Автор :
Жанр : фэнтази

Владимир КЛИМЕНКО Рассказы

БЕШЕНЫЕ ОГУРЦЫ КРОКОДИЛ В ПОМИДОРАХ ОРЕХ ДЛЯ ПОДШИПНИКА ПОДУШКА МОЕЙ БАБУШКИ ПРИЩЕПКА С ПРОГРАММНЫМ УПРАВЛЕНИЕМ ТОПОЛИНАЯ КОШКА УКРОЩЕНИЕ ПИШУЩЕЙ МАШИНКИ УРОД

Владимир КЛИМЕНКО

УРОД

Я - урод. Я давно знаю об этом. Когда тебе постоянно говорят: "урод, урод", - поневоле не вырастешь нормальным. Впрочем, даже если бы мне ничего не говорили, я бы все равно вырос таким. Мне всегда хотелось походить на тех, кто меня окружает. Но вокруг меня люди, а я - урод.

Для родителей, конечно, я был обычным ребенком. Но ведь и они были уродами. Это чистое безумие, то, что они затеяли. Уехать от своих в чужую страну только для того, чтобы стать людьми. Нелепая затея. Мне никогда не стать человеком.

Ночью, на крыше, снимая ремешки, связывающие концы моих кожистых крыльев, я иногда начинаю чувствовать себя свободным. Один шаг в пустоту - и воздух подхватывает меня и несет через спящий город в луга или к лесу. Там летом часто встречаются похожие на меня создания. Маленькие летучие мыши с такими же кожистыми крыльями. Отвратительные твари - так говорят люди - и таким же отвратительным должно быть представляюсь им и я. Урод, урод.

У меня хорошее лицо с правильными чертами, темные волосы и синие глаза. "Красавчик", - часто повторяла дома мама, а на улице я слышал - урод.

Мы старались жить, как все. Особенно старался папа. Это была его идея приехать сюда, чтобы стать человеком. Он ходил на работу, а когда возвращался вечером к нам, на него было больно смотреть. Он стонал, развязывая ремешки на концах крыльев. Он так ловко научился прятать свои огромные черные крылья, перекрещивая их на спине, что их было почти незаметно, особенно под пиджаком.

- Что говорят на работе? - спрашивала мама.

- Они говорят, что я хороший механик.

- А они по-прежнему?..

- Да, они по-прежнему называют меня Квазимодо. Но они перестанут. Вот только отпадут крылья.

Тогда отец еще верил, что наши крылья могут исчезнуть. Он часто повторял вечерами:

- Смотрите, у меня уже почти не растут когти. Да они и не похожи стали на когти. Надо их лишь чаще подстригать.

А у меня за последнюю неделю когти растут все быстрее. Мне уже трудно стало держать ручку, когда пишу, и я постоянно рву бумагу. И лицо у меня изменилось. Я даже боюсь подходить к зеркалу. Щеки запали и нижние клыки начинают наползать на верхнюю губу, и в глазах появился сухой нездоровый блеск.

Неделю назад умерла мама. Она умирала тяжело и долго, а я не мог вызвать к ней врача. Если бы приехал врач, то ее, может быть, и спасли, но тогда она вряд ли бы вернулась домой. А, скорее всего, добрались бы также и до меня. Маме трудно было лежать на спине, мешали крылья, и она широко разбрасывала их по обеим сторонам кровати, и я постоянно запинался, когда бегал вокруг с лекарствами.

Мы уже давно научились лечить себя сами. Обычными людскими лекарствами. Хотя мы и не люди, они, как правило, нам помогали, но только не в этот раз.

Мама умерла, и я похоронил ее сам на лугу за рекой, куда легче было долететь из-за попутных потоков воздуха. Нести ее было тяжело. Я летел низко сначала над городом, постоянно боясь, что заметит патруль и откроет беспорядочную стрельбу из автоматов, - в городе второй месяц действует комендантский час, - а потом над рекой с белыми и красными огнями бакенов. Я летел так низко, что пропыхтевший одинокий буксир обдал меня теплым и вонючим дымом дизеля, и мои крылья качнуло над черной водой.

Я не знаю, где мама брала талоны на продукты. Как странно, что родители так и не удосужились посвятить меня в обычные людские дела. Мы научились обходиться немногим. Отец всегда говорил:

- Для того, чтобы стать настоящими людьми - надо научиться питаться, как они, и, по возможности, обходиться без мяса.

Теперь, когда когти у меня отрастают за день больше, чем раньше за неделю, мне все чаще представляется охота. Странные картины проносятся в моем мозгу, когда я лежу ночью в кровати и пересиливаю желание выйти на крышу и окунуться в насыщенный запахами летний воздух. Я знаю, что вон на том тополе постоянно ночует большая стая воробьев. Я бы мог их есть целиком, с перьями, перемалывая хрупкие косточки крепкими зубами. Я знаю, что мог бы сделать это, хотя еще ни разу не поймал и не убил ни одного живого существа.

Только во сне приходит ко мне картина охоты, и я вижу глубокие провалы теней между редкими деревьями саванны и маленькое стадо антилоп, чутко вздрагивающих даже во время отдыха, и себя, почему-то со стороны, летящего над острой и жесткой щеткой травы. А дальше всегда следует быстрый нырок вниз, и я чувствую, как мои когти впиваются в нежное ворсистое горло, и тут же я обрушиваю всю тяжесть своего тела на тонкий и одновременно упругий антилопий хребет.

После этого сна я обычно просыпаюсь от какого-то хриплого урчания и только потом с удивлением замечаю, что эти страшные звуки издаю я сам.

Раньше я всегда после этого сна видел над собой встревоженное лицо матери. Она гладила меня по руке и успокаивала, что сон больше не повторится. А по утрам отец испытующе смотрел на меня и недоуменно вскидывал брови - ему было непонятно почему я вижу эти сны, хотя и не помню своей родины.

Уже значительно позже отец неохотно и скупо начал рассказывать о том, как мы жили раньше. О нашем небольшом народе, прячущемся в глухих необжитых районах, о нашем великом умении охотиться и сражаться, о жестокости нашего племени и ненависти к людям. Люди теснили наши семьи все дальше и дальше, в вглубь континента. Они строили города и дороги, они убивали наших воинов и нас становилось все меньше, они называли нас колдунами и нежитью, а мы подстерегали ночью одиноких путников и перекусывали им горло, и этой ненависти не было конца.

- Но ты не должен быть таким, - всегда повторял после своих рассказов отец. - Мы все не должны быть такими. Мы должны жить в мире, где любовь и согласие, мы должны научиться любви, иначе у нас не будет будущего. Многие из нашего племени не понимают этого и они обречены. Только любовь спасет нас.

Он так часто повторял это, что и сам поверил в свои слова. И еще он верил, что если жить среди людей и как люди, у нас отпадут крылья.

Не знаю, почему он выбрал эту северную страну. Может, потому, что она далеко от родины и нам здесь будет легче забыть прошлое. А, может быть, мы приехали сюда из-за его веры в то, люди здесь добрее и лучше, чем в других уголках земли.

До сих пор остается загадкой, как родители сумели раздобыть документы. Ведь в этой стране документы - это все. Но отец очень старался.

- Мы - способные, - говорил он. - Мы сумеем стать, как все.

Отец всегда ходил в пиджаке, чтобы хоть немного скрыть некрасивый горб на спине. Он сам научился ловко связывать крылья, чтобы не слишком выпирали и не бросались в глаза, и научил этому нас. И маме, и мне было больно, когда мы стягивали ремешками тонкие, сложенные в складки, концы наших крыльев. Но мы терпели, потому что очень хотели стать людьми и ни в чем от них не отличаться.

Но люди все смеялись и потешались над нами.

"Это семья горбунов, - говорили они. - Смотрите, и сын у них - горбун".

Левое крыло у меня сломано. Его сломали давно, еще в школе, и оно плохо срослось. Отец сам лечил его, сам накладывал шины, но оно все равно срослось неровно, и я легко могу сейчас нащупать утолщение в том месте, где был перелом. И еще я плохо из-за этого разворачиваюсь в воздухе, а это так необходимо, чтобы стремительно и внезапно обрушиться на противника, чтобы вцепиться клыками ему в горло.

- Эй, урод! - сказал мне в школьном туалете дылда-восьмиклассник, затягиваясь дрянной вонючей сигаретой. - Ты зачем сюда пришел, чтобы настучать на нас учителю?

- Я не урод, - сказал я. - Сами вы уроды.

- Ах ты, дерьмо, - сказал дылда. - Еще огрызается! - и толкнул меня к товарищу, такому же уроду, как и он сам. А тот толкнул меня обратно. И тогда я вцепился своими еще тонкими когтями дылде в лицо, а он схватил швабру и ударил меня по спине.

Наверное, тогда от боли я потерял сознание, потому что очнулся на заплеванном цементном полу уже один, а, когда, пересиливая боль в крыле, притащился в класс, учительница посмотрела на меня насмешливо и сердито одновременно и громко сказала, что от меня воняет сортиром и нашей семейке неплохо было бы почаще мыться.

Это неправда, что мы грязные. Конечно, у нас есть специфический запах, который издают крылья, если они долго сложены и стянуты ремешком, но мама всегда их тщательно моет, как только я прихожу из школы, и от меня никогда не пахнет.

И еще никто не хотел со мной дружить. Совсем маленькому мне кидали песок в глаза, если я пытался в песочнице вместе с другими детьми лепить формочками или строить сказочный город, и отнимали игрушки. В школе за спиной я часто слышал: "фу, какой противный, у него горб". Но настоящей пыткой были уроки физкультуры.

- Ты не ходишь на физкультуру, - говорили одноклассники, - потому что освобожденный. А слабо тебе прыгнуть через "коня", эй, урод! Какой же ты после этого парень.

Я бы запросто мог прыгнуть через "коня" и показать им также еще кое-что, но отец настрого запретил мне делать что-нибудь такое, что не умеют люди. Ведь мы должны были стать как все.

Я и сейчас еще учусь в школе. Вернее, осенью я опять должен буду туда пойти. Но я не пойду. Я уже сейчас выше на голову своих одноклассников и сильнее любого из них. Они теперь боятся со мной связываться. И в глаза меня никто не обзывает. Но стоит отвернуться...

Все сейчас в школе "левые" или "правые", и они орут друг на друга на переменках, а учителя орут на нас на уроках, а в городе очереди и комендантский час, так что совсем плохо стало летать по ночам, опасно. Я уже слышал крики снизу: "Диверсант!" - и в меня стреляли из автомата.

Мне очень хотелось потом спуститься к этому патрульному посту и перегрызть плюгавому солдату в болтающейся на его дебильной голове каске горло, но не стал этого делать. Отец бы мне не простил.

И еще у меня все сильнее растут когти.

Раньше когти росли у меня плохо, и отец страшно гордился этим.

- Видишь, - говорил он маме, - наш сын будет уже другим, не таким, как мы. Он вырос среди людей, он будет таким, как они. Из-за одного этого стоило приехать сюда.

Мама недоверчиво кивала в ответ. По-моему, она не очень-то верила его словам. У нее были прекрасные острые когти, она подстригала их по людскому обычаю и покрывала лаком. Сегодня я возьму мамин лак и тоже покрашу свои когти. Пусть они будут красными, как кровь.

Когда погиб отец, мама перестала следить за своими руками. "Мне так удобнее носить сетки с продуктами", - шутила она. Но я-то понимал, что она перестала ухаживать за руками не из-за этого. Я все чаще замечал в ее глазах такой же сухой нездоровый блеск, какой вижу сейчас, подходя к зеркалу.

В тот день мы уехали далеко за город.

- Давайте устроим пикник, - сказал отец. - У людей это называется пикником. Возьмем еды и отдохнем где-нибудь у речки.

И мы поехали. Мы присмотрели отличную лужайку недалеко от круглого, заросшего камышами озера. Мы развели костер и напекли картошки. Отец всегда говорил, что печеная картошка - настоящая человеческая еда. И еще у нас было молоко, и зелень, и вареные яйца. Отец предусмотрел все, но забыл, что в этот день открывается охотничий сезон.

Мама расстелила на траве чистую старую скатерть и расставила еду, и мы освободили от ремешков свои большие черные крылья, но отец сказал, что надо еще вскипятить чай. Он взял маленькое желтое пластмассовое ведро и полетел на середину озера, ведь рядом никого не было, а там вода чище, и тут загремели выстрелы.

Стреляли из лодки в камышах. Два раза, дуплетом. Я видел, как над дальним концом озера поднялся сизый дымок.

Отец сначала остановился в воздухе, как будто налетел на невидимую преграду, а потом выпустил ведерко из рук и оно упало в воду и закачалось ярким поплавком.

Отец не полетел обратно к нам. Если бы он полетел обратно, стрелявшие люди поплыли бы за ним, а мы сидели недалеко от берега и наши крылья не были спрятаны под одежду. Поэтому он сумел еще каким-то чудом развернуться в воздухе и упал сбоку от озера, на опушке леса.

Мы с мамой подбежали туда потом и увидели двух мужчин в телогрейках и с ружьями в руках. Они стояли над телом отца и зло переговаривались, оглядываясь по сторонам.

- Зачем ты стрелял? - испуганно шипел мужчина в выглядывающей из-под телогрейки тельняшке. - С ума сошел!

- Это не человек, - отвечал другой, - пытаясь перевернуть тело носком сапога на спину, но этому мешали отцовские огромные крылья, сломанные от удара о землю. - Ты же видишь, это не человек.

- А кто тогда, кто?

- Не знаю, может, пришелец.

Мужчины зарыли отца маленькой саперной лопаткой тут же, на опушке, и уплыли в своей вертлявой резиновой лодке, а мы еще долго не решались выбраться из кустов и подойти к могиле.

После этого у меня быстрее стали расти когти.

Совсем не осталось талонов на продукты. Я перерыл все ящики кухонного стола, но напрасно. Наскреб чуть-чуть пшенной крупы, но совсем нет масла. И молоко без талонов больше не продают. Вчера мне без талонов не продали хлеб, а когда я сказал продавщице, что очень хочу есть, она сердито посмотрела на меня и пообещала позвать милиционера.

