Автор :
Жанр : фэнтази

Ирина Крупеникова Рассказы

ЕРЕТИК БАЗА ДАННЫХ добрый.

Ирина Крупеникова

ЕРЕТИК

Еретик - 1. Приверженец ереси, в христианстве - течения,

отклоняющегося от официальной церковной доктрины в области

догматики и культа. (Большой энциклопедический словарь) 2. В

русской мифологии колдун, колдун-покойник, упырь, вредоносный

мертвец, живущий после смерти и поедающий людей. (М.Власова. "Новая

абевега русских суеверий")

Выжженная равнина дышала зноем. Раскаленное белое небо. Редкий омертвевший кустарник. Рыжая жухлая трава. Конские копыта мерно дробили сухие комья. Босые избитые ноги механически погружались в пепельно-серую густую пыль.

Всадник оглянулся через плечо и поморщился. Уже несколько часов кряду пленник бежал за конем. Черные волосы. Черный изодранный плащ. И немое, застывшее лицо.

"Откуда у тебя силы берутся, упырь окаянный?" - воин смял в кулаке узду.

Припустить бы в галоп. Долго ли продержит?... Он посмотрел на верного пса, неизменно следовавшего слева.

- Ну, что, старик, жарко?

Лохматый боевой зверь повел головой в сторону хозяина. Воин подмигнул собаке:

- Вперед, Лембой! Ручаюсь, тебе понравится то, что там впереди.

Лошадь встрепенулась и охотно пошла крупной рысью.

Небывалая в этих местах жара палила землю, дурманила, изводила и конных, и пеших. Солнце, столь желанное в холодную зимнюю пору, теперь несло смерть. Далеко над пожелтевшим горячим полем кружил одинокий стервятник. Присматривался, медленно спускался ниже и ниже, и, наконец, нырнул в овраг. Воин проводил его безучастным взглядом.

Веревка, прикрученная к седлу, дрогнула и превратилась в натянутую струну. Конь, почуяв сопротивление, запнулся.

- Сто-ой!

Всадник лениво закинул правую ногу на луку, высвободил левую из стремени, но спешиваться не торопился. Пленник тем временем тяжело подтянул колени, приподнялся и медленно, шатаясь, встал на ноги. Воин усмехнулся.

"А на рыси-то быстро сдал!"

Забава породила отвращение. Впрочем, запас бранных слов иссяк еще два дня назад, а смертельная скука, навеянная бездельем и жарой, прогнала всякое желание сыпать язвительные насмешки. Он снисходительно позволил пешему отдышаться и вернулся в стремена.

Равнина плавно перелилась в пологий склон. Незаметно появились белесые глыбы, и задремавший всадник вдруг обнаружил над головой долгожданную тень. Мерный топот копыт и храп уставшего коня разбавил живительный плеск шевелящейся по камням воды. Серая спина собаки мелькнула впереди и исчезла в редком кустарнике.

- Давай поживее! - бросил воин через плечо.

Старый пес прыгал и резвился в ручье, будто несмышленый щенок. Но завидев хозяина, мигом позабыл об играх. Степенно выбрался на берег, встряхнулся и, издав гортанное "аув", сел у ног спешившегося.

- Охраняй.

Пока воин расседлывал коня, пленник стоял поодаль. Прямая спина. Узкие плечи расправлены. Взор устремлен в мутную даль.

Воин искоса поглядывал на юношу, и внутри колючими шипами расползалась злость. Ни пылающая солнцем дорога, ни пленительный дух свежей воды, ни грозный вид боевого пса не согнули слабое тело.

"Когда ж тебя проймет, проклятый еретик? Никак сам дьявол стоит у тебя за спиной! Хоть бы застонал разок, что ли".

- Пей, - он толкнул пленника на мокрый береговой песок. - За дохлый товар мне не заплатят.

Юноша сделал шаг к ручью. Горделивая осанка давалась ему тяжело, но он наклонился, а не упал к воде.

"А я б на его месте постарался загнуться, пока дорога не привела на эшафот. На что он надеется?"

- Вс„, хватит! - воин отдернул еретика от ручья. - Говорят, ваше бесовское отродье насыщается не одной лишь кровью. Того гляди, напьешься водички и удерешь, как только луна взойдет. А я намерен нынче выспаться. И не беспокоиться тут обо всяких упырях-недомерках.

Тонкие длинные пальцы заканчивались крепкими узкими ногтями. Когти - не когти, но воин тщательно проверил веревку на запястьях пленника.

- Сиди тут, - он поднялся над еретиком во все рост. - Можешь даже повыть на луну. Небось, вспоминаешь своих? А? И сестренок, и братишек?

Эта тема, впрочем, была изрядно обсосана в первый день после славной победы. Воин махнул рукой. Ни слова от еретика он не добился тогда, не добьется и сейчас.

Ему снились тихие голоса и кровожадное урчание клинка, впивавшегося в дьявольскую плоть. Временами приоткрывалась явь, и он сквозь ресницы видел неподвижный силуэт еретика и черные тени за его спиной. Душную дрему раскачивали ночные звуки. То конь принимался жевать влажную траву, то одинокая птица била крыльями застывший воздух, то тоскливо подвывал оставленный на страже старый пес.

- Заткнись, - процедил воин и пнул ногой собаку.

Пес виновато отполз в сторонку.

Воин опустил голову на дорожную сумку и закрыл глаза. Сон струился вокруг сладким туманом, но шуршание, треск и движение не прекращались. Тоскливое "ауву-у-у-у" встряхнуло жаждущее покоя тело.

- Да замолчишь ты или нет? Пошел вон!

Пес лизнул руку, только что взгревшую холку оплеухой. Однако настроение хозяина не изменилось. И четвероногий старик безропотно удалился из-под каменного навеса, где устроился на ночлег его воин.

"Какого дьявола?!"

Воин вскочил. Сцена, секунду назад представлявшаяся продолжением сна, явилась действительностью. Еретик сидел на прежнем месте возле разбитого грозой дерева, а на его покрытых ссадинами коленях примостил лохматую морду дремавший пес. Свободная от пут рука с угрожающе узкими ногтями ласково гладила взъерошенную грязную шерсть.

- Ко мне! - не помня себя, гаркнул воин.

Пес вскочил. В круглых карих глазах заметался собачий испуг.

- Ко мне!!

Собака кинулась к хозяину, отчаянно виляя хвостом. Воин рухнул на колени и схватил пса в охапку.

- Что он с тобой сделал? - ладони судорожно тискали массивную шею, недоуменную морду и прижатые уши напуганного непониманием животного. - Что ты с ним сотворил?!

Он осекся. На белом - что череп - обтянутом иссушенной кожей лице мелькнул призрак улыбки.

- Ничего. Он отдыхал.

Голос прозвучал тихо, будто ветер шелестел в ивовых ветвях.

- Где ты был?!

Ошпаренный взгляд замер на обрывках веревки.

- Здесь.

- Охраняй!

Пес устремил на еретика страдальческий взор, а воин кинулся к коню. Осматривая лошадь, он чувствовал за спиной беззлобную насмешку. Паника медленно сошла на нет, но остался тяжелый свербящий осадок - растерянность.

- Вставай! - воин навис над пленником. - Что ты делал ночью?

Юноша тяжело поднялся на ноги, выпрямился и ответил:

- Мы разговаривали.

- "Мы"?

- Пес и я. Он рассказал мне о тебе.

Мышцы плеча напряглись, сам собой сжался кулак. Воин, скрипнув зубами, остановил неподнятую руку.

- Ты ведь мог сожрать эту старую груду костей! Что, по вкусу не пришелся?

- Напрасно ты обижаешь пса. Он беззаветно любит тебя. Ты полагаешь, он не помнит, как ты бросился в стремнину и вытащил мешок, в котором топили щенков? Как ты согревал его тельце на своей груди и воровал для него молоко в деревне? И как ты был рад, когда он одержал свою первую победу, а лесной отшельник дал ему грозное имя - Лембой*.

- Бес окаянный...

- Пес ценит жизнь, - продолжал еретик, - потому что он предан тебе. Он отдаст свою жизнь только за твою.

