко мне идти, а? Эх, и отменно вы им поднас...!

У доктора защипало корни волос. "Если я ничего не смогу и он окажется прав, - резнуло по нутру, - о! Лучше броситься на его пулю."

Те, кто пытался приблизиться к избенке, в растерянности лежат за могильным холмиком. Поручик извивается, кусает руку. Пуля раздробила ему голень.

32.

Отдаваясь в руки убийце, Зверянский почему-то думал, что поведет себя находчиво. Теперь он ужасался, что не в силах хитрить.

Пудовочкин сказал:

- Комиссара моего вы спрятали, а он прислал вас меня вызволить?

Тут бы и подтвердить, войти в игру, но он с оторопью услышал собственные слова:

- Видите ли, чтобы вы знали... я - вам враг!

Доктор мысленно проклинал себя, в ярости хотел повернуться и уйти и вдруг вспомнил, что уйти ему не дадут. От мысли, что он мог об этом забыть, ему стало еще хуже.

- Хорошие вы люди - какие с фасоном! - нежно смотрел Пудовочкин. - Обмана не выносите. Без благородства никак не живете. - Он сидел на полу сбоку от окошка. - Прибыли, стало быть, старичков спасать? Каким манером?

Доктор стоял перед ним: руки на груди, взгляд устремлен поверх головы гиганта. "Какое безрассудство - прийти сюда! - билась мысль. - А все характер: вспыхнул как спичка и прямиком в клетку."

- Я пришел, - выговорил с усилием, - как врач... оказать помощь тому, кто в ней нуждается.

- Правильно! - одобрил Пудовочкин. - Очень верю. На то и фасон у вас, чтоб только так и делать. А я, Александр Романыч, ранен.

- Ранены? - доктор встрепенулся, подхватил с пола чемоданчик. - Надо осмотреть, и перевязку...

- С этим покамесь не удастся - на ваших хулиганов каждый миг нужен глаз да пулька. Вы б сделали мне укольчик от боли. Морфий у вас при себе? Иголочка чистая? Вот и ладно.

"Наконец-то! - мысленно вскричал Зверянский. - Всобачу ему лошадиную дозу!" Сейчас казалось, что он этого и ждал. Вовсе не безрассудство, что, вопреки воле друзей, он пришел сюда. Его вело чутье.

- Потребуем телегу с парой лошадок, - свойски делился Пудовочкин. - С вами да со старичками сяду. Докатим до Четвертого разъезда, а там на проходящий на Пензу вскочу. Ворочусь через пару неделек с другим отрядом: пожалте, господа виновники, к ответу! Фасон уважаете? Ну-ка, подержите фасон перед косоглазой!

- Заладили: фасон да фасон... - доктор готовил шприц. - Что вы этим хотите сказать?

Пудовочкин глянул в одно окошко, в другое.

- Какие живут для интересности своей персоны: вот-де до чего благородно я делаю! каков я во всем наилучший! - эти и есть ваш брат, с фасоном. А мы - на полном отличии. Мы - люди с полезным понятием. В чем понимаем пользу, то и делаем, а там хоть чего про нас говори...

- Получается, - заметил доктор, - что наш брат глупее вас?

- Зачем же глупее... - добродушно возразил Пудовочкин. - Возьмите коня благородных кровей. Красота! И цена ему? Многие людишки и сотой доли не стоят. А все ж таки он - лошадь. Он мне душу радует, но захочу - я его продам. И загоню вусмерть, коли мне надо.

- Так-так, получается, мы - кони. - Зверянский держал шприц иглой вверх. - Ну-с, обнажите-ка руку!

Пудовочкин посмотрел на шприц, улыбнулся:

- Хе, от эдакой порции я закимарю, а меня хлопоты ждут. Извольте половину отбрызнуть.

"Кончено! - доктор ощутил, как заледенели руки. - Не усыпить! Все выйдет так, как хочет эта бестия..."

33.

Кричи друзьям, чтобы зажгли домишко! Кричи - ты хочешь сгореть вместе с убийцей!

Они на такое не пойдут. И потом, ты - это ты, но призывать, чтобы заодно сожгли и стариков...