Милиционер теперь постоянно дежурит в магазине и тех, у кого нет талонов, забирает с собой. Потому что талоны должны быть у всех, кто работает, а кто не работает, тот - саботажник.

Я не мог сказать, что учусь в школе, я выгляжу старше, да и потом в таком случае талоны должны быть у моих родителей. А что я могу сказать людям про них?

Сегодня мне опять приснилась охота, и я не стал после этого лежать в постели, а вышел на крышу. У нас очень удачно расположена квартира, на последнем этаже, прямо над нами чердак.

Чужой безлюдный город спал. Или только притворялся, что спит. По соседней улице прогрохотали танки, они теперь ездят по городу чуть не каждую ночь. В доме напротив заплакал ребенок. Он плакал долго, но свет все не зажигали, и я решился.

Нельзя, чтобы дети плакали по ночам от страха. Они после этого будут бояться темноты и одиночества.

Я привычно соскользнул с острого конька крыши вниз, и крылья, как всегда, подхватили меня. Я подлетел к распахнутому настежь окну и даже зацепился когтями за деревянный подоконник, и тут дверь в комнату открылась, но свет не зажгли, а я оцепенело остался на месте, не успев от неожиданности отлететь в сторону. Но никто в квартире меня не заметил.

В ярко освещенном дверном проеме показалась женщина. Она цеплялась за косяк и отчаянно кричала, а мужчина, настигший ее у входа в детскую, бил ее по голове и телу, всюду, куда доставали его тяжелые кулаки, и грязно ругался. Даже на улице я почувствовал, как от него разит перегаром. Ребенок закричал еще громче, а женщина упала, сбитая мужским кулаком, у самой кроватки. И дверь с треском захлопнулась. Снизу послышались возмущенные голоса соседей, но никто не покинул своей квартиры.

Женщина всхлипывала и стонала на полу, ребенок заходился в плаче, и тогда я с ужасом заметил, что мои когти полностью ушли в дерево, пронзив его, словно стальными гвоздями, на всю их длину.

Я рванулся вверх и со скрипом выдрал свои когти из подоконника, и взмыл над домами, чувствуя на языке привкус собственной крови из прокушенных губ.

Внизу лежал чужой, полный ненависти город. Темные провалы улиц казались ущельями, но даже здесь, высоко над крышами, все еще был слышен захлебывающийся детский плач.

Плач был полон такой беспомощности и страха, что я зарычал от ярости и сложил свои крылья, чтобы камнем упасть к освещенному окну кухни, у которого, бессмысленно раскачиваясь и глядя пустыми глазами в темноту, стоял мужчина с зажатой во рту папиросой.

Я не стал останавливаться у окна, чтобы тот заметил меня и закричал от ужаса, а лишь пронесся бесшумным призраком мимо и, вытянув руку, чиркнул своим отросшим и острым, как бритва, когтем по открытому горлу.

Раньше отец говорил, что можно быть свободным где угодно. Но это не свобода, говорил он, если ты только и можешь, что парить в ночном небе над саванной, высматривая дремлющих антилоп. Это не свобода, если во всем и всегда ты можешь положиться только на себя, а для того, чтобы умереть от такой свободы, много ума не надо. Надо научиться быть свободным, живя среди других. Нас поэтому и осталось так мало, говорил отец, что мы всегда полагались только на себя, поэтому у нас нет будущего.

Поэтому он аккуратно ходил на работу, каждый день на одну и ту же работу. Он был хорошим механиком. Ему не мешали копаться в моторах даже его быстро отрастающие когти. И он стойко переносил насмешки людей, насмешки любого подвыпившего заморыша, которого он мог убить одним ударом своего крыла. Но его убили самого.

Я не хочу быть таким. Я не хочу больше лгать и притворяться, и поэтому сегодня ночью начнется моя настоящая охота.

Я вернулся домой и выбросил все мамины скляночки с лаком. Зачем мне они, когда мои когти и так красны от крови?

Владимир КЛИМЕНКО

УКРОЩЕНИЕ ПИШУЩЕЙ МАШИНКИ

Как-то раз решил я купить пишущую машинку. Уж очень надоело ходить упрашивать машинисток. Иной раз столько времени потеряешь, пока заберешь готовый текст. То им некогда, то копирка кончилась, то машинка сломалась.

Все, решил я, пора браться за это дело самому. Пусть я медленно печатаю, зато ошибок будет меньше.

Пошел я на следующий день в магазин, а пишущих машинок там и нет.

Как же так, думаю, вроде, еще только вчера они вот на этой полке стояли, и много, а сегодня - ни одной.

Спросил продавщицу, где можно машинку купить, а та лишь усмехнулась снисходительно в ответ.

Вышел я из этого магазина расстроенный. Ведь надо же, как только собрался пишущую машинку покупать, так они и кончились. Со мной вечно такие истории приключаются. То я в январе пытаюсь свежие помидоры купить, то в июле - соленые огурцы. Но опять же, думаю, машинки ведь не свежие помидоры, они всегда в продаже должны быть. Но факт остается фактом - машинок нет.

Побывал я для порядка еще в двух магазинах, и там мне тоже самое сказали. Пришел домой, вздохнул и стал рукопись своего рассказа в папку укладывать, чтобы машинистке отдать, и тут звонок в дверь.

Открываю, а на пороге друг-химик. Он накануне из командировки вернулся из Индии, а сегодня решил ко мне в гости зайти, о далекой стране рассказать.

Обрадовался я другу, побежал на кухню чайник на плиту ставить, но, видимо, все-таки было что-то в моем лице такое, что друг не выдержал и спросил, почему я все время вздыхаю.

- Да вот, - поделился я, - решил пишущую машинку купить, а они из продажи исчезли. То есть совсем, словно испарились.

- Тебе страшно повезло! - оживился друг. - Представляешь, какое совпадение! Один мой знакомый член-корреспондент как раз пишущую машинку продает. Да ты не сомневайся, - добавил он, видя, что я не очень восторженно воспринял это известие. - Машинка почти новая, она ему просто стала не нужна, так как он приобрел компьютер. А машинка импортная и название у нее красивое - "Эрика".

Честно скажу, не очень мне хотелось подержанную пишущую машинку у члена-корреспондента покупать, даже у знакомого, но друг на своем стоял. Он сам же за машинкой съездил и на такси ее привез. Так сказать, с доставкой на дом.

Неожиданно машинка мне понравилась. Чехлом для нее служил черный дерматиновый чемоданчик с ручкой, так что машинку можно было легко переносить с места на место или даже брать с собой в путешествие. Химик, демонстрируя, как удобно пользоваться механизмом, изящно щелкнул никелированными замками и чемоданчик раскрылся. Черным лаком блеснула новенькая клавиатура и дальше сопротивляться покупке у меня просто не стало сил. К тому же, на элегантно-серой панели и впрямь значилось известное всей пишущей братии название - "Эрика".

Но какой-то червячок сомнения все еще продолжал шевелиться в моей душе, хотя сам про себя я уже решил, что куплю машинку обязательно, поэтому неуверенно произнес:

- Так-то, на первый взгляд, вещь красивая, только вот как печатать будет?

- Печатает лучше, чем выглядит, - уверенно заявил друг, и в подтверждение своих слов быстро отстукал какой-то свой специальный химический текст.

Машинка легко зацокала литерами по бумаге, и я смог убедиться, что и шрифт у нее прекрасный. Как раз такой, о котором я мечтал.

Я отдал другу требуемую сумму для передачи члену-корреспонденту и остался с глазу на глаз со своим приобретением.

Мне страшно хотелось опробовать мою новую машинку. Кстати, для этого был повод: на следующий день в издательстве ждали рукопись моего рассказа. Поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, я немедленно сел за работу.

Рассказ был про приключения отважных разведчиков космоса на далекой планете. От неумения быстро печатать провозился я с этой рукописью неожиданно долго и закончил далеко за полночь. Копирка то и дело косо вылезала из-под белых страниц, два листка пришлось переделывать заново, так как не выходил второй экземпляр, а один раз я и вовсе перевернул копирку обратной стороной и вместо нормальных копий остались чистые листы, зато на первом экземпляре текст отпечатался сразу с двух сторон.

Короче, перечитывать напечатанное было некогда. Утром тоже образовались неотложные дела и я потащил рукопись в издательство невычитанной.

Извиняясь перед своим очень интеллигентным редактором Аркадием Борисовичем за возможные ошибки и опечатки, я пересказал ему вкратце историю приобретения машинки. Глядя на меня из-за криво сидящих на переносице очков, Аркадий Борисович вежливо посочувствовал и в конце концов сказал:

- Э-э, не думаю, что не смогу разобраться в вашем тексте. Я ведь, вы знаете, специализируюсь на фантастике, а там, э-э, всякое бывает.

Упорхнул я из издательства в полной уверенности, что все мною сделано правильно, а главное в срок. В этом счастливом неведении я пребывал два дня, а потом раздался долгий телефонный звонок.

- Э-э, - услышал я, сняв трубку. - Что же вы мне это за рассказ принесли? Признаться, э-э, я ничего не понял.

- Как так! - удивился я. - Такой простой понятный рассказ. Про отважных космонавтов.

- М-мм, космонавты действительно в рассказе присутствуют, - согласился со мной интеллигентный Аркадий Борисович. - Только, знаете ли, как-то странно развиваются события. Вот, например, что вы хотели сказать фразой: "Если внести в пламя кристаллы поваренной соли, то они трещат, так как малые количества воды, заключенные в промежутках кристалла, при нагревании с треском разрывают кристаллы соли, пламя же окрашивается в яркий желтый цвет"?

- Что?! - неинтеллигентно закричал я. - Я ничего такого не писал. Откуда вы это взяли?

- Э-э, не надо так огорчаться, - успокаивал меня Аркадий Борисович. - Приезжайте в издательство и мы вместе во всем попытаемся разобраться.

Я немедленно отпросился у начальства на работе и помчался в издательство. На столе перед Аркадием Борисовичем лежал мой рассказ. Но это был не мой рассказ. Название было мое - "В дебрях метеорита", и начало было мое, по крайней мере первое предложение: "Космолет с воем преодолевал космическое пространство. Экипаж спокойно пребывал в анабиозе, и лишь один командир задумчиво смотрел в иллюминатор на мелькающие за бортом звезды". Дальше же следовало: "Мы не станем далее знакомиться с многоосновными кислотами и перейдем к таким веществам, в которых одновременно находится несколько различных радикалов...", и прочее в том же абсолютно непонятном для меня химическом духе.

Правда, иногда на страницы врывалась нормальная человеческая речь, упоминались приключения, полные опасностей, но перемежалось все это длиннющими абзацами, в которых говорилось о синтезе, катализе, всевозможных реакциях и о вовсе уже загадочных вещах.

Я вытер со лба испарину и с надеждой посмотрел на Аркадия Борисовича. Тот наблюдал за мной с интересом.

- Что это? - слабым голосом спросил я.

- Тот же вопрос, э-э, хотелось бы задать вам и мне, - признался после недолгого молчания редактор и поправил очки на переносице, отчего они из левого угла перекосились в правый. - Но как у человека, имеющего некоторое отношение к фантастике, у меня родилась одна гипотеза.

- И вы считаете, что вот это все напечатал я? Мне ведь даже в школе тройку по химии ставили из сострадания.

- Это, э-э, ничего не доказывает. Этот текст напечатали вы. Отчасти вы, - поправился Аркадий Борисович, заметив мой негодующий жест.

- А отчасти?

- А отчасти машинка. Вы у кого ее купили?

- У члена-корреспондента.

- Каких наук?

- Химических.

- Вот видите, - редактор удовлетворенно откинулся на спинку стула и постучал карандашом по листку со злополучным текстом. - Вот она и привыкла.

- Привыкла кто? - глупо спросил я.

- Машинка привыкла, - терпеливо объяснил Аркадий Борисович. - Машинка привыкла печатать химические тексты. И вот результат.

- Так вы считаете, что это машинка тут руку, то есть, тьфу, клавиши приложила?

- Приложила, еще как приложила, - развеселился редактор. - Поверьте старому фантасту, дело обстоит именно так. Да вы и сами можете это легко проверить, ведь машинка-то теперь ваша.

- Моя, - упавшим голосом подтвердил я.

- Вот и попробуйте перепечатать рассказ на ней как следует. А потом обязательно расскажете мне о том, как у вас шло дело. И учтите, э-э, я вас не тороплю.

Домой я приехал совершенно расстроенный, но полный решимости во что бы то ни стало выяснить свои отношения с машинкой. Это надо же такое придумать - вместо готового рассказа напечатать какую-то статью из учебника химии.

Не давая времени машинке опомниться, я быстро напечатал первое предложение. Машинка исправно отстукала текст и я, внимательно перечитав его, не обнаружил ни одной опечатки.

- Так, хорошо все идет, - обрадовался я и стал печатать дальше.

Я очень внимательно следил за машинкой, но она вела себя безукоризненно. Вот уже напечатана одна, потом другая страница. А на третьей... На третьей странице, вернувшись к началу фразы, я внезапно обнаружил, что вредная машинка опять умудрилась влепить химический текст в середину предложения. И ведь как ловко, я даже не успел ничего заметить. И на секундочку-то только выпусти дело из-под контроля, и вот на тебе...

Предложение выглядело так:

"Я же вам говорил, что метеорит полон загадок. У меня на это особое чутье, основанное на долгом опыте и соединениям кислорода с родственными элементами: серой, селеном, теллуром".

- Боже мой! - закричал я так, что из кухни прибежала жена.

- Что случилось? - испугалась она. - Что с тобой?

- Не со мной, - только и смог сказать я, указывая на коварный механизм. - Это машинка!

- Ну и что? - возразила жена. - Обыкновенная машинка. Ты же сам ее купил.

- И очень сожалею об этом, - вздохнул я. - Вот, посмотри, что она вытворяет.