Воину потребовались минуты, чтобы потушить пожар, разгулявшийся в душе. Он отвернулся и долго боролся с предательским дыханием.

- Ладно. Будем считать, ты не врешь, - он говорил глухо, полагая, что истинные чувства надежно спрятаны под жестким тоном и брошенными словами. - Тогда какого черта ты остался здесь? Ты мог бы, кстати, напасть и на меня... Что молчишь? Кишка тонка?

Еретик усмехнулся.

- Ты играешь со своей и чужой смертью, не ведая, что есть смерть. А жизнь твоя пуста. Ты ценишь ее ровно на те монеты, которые намерен получить за меня.

Речь оборвал сокрушительный удар. Хрупкое израненное тело отлетело на камни, и по гладкому омытому весенними разливами валуну поползла тягучая багровая змейка...

- Эй!... Эй, ты там еще не помер? Ты, еретик, а ну отвечай!

Воин торопливо перевернул пленника на спину. Кровь текла из носа и рассеченной губы.

- Вот, вечно так, - он сжал кулак и с сожалением оглядел его со всех сторон. - Не волнуйся, старик, жив твой полночный собеседник.

Воин поднял юношу за плечи и потряс, будто куклу. Пес высказал свое неизменное "аув" и побрел к ручью.

- Куда уж ему с нами справиться, - продолжал Воин вслух. - Гляди, в чем душа-то держится! А может, у него и души нет?

Он бы махнул рукой, кабы руки не были заняты.

- Ну, оживай! По морде никогда не получал?

Взгляд еретика прояснился. Еще несколько секунд, и вместо мягкого снопа сена в охапке Воина оказалось слабое, но держащееся на ногах тело.

- Нос вытри... Ладно, в следующий раз буду с оглядкой.

И застыл, натолкнувшись на укоризненный взгляд собаки.

"Показалось... Дьявол их всех раздери!"

Ты забыл...

Воин потряс головой и снова подумал: - показалось.

Мелкие придорожные поселения не сулили ничего, кроме неприятностей. В спины чужаков вонзались жадные до сплетен взгляды, торгашки обступали пеших и как мухи роились вокруг всадников. В трактирах каждый норовил подсесть за столик и окружить гостя повышенным вниманием.

Воин не завернул бы в эту неприметную деревушку, но мешок с провизией опустел, а суслики и другие грызуны, которых пес приносил хозяину в избытке, не годились для человеческого стола. Кроме того, пленник упрямо отказывался от остатков хлеба, сыра и вина. Ослаб предельно, хотя Воин больше не связывал ему руки - какой толк, все равно ночью избавится от веревок! Еретик брел за всадником, опоясанный длинным кожаным ремнем, который конвоир надежно прицеплял свободным концом к луке седла.

Торгашки не приставали. Взгляды прохожих поспешно ныряли в неказистые дворы, едва скользнув по фигурам чужаков. Видимо суровая мина на лице воина, его внушительный меч за плечами, огромная собака и странный пленник под черным капюшоном не располагали жителей к дружеским улыбкам.

- Ждите тут.

Воин оставил лошадь, пса и еретика на коновязи, а сам, прихватив мешок, направился в трактир.

Ждать пришлось недолго. Сначала из-за открытых дверей послышались громкие голоса, затем яростная брань, а в довершение - грохот рушившихся столов и лавок с перезвоном бьющейся посуды. Пес зарычал и вскочил на крыльцо. Вывалившийся из трактира мужик намеревался вернуться в драку, но, столкнувшись нос в нос с оскаленной мордой, бросился наутек. В недрах деревянной потасовки угрожающе загремел металл. И исступленный вопль разом обрубил разгулявшееся буйство.

Появился Воин. Багровый от гнева, он плечом поправил ножны, вытер клинок оборванным лоскутом одежды и водворил на место поработавший меч.

- Мразь, - буркнул он, отвязывая коня.

- Зачем ты лишил его жизни?

Воин вздрогнул. Еретик не проронил ни слова с того замечательного утра, когда он обнаружил пленника свободным и не сбежавшим.

- Я не терплю, когда всякая гадина угрожает мне тесаком, - выплюнул Воин и опомнился. - Не твое дело!

Он выехал из деревеньки так, будто не слышал за спиной проклятий и надрывных бабьих причитаний.

- Ты лишил жизни того, кто высоко ее ценил, - произнес Еретик. - У него осталась семья, ему было больно умирать.

- Всем больно умирать.

- Для тебя боль ограничена лишь физическими страданиями. А те, чья жизнь полна, кто живет не ради себя одного, кто верит в будущее и создает память для потомков - их боль куда страшнее.

Всадник окатил пленника ледяным взором.

- Значит, тебе на плахе слишком больно не будет. Верить тебе не во что.

- Ты не знаешь, как живу я, - сказал Еретик.

Ты забыл сво„...

Он вздрогнул. Голос юноши и тот, другой, непрозвучавший, были совершенно разными.

- Зато я помню, как подыхала твоя семья под моим клинком, - оскалился Воин.

"Колдун проклятый! Что б тебе пусто было!"

Бледное лицо еретика пряталось под тенью капюшона.

- Меч убивает плоть. Но ничто не в силах разрушить Круг Бытия. Помнящий зрит силу предков.

- Я с удовольствием посмотрю на твоих предков, когда тебе всенародно отсекут башку.

- Ты тешишь свою маску, Воин. И не желаешь помнить сво„.

- Еще одно нравоучение, и, клянусь, ты об этом пожалеешь!

Еретик не ответил. Но под капюшоном мелькнула невнятная улыбка.

Несмотря на неприятный инцидент, польза от посещения деревни все-таки была. Воин пополнил запасы провизии и вина до того, как трактирные завсегдатаи полезли в драку.

Конь фыркал и жевал удила. Молодой, привыкший к доброй рыси, он ускорял шаг, но всадник немедленно натягивал узду. Воин не торопился. Селение осталось далеко позади, близился вечер, и редкий приветливый лес по левую сторону от дороги манил завернуть на ночлег. Фляга с вином опустела больше чем на половину, и он уже присматривался к тропинкам, ведущим под сосновые кроны. Но то ли вино развязало язык, то ли умиротворяющее лиловое небо и рыжий закат над дорогой побуждали к философским измышлениям, так или иначе он заговорил.

- Эй, Еретик, во-он навстречу нам ковыляет нищий. Как, по-твоему, он ценит свою жизнь?

- Он презирает жизнь, ибо кроме лишений не видит в ней ничего. Он одинок и пуст.

Воин ожидал продолжения - "как ты", но юноша молчал.

"Боится получить оплеуху", - он с усмешкой глянул на пленника.

За спиной Еретика колыхнулась невесть откуда взявшаяся тень.

Оглянись...

Воин удивленно посмотрел на неопорожненную флягу.

Путаные мысли звенели в голове, и им подпевало вездесущее комарье. Пора было сворачивать в лес, но огненный полукруг уходящего солнца, как одинокий костер в глуши, взывал следовать за собой.

Впереди в желто-малиновых разводах заклубилась пыль. Скоро показалась карета, и четверка взмыленных лошадей прокатила ее мимо уставших путников.

- А как насчет этого? - оживился Воин. - Бьюсь об заклад, там внутри сидит птица высокого полета!

Еретик не оглянулся.

- У него есть все, что он желает или может пожелать.

- Значит, он высоко ценит жизнь? - Воин глотнул из фляги.

- Ему опротивела жизнь так же, как обжоре рано или поздно становится противна еда.

- Ловко у тебя получается. Куда ни глянешь, всюду мерзость и мрак!

- Смотришь ты, а не я.

Воин поперхнулся. Ответные слова застряли в горле. Откашлявшись, он махнул рукой.

- Сворачиваем! К черту тебя с твоими рассуждениями, - и свистнул бежавшему впереди псу.

Когда дорога осталась позади, Еретик неожиданно натянул ремень.

- Постой.

Всадник осадил коня.

- Видишь человека? - юноша показал в сторону. Через поле шел пилигрим в рваных обносках с сучковатым посохом в руке.

- Еще один нищий, презирающий жизнь? - хмыкнул Воин и тут услышал отголосок песни.

Молодой путник пел о звездном небе, о засыпающей земле и о грядущем восходе солнца.