Дело погублено. О, ужас! Подадут подводу, мерзавец спасется...

Нет - будет спасен тобой! Объясняй потом как угодно, почему ты пришел сюда. Объясняй это и тогда, когда негодяй вернется с новым отрядом, станет

мстить...

Перед сидящим на полу гигантом стоял крепко сбитый человек со шприцем в руке и мучительно желал смерти.

- Доза э-э... небольшая... - голос осип, прерывался.

- А спорить бы не надо, лицо терять, - устало укорил Пудовочкин. - Уж признайтесь, Александр Романыч, усыпить вздумали? А как же, это фасон

вполне дозволяет: бескровно обезвредить вооруженного врага, хе-хе-хе... Али не благородно? А что человека, разбудив, на мелкие куски живьем рвать станут - тут вы вроде и ни при чем. Такая уж вы публика - благор-родная! Да только ваши хитрости перед нами - завсегда наружу. Как ни фасоньте, а мы для вас - ездоки.

- Ездоки? - полное лицо Зверянского передернула судорога. - Ездоки?! - бешено рявкнул, мотнул головой.

Пудовочкин невольно повторил его движение: резко повернул голову к окну в мысли, что доктор там что-то увидел. Тот с размаху всадил шприц в его кадык. Упал всей тяжестью на левую руку раненого, державшую "манлихер", вцепился в нее. Пистолет, прижатый грудью доктора к полу, выстрелил. Пуля прошла по касательной к груди: загорелась шерсть на овчинном жилете.

Богатырь запрокинул голову, судорожно взмахнул правой рукой: она обрушилась на спину Зверянского. Второй удар пришелся по затылку. Ярулкин изо всей мочи вскричал: - Спасайте! - вскочил с лавки, схватил ручищу гиганта. Поваленный на пол, тот подкидывался громадным телом, всаженный в горло шприц двигался вверх-вниз. Баба высунулась в окошко, крича:

- Караул!

Ножищи раненого ударили в пол: домишко сотрясся. Пудовочкин рывком сел, отбросив доктора и Ярулкина, выдернул из горла шприц, вздрагивая поднялся на колени. Из раскрытого рта вылетал громкий фырчащий хрип, будто лили воду в жир, бурлящий в жаровне. Зверянский обхватил гиганта сзади за плечи. Тот рванул торсом из стороны в сторону, вытащил доктора из-за спины, подмял, ударил лбом об пол и отшвырнул к стене.

Он стоял на четвереньках, точно рухнувший от удара кувалдой бык. Огромная грудь страшно и часто раздувалась, плечи, ручищи так и ходили крупной дрожью. Голова моталась и тряслась, лицо искажали гримасы, кровь брызгала во все стороны - а взгляд был осмысленный. Он вытягивал шею и вдруг завалился набок как подсеченный. Тут же взлетел на ноги, распрямился во весь громадный рост: темя уперлось в закопченную потолочную балку.

Дверь распахнулась - подбежавших встретили бешено-неистовые, жаждущие убивать глаза. Василий Уваровский выстрелил из винтовки в упор. Захлопали револьверы.

34.

Три дня Кузнецк тревожно ждал ответа Москвы на свое заявление о происшедшем. Заявление было оформлено председателем совдепа Юсиным, как

он выразился, "в спокойном нужном свете".

Наутро четвертого дня Юсин пригласил Усольщикова, Бутуйсова, Кумоваева-старшего и зачитал полученную телеграмму. Она гласила, что ВЦИК и Совнарком благодарят революционных граждан Кузнецка за уничтожение разложившегося отряда Пудовочкина, который, занимаясь грабежами и убийствами, наносил вред Советской власти. Гражданам Кузнецка надлежит

соблюдать революционный порядок, не допускать никаких самовольных действий, все оружие сдать под надзор Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов и местной большевицкой организации.

Город повеселел. "Кары не будет!" - решил народ. "Нас благодарят! - повторялось тут и там. - Прислали благодарность..." Григорий Архипович Кумоваев сказал, что большевиками руководят "несомненно, образованные люди", а бухгалтер Билетов объявил, что он "стал почти сочувствующим партии большевиков".