- Это оттого, что ты невнимательный, - укоризненно сказала жена, прочитав неправильное предложение. - Давай теперь я попечатаю, а ты мне диктуй.

- И у тебя получится то же самое, - продолжал упорствовать я. Но подумал и стал диктовать.

Незаметно быстро мы отпечатали весь рассказ и ни разу машинка не внесла никаких поправок.

- Ничего не понимаю, - бормотал я, разглядывая идеально отпечатанный рассказ. - Машинка как машинка.

- Конечно, - согласилась со мной жена. - Вечно ты что-нибудь выдумываешь.

На следующий день я отнес рассказ Аркадию Борисовичу.

- Неужели так быстро? - удивился редактор. - И ни одной, э-э, опечатки?

- Ни одной! - гордо подтвердил я.

Но потом все же признался, что все было не так просто.

- Это, - сказал Аркадий Борисович, - все же подтверждает, э-э, мою гипотезу. Так что советую вам и впредь быть с этой машинкой внимательнее.

Надо ли говорить, что я до сих пор твердо следую этому совету старого редактора-фантаста. Да и машинка не очень-то дает мне расслабиться. Чуть зазеваешься, она такое напечатает. Правда, с каждым годом это случается все реже и реже, а это значит - машинка привыкает ко мне. И настанет день, я уверен в этом, когда я на нее смогу полностью положиться, она станет печатать только первоклассную прозу.

Недавно мне предложили купить новую машинку, электрическую. Может быть, я бы и согласился, но тогда куда девать старую? Не продавать же? Вдруг она снова попадет в руки какому-нибудь химику?

Владимир КЛИМЕНКО

ТОПОЛИНАЯ КОШКА

В июне расцветает тополь, кружится белый тополиный пух. Встанешь утром, выглянешь в окно, и кажется, что началась метель. Но такая метель только летом и случается. Полетел легкий серебристый пух - значит, жди хорошей теплой погоды.

Многим не нравится, как тополь цветет. От этого пуха, говорят, просто деваться некуда. И в рот попадает, и в нос, да и в глаза лезет - лишь успевай зажмуриться. И в комнатах его полно, и на улице.

А я люблю июнь - время тополиного пуха. Начал тополь цвести - наступило лето. Настоящее, долгожданное.

Вот именно в июне и встретился я с тополиной кошкой.

Опять скажете, что таких кошек, как и крокодилов в помидорах, не бывает. И ошибетесь. Потому что я сам такую кошку видел и даже с ней разговаривал. Но начну по порядку.

В июне ночи коротки. Вечер с утром встречается. Только стемнело, а вот уже и рассвет. Чуть засидишься допоздна, как открывай занавески - зарю встречай.

А мне как раз ночью хорошо пишется. Все спят, никто не мешает. Тихо в доме и на улице. Так тихо, что слышно, как на перекрестке светофор щелкает, когда цвета переключаются.

Так было и в ту ночь. Смотрю - светает уже. Ну, думаю, пора и на боковую, как бы на работу не проспать. Но вышел перед тем на лоджию посмотреть на высокие розовеющие облака, рассвет встретить.

Постоял около перил, на небо полюбовался, и уже совсем собрался в комнату возвращаться, как вижу - пошевелил ветерок кучку тополиного пуха в углу. Обычно много пуха на лоджию залетает, его и не убирает никто - все равно это занятие бесполезное. Подует ветер и пух сам улетит, а не улетит - так дождем смоет. А с тряпкой за ним гоняться - пустая трата времени.

Хорошо-то как, подумал я. Тополь зацвел, погода стоит ясная. Все лето впереди.

Но тут вижу, вроде и не пух это, а сидит в уголке большущая белая кошка и зевает лениво, будто только сейчас проснулась.

У меня кошек в жизни не было. Нет, против кошек я ничего не имею, они мне даже нравятся. Но держать кошку в городской квартире не годится. Ни погулять ей, ни мышей половить. У одного моего знакомого кошка от скуки лишь за тараканами и гоняется. А разве это дело для кошки?

- Странно, - говорю я сам себе. - Откуда бы на лоджии кошке взяться? Вчера ее тут не было, и позавчера тоже, да и месяц назад никакой кошки я у себя в доме не видел. Не иначе она к нам от соседей по перилам перешла. Пойду-ка я дам ей молока, а то она, наверное, здесь уже всю ночь сидит, проголодалась.

- Кис-кис, - позвал я кошку. - Пойдем со мной, я тебе молока дам.

- Вот еще, - отвечает кошка. - Не надо мне никакого молока, а вот нет ли у тебя одуванчиков?

Тьфу ты, подумал я, какая привередливая кошка попалась. Ведь та кошка, что у моего знакомого за тараканами гоняется, наоборот, очень молоко любит.

А сам, между тем, говорю:

- Что ты, откуда взяться в холодильнике одуванчикам? Одуванчики на газоне растут. Вон, прямо у дома.

Кошка на перила вскочила и с перил вниз на газон прыгнула. Я только крикнуть и успел:

- Куда ты, сумасшедшая? Разобьешься!

Ведь хотя и известно, что кошки отлично прыгают, но не с восьмого же этажа.

А кошка легко так, как воздушный шарик, слетела вниз, и я даже на восьмом этаже услышал, как она замурлыкала от удовольствия. На газоне много одуванчиков росло.

Вот тут я и сказал себе:

- Нет, это не обыкновенная кошка. Обыкновенные кошки за тараканами гоняются и одуванчики не едят. А это, скорее всего, редкая порода. Может, такая кошка всего одна и осталась на белом свете. Где это видано, чтобы кошки, как самолеты летали, если у них ни крыльев, ни пропеллера.

Стоял я так на лоджии и смотрел, как кошка одуванчики ест. А она на меня снизу посматривала. За время, что я с ней разговаривал да о случившемся размышлял, совсем светло стало. Наконец мне надоело наблюдать за кошкой.

- Эй! - крикнул я вниз. - Может быть, ты обратно ко мне прыгнешь?

- С удовольствием, - ответила кошка и прыгнула опять на лоджию. На восьмой этаж!

- Вот что, - сказал тогда я. - Давай, рассказывай. Кто ты и откуда? А то у меня даже голова разболелась от того, что я долго думаю, что ты за зверь.

- Удивительные вы существа - люди, - сказала кошка и облизала мордочку языком. Я заметил, что язычок у нее тоже белый-белый. - Разве не видишь, что я - кошка. Только тополиная.

- Как тополиная? Тополиная только моль бывает.

- Разве я похожа на моль? - оскорбилась кошка. - Что же, по мне не видно, кто я такая? Я - кошка и появляюсь в городе тогда, когда летает тополиный пух. Я и сама из тополиного пуха. Погладь меня, если хочешь.

Я дотронулся до кошачьей спинки и мне показалось, что рука погладила теплый воздух, а вверх взвилось несколько тополиных пушинок.

- Я люблю гулять по городу, когда все спят. Хожу по тротуарам, прыгаю по крышам, лечу, куда вздумается.

- Мне тоже нравится гулять по пустому городу, - признался я. - Я тоже люблю идти, куда вздумается.

- Так за чем дело встало? - сказала кошка. - Давай гулять вместе.

- Эх! - махнул я рукой. - Какой теперь сон, все равно скоро на работу. Пойдем и вправду гулять.

Осторожно, чтобы никого не разбудить, я вышел через дверь, а кошка легким облачком слетела вниз и встретила меня у подъезда.

- Ты куда гулять любишь? - спросила она. - Налево или направо?

- Мне больше нравится гулять куда глаза глядят, - признался я.

И мы пошли куда глаза глядят. Сначала - налево, потом - направо, а после этого и вовсе на дорогу вышли, ведь машин-то на ней не было.

Впереди кошка идет - хвост трубой, за ней следом я - руки в карманы.

Кошка то по травке пройдется, то на крышу дома вскочит, то с тополя на тополь перепрыгнет. По крыше да по деревьям я уж за ней не скачу, снизу наблюдаю.

Вдруг из-за угла громадный черный пес как выпрыгнет!

Шерсть на нем вся в косички скаталась, так что издали он походил на дикобраза.

Я этого пса давно знал, он при автобазе жил и его шоферы до полного озверения довели. Так-то по морде было видно, что это пес неплохой, но разве останешься хорошим, если тебе целый день "фас" да "фас" кричат и на обидную кличку Гуляш отзываться заставляют. Тут и самый добрый рычать начнет.

Вот выпрыгнул из-за угла этот Гуляш и бросился прямо на мою тополиную кошку.

- Беги! - крикнул я кошке. - Спасайся! Сейчас он тебя разорвет!

А кошка весьма небрежно на страшного пса посмотрела и дальше пошла, как ни в чем не бывало.

Все, успел подумать я. Пропала кошечка. А такая была умная, такая разговорчивая.

Налетел пес на кошку, и нет ее. Только облачко пуха взлетело над асфальтом, только разбуженные воробьи заорали спросонок.

Посмотрел пес по сторонам - нет кошки. Вот она здесь была, и нету. А вместо кошки пух какой-то летает.

И стал пес чихать.

Первый раз чихнул вроде как от удивления. Второй раз уже раздраженно. А потом еще и еще. И так расчихался, что остановиться не мог. Так и ушел, чихая. Долго теперь, мне кажется, он кошек трогать не будет.

И тут слышу откуда-то сверху:

- Мур-р! Посмотри сюда!

Сидит тополиная кошка на самой верхушке дерева, на самой тонкой веточке. Ветер ветку качает и кошка на ней серебристым клубком качается.

- До свиданья, - сказала кошка. - Ты одуванчиков приготовь. Может, я как-нибудь еще к тебе загляну.

Нарвал я целую охапку одуванчиков, прихожу домой, открываю потихоньку дверь, а у порога меня жена встречает. Она уже завтрак приготовила, на работу собирается.

- Ну, - говорит, - где ты был, что делал?

- Я, - отвечаю, - с тополиной кошкой гулял.

- Она, - говорит тогда жена, - что, родня тому крокодилу в помидорах?

- Вовсе нет, - оправдываюсь, - она совсем другой породы.

Надо сказать, что оправдываться - пустое дело. Тут уж точно никто тебе не поверит.

- Как же! - рассердилась жена. - Мало того, что всю ночь где-то прогулял, еще и травы принес целую охапку. Наверное, с газона нарвал?

- Конечно, - говорю, - с газона. Тополиные кошки очень одуванчики любят.

Но что я ни говорил, пришлось одуванчики все-таки выбросить. А жаль. И кошка тополиная ко мне больше не приходит. Обиделась, наверное, что я ей одуванчиков не припас.

Владимир КЛИМЕНКО

КРОКОДИЛ В ПОМИДОРАХ

Надо сказать, что я очень люблю помидоры. Поэтому и выращиваю их на даче. Я и дачу-то купил только для того, чтобы помидоры выращивать. У меня там этих помидоров целая плантация.

Вот как-то раз приехал я вечером помидорные кусты поливать. Жара все лето стояла страшная. Сушь, пыль, а помидоры любят, когда их хорошо поливают. Они от этого вырастают громадные.

Мне большие помидоры нравятся. Положишь один помидор на блюдце - и блюдца из-под него не видно. Вот это - овощ!

Но чтобы такие помидоры вырастить, много трудиться надо. Тут уж ничего не поделаешь. Или старайся, или помидоры на рынке покупай.

Подсоединил я шланг к крану, вентиль отвернул, чтобы вода сильнее бежала, и пошел поливать между кустов. И тут просто туча комаров налетела. Одной рукой я шланг держу, другой от комаров отбиваюсь. Да куда там! Они меня просто живьем, видно, съесть решили. Тогда я понял, почему один известный русский танец называется "комаринским". Я так пританцовывал и прихлопывал, что издали и вправду могло показаться, что я пустился в лихой перепляс.

А комары, как назло, такие громадные да прожорливые оказались, что никакого сладу с ними нет. И сквозь брюки, и сквозь рубашку жалят. А один, самый рыжий и здоровый, все норовил меня в нос укусить. Я уж на него и дул, и рукой свободной отмахивался, а он только еще сердитей жужжал и хоботов своим, как копьем, в самый кончик носа целил.

И так я с этим комаром сражался, что забыл даже о поливке. Уже и не смотрел, куда воду лью, куда наступаю.

Прыгал я и скакал, пока совсем не выбился из сил. Ну ее, думаю, эту поливку. Не до помидоров, как бы ноги отсюда унести.

От комариных укусов я прямо на глазах распухать стал. Еще чуть-чуть - и рубашка лопнет. А с таким лицом (злодейский комар все же в нос меня укусил) могут и в электричку потом не пустить.

Встал я на какую-то кочку, где, как мне казалось, ветерком немного обдувает, глаза зажмурил, и вдруг слышу вежливый баритон. Приятного тембра, прямо как у известного певца Магомаева.

- Не будете ли вы так любезны, - говорит баритон, - сойти с моего хвоста, если вас это, конечно, не затруднит.

Представьте мое состояние. Комары жалят, укусы горят, все тело распухает, а тут еще голос. И при чем тут хвост, спрашивается, если я точно знаю, что у Магомаева никакого хвоста нет, а он, между тем, просит с этого хвоста сойти.

Все, решил я, допрыгался. Говорила мне жена, что моя страсть к помидорам до хорошего не доведет. Поезди-ка каждый вечер огород поливать в переполненной электричке. Лучше все-таки овощи на рынке покупать.

На какое-то время я даже про комаров забыл. С кочки все же спрыгнул и по сторонам огляделся. И вижу...

Прямо на грядке, среди неокрепших еще как следует кустов, которые еще только цветут, висят два громадных помидора. Красных-красных. Чудеса! Откуда таким помидорам взяться, если еще вчера и зеленых не было. Но тем не менее, вот они - каждый величиной не меньше блюдца.

Присмотрелся я внимательнее - и, о ужас! - не помидоры это, а два красных глаза. И оба не меня смотрят.