- Он беден, верно, - произнес Еретик, когда песня удалилась и канула в пространство. - Но его жизнь богата и ярка. Он несет людям свои баллады, жаждет вселить в сердца надежду, в умы - веру, в душу - любовь.

- Но он одинок! - нашелся Воин.

- Отнюдь. С ним - сама природа, и люди, способные услышать его голос. А когда его собственная жизнь подойдет к концу, она воссоединится с силой предков, и даст начало новой жизни. Таков Круг Бытия.

- После смерти он, возможно, попадет в рай. Или в ад, если успеет что-нибудь натворить.

- Так говорит твоя церковь. А тех, кто знает истину, объявляют еретиками. И уничтожают, дабы сохранить нерушимость своих канонов.

Воин поискал глазами пилигрима, но ночь оплела поле непроглядной темнотой.

- Ладно. Пусть так, еретик. Тогда скажи, чем так опасен этот твой Круг Бытия, о которым не желают слышать церковники?

- Помнящий силен памятью предков. Более объяснить я тебе не могу. Если ты найдешь в себе силы оглянуться, ты увидишь вс„ сам.

Ворчание пса Воин поначалу просто не замечал. Тяжелый сон, окутанный пьяным туманом, тянулся медленно и невнятно. И все же тревога разбередила притупленное чутье. Он проснулся и первым делом нащупал эфес меча. Высвободил руку из-под плаща и, стараясь не шевелиться, осторожно осмотрелся. Пес сидел поодаль, навострив уши. Обросшие жесткой шерстью черные губы оттопырились, обнажив желтые клыки.

- Спокойно, старик.

В зарослях можжевельника, окружающих поляну двигались темные силуэты.

Вдруг из кустов с кровожадным свистом вылетел топор. Метнувший целился в собаку. Пес отскочил.

- Взять его! - выкрикнул Воин. - Парень, берегись!

В следующую секунду он потерял из вида и пса, и Еретика. Меч виртуозно отражал удары дубинок и ножей, но тщетно искал в чавкающей кровью свалке благородного собрата. Недооценивать противников, впрочем, не приходилось. Едва увернувшись от взвившейся над головой косы, Воин споткнулся, увидал занесенный цеп, метнулся в сторону и выронил оружие, когда кованые кольца обрушились на правое предплечье. Над головой пронеслась серая мохнатая тень. Рык, вопль и визг слились в отвратительную гамму. Левая ладонь нашла знакомую рукоять, и взлет клинка завершился предсмертным хрипом.

Он поднялся. Кровь стучала в голове, в груди, в раненой руке, сползала по ребрам под разодранной рубахой. А шальной взгляд впитывал картины смерти. Три неподвижных и два шевелящихся изрезанных тела. Оторванная голова.

- Они пытались тебе отомстить. За одного - пятеро.

Еретик перешагнул через обезглавленный труп.

Воин поднял перед собой меч. Помедлил. Стоит ли отдавать воинские почести простолюдинам?...

Откуда ты пришел?

Он отсалютовал поверженным крестьянам. Пять мертвых и...

Взгляд замер на бесформенной массе, распластавшейся над человечьими останками.

- Лембой!

Пес дышал, но с каждым вздохом из тела бесстрашного бойца уходила жизнь.

"Так нельзя! Почему?!"

- Лембой! Лембой!!

Окровавленная морда доверительно потянулась к хозяйской руке.

- Нет! Почему ты?... Еретик, почему он? - отчаянные блестящие глаза взирали на юношу.

Тот присел возле умирающего зверя, погладил по спине, мимоходом коснулся рваной раны, зияющей в боку.

- Он прикрыл тебя и отдал свою жизнь за твою...

Сдавленный стон утонул в собачьей шерсти, бурой от пролитой крови.

На плечо опустилась твердая рука.

- Жди. Я вернусь.

С этими словами Еретик поднял массивную тушу собаки на руки так, будто она не весила ровным счетом ничего. Воин проводил его отрешенным взглядом. Не осталось ни вопросов, ни удивлений. Одна лишь тоска. В пустоте...

Звезды померкли, и ночная тьма уступила небесный купол серому рассвету. Рыхлые громады облаков выплыли из-за горизонта и принялись ткать паутину дождя. Редкие капли падали на лицо человека, и стекали по щекам вместе с такими же редкими, но горячими каплями, родившимися в тучах, сгустившихся в душе.

Смерть - переправа. Конец и начало.

Дождь зашуршал в кронах деревьев. Зашелестел кустарник. Полегла под холодными струями лесная трава. На шорох приближающихся шагов Воин не обернулся. Сидел, прислонясь к сосновому стволу, и смотрел перед собой. Такой же застывший и бледный, как тела на поляне. Еретик остановился перед ним.

- Похоронил? - губы выдохнули бесцветный вопрос.

Ответа не последовало.

- Можешь считать, что я пуст, что я ценю свою жизнь на гроши! Черт с тобой! - в его глазах поднялась пелена бессильной ярости. - Но одиноким меня сделала не жизнь, а смерть! Эта слепая мерзавка с косой! Думаешь, я родился с мечом и на коне? Так думаешь?!... У меня была семья. Брат. Любимая. Но их не стало. Вот так же, как Лембоя! В один проклятый миг... И нет. Никого.

Тень за спиной Еретика качнулась.

- Что, ты и твои предки растеряли дар речи?! - Воин стиснул кулаки.

И тут из леса раздалось отчетливое - "аув!"

Гневная маска стекла по лицу, и ее место заняло изумление.

- Лембой...

Он медленно встал, цепляясь за древесный ствол здоровой рукой.

- Лембой!

Огромный серый пес выскочил из зарослей и бросился к хозяину, неистово виляя хвостом. Воин опустился на колени перед собакой. Мгновение сомнений - верить ли своим глазам - рассыпалось прахом. Он обнял мощную шею боевого друга и прильнул щекой к мокрой косматой морде.

- Ты восстал против смерти, Воин. В этом нет смысла. Смерть - неизбежность, без нее не существует жизнь. Роковой случай, несущий гибель дорогого тебе - вот истинный враг.

Воин не довел до ума услышанные слова.

- Как ты это сделал, парень?! - воскликнул он, взглянув на Еретика. - Как ты его вернул?

Тонкая улыбка окрасила мертвенно-белое лицо в розовые тона зари.

- Он отчаянно сопротивлялся переходу, и я дерзнул показать ему другую дорогу. Надеюсь, предки не осудят меня. Но он пожелал остаться на твоем берегу и остался, чтобы идти с тобой до твоего конца.

Воин выпрямился и погладил преданного пса. Тот, как водится, сидел у хозяйских ног.

- Вот что, парень... Еретик ты, или кто там еще, мне неведомо. Но я тебя больше не держу. Валяй на все четыре стороны.

- Разве ты не хочешь, чтобы я остался?

Вопрос застал Воина врасплох.

- Ты что, не понимаешь? Ты больше не пленник. Вс„. Иди. Я найду, как заработать пару золотых монет. Считай, ты завоевал свою свободу.

Улыбка притаилась в проницательных черных глазах.

- Я оставлю тебе то, что стоит у меня за спиной. И заберу это назад при следующей встрече. А пока - прощай.

Невысокая фигура в черном плаще с капюшоном скрылась за потоками дождя.

Заржал забытый конь. Воин опомнился.

- Пора и нам убираться с этого проклятого места. Верно, Лембой?

Пес, услыхав свое имя, вильнул хвостом.

Напоследок Воин все же осмотрел поле боя. Особенно интересовало его обезглавленное тело. Теперь, когда горячка ночного сражения исчезла, он мог до деталей вспомнить вс„, что творил его меч. А это "рукоделие" в памяти не отложилось. Приписывать сей подвиг псу было бы неразумно, и он, усмехнувшись, оглянулся туда, где скрылся таинственный юноша.

- А парень-то не промах. Такой не пропадет! Верно?

Бессловесный собеседник деловито чесал ухо задней лапой.

Воин еще раз рассмотрел голову бедолаги, оторванную мощными когтями, и отшвырнул ее в кусты. Вытер руку о мокрую траву, поймал узду коня и вскочил в седло.

- Вперед, Лембой!