Люди праздновали победу. В каких-то полчаса они истребили более четырехсот бандитов! Отомстили за такие дичайшие зверства... Незнакомые мужчины, встречаясь на улице, крепко пожимали друг другу руку, обнимались.

Говорили, что двум-трем негодяям все-таки удалось ускользнуть из города. Некоторые уверяли - четверым. Кто-то называл даже цифру "пять". Но какое это имело значение? Убитые были засыпаны землей в братской могиле позади кладбища.

Горожане потеряли шестнадцать человек. Еще пятеро тяжело ранены. Некоторые из них вскоре умрут, поручик Кумоваев на всю жизнь останется хромым. А как горько, что погибли капитан Толубинов, начальник станции Бесперстов. На их могилах прозвучали десятки речей. Было решено всем погибшим кузнечанам заказать памятник. Для их семей собирались пожертвования. Прославлялись имена живых: Усольщикова, Бутуйсова и, уж конечно, доктора Зверянского.

Как вдруг повеяло щекотливо-дразняще: а с доктором-то нелады...

35.

Кто-то слышал от горничной Анфисы, что "бандитского комиссара барин в дому прятал". Бухгалтер Билетов послал к Анфисе свою горничную с заданием вызнать подробности. Возвратившись, та передала рассказ Анфисы.

"В шесть утра, перед набатом, я, как велено, несла постояльцу чай. А тут барин меня остановили и всыпали в чай порошок. В половине седьмого стучу к постояльцу - прибрать в комнате, а он, слышу, храпит. Отворила дверь: спит на канапэ мертвым сном.

И как у нас в дому убивали красных - не пробудился. После уж барин его разбудили и отвели в каморку на чердаке, а он жалился: голова раскалывается,

хоть застрелись! День просидел в каморке запертый. С вечера барин куда-то услали Демидыча, ночью сами оседлали двоих лошадей: уехали с постояльцем. Чуть свет барин воротились, вторую лошадь вели в поводу. И никто про то не знает, только я да барыня..."

Билетов тут же отправился к Кумоваеву.

Сын Билетова гимназист Вячка узнал о рассказе Анфисы немного позже. Побежал с интересным известием по приятелям. На квартире у Пети Осокина

застал Юрия Зверянского. Тот мрачно выслушал Вячку, схватил его за горло, хрипло рыча, что заколет "как борова, за грязь и ложь".

Петя Осокин, показав упорство, с трудом, но разнял сцепившихся молодых людей. Они решили драться на дуэли. Револьверы имелись у обоих. Собралось с десяток друзей, были выбраны секунданты. Пора отправляться в лес. Но кто-то предложил: а не спросить ли сперва самого доктора о предмете спора? А заодно и у Анфисы узнать, говорила ли она то, что рассказывает Вячка?

Они пошли к дому Зверянских и увидели входящую в ворота группу граждан. Билетов, Кумоваев-старший, Усольщиков и Бутуйсов явились задать доктору те же вопросы.

Зверянский вышел навстречу гостям в прихожую. На лбу выступает залепленная пластырем шишка. Лицо в ссадинах, на правой скуле - синяк. На шее - компресс.

Усольщиков страдальчески сморщился, спросил сокрушенно:

- Ай-яй-яй, кто ж вас самого пользует?У нас другого-то хорошего лекаря нет.

Доктор развел руками: - Обхожусь! - Пригласил гостей в кабинет (молодежь, за исключением Юрия, осталась во дворе).

Начал Григорий Архипович Кумоваев:

- Вы должны нас извинить, Александр Романович... вероятнее всего, это только слух...

- Пустая сплетня! - вставил Билетов.

- Что именно? - с холодной твердостью спросил доктор, стоя перед сидящими гостями.

- Видите ли, дорогой Александр Романович, - мялся Кумоваев, - вполне возможно, что все это дело...

- Попросту высосано из пальца, - закончил за него Билетов, поудобнее усаживаясь в кресле и зорко вглядываясь в Зверянского.

- Вам бы лучше и самому присесть, - попросил доктора Усольщиков.

- Нет, я нервничаю! - отказался тот.

- Мы принуждены, - Кумоваев нахмурился, - задать вам щекотливый вопрос...