В это время крокодил (разглядел я, что глаза принадлежат жуткому зеленому крокодилу) открывает пасть и снова слышится не лишенный приятности голос.

- Извините, если я вас напугал, но, право, я этого не хотел. Помидоры у вас всегда растут замечательные, только поэтому я здесь и оказался.

- При чем здесь помидоры? - закричал я, но не очень сердито. Все-таки я боялся этого крокодила. - Почему вы лежите на моей грядке? Что за безобразие! Вам полагается в Африке лежать, а не у честного дачника среди помидоров!

- Простите, но именно среди помидоров мне и полагается лежать, - вздохнул крокодил. - Я, видите ли, крокодил особенный. Живу на грядке с помидорами. Если бы они созрели, вы бы ни за что меня не заметили.

- И не хочу я вас замечать! - опять закричал я. - Только как же вас не заметить, если вы пол-огорода занимаете?

- О-хо-хо, - запечалился крокодил. - Вот так всегда. Чуть заметят и гонят. А я - полезный.

- Как же полезный. Вон пасть-то какая, автомобиль влезет.

На всякий случай я отошел к самой калитке.

- Вот сейчас поеду в город, позвоню в зоопарк, они живо вас отсюда заберут.

- Не надо звонить. Пожалуйста, - попросил крокодил. - Я вам, если хотите, всех комаров переловлю.

- Это дело, - обрадовался я. - Давайте, ловите быстрее, а то я от них распух весь, боюсь, в электричку в таком виде не пустят.

Крокодил открыл пасть, надо сказать, громадную, прямо не пасть, а комнату с зубами, и комары, звеня от ярости, бросились туда. Наверное, они рассчитывали того крокодила здорово покусать. Но тут - щелк! - пасть закрылась, и ни одного комара в туче не осталось. Все оказались в крокодиловой пасти.

- Видите, - довольно пробормотал крокодил. Теперь он говорил невнятно, так как его пасть была набита комарами. - Видите, как все просто. И вам хорошо, и я заморил червячка.

- Что же это, - сказал я тогда, - вы лишь комарами и питаетесь?

- Только комарами, - подтвердил крокодил.

Нет, он был все-таки симпатичный, хотя и большой.

- Ну, комарами, это хорошо. Это мне нравится. Но меня еще интересует, не питаетесь ли вы и помидорами, или, скажем, людьми?

К сожалению, это был очень большой крокодил.

- Нет, помидоры я есть не люблю, а люблю в них только прятаться, - ответил крокодил. - Меня в помидорах никто не видит. Посмотрите: я зеленый и кусты зеленые, а глаза у меня красные, как спелые помидоры. Поэтому меня никто и не видит. А сейчас я просто поторопился вылезть, не думал, что вы сегодня приедете, да и кушать очень хотелось.

- Что же мы будем делать? - спросил я крокодила. - Я ведь вас все же боюсь. Вон вы какой громадный. Когда комары кончатся, вы и меня вместо комара можете проглотить.

- Ну почему вы мне не верите? - голос крокодила прямо задрожал от обиды. - Почему не доверяете? Если бы я людьми питался, я бы сто раз мог вас уже проглотить.

В это время я вспомнил, что через двадцать минут должна прийти электричка.

- Ладно, - сказал я тогда. - Поживите пока на моей даче, кушайте комаров. Они сильно вредные. А через пару дней я опять приеду и тогда мы обо все поговорим подробнее.

Побежал я на электричку, а сам думаю: крокодил этот хоть и страшный, но вежливый. А то ведь бывает: и страшного кого-нибудь встретишь и невежливого. А это все на "вы" да "пожалуйста". Пусть себе живет, лишь бы помидоры не ел.

Дома я обо всем жене рассказал, а она мне, конечно, не поверила.

- Как же, - говорит, - не бывает таких крокодилов. Опять все выдумываешь.

- Бывает, - говорю, - еще как бывает. Вот поедем в субботу на дачу, я вас познакомлю.

Только, наверное, уже догадываетесь, когда мы приехали в субботу на дачу, то никакого крокодила там не обнаружили. Я все помидорные кусты на коленках облазил, всю землю руками перерыл, но никого не нашел.

Может, тот крокодил к соседям ушел. Хотя вряд ли. У них помидоры всегда плохие растут. Это потому что они рассаду на рынке покупают, а я сам выращиваю. Но, скорее всего, крокодил до сих пор у меня на даче живет, только не показывается. А сам я его в помидорах разглядеть не могу. Он зеленый, и кусты зеленые, а глаза у крокодила красные, как спелые помидоры.

Владимир КЛИМЕНКО

ОРЕХ ДЛЯ ПОДШИПНИКА

Не знаю, как у вас, а у меня вечно образуются дырки в карманах. Не успеет жена зашить одну дырку, как - тресь! - рвется другой карман. И вечно в эти дыры что-нибудь проваливается. То ключи, то мелочь, а однажды провалился пирожок и я вытащил его из-за подкладки пальто уже совершенно окаменевшим.

Я так привык к дыркам в карманах, что, если что-нибудь надо, сразу лезу за подкладку и, кроме нужной вещи, нахожу еще массу предметов, в том числе безнадежно потерянных. Самое удивительное, что каждый раз я выуживаю что-нибудь новенькое.

Вот так я нашел в дырке орех. Ничем не примечательный с виду орех. Гладкий, светло-коричневый орех фундук.

В другое время я, наверное, выбросил бы его, но тут дело было в подъезде, перед самыми дверями квартиры. Я и за подкладку-то полез затем, чтобы достать ключи, так что с этим орехом и вошел домой и положил его на столик в прихожей рядом с телефоном. Через полчаса орех попался мне под руку вновь.

Дай-ка, подумал я, съем этот орех.

У фундука скорлупа некрепкая, не то, что у грецкого ореха. Сунул я фундук в рот, покрепче зубами придавил. Но то ли орех крепкий попался, то ли зубы у меня не те стали - не разгрыз.

Не беда, думаю, сейчас я его молотком.

Вытащил из кладовки молоток, положил орех на подоконник - бац! - и вмял орех в подоконник.

- Да что это такое! - закричал я, но негромко, чтобы жена не услышала. Если бы она увидела, что я сделал с подоконником, мне бы не поздоровилось.

Вспомнилось мне тогда, что в детстве я колол орехи дверью. Замечательный по простоте способ. Вкладываешь орех в щель рядом с петлей и закрываешь дверь. Дверь орех придавливает и тот раскалывается. Получается тихо и надежно.

Приспособил я свой фундук в щель рядом с петлей и закрыл дверь. Но не тихо закрыл, а хлопнул. Хотелось побыстрее с орехом покончить.

Дверь - с петель, орех - под кровать, а жена - в комнату.

- Ты что делаешь! - говорит и на дверь смотрит.

Деваться некуда, пришлось сознаваться.

- Выброси сейчас же эту дрянь, - говорит жена. - И дверь на место повесь.

А как же ее на место повесить, если петля вместе с шурупами из косяка выдернулась.

Пришлось мне целый вечер дверь ремонтировать.

Но орех я все же не выбросил.

- Еще посмотрим, - приговаривал я, занимаясь ремонтом, - чья возьмет. Вот я тебя!

На следующий день пошел я на работу, а орех в руке держу. Даже в карман класть не стал, боюсь, как бы он опять в дырку не провалился. Мне его тогда и не найти.

Смотрю - едет трамвай.

- Вот как я с тобой разделаюсь, - говорю ореху. (В детстве мы иногда на рельсы разные железки клали, а потом смотрели, как трамвай их плющит.) - Сейчас я тебя на рельсы положу.

Положил орех на рельсы, а сам недалеко отошел и стою, будто ничего меня не интересует.

Только тут подошел ко мне милиционер и спрашивает:

- Что, так и будем стоять?

- А что, - отвечаю, - разве нельзя здесь стоять?

- Стоять-то можно, - говорит милиционер. - Только зачем вы, гражданин, предмет на рельсы положили?

Вижу, опять попался.

- Не предмет это, - оправдываюсь, - а орех. Обыкновенный фундук. Крепкий орех попался, я его молотком расколоть не мог, и дверью не получилось, думал, может, трамвай расколет.

- Нарушаете, гражданин, - сурово сказал милиционер, выслушав мои оправдания. - И обманывать нехорошо. Где же это видано, чтобы орех-фундук молотком расколоть нельзя было? Поднимите ваш предмет с рельсов и платите штраф.

Взял я свой орех, заплатил штраф. От негодования весь киплю. На работу пришел - не работается. Только об орехе думаю. И вспомнилось мне, что есть у меня знакомый в научном институте. Он там изобрел аппарат, который ультразвуком гвозди забивает. Так хорошо забивает - лучше любого молотка. Вот, решил я, что мне надо!

Отпросился у начальника, к приятелю в институт поехал, в Академгородок.

Приезжаю. Приятель меня о жизни расспрашивать начал, а я в ответ:

- Какая тут жизнь, если хилый орех расколоть не могу.

- Ну, это мы мигом, - отвечает приятель.

Заложил он орех в сложнейший аппарат, нажал кнопку:

- Бз-зз! - и ничего.

Я говорю:

- Ты ультразвуку-то не жалей! Не такой это орех, чтобы на него ультразвук жалеть, это тебе не гвоздь.

Приятель другую кнопку нажал.

- Вз-ззы! - загудел аппарат.

А ореху хоть бы что.

- Вашим аппаратом, - рассердился я, - только гвозди забивать! Изобретатели! Орех расколоть не могут.

Схватил свой орех и ходу. Приятель мне вслед прокричал, что можно еще попробовать направленным взрывом расколоть. У него знакомые есть в соседнем институте. Только я слушать его не стал, понял, что и направленный взрыв в этом случае не выручит.

Вечером приятель ко мне сам домой приехал.

- Весь день, - говорит, - не могу успокоиться. Про твой орех думаю. Не может быть такого ореха, чтобы его наш аппарат расколоть не мог. Что-то здесь не так. С виду-то, конечно, не спорю, это обыкновенный орех, а вот на самом деле надо еще посмотреть. Если найти дерево, на котором такие крепкие орехи растут, то можно в промышленности целый переворот сделать. Представляешь, если такие орехи использовать вместо стальных шариков в подшипниках. Это же какая экономия! Давай скорее твой орех, мы сейчас вместе заявку на изобретение орехоподшипников составлять будем.

Стал я свой орех искать. В карман полез - нету. На столике - нету. У жены спрашиваю - не видела.

Вдруг раздался звонок в дверь. Долгий звонок, дребезжащий. Так умеет звонить только наш сосед Вовка. Он в четвертом классе учится и иногда ко мне заходит за книгами. Он фантастику обожает, а у меня этой фантастики - полные шкафы.

- Караул! - говорю приятелю. - Сейчас Вовка придет, все вверх дном поставит.

Действительно, после Вовкиного посещения наша квартира походит на свалку.

- Ты сиди, не двигайся, как бы с непривычки ты Вовке под руку не попался. А я ему книжку быстро дам, он и уйдет.

Открываю дверь - точно Вовка.

- Вот ваша книжка! - кричит. - Очень интересная! - кричит. - Дайте что-нибудь еще! - Пожалуйста, как всегда, говорить забывает.

Кинулся Вовка к книжным полкам, я - за ним. По дороге мы столик уронили, ковер смяли и вазочку кокнули.

Я знаю, как в таких случаях надо поступать. Схватил с полки книжку с астронавтом на обложке и Вовке в руки сунул. Он тотчас успокоился и в страницы уткнулся, а мы дух перевели и начали опять орех искать.

Искали, искали - нет ореха.

- Я пошел! - закричал в это время Вовка.

Повернулся к нему, глядь, а рядом с книжными полками ореховые скорлупки лежат. От того ореха!

- Вовка! - говорю я. - Это ты орех щелкнул?

- Ага, - отвечает. - Только он пустой был.

А приятель на меня почему-то обиделся.

- Я, - сказал он, - так и знал, что мне какую-то ерунду подсунул. А еще говорил, что это необыкновенный орех. Не бывает необыкновенных орехов!

И уехал.

А я до сих пор думаю: что же это за орех такой был - крепкий или так себе?

Владимир КЛИМЕНКО

ПОДУШКА МОЕЙ БАБУШКИ

У меня есть замечательная подушка. То есть подушка, если говорить честно, совсем обыкновенная: пуховая, квадратная, словом, как у всех. Но с одним отличием - на ней мне прекрасно спится.

Это подушка моей бабушки. Но бабушка на ней и не спала совсем. Она у нее в горке других подушек лежала на кровати. На самом верху, потому что была самая маленькая. Но это для бабушки она была маленькая, а для меня в самый раз, так как я не привык спать сидя, а люблю, чтобы подушка удобно устраивалась у меня под щекой, тогда я сладко засыпаю.

И, конечно, у этой подушки есть своя история. Здесь надо сказать, что, в общем-то, у каждой подушки есть история. Но история истории рознь.

К примеру, есть подушки-домоседки. Они раз и навсегда прописаны на одной кровати, а моя подушка - путешественница. Мне бабушка подарила ее, когда я поступил в институт и уехал учиться в другой город. Тогда бабушка забеспокоилась: а на чем будет спать ее внук в общежитии. И сколько я ни говорил, что в общежитии тоже есть подушки и другие студенты на них отлично спят, бабушка не послушалась и все-таки заставила взять с собой эту подушку.

Сначала я стеснялся, что приеду в общежитие со своей подушкой. Думал, соседи задразнят, скажут чего-нибудь вроде: "А почему ты еще и перину с собой не взял?". Станут дразнить бабушкиным любимцем. Но все обошлось. И мало того, все годы учебы в институте мне еще и завидовали, так как такой подушки ни у кого не было. На ней так сладко спалось, что частенько я просыпал лекции и, может быть, от того и учился не очень хорошо. Здесь бабушка определенно ошиблась, полагая, что подушка поможет мне учиться, Но в остальном это была честная пуховая подушка и это скорее моя вина, что иногда я сдавал экзамены на тройки.