* * *

Знойное лето кануло в пучину прошлого, и образ юноши-еретика засосало в одноликую череду дней, будто в болотную топь. Воин уже не поручился бы за то, что таинственный пленник - не изощренная игра его воображения. Но нечто неотступно следовало по пятам, периодически напоминало о себе беззвучными непонятными словами и странным туманом, вытесняющим сны. В одиноких скитаниях, в боях, в воспаленном бреду - оно сохраняло одну и ту же личину. Тень. Мутная холодная тень за спиной.

Высокородная дама, соизволившая навестить раненого телохранителя, обронила: "Ты прямо-таки заговоренный воин! Когда встанешь на ноги, я сделаю тебя старшим в отряде моей стражи. Это для начала". Оправившись от раны, Воин без лишних разговоров покинул богатый дом. "Я свое дело сделал, - объяснил он верному псу. - А жизнь в ее хоромах - не по нам. Верно?" Лембой, разумеется, согласился с хозяином. А тень за спиной качнулась отчетливыми словами: иди и помни...

Через несколько месяцев, когда мрачное северное небо изрыгало тяжелые мокрые снега, Воин убедился, что провидение действительно надежно его охраняет. Была ли то "сила предков" или еще какая-то "сила", он не знал. Но после ожесточенной схватки из двенадцати опытных бойцов в живых остался лишь он один, "младшой" - как его называли в дюжине.

"Эй, ты, что за спиной! Ты кто?!" - крикнул тогда Воин в дышащий морозом лес.

То... то... - откликнулось услужливое эхо.

...откуда приходит жизнь, - пролетело над непокрытой головой вместе с колючим ветром...

Тоска подкралась незаметно и на правах хозяина поселилась в душе. Однажды он обнаружил, что привык разговаривать с самим собой. Причем мнимый собеседник так или иначе принимал образ таинственного еретика, чудесным способом вернувшим ему погибающего четвероного друга. "Может быть я и впрямь хотел, чтобы он остался?" - в который раз подумал Воин. Нелепая идея - во что бы то ни стало отыскать юношу - немедленно разбилась о бескомпромиссный рассудок.

- Я даже имени его не спросил, - горько сообщил он лохматому спутнику. - Одному дьяволу известно, где парня черти носят.

Раскисшая дорога кишела людьми. Повозки и телеги тащились нескончаемой вереницей. Пешие и конные, богатые и бедные, люди стекались к городским воротам в ожидании ежегодного праздника.

Воин придержал коня. Повозка, груженая массивными тюками, увязла в талом сугробе, а ее незадачливый хозяин, охрипший от брани, тщетно понукал измотанную лошадь. Всадник спешился. Мужичок замолчал и втянул голову в плечи, ибо приближение рослого молодца с мечом за плечами могло обернуться для торговца всяческими неприятностями.

- Эй, спереди зайди... - велел ему Воин. - Давай!

Он навалился плечом на злосчастный воз.

Хозяин отчаянно потянул поводья. Лошадь захрапела и, наконец, выволокла повозку на дорогу.

Вытирая пот со лба, Воин вернулся к своему коню. Следом, рассыпаясь в благодарностях, трусил торговец.

- Не стоит, - обронил в ответ всадник.

Мужик не унимался.

- Ты никак на боях решил счастье попытать? Удачи желаю! А после ярмарки уезжать не спеши, говорят, костер будет!

Воин почувствовал, как ни с того ни с сего похолодела спина.

"Костер?"

И пришпорил жеребца.

Город не отличался от других, куда заводили Воина непредсказуемые тропы судьбы. Не отличалась от прочих и хозяйка постоялого двора, наотрез отказавшаяся пускать на порог страшную лохматую собаку. Лишняя монета пошатнула принципы чистоплотной женщины. Не дослушав всех условий и нравоучений, Воин кивнул псу, и тот чинно проследовал за хозяином в оплаченную комнату. Вот уже полгода человек делил с единственным другом и хлеб, и кров.

Ночь прошла беспокойно. Призрак костра витал в обрывочных снах вместе с образом холодной каменной стены и бледным знакомым лицом.

"Где же твоя "сила предков", парень?"

С этими мыслями Воин проснулся в сумеречный предрассветный час и долго лежал на дощатой кровати, бесцельно глядя в потолок.

- Эй, Лембой!

Пес приподнял одно ухо, потянулся и зевнул, выставив на обозрение внушительные крепкие зубы.

К полудню всадник и собака выбрались на площадь, где собралась жаждущая зрелищ толпа. Жонглеры на широком деревянном помосте демонстрировали свое искусство, паренек с огромным шестом в руках, ходил по растянутому канату, кривлялись и звенели бубенчиками скоморохи. А рядом зазывала, перекрикивая гомон и аплодисменты, завлекал лихих молодцов помериться силами в кулачных поединках. И стоило первой паре бойцов выбраться на помост, жонглеры, канатоходец и скоморохи были вмиг забыты. Зрители обратилась к жестокому единоборству.

Воин смотрел на бойцов, и необъяснимый ужас зрел в глубине сердца. Двое дрались на смерть, а толпа гремела восторженными воплями. Побежденного унесли вон, и его место против победителя немедленно занял другой.

"Жизнь без риска - не жизнь. Но риск ради риска?"

Тень качнулась за спиной.

Играющие со смертью.

Он вспомнил себя на такой же арене. Ужас из сердца пополз в рассудок...

Роковой случай.

"Творить роковой случай собственными руками? Зачем?"

Взгляд невольно погрузился в толпу.

В трех шагах от стремени всадника женщина с младенцем на руках азартно кричала в общем безрассудном хоре, а мальчонка лет десяти, цепляясь за материнскую юбку, отчаянно подпрыгивал, силясь углядеть смертельное действо. Не добившись результата, он отважно нырнул под ноги толстопузых купцов и ужом пополз вперед к помосту. Увлеченная зрелищем, женщина не заметила отсутствия ребенка.

Кровь - нектар для толпы.

"Нет..."

Зрячий да увидит.

"Здесь люди... Не упыри, не оборотни! Мы - люди!"

Ожесточенный рев зрителей отметил низложение очередного смельчака.

Там закончилась жизнь, - отчетливо подсказало нечто за спиной.

Воин поспешно поворотил коня и завяз в непроходимой людской массе. Шапки из всех возможных мехов, солдатские шлемы, богатые и бедные кики, неказистые суконные и изысканные шелковые платки, а под ними - одинаково одержимые лица.

Смерть, страх и боль кончины. Земля, впитывающая бренную плоть. Искры ушедшего духа осыпаются в незримый свет - Память предков...Солнце. Зеленый росток на черной пашне. Утренний луч. Волчица вылизывает слепого щенка. Свет. Первый крик и счастливые глаза роженицы... Круг Бытия...

Потрясенный, Воин застыл в седле посреди клокочущей толпы.

- Наемник! Ты, на коне! Выходи! Померимся силами! Неужто ты слабак?

На голос зазывалы он не оглянулся.

- Этот слабак! А ты? Солдат, иди сюда!...

В переулке Воин спешился и потрепал подбежавшего пса. Рука дрожала.

- Лембой, бока, лапы целы?

И прочел на собачьей морде встречный вопрос: - а как ты, хозяин?

До костра, о котором он слышал уже не однажды - от продавцов на ярмарке, от подвыпивших солдат, от благовидного церковника, топтавшегося на площади - оставалось несколько часов. Он бесцельно слонялся по пустым улочкам города, пока пес не внес долю разнообразия в мрачное настроение. Увидав на помойной куче облезлую кошку, заслуженный боевой зверь, как удалой неученый юнец, припустился в подворотню вслед за удирающей добычей. Запоздалый окрик не возымел должного действия, и Воин, выругавшись, запрыгнул в седло.

Путаница переулков завела всадника к покосившемуся трактиру, возле которого толпились горожане и несколько приезжих.

- Какими судьбами!

От группы отделился наемник с арбалетом за плечами. Воин узнал давнего приятеля.

- Поговаривали, что тебя сожрали еретики, - продолжал тот.

- Как видишь, я еще жив.