- Впрочем, это пустяки, - бросил Билетов.

- Так спрашивайте! - вскричал доктор в нетерпении.

- Вы действительно спасли вашего постояльца-комиссара? - спросил Бутуйсов.

36.

Доктор выставил мясистый подбородок и ответил:

- Да, спас!

- Как же это... - пробормотал Кумоваев, - убийцу? Был же уговор: всех

поголовно! И потом, несправедливо: рядовых не щадить, а одного из главарейвдруг выпустить...

- Более чем странно! - отпустил реплику Билетов.

- Отец! - раздался хрипловатый громкий голос: на пороге кабинета стоял Юрий. - Так это правда? - гневное лицо, изуродованное шрамами, было кошмарным. - Ты спас его?! - он сжимал кулаки. - В таком случае... я, как

сын, первым требую... рас-с-стрела!

- Требуй, - произнес доктор, закипая и вместе с тем в неком удовлетворении, словно то, что сын потребует расстрелять его, вполне им ожидалось. - Ты, считающий себя демократом, - он приближался к Юрию и тоже сжал кулаки, - ты, грезивший Герценом, хочешь расстрелять отца за его приверженность народно-социалистическим идеям! Так что же ты, несчастный, понесешь людям?! - Зверянский отшатнулся с аффектированным ужасом.

Все молчали. Александр Романович, обращаясь к сыну, констатировал намеренно сухим тоном:

- Вышло так, что у нас р-разные убеждения! Что ж, мы должны идти до конца...

У Юрия вдруг вырвался всхлип, он протянул руки к отцу, отдернул... и как бы в исступлении зверства повернулся к гостям:

- Не сметь допрашивать доктора Зверянского! Во-о-он!!!

- Щенок! - взревел доктор, тяжелый кулак опустился меж лопаток Юрия: тот едва удержался на ногах. - Извинись перед господами и проваливай!

Усольщиков застонал и зачем-то зажал уши:

- Ой, не надо бы так...

Кумоваев вскочил с места:

- Вы не в себе, Александр Романович... вы, кажется, ударили-с...

- Я убью его! - вскричав, Зверянский тут же как-то померк, беспомощно вопрошая: - Как он ведет себя?!

Юрий нервно отвесил общий поклон:

- Очень прошу простить, господа! - четко прошагал к двери, выходя, обернулся: - Свободу России! - Щелкнул каблуками, дверь за ним закрылась.

У Усольщикова текли слезы, он воскликнул:

- Ай, как оба мне нравитесь! Ну, расцеловал бы обоих. На таких страна стоит!

- Я понимаю ваше недоумение, господа, - смущенно заговорил доктор, - самоуправно укрыл, спас... но мне показалось необходимым сделать так, чтобы этот человек жил...

- То есть он не большевицких убеждений и оказался в этом стане вынужденно? - предположил Бутуйсов.

Зверянский согласился:

- Убеждений он не большевицких. Но, однако же, весьма сомнительных.

- Вы ему чем-то обязаны? - спросил Кумоваев.

- Определенно ничем! Разве тем, что он едва не прострелил мне череп. Чтобы не слышать криков семьи, отложил на завтра: собирался прикончить меня в лесу. А завтра - набат.

- Никак не пойму вас, Александр Романович, - с оттенком оскорбленности сказал Кумоваев, - какого ж рожна вы его не...

- Да что тут понимать! - воскликнул Усольщиков. - Благороднейшее сердце у доктора! Свеликодушничал, сжалился. Ну, правду я говорю?

- Понимаете, - сказал Зверянский со странной приподнятостью, - это человек из творений Эсхила или Софокла. Его личность потрясает...

- Поразительно! - вставил Билетов, и было непонятно: что поразительно? То, что личность комиссара потрясает или то, что доктор несет чепуху.

Бутуйсов обратился ко всем:

- Господа, этот комиссар в зверствах не участвовал?

- Нет, что вы! - категорично заверил Зверянский. - Он всегда был у меня на глазах.

- Никаких приказов о казнях не подписывал?

- Не подписывал!

- Ну, тогда, господа, - заключил Бутуйсов, - нет ничего преступного в том,

что Александр Романович его отпустил.