Я очень привык к своей подушке. На любой другой, пусть самой мягкой, я долго вздыхал, ворочался перед тем, как заснуть. А на своей только глаза закрою и вот уже, пожалуйста - поплыли голубые облака, и я поплыл вместе с ними. У меня на этой подушке каждый сон такой - голубые облака и все.

Иногда я рассказывал своим друзьям и знакомым про голубые облака. Надо ли говорить, что из этого выходило? Я хвастался, что свою подушку ни на какой телевизор не променяю. Но со мной меняться никто и не собирался. Мало того, мне не верили и, как всегда, подсмеивались, утверждая, что я опять сочиняю.

С этой подушкой я никогда не расставался, и сейчас на ней сплю. Но вот какая однажды произошла история.

Живет со мной в одном подъезде пенсионер Котолупов. Все свободное время Котолупов посвящает борьбе со старушками. Как только он вышел на пенсию, то сразу же стал претендовать на место на лавочке возле подъезда. Ему нравилось сидеть там и со всеми здороваться. Со старушками Котолупов разговаривать не любил и поэтому не представлял для них интереса. Но, с другой стороны, заявив свое право на скамейку, он лишил одну из старушек сидячего места.

Война со старушками стала целью его жизни. Главным было занять место раньше других и не вставать с него возможно дольше. Поэтому в любой час дня, а тем более раннего утра или позднего вечера Котолупова можно было видеть на злосчастной скамейке в окружении возмущенных старушек.

Мне было жалко Котолупова.

Наступила осень. По утрам примораживало, а к вечеру обязательно шел холодный моросящий дождь, но Котолупов не оставлял своего поста.

По обыкновению, заходя в подъезд, я лишь раскланивался с Котолуповым, но тут что-то меня остановило. Все-таки Котолупов, несмотря на свою неприязнь к старушкам, был просто старым человеком со своими слабостями. Плохо живется в старости одинокому человеку.

- Погода-то сегодня не очень... - сказал я.

- Не очень, - согласился Котолупов.

- В такую погоду хорошо дома сидеть.

Котолупов промолчал.

- Чаю попить с вишневым вареньем, телевизор посмотреть, а потом на боковую, - продолжал соблазнять я Котолупова тихими домашними радостями.

При упоминании о сне лицо пенсионера горестно дрогнуло.

- И не сплю я совсем, - неожиданно пожаловался он, - а только маюсь. Лягу, ворочаюсь, ворочаюсь, а сна ни в одном глазу. Совсем измучился.

- А у меня как раз наоборот, - необдуманно похвастался я. - Как коснусь своей любимой подушки, так все - поплыли голубые облака и я поплыл. Не успеваю ни о чем подумать, как уже сплю.

Котолупов недоверчиво посмотрел на меня.

- Да-да! - воодушевился я. - У меня такая замечательная подушка. Мне ее бабушка подарила.

И я рассказал Котолупову о своей выдающейся подушке.

Котолупов мрачнел, слушая мои дифирамбы, а под конец внезапно попросил:

- А не могли бы вы одолжить мне вашу подушку? Хотя бы на одну ночь?

- Что! - ужаснулся я. - Мою подушку! Да где же это видано, чтобы подушки одалживали? И подарить я вам ее не могу. Очень привык.

- Я тоже хочу видеть голубые облака, - тихо сказал Котолупов. - Ну что вам стоит. Ведь на одну только ночь.

И я не устоял. Немалую роль здесь сыграло то, что дав соседу на прокат подушку, я наконец-то мог доказать своим знакомым, что говорю правду, ведь и Котолупов должен был обязательно увидеть голубые облака.

Торжественно я внес в квартиру Котолупова свою уютную подушку. Я положил ее на жесткий диван и почувствовал, что совершаю предательство. Но ничего поделать уже было нельзя. Неудобно же хватать одолженную вещь и тащить ее обратно. Хотя что такое - подушка? Вещь и ничего более. Но все равно я чувствовал себя предателем.

Котолупов с нежностью посмотрел на подушку и прямо при мне стал укладываться. Он ласково водил рукой по пуховому боку подушки и что-то совсем по-детски приговаривал про голубые облака.

Весь вечер я не мог найти себе места. Жена взбила мне перед сном другую подушку. Она была ничуть не жестче подушки моей бабушки, но мне казалось, я не смогу уснуть на ней никогда. Согревало одно - за стенкой сладко спит и видит во сне голубые облака измученный бессонницей Котолупов.

Вдруг раздался звонок в дверь.

- Это опять к тебе! - сказала жена и я покорно поплелся открывать.

На пороге стоял разъяренный Котолупов. Мою подушку он держал словно нашкодившего щенка.

- Заберите свою подушку! - невежливо крикнул он. - Заберите свою... - он не нашел слов от ярости. - Я вам этого никогда не забуду, - крикнул он, отступая в глубь лестничной площадки. - Это вам так даром не пройдет!

Он ушел, а я остался стоять в прихожей с подушкой моей бабушки. Моей замечательной пуховой подушкой. И ничего не понимал.

Котолупов перестал со мной здороваться.

Мало того, теперь, когда я ложусь спать, мне никогда не снятся голубые облака. Но больше всего я боюсь, как бы мне не приснилось то, что приснилось Котолупову.

Владимир КЛИМЕНКО

ПРИЩЕПКА С ПРОГРАММНЫМ УПРАВЛЕНИЕМ

Я во всем порядок люблю. Да и кто его не любит, если он есть. А если порядка нет, то надо его наводить. Вот это я не люблю. И, честно признаться, совсем немного людей встречал, которые этим любят заниматься. Хотя и такие попадаются, но это уже призвание.

Для того, чтобы людям легче было порядок наводить, человечество придумало массу полезных вещей. Полки, например, разные. Поставил на них вещи, которые чаще всего нужны, и, пожалуйста - порядок. Бери, когда надо, и пользуйся. Только обратно не забывай поставить, а то быстро вместо порядка беспорядок получится.

У меня на столе, кстати, всегда порядок. Я его сам навожу, и никому, даже жене, что-нибудь прибирать там не разрешаю. Резинка у меня под папкой с бумагами лежит, карандаш за настольной лампой, а необходимые записи в одной куче на левой стороне стола свалены.

При таком порядке я минут за десять любую вещь нахожу. Понадобилось, скажем, ленту в пишущей машинке поменять, я не в верхний ящик стола лезу, куда эту ленту кладу, а в нижний, так как лента всегда туда сваливается. Ну, сваливается и сваливается, что поделать. Может, ей больше нравится в нижнем ящике лежать. Я и беру ее оттуда, хотя кладу в верхний.

Одного понять не могу. Мне такой порядок нравится, а другим нет. Друзья даже раздражаются. "Что ты, - говорят, - опять копаешься, ручку найти не можешь. Она у тебя постоянно под рукой быть должна". "Это точно, под рукой", - отвечаю и вытряхиваю ручку из конверта для письма, куда она неизвестно как попала. Но поскольку она всегда туда попадает, то я к этому привык. А друзья нет.

И вот как-то приехал из заграничной командировки один мой друг-химик. Он в Польшу на международный симпозиум ездил, и привез мне сувенир - большую деревянную прищепку для деловых бумаг.

С виду это совсем обычная прищепка, вроде бельевой, только большая и плоская. Нужно, предположим, важные записи по столу не растерять, чтобы не искать потом впопыхах, тогда вы - раз! - и прихватываете их прищепкой. Полный порядок - никуда не денутся.

- Теперь я за тебя спокоен, - говорит друг. - Теперь ты не будешь по полчаса нужную бумагу искать. И будет у тебя полный порядок, как у меня.

А надо сказать, друг мой, химик, очень аккуратный человек. У него все лежит в папочках и стопочках, карандаши в стакане стоят и никуда не бегают, а на письменный стол даже мухи не садятся - боятся поскользнуться.

- Спасибо, - говорю я другу, - за подарок. Одного опасаюсь, что твоя прищепка на моем столе поведет себя как-нибудь неправильно. Начнет, скажем, хватать все бумаги подряд. Мне тогда и не разобраться в них никогда.

- Ну вот еще, - обиделся друг. - Это обычная прищепка, безо всякой мудреной электроники. Что ей прищемишь, то и будет держать. Хотя, конечно, фирменная вещь, сувенир.

Но, как я и опасался, повел себя этот заграничный сувенир с первого же дня неправильно.

Сел я поздно вечером за письменный стол работать. Листы разложил, копирку вытащил, разгладил, печатать начал. Хвать, нет одного листа. Я и под стол, и за стол, и на подоконник - нет как нет.

Что такое, думаю? Никогда такого безобразия не было. Ну поищу с полчасика и нахожу. А тут на тебе!

У жены спрашиваю:

- Нет, - говорит, - не видела, и к столу твоему не подходила, что мне на кухне дел мало?

В портфель полез - и там нет. И тут смотрю, а прищепка уже полный рот разных бумаг нахватала и среди них тот самый, нужный, лист торчит.

- Ах ты, дрянь заморская! - возмутился я. - Чтобы такого больше не было!

Прищепка притворилась, что не слышит, только через час я еще одного листа хватился. Все ящики стола перерыл, весь мусор оттуда вытряхнул, а под конец так расстроился, что решил пойти спать, посмотрел в последний раз внимательнее - вот он, листочек мой потерянный, у прищепки в пасти.

Ух и рассердился я. Хотел прищепку саму куда-нибудь подальше засунуть, но передумал. Придет друг, спросит: "Ну как поживает моя прищепка, сувенир заграничный?". Что я ему на это скажу? Нет, так не годится. И стал я за той прищепкой наблюдать.

Со временем я заметил, что когда за прищепкой внимательно приглядываешь, то ведет она себя вполне прилично. Лежит себе потихонечку на столе, как мертвая. А только отвернешься, тут в ней словно электронное устройство включается, и она начинает все бумаги подряд хватать. Чего только не наберет за пять-десять минут, что о ней забудешь. Тут у нее и квитанции прошлогодние в пасти оказываются, и черновики рукописи, и даже использованные трамвайные абонементы.

Стал я на прищепку жене жаловаться, а она надо мной смеется.

- Не может, - говорит, - такого быть, чтобы прищепка с программным управлением оказалась. Видишь, это самая обыкновенная вещь, деревянная.

Наконец я не выдержал. Схватил прищепку и побежал к другу-химику.

- Спасай! - закричал я с порога. - От своего сувенира. Он скоро и меня самого прищемит.

- Что ты говоришь, - расстроился друг. - Я ведь как лучше хотел. Ну, что ж, давай сюда эту прищепку-безобразницу, я ее к себе на стол положу, а тебе взамен другой сувенир - шариковая ручка.

Сначала я этой ручки тоже опасался. Ведь вещь-то опять же заграничная. Вдруг и она с программным управлением. Но ничего, обошлось. До сих пор ей пишу. А через неделю все-таки решил опять к другу наведаться и спросить, как себя прищепка ведет. Не верилось мне, что она успокоилась.

Прихожу, спрашиваю, а друг мне говорит:

- Вот, можешь сам убедиться. Лежит на столе, порядок поддерживает. Очень удобная штука.

- Это хорошо, - отвечаю, - а то я за тебя все это время беспокоился, как бы прищепка у тебя беспорядок не развела.

Попили мы чай, я уже домой собрался, и тут друг вспомнил.

- Кстати, - говорит, - не мог бы ты мне помочь. Нужно посмотреть одну статью, немного подредактировать.

- Какой разговор, - согласился я. - Это пожалуйста.

Пошел друг за статьей, а ее нету. Весь стол перерыл, все ящики перетряхнул. И в шкафу смотрел, и за шкафом, и в портфель лазил. Нет статьи.

- А это что? - спрашиваю я и подхожу к столу.

И вытаскиваю из пасти прищепки статью. Ту самую.

- Это прямо хулиганство какое-то! - возмутился друг. - Я ее туда не клал.

- То-то, - сказал я. - А ты мне не верил.

- Да не может такого быть, - продолжал сердиться друг. - Не бывает прищепок с программным управлением.

- Ты ее на всякий случай подальше спрячь, - посоветовал я. - А то такого натворит.

Друг-то хотя меня и уверял, что прищепка самая обычная, все же со стола ее убрал. Он ей теперь белье прищипывает на балконе, чтобы ветром не сдуло.

Владимир КЛИМЕНКО

БЕШЕНЫЕ ОГУРЦЫ

У нас, в Сибири, про бешеные огурцы знают разве что любители ботаники, ведь растут такие огурцы на юге и встречаются в основном в Крыму и на Кавказе. Но есть у меня чудак-сосед по даче, вот он занимается их разведением всерьез. И чтобы эта история стала понятнее, придется начать рассказ с соседа и его чудо-овощей, хотя, если говорить по правде, началось все с моих помидоров.

Да, тех самых помидоров, в которых я встретил крокодила. Он по-прежнему, я уверен, живет на даче, только больше на глаза не попадается.

Бешеные огурцы сосед стал разводить с отчаянья. Думаю, ему просто деваться было некуда, так как его участок находится прямо у дороги. Вот и повадились к нему в огород незваные гости. Кто мимоходом ягодку сорвет, кто две, а то ночью залезут мальчишки и оберут все подчистую. Да ведь не столько сорвут, сколько сломают. Сосед и засады устраивал, и проволокой весь забор затянул - ничего не помогало.

До того сосед дошел, что решил среди ботвы да кустов капканы ставить. Но тут попалась ему заметка в газете. Прочитал он про бешеные огурцы и, как рассказывает его жена, в тот же день вылетел в Крым за семенами.

Сначала бешеные огурцы ни за что не хотели расти в Сибири. Они к теплу привыкли, а не к холоду. Их люди в пищу не употребляют, хотя они и близкие родственники настоящим, съедобным огурцам. А знамениты они тем, что едва к ним прикоснешься, как "ба-бах!" - взрываются, словно елочная хлопушка.

С этими огурцами надо быть очень осторожными. Идете вы, скажем, полем, пейзажем любуетесь, и тут наступаете на бешеный огурец. А ему только этого и надо. Он как взорвется, как выбросит струей семена на метра два-три. В такой момент и самый смелый испугаться может.