Желания поболтать с бывшим напарником не возникло. Беспокоило отсутствие пса, и невнятные голоса из тени, наперебой твердившие что-то одно и, безусловно, важное. Внимание разрывалось между призрачными звуками и любопытными лицами.

- Слыхал про костер? Новая мода! Сначала ему отсекут голову, а потом труп предадут огню. Кстати, товар мой. И знаешь откуда?

- Из семьи, которую разгромил я, - медленно проговорил Воин.

- Точно, - слегка удивился наемник. - Постой!...

"Где ты, черт тебя дери?... Что стоит за моей спиной? Что ты оставил себе?!"

Воин уронил голову на грудь. Пес заскулил. Посчитавший себя виновником душевного смятения хозяина, он извинялся бесчисленное количество раз: лизал расчерченные шрамами руки, заглядывал в бледное лицо, увивался под ногами.

- Отстать, - Воин вздохнул и погладил собаку. - Ты тут не при чем. Хотя... Не погнал бы ты это драную кошку, я б не набрел на трактир. И до сих пор ничего не знал бы.

На соборную площадь стекался народ. Никто не замечал человека, сидевшего около перекрестка на ступеньках покосившегося заколоченного дома.

- Он говорил, что я играю своей и чужой смертью, Лембой. Зато тебе он показал какую-то особую дорогу: минуя Смерть, через Память предков, в жизнь до моего конца... У меня такой дороги нет, - Воин посмотрел в преданные карие глаза четвероного спутника. - Ты простишь меня, если вдруг мой конец наступит сегодня? Простишь, Лембой?

На косматой морде прописалось почти человеческое понимание.

- Спасибо, друг. А если я сегодня не отыграю у смерти этого парня, значит, моей жизни и впрямь грош цена. И такая же смерть...

Соборная площадь наполнилась ожидающими. Сплетни шуршали промеж горожан и приезжих. Любопытные взгляды шныряли вокруг, жадно замирали на закрытых дверях собора, скользили по темным улочка и иногда задевали молчаливого всадника, застывшего в сумерках оживленного города.

Гомон зародился в проулке. Перекинулся на кучки запоздалых зрителей, захватил толпу и взорвался неудержимым гвалтом. На ревущих волнах к церкви подкатила открытая черная повозка. Бесстрастные священники открыли сцену кульминационного спектакля.

Пока длилось первое действие - церковный ритуал, Воин сидел в седле неподвижно и до боли в глазах всматривался в силуэт знакомой юношеской фигуры. Та же осанка, тот же упрямый профиль. Слабый телом и сильный духом, он стоял перед собственной смертью, не опустив головы.

Дьякон отчитал свою роль и удалился со сцены. Вперед выступил священнослужитель с кадилом.

Ударил колокол. Раз. Второй. Толпа затихла.

"Пусть те, кто решится проклинать меня, прежде посмотрят сюда, на бренную землю. Пусть увидят, кто судит, и кого судят!"

Воин вытянул из ножен меч.

Мизансцена на площади сменилась. Появились одетые в черное палачи. Колокол гудел торопливее и торопливее.

Воин прикоснулся пересохшими губами к своему клинку.

- Во имя жизни...

Еретик ступил на осыпанную пеплом дорожку, ведущую на эшафот.

Воин пустил коня в галоп.

Двое в черном по обе стороны от приговоренного обернулись на дробь копыт. Меч со свистом рассек воздух. Палачи шарахнулись прочь, и в тот же миг крепкая рука выдернула Еретика из смертельного капкана.

Конь рванулся напрямик сквозь толпу. Заготовленный костер разлетелся в щепки. Бронзовый звон заглушил панический вопль несостоявшихся зрителей, а ни о чем не подозревавший звонарь продолжал неистово раскачивать колокола.

В проулке, где пришлось поубавить аллюр, Воин вернул в ножны клинок, перехватил узду и крепко прижал к себе легкое обессиленное тело.

- Держись, - успел шепнуть он юноше.

И началась отчаянная гонка: солдаты бросились в погоню за наглецом.

Хоть бы одна прямая широкая улица вела к городским воротам! Но нет. На беду город заполонила россыпь крошеных, как гнезда, домишек, настроенных где попало. Повороты, углы, переулки, подворотни. Пес мчался впереди, и Воин, доверившись проводнику, неуклонно следовал за ним.

Показались ворота. Огромные железные створы, открытые на время праздника, угрожающе скрипели и медленно смыкались.

"Нет!"

Тень вынырнула из-за спины. На мгновение Воин узрел перед собой лик погибшего брата...

И ворота замерли. Всего на несколько секунд заклинила цепь, но этого было достаточно. Обезумевший от бешеной скорости пес и за ним всадник на взмыленной лошади вырвались из города.

Свалка из пеших и конных ратников, застрявших в полуоткрытых воротах, пришлась кстати. Воин оторвался от погони на добрых полверсты. Но подвела оплывшая весенняя дорога. Ухнув в глубокую колею, захромал конь.

К реке! - взорвалось в уме.

Не успев подумать о переправе, Воин свернул в лесные проселки.

Позади нарастал лязг брони и оружия. Просвистела и вонзилась в дерево арбалетная стрела. Разрыв между беглецами и погоней стремительно сокращался. Вторая стрела пронеслась над головой. Ветви, комья снега, удар и тупая боль в спине.

"Успею!"

Обнаженная вера отсекла страх и сомнения.

Опушка. Берег.

Пес первым прыгнул на припорошенный снегом речной панцирь. Воин направил коня на лед. Копыта ударили раз, другой. Лед хрустнул и...

Он помнил только одно: не разжимать левую руку. Ни в коем случае не разжимать! Серая спина пса мелькала впереди, нависали и отступали острые льдины, студеная вода и снежное крошево хлестали по лицу, забивались в ноздри и рот.

Не разжимать левую руку!

Он рывком вынырнул из пучины. "Мы еще живы... Мы будем живы..."

Призывный лай обозначил берег. Последнее усилие, и Воин почувствовал твердый спрессованный снег.

- Мы выбрались, парень!

Он осторожно разогнул локоть, и освобожденное из спасительных объятий тело раскинулось на насте. Белое лицо. Холодное лицо.

- Нет... Только не умирай!!

Приподнялись веки.

- Вот и встретились... - послышался слабый шепот. - Ты как из-под земли явился...

Еретик попытался улыбнуться.

- Молчи. Ты силы теряешь.

Он отчаянно посмотрел вокруг. На покинутом берегу суетились силуэты всадников. Лошадь без седока мелькнула и затерялась в темной толпе. А рядом пес, поскуливая, вылизывал неподвижные руки с узкими, похожими на когти, ногтями. Воин опомнился и принялся растирать острые плечи и худую грудь юноши. Собственная боль окатила внезапно, будто в спину ткнули горящий факел. Запоздалый страх облил лицо смертельной белизной.

"Ну нет, парень. Я одного тебя тут не оставлю!"

И, закусив губу, наклонился к юноше.

- Ты дыши. Слышишь? Жизнь ведь ценная штука, ты так говорил? Вот и дыши. Не вздумай уходить!

- Не уйду... То, что я оставил тебе, помнишь? Я обещал забрать при встрече... Я заберу... часть.

То ли холод, то ли огонь. Тень пронеслась в воздухе и осталась за спиной. Воин очнулся. Теплое крепкое тело прижато к груди. Он не помнил, как подхватил юношу на руки.

"Аув", - пес сидел в сторонке, навострив уши.

- Вот, Лембой, видишь, мой конец еще не наступил.

Еретик шевельнулся.

- Помнящий силен памятью предков, - проговорил он.

- Память твоих предков показала мне Круг Бытия. Ты как? Держишься?

Юноша согласно склонил голову, сел. Рука провалилась в рыхлый снег и тут же вынырнула назад с грозным предметом, зажатом в кулаке.

- Что это?

Воин непонимающе смотрел на короткую арбалетную стрелу. И также изумленно взирал на человека молодой еретик.

- Я знаю твое имя, - вдруг произнес юноша. - Память твоих предков. Ты разбудил ее в себе...

- Ладно. Пусть разбудил. А это... откуда? - Воин осторожно повел плечом, оглянулся на почерневшую в ночи ледяную реку и опять обратил взор на Еретика. - Ты что на меня так уставился?... Да не молчи ты!