- Наше российское благодушие, - заметил Билетов вскользь, с осуждающе-ехидной ноткой.

Усольщиков будто не услышал ее:

- Верно! По-нашему, по-русски: заслужил - получи сполна в отместку! Но только пока я в гневе. А гнев миновал: за стол с собой тебя посажу! Кстати, господа, теперь же пожалуемте все ко мне. Я телушку годовалую зарезал, и коньячок сохранился шустовский...

От приглашения никто не отказался.

37.

Прошла неделя, начинался путано-сложный май восемнадцатого...

В городе стало известно, что председателя совдепа Михаила Юсина вызывают в Пензу. Но его увидели садящимся с семьей в поезд, который шел в противоположном направлении: на Самару.

День спустя в Кузнецке появилось человек пятнадцать приезжих. Чуть не половина из них женщины. Приезжие вели себя тихо. Они разместились в особняке зерноторговца Щеголева, приколотили к дверям вывеску: "Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией".

Утром у крыльца заурчал автомобиль. Из особняка вышел человек в темной тройке, с бородкой, в пенсне; сел в автомобиль, кивнул шоферу. Машина

покатила, поднимая пыль, и скоро остановилась у дома Зверянских. Человек в пенсне вошел в дом, пробыл там полчаса и вернулся в ЧК.

На следующий день из города уехали с семьями Зверянский, Усольщиков, Бутуйсов, Кумоваевы и еще немало тех, кто наиболее отличился в расправе сотрядом Пудовочкина.

После этого на афишных тумбах было расклеено объявление: "Кузнецкой ЧК начато следствие по делу Пудовочкина. В ЧК приглашаются все граждане, имеющие что сообщить по указанному делу".

Минуло несколько дней, и город всколыхнуло: расстреливают за уничтожение отряда! У афишных тумб собрались огромные толпы. "Извещение ЧК" уведомляло, что шесть человек расстреляны "за злостные клеветнические

измышления, за попытки направить следствие по ложному пути, за действия, носящие характер контрреволюции". Возглавляла список Ораушкина, та самая,

что предупредила Пудовочкина о восстании. Когда захватили дом, откуда вырвался командир, Ораушкину не арестовали, было не до нее, а потом она исчезла из города и вернулась лишь с появлением ЧК.

Вторым в списке шел известный сутенер, грязная личность Витька Самокатчик. Третьим был бездельник, бывший лакей Евсеев, повыгнанный из нескольких домов за воровство. Под стать этим оказались и остальные расстрелянные.

Никто не мог сказать, что хоть один человек из списка участвовал в истреблении отряда красных. Скорее можно было предположить обратное: эти люди ничего не имели бы против расправы с замешанными в восстании.

Город недоумевал. Расстреливали явно не за уничтожение отряда.

38.

К пятнадцати приезжим присоединилось еще столько же. И на афишных тумбах появилось "Сообщение контролеров Центрального управления

чрезвычайных комиссий". В нем говорилось: "За развал работы Кузнецкой ЧК, за саботаж и преступное бездействие начальник ЧК Костарев В.Г. снят со своего поста и расстрелян".

А на следующий день произошло историческое выступление чехословаков против большевиков. Советская власть была свергнута в Пензе, в Сызрани, во многих других местах... Чекисты ненадолго покинули Кузнецк. В эти неопределенные для города дни, тоже совсем ненадолго, домой вернулась семья Зверянских.

Доктор и Юрий стояли у тумбы, смотрели на сообщение о расстреле Костарева.

- Невозможно, - волнуясь, говорил доктор, - невозможно выразить, до чего много он отдал за нас!

- Жизнь отдал, - уточнил Юрий.

- Да не то! Его идеи значили для него гораздо больше, чем собственная жизнь. Только чувствуя это, можно понять грандиозность его жертвы. Но кто

теперь почувствует, поймет?.. Да! - доктор махнул рукой. - Легко мне было считать его идеи бредом. Но в них, несомненно, было нечто... А коли вдуматься, то и вообще!

- Что? - удивленно взглянул Юрий.

2013-07-24 20:18:51

Наверх