Вот это свойство огурцов взрываться и решил использовать сосед для защиты огорода. Долго он мудрил со своими зелеными хлопушками, пока не добился нужного эффекта. Потом он решил даже вырастить бешеные огурцы съедобными, чтобы и участок можно было охранять и в салат крошить, но вот это-то ему пока не удавалось. Зато взрываться огурцы стали прямо-таки с оглушительным звуком.

Вначале мы даже подскакивали по ночам от этих взрывов, но со временем привыкли, а еще через год никто и близко не подходил к заминированной даче. Огурцы могли взорваться в любой момент.

Неприятности начались у соседа с того дня, когда на огурце подорвалась любимая собака сторожа. Огурец так бабахнул под самым ее носом, что она на месте околела от ужаса. Потом к нему перестали ездить родственники, позже перестали заходить соседи, и теперь он в полном одиночестве полол свои грядки, изредка подскакивая от случайной взрывной волны.

Вместе с другими дачниками я подсмеивался над чудаком-соседом, но в одно прекрасное утро заметил, что мой урожай нравится не мне одному. Самые спелые, самые красные помидоры ночью были сорваны.

Сначала я не придал этому особого значения, но еще через день опять не досчитался нескольких плодов. А приехав через неделю на выходные, убедился, что без меня тут славно похозяйничали. Короче говоря, мое терпение лопнуло и я решил обратиться к соседу за помощью.

Встретил он меня как родного. Видимо, ему сильно надоело сидеть одному и он любезно приволок рассаду в мой огород.

- Замечательные будет огурчики, - мурлыкал сосед, рассаживая огурцы по всему участку. - Вот увидите - действуют безотказно!

О том, что "хлопушки" действуют, я убедился немедленно. Стал поливать смородину и задел шлангом взрывоопасную рассаду.

- Бух! - раздалось неожиданно сзади и я почувствовал, как по моей спине стекают огуречные семена.

- Ага! Попались! - услышал я тут же издалека ликующий вопль соседа. - Сейчас я приду на помощь!

- Не надо помощи, - угрюмо буркнул я. - Сам рубашку выстираю.

Но главные события были еще впереди.

Поздно вечером приехала из города жена. С полными сумками она вошла на участок.

- Трах! - раздалось в темноте. - Та-ра-рах!

- Бзынь! - разбились бутылки с молоком, упав на землю.

- Осторожнее! - запоздало крикнул я.

- И ты насадил этой дряни! - послышалось в ответ. - Ноги моей здесь больше не будет!

И жена следующей электричкой уехала в город.

На следующий день, в субботу, ко мне пожаловал друг-художник с женой и пятилетним сыном.

- Какие, однако, у тебя здесь виды. Очень живописно. Напишу-ка я этюд вот с этой облепихой.

Друг вытащил этюдник и стал пробираться к облепихе.

- По этой тропинке не ходи! - предупредил я.

- Да ничего я не помну, я и так осто...

- Бух! - прогремело по всему участку и встревоженные птицы взлетели с тополя.

- Ой! - уныло сказал художник, счищая краску с бороды. Палитра прочно приклеилась к его рубашке.

- Я же предупреждал, - печально заметил я.

Но в этот момент раздался новый взрыв и сынишка художника, потянувшийся было к цветку, с истошным визгом бросился в дом.

- Немедленно едем домой! - сурово приказал художник семье и, как я их ни уговаривал, пришлось мне коротать вечер одному.

В воскресенье приехали долгожданные дядя Вася с тетей Машей. Я давно приглашал их к себе на дачу. Дядя Вася обещал показать как правильно делать прививку яблоням, и я еле упросил их хотя бы на день покинуть деревню и посмотреть мой участок. Ведь я так гордился выращенными мной помидорами.

- Ну, показывай свое хозяйство, - сказал дядя Вася и ступил с тропинки в сторону.

- Ни шагу дальше! - быстро сказал я.

- Это почему же? - обиделся дядя Вася.

- Видишь ли, - начал я издалека свою историю.

- Я могу вообще никуда не шагать, - продолжал свое дядя Вася.

- Нет, наступать можно, только...

- Вот я и наступаю сюда, потом сюда.

- Туда не надо, - предупредил я.

- А сюда?

- И сюда не надо.

- Знаешь что, - рассердился дядя Вася, - разбирайся тут сам, а мы домой поедем, там нас корова Ночка ждет.

Так и уехали.

Сел я тогда на крылечко и задумался. Что же, в самом деле, получается. Жена обещала на дачу больше не приезжать, друг уехал, не попрощавшись, дядя Вася с тетей Машей тоже обиделись. Так, значит, и буду я тут сидеть один, свой урожай караулить. Да кому он нужен, такой урожай!

Схватил я грабли и, как миноискателем, по всему огороду прошелся. Взрывов было, как на войне. Зато я твердо уверен - ни одного бешеного огурца целым не осталось.

Так что если захотите приехать ко мне в гости, то пожалуйста. Я всегда гостям рад. А бешеные огурцы пусть мой сосед выращивает, если ему без друзей жить интересно.

2015-10-06 02:22:23
Автор :
Жанр : научная фантастика

Михаил Клименко Рассказы

Как Николай к дяде Коле в деревню ездил Солнечный зайчик Судная ночь

Михаил Клименко.

Как Николай к дяде Коле в деревню ездил

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Ледяной телескоп".

OCR & spellcheck by HarryFan, 21 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Согласно воспоминаниям дело было так.

Между прочим, жаль, конечно, что никаких научных протоколов не осталось. Да и кто бы их тогда, в той передряге, вел!.. А то бы можно было помараковать, посчитать, где-то и строгому анализу подвергнуть имевшие место факты, от которых, как ни крути, не отвертеться. Ибо было. Вот были бы протоколы, и умом можно бы пораскинуть, там, глядишь, и до самой сути этого природного явления удалось бы докопаться. А может, и до самого механизма. Как ни досадно, но, в общем, ни документов, ни настоящих свидетелей. Одни участники. Лица, как известно, заинтересованные. Хорошо, что еще они начисто все не забыли, а то бы поминай: что да как, да был ли, как говорится, мальчик.

Был... Но все по порядку, месяц за месяцем, год за годом.

Когда Николай Горобылин вскрикнул на кухне, его жена Алевтина сразу бросилась к нему на призывный крик. Хлоп мыло в корыто - и к нему: уж не опять ли что подобное?

- Вот опять... - лицом еще пуще светлея, озадаченно проговорил Николай.

Он стоял подле стола, держась за спинку стула. А на столе лежал южный фрукт - здоровенный гранат.

- Ох, ну и беда!.. Опять, что ли, ничего не видел, как он тут оказался? Рассказывай!.. - как липучка пристала к мужу Алевтина, а сама слушать боится, но все же больше страха интересно ей, что да как, может, на этот раз понятно все станет.

- Ну что я могу рассказать?.. - все-таки кое-как улыбаясь, начал Николай описывать очередной курьез-казус. - Сел я есть. Сама знаешь. Ну плюс ко всему луковицу взял. Только хотел ее раскожурить да разрезать, за ножом обернулся. Повернулся обратно - гляжу: вместо луковицы вот этот гранат лежит...

- Коля, Коля, хватит, хватит! - на этот раз что-то сильно запужалась молодая жена. - Никакое это не чудо и сколько можно! Чем, скажи, расплачиваться в конце концов будем? С кем? Кто это тычет нам - счету нет!

- Да-а-а... - сказал Николай и как ватный сел на стул. - Раз так поначалу везет, значит, крепко не повезет в дальнейшем.

- "Везет"!.. Квартиру надо менять! - постановила Алевтина. - Вот и отвяжемся так.

- Суеверная ты, Алевтина, - сказал Николай. - Разве дело в квартире!

Возник пылкий разговор. Изрядно волнуясь, Николай Павлович гранат раскожурил, и они, беседуя за столом и теряясь в догадках, по бубке его съели. Он был настоящий.

- Не надо было его есть, - ложась спать, сказала жена мужу. - К чему съели-то?.. - Но было уже поздно.

И они совершили обмен квартиры.

Они переехали на другую улицу. Очень далеко уехали, на край города. В большой крестовый дом с садом и приусадебными строениями. Подальше от греха. Потому что еще до граната в их семье то днем, то ночью изредка происходили, как выражалась Алевтина, "извороты той же масти", или, говоря словами самого Николая, "аналогичные случаи".

А началось все осенью. Еще в прошлом году. Николай как-то в воскресенье собрался в лес за грибами или за ягодами (он давно хотел побольше нарвать крушины). И Алевтина засобиралась: "Я с тобой!" А он ей наотрез: "Нет, нет и нет!" Смазал черным кремом свои "лесные" сапожки, надел белую фуражку с околышем и айда в дремучие леса!.. Поехал, значит, он в лес с корзинкой и во всем стареньком. А поздно вечером вернулся с электрички во всем новом. Все старомодное, зато как с иголочки. Вроде бы тот же самый, серый, но теперь совсем новенький коверкотовый пиджак. Бостоновые со стрелками брюки. Приехал сильно уставший, при парчовом галстуке, в лакированных туфлях, мало что замечая. И хотя бы с той же пустой корзинкой, а то ведь с крокодиловым портфелем, в котором, может, чьи-то важные документы с печатями лежали. Он молчит, в глаза жене не глядит. Слегка ухмыляется. И она молчит - только губы у ней кривятся да подергиваются. Слова короткого не выговорит, сказать ничего не может. Снял он со своей головы чью-то зеленую велюровую шляпу, на олений рог повесил. Шнурки не развязавши, лакированные туфельки с ног сбросил. Раздевается. Спать, видите ли, захотел. Все, как есть, чужое, будто бы свое небрежно так скидывает...

Спрашивает она у него скромно:

- Это откуда же у тебя обновки такие, Коля?.. Где и как купил в воскресенье?..

- Где купил, - резко хмыкнул он, - там уже нет. Сам не знаю.

Вот так ответ! Что теперь думать Алевтине?

Тут она увидала, как у него на голове волосы слежаны - не от этой новой шляпы, а от его белой фуражки, которую она сколько лет уж любила и которая теперь неизвестно где находилась... Может, сам в кювет бросил, в грязь затоптал, чтобы и собаки не нашли. Как увидала она на голове у него след от фуражкиного околыша - и в слезы... Значит, вот-вот, совсем недавно, совершил это немыслимое дело ее Коленька! Должно быть, как стало красное солнышко садиться, как немножко потемнело в сыром, дремучем лесу, тут и пошел Коля к нему, к тому дядьке напрямик... А вроде такой тихий, смирный, пальцем никого не тронет... И будто поплыли перед Алевтиной картины да образы. И какие слова начал говорить Коленька в смерть перепуганному человеку. А как осторожно так стал портфель за ручку брать, хвататься за него, а тот пожилой слабый человек все пятится, крутится - портфель за спину прячет, казенные документы отдать боится. И как угрожать ему Коля стал - прямо будто слышит Алевтина эти слова своего мужа в смурном лесу на закате солнца...

Так и глядела она на него, далекая от повседневных мечтаний своих. Глядит, а самой лес чудится и Коля с дядькой в нем. Пока злиться на него не стала. Тогда и дар речи к ней полностью вернулся. А он раздевается. Спать собрался. Переутомился, видите ли. Перенервничал в лесной глухомани.

- Да разве об этом я мечтала, Коленька!.. - тихо плача, сказала она ему.

А он ей и говорит, да так сказал, видно, на жаргоне, что она понять ничего не могла.

Он говорит:

- Без вины виноватый в грабеже не виноват. Глупая ты, Алевтина, совсем меня не знаешь! Одел меня кто-то в лесу...

Вот и пойми, что он хотел сказать. Не знает она его, оказывается! Как жениха разодели его в лесу!.. Всю ночь Алевтина обо всем думала и об этих словах. А утром он ей подробно сказку рассказал, как все было. Только она ни одному его слову не поверила. Она ему свое, о чем догадывалась. А он свое. Так до последнего и отпирался, не признавался. Все отрицал. Ну стала она, конечно, в милицию собираться. Так он чуть не на коленях заупрашивал ее не ходить. Ведь, кроме одной волокиты, сколько чего может быть. Не виноват он ни в чем! Не допустит больше этого, что бы это ни было! А если она считает, что он такой мелкий поганец, который может совершить эдакое немыслимое дело над слабосильным интеллигентным человеком, которого сама же она и придумала, пусть идет. Только, значит, совсем она ему не верит, и он для нее ноль без палочки.

- Ладно, - сказала вечером Алевтина. - Только чтоб духу от этих вещей здесь не было. Собери их и в трехдневный срок хозяину верни. Прощения у него попроси. Может, и простит он тебя. А не простит, ждать буду...

Дальше. Уже зимой. Ну хотя бы взять тот случай с прачечной. В стирку белье понес. Приносит туда. Развернули, а в узле все чистое, глаженое...

Да и потом чего только не бывало. Купят, бывало, ржаного хлеба к ухе, принесут домой, а хлеб белый-белый. Или вместо соли оказывается сахар. Тоже мало приятного. Вместо дрожжей... Да чего там говорить!.. Посреди многочисленных комнат то трояк валяется, то пятерка. Купюр никто не терял. Все деньги на месте, резинкой перетянуты (так бабкину привычку Алевтина в знак памяти сохраняла). А вот, пожалуйста, такие мелкие подачки, хотя в квартире ни души другой уже неделю не было. Так что мало-помалу чета Горобылиных все объяснять научилась. Пришлось. Никуда не денешься. Совсем безо всяких объяснений трудно было жить. Откуда трешка? Да, наверно, ветром в форточку занесло. И чего ни коснись с этими чудесами - "обмишулился", "везет", "ошиблась", "они сами напутали...".