- Ты построил собственную дорогу в Круге Бытия. Я сам прошел похожей дорогой. Но я не знал... не знал, что ее кто-то повторит.

- Кроме Лембоя, - пробормотал Воин. Пес завилял хвостом.

- Пожалуй. Но это не вс„. Ты поделился со мной...

- Памятью Предков?

- Жизнью, брат.

март 2001 г.

Ирина Крупеникова

БАЗА ДАННЫХ

(фантастический рассказ)

- Откликнулся?

- Ну да?

- Л„ха, дай я, дай я!

Парнишка потянул клавиатуру на себя.

- Ща тебе! - костлявое плечо, похожее на вешалку с клетчатой рубашкой, заслонило экран.

- Под моим логином работаешь! Забыл?

- Ну и что? Мы еще никуда не достучались.

Всклоченный дылда за компьютером неохотно отодвинулся, и его товарищ воочию убедился в отсутствии положительных результатов.

- А 139-й порт ответил, - нерешительно напомнил он.

- Компы в локалке перекрыты. Думаешь, там лохи сидят? Так и пустили нас на диски. Размечтался!

- Хреновый из тебя хакер, Л„ха.

- Ты вот что: или сиди тихо, или ковыряйся сам.

Долговязый по-хозяйски откинулся на стуле. Его приятель замялся.

Продолжать пререкания означало потерять единственное средство для реализации озорной идеи. Он тоскливо посмотрел на экран своего ноутбука, где кривлялся анимационный зомби. Веселому покойничку отводилась роль "ужасного вируса" в компьютере беспечного пользователя. Посмотреть бы на физиономию жертвы, когда средь бела дня у него на мониторе запрыгает этакое чудо. А лучше прям перед носом начальника!

- Ну как, Дэн? - Л„ха напомнил о своем присутствии.

- Ладно, - буркнул автор затеи, - долби его сам.

Но тут в распахнувшуюся дверь ворвался нетерпеливый голос.

- Долго еще вы будете на телефоне висеть? Алеша, одиннадцать ночи!

- Еще полчасика, мам, - долговязый обернулся, как на пружине.

- Денису давно пора домой!

- Ну, мам! Двадцать минут.

Женщина нервно пожевала губами и удалилась с крайней степенью неудовольствия на лице.

- Четверть часа! - раздалось из прихожей.

Денис поспешно выпрямился, заметив, что невольно вобрал голову в плечи на время воспитательной атаки.

- А моим предкам плевать, чем я занимаюсь, - заметил он вполголоса.

- Она из-за телефона. Ненавидит мой модем, - пояснил Л„ха и уткнулся в компьютер. - Другой "айпишник" попробую?

Большая стрелка на часах переползла через цифру "2".

- Л„х, я пойду, наверное, - Денис привстал. - Поздно уже. К тому же у тебя все равно ничего не получается.

- Получится, - упрямо врубил юный хакер, не оборачиваясь. - Погоди?

Вот дерьмо! Связь слетела? Мам! Не трогай трубку!

В модеме что-то щелкнуло, экран дрогнул и выпала строка: "введите пароль".

- Ни фига себе! - выдохнул Денис. - Л„х, это как вышло?

Тот уставился в монитор.

- Что-то?

Зашуршала клавиатура, и стукнул "enter".

- Есть!

Л„ха редко выказывал яркие эмоции, и его возглас огорошил товарища не меньше, чем появление на мониторе содержимого чужого диска. Денис схватил дискеты.

- Запусти его! Запусти туда!

- Ну ты, погоди, - Л„ха прикрыл локтем клавиатуру. В колючих глазах затаился восторг. - Доступ на чтение? Круто!

- Ты что делаешь? - Денис почуял в спине некое недоброе ощущение.

Индикатор копирования тем временем уперся в отметку 100%.

- Ласточкой пролетел! - новоявленный хакер победно тряхнул в воздухе кулаками.

- Ты какой пароль ввел? - осторожно уточнил его товарищ.

- Да наобум - "Nigel", - и на молчание за плечом оглянулся.

Взгляд Дэна растерянно гулял по экрану.

- Л„х, но это ведь твой пароль!

- Ну-у? Мало ли кто увлекается "Land-Stalkerом".

Треск телефонного диска в прихожей возвестил о безоговорочной капитуляции модема.

- Мамочка заняла линию, - подытожил Л„ха безо всякого сожаления.

- Не нравится мне все это, - неожиданно выпалил Денис. - Слушай, я пойду. Загляну завтра, ладно?

Алексей кивнул. А взгляд его мертвой хваткой вцепился в одинокую строку на экране - "bd.336".

Денис тщательно вытер ноги о половик в прихожей и пригладил курчавую шевелюру. В зеркале мелькнула морщинистая улыбка.

- Здравствуйте, Анна Васильевна, - парень тут же преобразился в саму вежливость.

- Здравствуй, здравствуй, Дениска, - прошамкала старушка из кресла.

- Чайку попьешь? С печеньем.

- Спасибо большое.

Он поспешил прошмыгнуть мимо бабушкиной комнаты.

- Л„х, привет!

Друг сидел за компьютером. Нестриженый затылок прятался за сутулыми плечами, а его обладатель прилип к экрану едва ли не носом. Денис окинул неприбранную комнатенку оценивающим взглядом и остановился на мертвом модеме.

- Я думал, ты в сети!

Не заметить досаду было невозможно, но Алексей проигнорировал настроение товарища.

- Тут и без сети есть о чем помозговать, - отозвался он.

- Вчерашний файл? - Дэн мигом забыл про модем. - Что в нем?

- Ну? Я пока не понял. Похоже на базу данных. Записи я кое-как вычленил, но кодировка черт знает какая. Ничего не разобрать! И смотри, что странно: на один символ приходится 32 бита.

- Расширенный uniсodе?

- Ты что, с луны упал? Unicode всего 16 бит.

- Л„х, а вдруг вчера в военную базу влезли? - задохнулся Денис. - Представляешь, в НАТО, например! Суперсекретные разработки, сверхновые компьютеры будущего!

Алексей поморщился так, будто проглотил горчицу без хлеба.

- Занимался бы ты своим менеджментом.

- Это почему еще?

- Потому. Мы на местный "айпишник" выходили? Только вот как он, черт, скачаться успел?

"Он" относилось к таинственному файлу, и Денис вновь почувствовал себя неуютно.

- Какой у него объем? - дрогнувшим голосом спросил парень, покосившись на монитор.

- Сто "метров" почти.

- Сто мегабайт? За полминуты на дохлой линии?! Так не бывает!

Алексей молча показал на экран, и Дэн вынужден был согласиться:

оказывается, бывает.

- И что ты собираешься с ним делать? - спросил он, наконец.

- Раскодирую.

- Слабо?

- Мне не слабо, - колючие глаза, обрамленные темными синяками - признаком бессонной ночи, решительно блеснули. - Я с этой базой разберусь!

* * * * * *

Цветущие липы роняли на аллею радостные весенние слезы. Требовательно верещало молодое поколение воробьев среди нежно-зеленых ветвей березы, деловито жужжали неутомимые пчелы. А по дорожке прогуливалась парочка стариков: он - с громогласной клюкой, она - со старой некогда модной сумочкой в руках. Хрустела неубранная прошлогодняя листва под старческими ногами, и медленное тяжелое дыхание таяло в аромате проснувшейся земли?

Алексей проводил дряхлую пару тоскливым взглядом.

- Как бабка-то поживает? - рискнул спросить Денис.

- А? - парень махнул рукой. - Мать вчера опять в больницу ходила, а ей даже рецепт не выписали.

- Слушай, давай я отцу скажу. Он позвонит, кому надо, бабку тут же в стационар положат.

- Спасибо, Дэн, но это без толку. Врач считает, что в ее возрасте переломы не срастаются и нечего напрасно гипс переводить.

Денис смачно выругался.

- Что за дерьмовая страна! На западе за такие слова в суд подают и призывают к ответу по полной программе. А у нас! "Права человека"! Как всегда - только на бумаге. Сволочи! Довели народ до ручки! Заказать бы их всех!

- Кого?

- Да всех, кто в кабинетах сидит!