Поначалу, правда, и он и она про эти игры природы взялись людям рассказывать - соседям, на работе. Только с этой затеей Горобылины едва неприятностей себе не нажили. Не верят им люди, смеются их сказкам. Что смеялись - это бы ладно. Все равно Горобылиным, как про что очередное "такое" расскажут, легче было жить. Уж что-что, а от людей не скрывали, не таились со своим мелким счастьем. Да только скоро слушать их перестали: чудные какие-то Горобылины стали... Ну тут что? Тут жди - уж и сторониться их станут. Притихли Горобылины, приумолкли. "Об этом" больше никому ни слова. Наотрез отказался Николай и от своей заветной задней мысли: рассказать про эти игры природы одному знаменитому ученому. Не поехал. Только задумчивым стал. А когда, бывало, увидит на полу пару трешек, то лишь и знал твердил жене, успокаивал: "Поживем - увидим! Только ты не бойся, Аля. Я тебя в обиду никому не дам. Вот увидишь!" И она ему в этих жизненных испытаниях еще больше стала и верить и доверять.

Вот после зимы и разыгралось это хотя и маловероятное, но очень видное и вполне правдоподобное событие.

В конце мая жарким утром (опять в воскресенье) Николай пошел в амбарчик за велосипедом. Задумал Николай на велике съездить к дяде Коле в деревню; любил он эти марафоны через горы. Подходит к амбарчику и слышит - земля вздрагивает. А по натуре он горячий был. То да се тут, бах-тарарах, распахивает дверь. Влетает, растопырив кулакастые руки, в этот амбарчик на отшибе. Кругом щели, все здесь видно. Глядит он туда, глядит сюда - нет велика, нету нигде дяди Колиного именинного подарочка! А посредине тут темный конь бесится, на дыбы стать стремится, да крыша мешает. Хватает молодой Николай Павлович коня под уздцы, вывести его хочет, да дверь низка. Шибанул он кулаком по верхней перекладинке, сбил ее. Мотаясь под уздцами, вывел вороного коня во двор и, сам себя не помня - в конце концов сколько лет, сколько зим!.. - вскочил на него, верхом сел. Конь на задних копытах по двору пошел, а передними то к восходу, то к западу припадает - куда скакать не знает. Алевтина выбежала на крыльцо, увидала все это и с крыльца в обморок упала. А Николай, сидя без седла, держа коня боком (тот все круп заносил, скакать хотел), прогарцевал через весь город и поскакал дальше, к дяде Коле в деревню, откуда вернулся поздно ночью.

И вот ровно через шесть дней (на седьмой, в воскресенье) с большим чемоданом приходит к Горобылиным их давний, старый друг-приятель Алик Фетюхин, которого они не видели не меньше трех лет и который являлся далеким, через какие-то там немыслимые колена, родственником Николая. Ну, тары-бары-растабары, здравствуйте, говорит он, вот приехал. Сели, конечно. И начинает Альберт Сидорович мало-помалу ввертывать. И не о чем-то там, про что всем известно, а именно про телепатию. Все смелее Алевтину начинает с ее пустыми бытовыми разговорами перебивать. Вот, дескать, все больше отставании приходится в науке наблюдать. Даже те, которые у себя дома беспрерывно копошатся и клохчут, не могут не видеть, как на научной ниве образуются пробелы и даже белые пятна, из-за которых не только ученым, но и многим простым людям краснеть приходится. (А сам уже, действительно, румяный сидит, жирными губами шлепает, Горобылиным почему-то ни о чем, кроме своей телепатии, слова не дает сказать.) Дальше беседа идет - еще больше смелеет он. Попивает да расписывает! Про телекинез разговор заводит. Один друг его, видите ли, усилием воли алюминиевые вилки гнет, карандаши ломает. Ну и так далее и пошел переливать. Потом замолчал, сидит улыбается, глаза и губы блестят, вопросительно на Николая смотрит. Горобылины понять ничего не могут, почему он такой взвинченный, что ожидает и вообще куда клонит, как говорят англосаксы.

В итоге спрашивает он у Николая:

- А ты знаешь, что такое телепортация? Может, и не слыхал даже?..

Николай, конечно, слыхал. Где-то в журнале читал. Поэтому спокойно отвечает:

- Телепортация - это, по-моему, передача каких хочешь предметов на расстояние, допустим, при помощи азбуки Морзе. Или еще как-нибудь...

- Ах вот оно что!.. - ядовито улыбаясь, говорит Алик и из-под ладони, сильно навалясь на спинку венского стула, глядит на Николая. - "Или еще как-нибудь!" Ну а у вас как тут: никаких чудес?

Алевтина глядела, глядела на него, а потом безо всяких и говорит ему:

- Было, Альберт Сидорович, одно чудо, да давно. Три года назад. Когда вы у нас, товарищ Фетюхин, четыреста семьдесят рублей в долг взяли да и уехали в Бобруйск.

Как занегодовал тут Альберт:

- А-а!.. Так, значит, это вы, бармалеи, телепортацией занимаетесь! Правильно, выходит, я догадался, кто мое состояние грабит!.. - и понес, и понес. - Да я бы ведь потом вам отдал! Просто, мне надо было побыстрей плоскодонку с мотором купить, чтобы на рыбалку или на охоту не хуже других ездить... А то я к своей "Ладушке" давно уж прицеп купил, но стоит он на колодках без дела... Значит, вот как науку использовать поднялась у вас рука! Тайком, выходит, решили очистить меня до нитки, да еще чтоб я должен вам остался? Ишь ради чего телепортацию вздумали применить!..

Тут Алевтина возьми да брякни:

- Надо будет - еще применим!

Ух, что тут было!.. Едва усадили его обратно на венский стул.

Потом стали они разбираться, и почти все точка в точку совпало. Все как есть, плюс-минус два рубля.

Оказывается, в тот же день утром, перед тем как Николаю Павловичу обнаружить гривастого коня, Алик Фетюхин (он в Бобруйске стал извозчиком работать, потому что его за хамство и за эпизоды беспробудного пьянства отовсюду уволили) на своей подводе вез с базы на склад гору ящиков с какими-то там богемскими сервизами. Ехал, ехал этот друг-приятель Горобылиных по своему Бобруйску, сидя сбоку на телеге. Сам себе жизнерадостные мотивы насвистывает, то на самолеты глядит, то на гору своих ящиков поглядывает, чтоб из-под веревки не упали. Только вдруг замечает: остановился что-то его возок. Как он заругается негромко, но крепко так. Замахнулся вожжами... Да тут глядит, глазам своим не верит, но все-таки хорошо видит, что в оглобли велосипед запряжен! Да аккуратно так, будто это и не велосипед, а, допустим, телок тщедушный. И все на ладу, ни один профессионал не придерется. И оглобли гужами крепко-накрепко к рулю притянуты, уж не слетят. И чересседельник именно через седло - точно, как полагается. Только что хвоста у велосипеда нету, а в хомуте шеи. Стыдно сказать, даже залюбовался Фетюхин в первую минуту, в восторг пришел: как все правильно и красиво! И не хотел - засмеялся от восхищения и профессиональной гордости. Но все-таки мигом пришел в себя. Что долго смеяться, когда не кто-нибудь, а как есть, сам в таком переплете оказался: до склада неблизко и от базы далеко. Оторопел он. Вокруг побежал. Растерялся, конечно, сказать стыдно... Что теперь делать? Сильно Клаву, завскладом, боялся. Никого больше не боялся. А ее боялся. Когда опомнился, перестал вокруг воза бегать. Догадался, что делать надо. Пока мало зевак собралось, полез через оглобли, сел на велосипед верхом. Из-за волнения кое-как сапогами педали нашел. Припечатал все-таки подошвы. Да крепко так. Взялся за руль - голова в хомут лезет. Тогда за хомут ухватился, повыше голову поднял и нажал на педали. Кое-как отбуксировал телегу в малолюдный переулок. Там, остывая от взмылков (разогнав гогочущих мальчишек, которые телегу толкали), велосипед распряг.

Трое суток Фетюхин глаз не смыкал и сильно похудел. А на четвертую ночь пришла ему в голову одна неожиданная мысль. Стал он подсчитывать все эти убытки (у него о всех пропажах в блокноте было записано), и его осенило. Как оглушило. Да, вот кто занимается этим делом, строит ему эти козни! Николай Горобылин со своей женой-цыганкой - вот кто!

Алевтина ему сказала:

- Мы вам сочувствуем, Алик, что все так грубо получилось.

- А вы, Алевтина, - говорит он, - конечно, красивая женщина, но мне от ваших утешений не легче. Я вон сколько потерял!

- И ничего вы не потеряли, Алик. Вы просто все ответы нашли.

- Ну да, нашел!.. А Клаве, завскладом нашей, кто, скажите, половину хрусталей вернет? Вы, конечно, ничего не знаете, куда богемские стаканы подевались? Эх, Клава, Клава!.. Ну да ладно! Помогу. Рожу отворачивать не стану. В беде не оставлю. Не плачь, родная, вдалеке! Теперь я точно знаю, как руку в твой склад запускают. Правильно ты мне все говорила, хотя о телепортации, конечно, никакого понятия не имеешь. И за что тебя так? Да ни за что... Такая замечательная женщина. Скромная. Приветливая. Пальцем никого не тронет. И в жизни везло! Только по лотерейкам сколько раз крупно выигрывала. А теперь распродавай очень и очень многое... Потому что с этой телепортацией к тебе не то что в душу - в хозяйство лезут! Твою же кровинку отбирают! По-научному, среди бела дня хрустальные стаканы из склада уже берут.

Не выдержал Николай, захохотал:

- Да какая телепортация может быть? Не дошла еще наука до этого. Может, через четыреста лет она будет. А то и через полтыщи!

- А с велосипедом как вы меня осрамили?!. Завистливые вы и злые. Недобрые, мстительные.

- Да не знаем мы, - смеется Николай Павлович, - как все получилось и почему! Просто чудеса какие-то. Да и только. И беды-то никакой.

- А, так ты, Николай, оказывается, вовсе и не знаешь, что чудес на свете не бывает. Вон оно что!.. - с дальним прицелом удивился Фетюхин. - Перепуталось у тебя все в голове. Позабыл, несмышленыш, обо всем, чему на уроках физики тебя учили. Да только я не забыл! Запомни, я мужик рассудительный, крепкий. Ни в мякину, ни в чудеса не верю. Люблю твердую натуру. А людей трезвых, хотя и подвыпивших. Так что на чудо свалить не дам. Списать - не спишете. За рог решили меня взять. Нет, брат, шалишь. Рискуешь. Пикировать меня опасно. Я человек капризный. Ну а раз вы на меня научно решили двинуть, тогда наука на науку. Нос расшибу, а узнаю, как вы эту телепортацию применяете. А тогда посмотрим, у кого нервы крепче, поглядим, кто солидней с наукой подружился.

- Вот и до свидания, Альберт Сидорович! - сказала Алевтина и стала убирать со стола. - Ученые и пусть вам объясняют, как да почему. Только у вас ничего не получится.

- Это почему такая самоуверенность, интересно, у вас наблюдается? - надевая свою зеленую велюровую шляпу (которую ему подал Николай, потому что за окном стал накрапывать дождик), спросил Альберт Сидорович Фетюхин у Алевтины.

- Потому что нам плоскодонку с мотором позарез не надо покупать. Коля на охоту пешком ходит, без моторов. А вы бы и без прицепа, который на култышках у вас стоит, могли бы на охоту ездить.

- Сами вы на култышках ходите! - раскланялся Фетюхин с Горобылиными и, взявши свой крокодиловый портфель, спасибо сказал.

За многие годы он добился встречи с многочисленными учеными самых разных наук. Но толку от них не добился. Только сам имел немало минут неловкости. "Парадокс с велосипедом", механизм, саму физико-химическую суть этого явления как следует объяснить ему ни один из них так и не смог. Видно, работали в смежных областях. А до "велосипедных парадоксов" да еще с примесью телепортации руки не доходили. (У всех время в обрез.) Все разговоры тут да около; все они, как сговорились, нажимали поговорить с ним "про жизнь". Но Алик не любил этого: "про науку так про науку, про жизнь так про жизнь". А не пустые разговоры про все сразу. Уходя с очередного собеседования, он обычно восклицал: "Эх, не под силу пока что хваленой науке раскусить этот орешек!" И всегда малость сожалел, что в свое время не пошел в научные круги сам. Может, что тогда и объяснил, если б вот так пришлось.

И только один очень старый кибернетик (которому в те годы было уже где-то далеко за девяносто), то и дело будто грозя потолку длинным суставчатым пальцем да все почесывая этим пальцем темя совершенно безволосой головы, сказал слова, которые запомнились Алику, но тоже мало что объяснили ему: "Не забывайте никогда, молодой человек, что потенциальная энергия всякой обязанности, долга, просто нравственного побуждения способна переходить в самые разнообразные формы энергии кинетической! А это, прошу заметить, действие! Это уже очевидное явление. Следовательно, что?.. Следовательно, в жизненной сфере кое-какие чудеса вполне возможны. Вам, Альберт Сидорович, неслыханно повезло! Вы имели счастливую возможность наблюдать чрезвычайно редкий случай перехода одной формы движения материи в другую..."

Эти слова, очевидно, потому именно Алику и запомнились, что престарелый ученый, рано утром провожая его к трамвайной остановке, только их (эту свою мысль) на разные лады и повторял.

Очень и очень тепло распрощавшись со старым кибернетиком, он купил билет и в трамвае поехал домой. Выйдя вечером через заднюю дверь прицепного вагона, Альберт твердо себе сказал: "Все, Сидорович, хватит разбрасываться! Пора взяться за ум!.." И быстро пошел домой. Он шел все быстрей и быстрей, а потом побежал, потому что, пока ехал в трамвае, обдумал шесть статей, названия к которым его уставший мозг стал уже забывать. Никогда статей не писал, а тут шесть больших!.. Которые были (каждая в отдельности) направлены против Алевтины Горобылиной, против ее Николая, против старого кибернетика (на которого к вечеру он был уже зол), в защиту Клавы, в защиту телепатии... Он побежал домой еще быстрее, ибо как называлась шестая статья, уже почти забыл. Чтоб не запамятовать названия остальных, бежал все быстрее и повторял: "О старых кибернетиках, которые мякину выдают за чудеса", "О заслуживающем порицания применении телепортации цыганкой Алевтиной Горобылиной", "О Николае, который у ней под пятой", "О Клаве, которая стала козлом отпущения" и (вроде бы) "Об охотном и безохотном горении спичек (в эксперименте) и о бестрепетном предсказании лесных пожаров".

Михаил Клименко.

Солнечный зайчик

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Ледяной телескоп".

OCR & spellcheck by HarryFan, 21 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

- Ну, рассказывайте, - войдя в комнату, сурово сказал врач и бесцеремонно раскрыл окно.

Молодой и щупленький, в хрустящем халатике, он сразу же приятно всколыхнул в Хламорове густое сладковатое чувство мести: очень уж врач был ершист.

- Я страдаю тяжким даром магнетического внушения, - подтягивая к дырявой, будто фанерная лопата, бороде ватное одеяло, сказал Хламоров. - Овладел недугом нежданно-негаданно... Когда-то был приглашен на помолвку. С утра все слушали жениха. К полудню он был уже невыносим. Ума палата, он знал все, начиная от высшей астрономии. Все гости, человек сорок, ждали, что же скажу я, ведь я когда-то дружил с невестой, да только как-то отошел в сторону... Но что я мог сказать, если эта лысина перед сговором прочитал всю энциклопедию! Он хотел затоптать мою гордость... Гости вздремнули и опять сели к столу. Ели весеннюю окрошку. И снова гремел жених. О пневматических челноках! Мне уже не хватало воздуха, а уйти было нельзя. Месть, только месть, сказал я себе. И во мне стала расти мечта. Я страшно сосредоточился и... Жених замолчал. Все удивленно перестали есть окрошку. А он сверкнул очами и сказал: "А теперь смотрите..." Взял у соседа (это был отец невесты) полную тарелку окрошки и вылил себе на голову. Страшное дело!.. Все окаменели - ну натуральный застольный спазм. (Как я был мелочен!) Когда жениха вытерли, я сказал, что виноват я. Все были поражены благородством, с каким я решился на очищающую ложь. Все сказали, чтоб я немедленно прекратил этот сладострастный поклеп на самого себя...

- Я вас вылечу, - уверенно сказал врач. - Вы разлюбите свой милый недуг и все теплые радости, которые он вам приносил. А пока созерцайте облака...

- Уходите, - сказал ему Хламоров. - Убегайте...

Юноша побледнел, но убежать не успел... Он схватил одеяло и с дивной прытью стал гоняться за ошалевшими мухами. Хламоров достал из-под подушки часы и засек время. Сеанс длился тринадцать минут...

Из окна дома, что высился за осенним сквером, кто-то наводил солнечного зайчика. "Майся, майся... - жмурился и мурлыкал Хламоров. - Этим меня не возьмешь..." Он вскочил, подбежал к телефону. Раздался робкий девичий голос: "Алло... Роберт?.. Я вас... знаю... Хотела забыть, да не могу. Спасите меня. Ну, прямо: знаете что?.. Давайте увидимся. Нет, правда! Завтра?.. Нет, через двенадцать дней, ладно?.. Ну, потому что тогда мне исполнится восемнадцать. А вы видели солнечный зайчик? Ой, правда?!. Это был мой. До завтра - по солнечному телеграфу! Зовут?.. Майя..."

Ни одному ее слову Хламоров не поверил, но от волнения взмок. А вдруг все правда?.. И его затрясло. И запетлял он по комнате, беспрестанно бормоча: "Да какая разница: восемнадцать лет или семнадцать, если любовь!.."

В эти счастливые минуты он не догадывался, что его любимый да утешающий дар измываться навеки погублен. Он снял со стены зеркало, поколебался... и тщательно стер с него пыль.

Михаил Клименко.

Судная ночь

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Ледяной телескоп".

OCR & spellcheck by HarryFan, 21 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Соседи не виноваты, если что-нибудь увидят. Они ведь тоже выходят на улицу, хотя уже сумерки и почти не видно, как идет дым из труб. Собаки лают в синий вечер, и это хорошо слыхать.

Был морозец.

Они с вечера заметили, что у шурина какая-то возня во дворе. Возятся, возятся - и никак не видно, что такое. Шурин помаленьку ругается, а этот пыхтит!.. Думали, он пьяный с кем-нибудь. Но он не пил. Он был изобретатель, и это ему вредило. Недавно он изобрел ложкодержатель. Портативный, небольшой такой зажим, чтоб удобней держать ложку во время еды. Он насчет этого уже давно с Японией ведет переговоры. Он и с ЮНЕСКО переписывается. По их просьбе он изобрел ступку-самодувку-полуавтомат для особого молекулярного истолчения мела. Потому что нужно создать очень большие запасы тонко толченного мела, какого мельче быть не может и нигде нет.

Потом они гурьбой вдвоем кое-как втолкались из сеней в комнаты. Так что дверь перед ними была открыта до тех пор, пока жена не закричала, чтоб он не выстужал дом. Трамвай по соседней улице прогромыхал как раз перед этим, и это мешало детям спать.

Он изобретает только из подручных материалов, что есть в кладовке, на чердаке, в сарайке и в подполе. Это принцип. У него дома одной только проволоки скопилось что-то около двадцати двух тонн. Разумеется, он не наш шурин. Он шурин одного близкого друга и работает лаборантом.

Но ночью, в три часа ночи он в растянутом свитере прибежал к тестю. И стал будить этот большой дом. Стал трогать ворота, гудеть ими. Тесть по ночам курил. Он ночью не спал, а думал. И вот в стеклянной глубине он оттопырил занавеску.

- Кто там? - спросил он этого шурина через тройные рамы. Его освещала луна, и шурин по губам догадался, о чем тесть разговаривает с ним.

- Я, не видишь! - размахнул шурин руками.

Тесть, глядя снизу на высокую луну (хотя через тройные стекла расслышать его слова и невозможно было), сказал:

- Глаза светом забило - не вижу, что ты говоришь.

Шурин достал из кармана трояковыпуклое зеркало и дважды отраженный свет направил себе на лицо.

- Впусти! - крикнул он в голубые глазки и, чтоб тесть не обиделся, поддерживал на себе отраженный свет. - Говорил тебе: давай слуховое окно высверлю. Легче бы собеседовать было.

- Чтоб дыму напустил? - побегал тесть губами и за тройными стеклами засмеялся без звуков.

Тесть его изобретений не признавал и по ночам в дом не впускал. У него была своя жизнь.

На всю улицу шурин крикнул:

- Я что-то изобрел и сам не пойму! Помогите связать!

- А как называется? - спросил тесть.

- Лошадиная сила! - на всю улицу закричал шурин. - Меня из дому гонит, детям есть не дает, а жене спать. Приходите. С деверем, со свекровью и с зятем. А я к свояку схожу, он математику знает.

- Иди. Придем. - Тесть беззубо засмеялся и опустил занавеску. Ему надо было найти валенки. Да галоши к ним. Да еще полночи зятя будить, который, может, и не проснется.

Шурин ждал их около дома. Под высокой луной топтался у калитки, хрустел снегом. Потом жена вынесла ему от соседей коричневый полушубок, лишь бы он в этом свитере не застудил свои внутренние органы.

Чтоб изобрести лошадиную силу, шурину потребовалось девять фунтов авиационной резины, бобровый рукав, три дубовые доски, полтора квадратных метра сыромятной кожи и одна пластмассовая рессора. Ну и по мелочам: батарейка, клей и одно сопротивление, а также дратва, немного жести и консультация у свояка. Вот и все. За три недели он эту лошилу, как он ее ласково называл, сшил и склеил. Она была похожа на хлебный батон с четырьмя руколапами - две руколапы для рук, а две для ног, - ростом с первоклассника и весила сорок четыре килограмма и все это время набиралась сил, и шурин не знал, станет ли она работать.

А вчера с женой они ее засунули во влажный мешок и вынесли в чуланку. И вот сегодня вечером она порвала мерзлый мешок, ворвалась в комнаты и начала кататься по полу, горшки передвигать, на детей фыркать, жену трогать. Потом выбежала во двор и куда попало разбросала сугробы. И пока в синих сумерках лаяли собаки, шурин с ней часа два провозился во дворе, потому что у него было меньше силы, чем у этой лошилы, а в ней была как раз одна лошадиная сила. Он очень боялся позора перед соседями и поэтому так отчаянно отбирал у ней деревянную лопату.

Теперь, стоя у калитки, шурин видел, как она среди ночи будто человек ходит по подоконнику и свечными своими глазками вглядывается в темноту. Этого он не боялся. Он боялся, что она разобьет окно и простудит детей. Он абсолютно забыл, что все его дети давно у соседей.

Четверо шли с горы, и тени их были черней, чем они сами.

- Замерз небось! - подошедши, сказал тесть. - Ну пойдем в дом! Будем выяснять.

Они пошли и вошли, а шурин что-то замешкался, задержался в сенях. Когда же он открыл дверь, ему в нос шибануло сыромятное зловоние. Он ухватился за косяк. Родственников нигде тут не было. Как потом выяснилось, они были в другой комнате - тесть вязал узел для петли, свекровь колдовала и молилась, свояк глубоко задумался, а зять ничего не делал.

Лошила спрыгнула с подоконника да так остервенело потолкала шурина в дверь, что он упал все-таки в комнату, а она сама вывалилась в сени, но тут же вскочила сюда и шурина выпихнула. Он дверь приоткрыл и сквозь едучее зловоние видел, как дошила стаскивает на стол все остальное в кучу: тарелки, хлеб, еду, горшки и все. Она работала очень быстро. Из подпола вытащила бочонок с капустой и этой квашеной капустой и огурцами набила унитаз до отказу и дернула за цепочку. В два счета опять вытолкала шурина, потому что он уже стоял было около унитаза, убивался в недоумении и шептал какие-то разные слова.

Теперь же он тихо находился в темных сенях.

Тут родственники гурьбой пробежали через зловонную комнату не дыша и зажимая рты, волоча уже бессознательную свекровь. Они с улицы облепили окна и наблюдали. Шурин примкнул к ним.

Лошила махом сгребла со стола всю посуду и яства - и прямо в угол. Побежала на кухню и вернулась с точильным камнем и кухонным ножом (этот ужасный нож шурин сделал из полуметрового напильника) и стала его точить, сидя посередь стола. Но точила недолго. Бросила все на стол. Вывернула из патрона, висевшего над столом, лампочку и принялась в него, в патрон, впихивать сырого окуня.

- Что такое! Что такое! - сильно стуча по раме, с улицы закричал свояк. - Это неправильно! Я же знаю! - Он, очевидно, терял рассудок, хотя и неплохо разбирался в математике.

Другая лампочка погасла. Произошло замыкание, и во всем доме стемнело. Только над столом в темной комнате двумя снопами взлетали искры - дошила о камень точила нож!

Наблюдатели за окном задрожали.

- Ей-богу, нечистая сила, - сказала свекровь.

- Изобрел-то ты ее зачем? - строго спросил тесть. - Ну-ка говори! Отвечай!

- Как зачем! - начал ругаться шурин. - Чтоб мясорубку крутила, полы мыла. Думаешь, дрова колоть у меня время есть? А вы, свекровь, отсталый человек, должны знать, что это научный аппарат, а не чертовщина! У меня же про нее схема есть. А как же!

- Кипятком ошпарить - вот и схема! И мученью конец! - вскипятилась свекровь.

- Господи! Господи! - забормотал свояк. - А какую ты программу, программу-то какую в нее вложил? А-а?.. Но кого-то она погубит. Погубит! Погубит!..

- Какая программа! Кибернетики - минимум. Обучал ее по домашнему хозяйству маленько, вот и все... И вся программа.

Громыхая дверьми, лошила вылетела на улицу. С блистающим ножом в руколапе, кутаясь в одеяло. Трижды, тяжело и часто вздыхая, обежала вокруг дома. Родственники пристыли к стене. Поискав и не найдя, лошила бесцельно, как сторож, стала бродить по двору. Изредка ножом врубалась в штакетник, кромсая досочки. А то неподвижно, долго таращилась на лупу. И тут тестя как дернуло. Он подкрался и набросил на нее свою петлю. Когда же канат хорошо натянулся, лошила круто повернулась и рубанула по канату страшным ножом. И перерубила. Тесть упал. А она спокойно пробежала мимо него и воткнула ужасное оружие свояку в мякоть!

- За что! - заревел тот, грудью прижимаясь к стене. - Я же в расчетах помогал!.. - И он побежал в клинику и добежал вовремя, потому что все было хорошо.

И остальные разбежались кто куда.

А дошила носилась по соседским дворам, фыркала, собак ножом пугала и этим же ножом по дверям и воротам стучала. Получилось столько гаму и переполоху, что все люди не выспались. Многие в нее стреляли и с дубьем бегали, но не поймали. Или она где в сугробе спряталась, или убежала в Невинномыслый лес - неизвестно. Она до сих пор пакостит. И хитрой стала - дальше некуда. И ее никак не поймать, потому что она из резины, досок и сыромяты и поэтому не боится магнитного поля.

На днях шурин сам пострадал. Он рано утром пошел за своим полуавтоматом для снятия кожицы с мандаринов. К одному другу, который им кой-какие копии снимал. И вот на рассвете дошила перевстретила его в заметенном переулочке. Шурин сперва подумал, что это там какая-нибудь анахроническая бабка в зипуне. Ведет козлика на поводке... Да только этот козлик так его, упавшего, бодал! Так рогами пинал! А он кричал в утреннем свете. Он так кричал, так кричал! И сквозь крики, катаясь в сугробе, видел, что на другом конце переулочка не хрычовка в зипунке подпрыгивает, а лошила! С ножки на ножку перескакивает, будто замерзла, а сама радуется, руколапками по бокам себя хлопает!



Наверх