Алексей усмехнулся. Годы шли, а Дэн не менялся: смотрел на мир голубыми глазами и размахивал руками по поводу каждого замеченного безобразия.

- Как там твоя виза? - выдержав паузу, Алексей сменил тему.

Дэн немедленно приосанился.

- Порядок! Через месяц в самолет - и я там! Завидуешь?? Ну хоть немножко?

Голубые глаза жадно искали на лице собеседника следы восторга.

- Не завидую, - друг отрицательно качнул головой. - Видал я твою Европу с ее "уровнем жизни"! Два доллара за улыбку, двести долларов за "здрасьте", тысяч десять - за положение в обществе. А вот как без этого проживешь? - он показал взглядом на липовую аллею и Волгу, томно раскачивающую пустые пластиковые бутылки и оберточный мусор возле кромки пляжа.

- Запросто проживу. А если зацеплюсь в университете, видали меня тут!

- Линяешь, значит.

- Да неужели тут надрываться за гроши? И тебе не советую. С твоими мозгами можно ого-го-го какие бабки заколачивать! Кстати, ты сказал, что расковырял файл.

Вчера в горячке своего открытия Алексей наговорил другу много всякой всячины. И, опустив трубку, пожалел. База данных, добытая четыре года назад из неизвестного компьютера при мистических обстоятельствах, Дэна интересовала лишь с точки зрения забавного приключения. А для Алексея ее расшифровка стала буквально смыслом жизни. Поначалу высокие слова прикрывали обычные юношеское любопытство, но позднее студент почувствовал, как ежедневные труды над таинственными записями входят в привычку. База как будто сама выбрала его своим программистом, и тянула, манила, дразнила хитрыми кодами, витиеватой структурой и виртуозными алгоритмами. На курсе Алексей по праву считался уже спецом по кодировкам. К нему обращались за советами, преподаватели старались привлечь к научной работе, пророчили аспирантуру и последующие перспективы. Дифирамбы в свой адрес парень пропускал мимо ушей. База была его личным другом-врагом. Он боролся с ней ночами, не ведая о существовании дискотек, вечеринок и дружеских пикников в обществе веселых девчонок. И вот вчера База уступила. Сдалась!

Денис ожидал ответа.

- Я код подобрал, - неохотно сказал Алексей. - Два поля можно прочитать.

- Л„ха! Гад! И ты до сих пор молчишь! Что там такое?

- Фамилии и какие-то адреса. Похоже на телефонный справочник.

- Всего-то?

Физиономию Дэна заняла мина тотального разочарования, и Алексей остался удовлетворен. Его победа осталась не понятой, значит - сугубо личной.

- Показать? - спросил он для проформы.

Денис передернул плечами, но на экран ноутбука посмотрел.

- Это текстовка пока, - пояснил Алексей, щелкая по клавишам. - Интерфейс напишу потом.

Надежда на фантастическое открытие улетучилась совсем, и будущий европейский студент лишь для приличия пролистал пару страниц.

- Слушай, и ради этого ты угрохал столько времени? - не удержался он.

- Она того стоит. Ты только посмотри, какая архитектура! Ты где-нибудь подобное видел? Даже на двоичное дерево не похоже, - почувствовав, что опять увлекся, Алексей поспешно закончил: - Хотя тебе это не интересно.

- Откровенно говоря - совсем не интересно, - Денис передал ноутбук хозяину и тут запнулся. - Погоди-ка, тут моя фамилия?

- Мало на свете Озеровых, что ли?

- Озерова Эльвира Эдуардовна на свете в единственном числе, поверь мне. Такую штучку больше нигде не найдешь, только в нашем семействе.

- Твоя сестрица, что ли? - слегка удивился Алексей. Про сестру Дэна он слышал редко, и еще реже встречал лично.

- Она, она, - закивал Денис. - А что такое - "Линия 156-144"?

- Понятия не имею.

- Дай-ка сюда, - Дэн опять водрузил ноутбук себе на колени. - Ты у нас "Сергеевич", да?

- Меня там нет. Но есть мама и бабушка, - сообщил Алексей.

- Ага! "Линия 947-36" и "линия 54-129". Что бы это значило?

Вопрос прозвучал риторически, поскольку дважды отвечать "не знаю"

Алексей не собирался.

* * * * * *

Бабушкиных "гробовых", недавно возвращенных народу правительством после известного кризиса 98-го, хватило лишь на мало-мальски приличный гроб и клочок земли на центральном городском кладбище. На поминки пришла мамина подруга и две дряхлые соседки. Алексей для приличия посидел за столом десять минут и, посчитав, что ритуал выполнен, ретировался в свою комнату. От движения "мыши" проснулся компьютер, и на экране проявились знакомые и непознанные записи. Палец непроизвольно коснулся кнопки "поиск".

- Что ты такое, черт тебя дери? - глухо пробормотал Алексей и набрал бабушкину фамилию.

"Линия 54-129", - выдала база данных.

Он прикрыл глаза?

"Леша, вот женишься ты, детки пойдут. И мне легче на том свете будет. Стану на них смотреть с небес и беречь, - белесый взор едва живой старушки тщетно искал среди мутных силуэтов лицо внука. - Бог даст, в их детях вернусь?" Нужно ли было что-то ответить? И что ответить? Бабушка свято верила в "хорошего президента" и великие блага, которые когда-нибудь всем миром заработает многострадальный народ. Пока народ заработал только одно "благо" - право быть похороненным на установленную правительством сумму.

Старое должно уйти! - заявил политический деятель с телевизионной трибуны несколько лет назад. И старое стремительно и безвозвратно уходило, подгоняемое нищетой, настырным общественным мнением и новой метлой рыночной экономики. Алексей, блуждая в Интернете, не раз натыкался на разного рода статистические данные, в том числе на привычную уже фразу "в России смертность почти в два раза превышает рождаемость". Вот и бабушка, мечтавшая о "светлом будущем", внесла свою лепту в страшную статистику. А он, молодой и неглупый не имел права слепо мечтать о светлом. Всюду укоренились "несовковые" законы. Первый из них Алексей усвоил быстро:

каждый сам за себя. Второй познал на примере Дениса: деньги правят всем и вся. А третий, как следствие, вывел самостоятельно: хочешь жить без проблем - живи внутри своего "я".

- Алексей!

Программист вздрогнул. Мать стояла рядом заплаканная, румяная от поминальной стопки и? яростная.

- Оторвись ты от своего проклятого компьютера! - выкрикнула она. - Хотя бы сегодня побудь человеком! Бабушки нет. Нет ее больше!

- Мам, я понимаю, - он постарался изобразить скорбь. - Но жизнь продолжается. Я должен?

Звонкая оплеуха оборвала помпезную речь.

- Она тебя дурака вырастила, пока я как проклятая гроши зарабатывала! Она тебя в последнюю свою минуту звала! А ты? Где был ты??

Мать разразилась утробными рыданиями.

- Мам?

- Ты придаток этой дрянной штуки!

Алексей рефлекторно отбил сухенький кулак, готовый опуститься на ни в чем не повинный монитор. Мать шатнулась назад, задела табурет и едва не рухнула на пол. В глазах ее подруги, появившейся в дверях, сцена выглядела гадко и нелепо. Исправить положение парень не успел. Подруга подхватила побелевшую женщину, прижала ее, тонкую и растерянную, к огромной груди, и в адрес Алексея посыпались бессвязные гневные реплики?

* * * * * *

Пространный электронный текст пестрел грамматическими ошибками, и между восторженных корявых фраз Алексею так и мерещился Дэн - прежний юный Дэн, а не этот молодой иностранец на фото с шикарной девицей в подвенечном наряде. Он сообщал, что занимается обустройством нового дома и молодой супругой, расписывал прелести закордонной жизни, свои успехи и планы на будущее. О возвращении в Россию Дэн не помышлял.

Телевизор в комнате матери опять извергнул развеселую трель рекламы.

Ежедневные просьбы, требования и даже мольбы приглушить звук не помогали.

Алексею стало казаться, что мать усиливает громкость специально. Вот и теперь ему предстояло в сотый раз прослушать сюсюканье на тему "папочка и мамочка, родите нам сестренку". Так мудрые деятели решали проблему увеличения рождаемости в стране.

Алексей поморщился, закрыл окно электронной почты и вернулся к прерванной работе. База данных, прижившаяся в новой программной оболочке, издевательски подмигнула красной табличкой: "код ошибки?".

- Ты так, да?? Ладно, милая, давай попробуем иначе? Ну, же! Не упрямься, я хочу знать, что ты прячешь в третьем поле.

Монолог за компьютером продолжался довольно долго. Звякнула посуда.

Алексей замолчал. Мать вздохнула и поставила поднос с обедом на край стола.

- Алеша, может погулять сходишь?

- М-м? - он засунул в рот кусок безвкусного хлеба, - некогда, ма.

- Как твои заказы?

- Сдал вчера. Завтра деньги переведут. Ты к своей подруге пойдешь?

- Мешаю тебе, - женщина отвернулась.

- Нет, что ты. Просто ты?

Он хотел сказать - плохо выглядишь, но все-таки успел сообразить, что подобный комплимент мать не обрадует.

- Эльвира Озерова умерла на днях. Денис не сообщил тебе?

Вилка застыла, не доставив по назначению кусок котлеты.

- Как?

- Кажется, СПИД? Л„ша, что ты?

Взгляд Алексея медленно втек в экран.

- Линия 156-144, Линия 54-129? Мама, где бабушкины документы?

Похоронные?!

- Алеша?

Мать отчаянно заламывала руки, испуганно следя за мечущимся вдоль серванта молодым мужчиной с бешено горящими глазами.

- Погоди? Отстань!

Звучало в ответ на ее нерешительные реплики.

- Вот!? - он вытряхнул на стол пачку бумаг. - Невероятно?

На стандартном бланке с густой черной "шапкой" скособочились цифры

54-129.

- Ма, я на кладбище. Я должен удостовериться!

- Бабушке цветочки положи, - пробормотала женщина в захлопнувшуюся дверь.

Из автобуса выполз дед с клюкой и следом, едва не сбив старика с ног, выскочил бледный парень лет тридцати в домашней клетчатой рубашке. Не обратив внимание на шепелявую брань, он перебежал через шоссе и остановился, как вкопанный.

Белый город.

Сколько хватало глаз, простирался тихий белый город.

Линия за линией тянулись низкие одноликие дома. Торчали редкие "высотки" на крошечных площадях. На окраинах смущенно кренились старые деревянные развалюхи. А центральные ворота безмолвного града манили к себе, как одинокий хозяин, жаждущий встречи в вечности?

Алексей шел по холодным улицам, с палисадниками и низкими заборчиками, тщетно разыскивая взглядом номера домов. Ни табличек, ни указателей. Только жильцы приветливо улыбаются с потертых керамических фотографий.

- Какая же это линия?

Вопрос пролетел в воздухе и вернулся ответом.

- Чо надо?

Программист застыл, не завершив шаг. Поднял глаза.

Рваная роба, лопата, папироса, грязная кепка "adidas". Наваждение исчезло. Перед ним стоял подвыпивший могильщик.

- Это новые могилы? - выпалил Алексей.

- А чо, не видать? Слепой?

- Какая это линия?

Могильщик аккуратно вложил папиросу в зубы.

- Энта - 157, а вот та, вчерашняя - 156.

От рабочего разило не то перегаром, не то гнилью, и Алексей поспешил отойти подальше. Эльвиру Озерову он нашел быстро, и ее новый "дом", обильно обставленный искусственными цветами, не произвел особого впечатления. Двигаясь обратно к воротам, молодой человек тщательно отсчитывал памятники и кресты. Версия подтвердилась. Линия 156 место 144, точно как Базе?

Поднимаясь на пятый этаж, Алексей неожиданно для себя осознал еще один простой и очевидный факт. Базу данных он "скачал" за 5 лет до смерти бабушки и, соответственно, за 8 лет до гибели Эльвиры, и эта База уже содержал сведения об их захоронениях.

Программист тихо засмеялся.

- А я-то гадал, почему 32-битные символы. Ничего удивительного! Кто ж сейчас работает на 16-ти битных. Ничего удивительного?

Матери дома не было, и Алексей без каких-либо словесных преград проследовал прямо к Базе.

- Я понял, что ты! Но почему ты выбрала меня? Зачем ты пришла? Что ты хочешь, чтобы я сделал? Что у тебя в третьем поле? Даты смерти? Годы жизни?? - (шелест клавиш). - Ну, ответь, прошу! Я хочу знать! Я должен знать!

* * * * * *

Эльвира бесшумно присела на краешек дивана.

- Здравствуй, Л„ша.

Он оторвался от монитора.

- Привет.

- Извини, я без звонка. Я ненадолго? Как мои поживают? Денис?

- Хорошо, наверное.

Затуманенные глаза рассеянно смотрели сквозь гостью.

- Ты любишь ее? - она показала на Базу.

- Да. Она моя.

- Она хочет тебя, и она хочет продолжения.

- Я чувствую.

- Познай ее. И мы вернемся из тьмы.

? Алексей поднял голову, потер щеку, где под щетиной краснел след от мятого рукава и оглянулся. За спиной стояла мать, бледная и сухая, как всегда. Стояла и с тоской смотрела на него и его избранницу.

- Мама?

Сон окончательно исчез. Остались белое поле монитора и База.

* * * * * *

Спортивная куртка, больше похожая на выходной костюм, чем на повседневную одежду, сидела на располневшем торсе удивительно складно.

Белая рубашка блистала идеальной чистотой в недрах полутемной комнаты, где в углах скопилась годовая норма пыли. А голубые, по-юношески яркие глаза взирали на хозяина с недоумением и сочувствием.

- Ты не изменился никак, Алексей, - заговорил гость, и иностранный акцент предательски вплелся в русскую речь. - Я хорошо помню твой? этот?

бардак.

Он с удовольствием прокатил на языке забытое просторечье.

- А я тебя не сразу узнал, - программист неуверенно отошел от стола, на котором под ворохом рваных бумаг притаилась клавиатура. - Что на родину-то занесло?

- Business! Дела? How do you say?*? Про наследство.

- А ты не только русский письменный забыл, - хмыкнул Алексей. - Кофе будешь?

Денис, а ныне Деннис, подозрительно принюхался к неповторимому аромату прокисших кастрюль, истекающему из кухни, и натянуто улыбнулся.

- Спасибо, нет. Я имею мало времени, к сожалению.

- Ты садись, что стоять-то.

И хозяин подал пример. Деннис аккуратно присел напротив на шаткий стул.

- Ты живешь один? - на всякий случай спросил он, хотя ответ был очевиден.

- Мама переехала в Белый город.

- Я не слышал о Белый город. Где это располагается?

- Недалеко отсюда. Помнишь Базу данных?

Деннис удивленно поднял брови, и в голубых глазах сверкнуло любопытство.

- Ты продолжаешь работать с тем файлом?

- Она - База. Она моя. И она всегда была моей! С одиннадцатого класса!? Смотри! - Алексей сгреб со стола бумаги и впился в клавиатуру. - Смотри, я никому это не показывал, но тебе покажу. Вот списки адресов Белого города. А это поле, - он ткнул пальцев в экран, - тут нечто особенное. Я почти добрался до него! Это формулы. Расчет срока возвращения. Представляешь, я понял назначение поля всего месяц назад, когда ко мне зашла твоя сестра. Я познаю мою Базу, и они вернутся. Все, кто сейчас в Белом городе, вернутся!

Торопливая речь ввергла Денниса в смятение. Смысл добирался до сознания медленно, но неприятный холодок непроизвольно потек по спине под белоснежной рубашкой. Точно такой же, как много лет назад здесь, при первой встрече с Базой данных.

- Алексей, пожалуйста, не быстро. Я плохо понимаю. Что такое Белый город?

Желтоватое лицо программиста вспыхнуло от возбуждения.

- Люди уходят в Белый город. Мы с тобой всегда знали, уходят навсегда. Но это ошибка. Error! Понимаешь? Моя бабка и мать, твоя сестра, они были в Базе. Мы с тобой видели записи: линия 156-144, линия 54-129 и тысячи других. Это временные адреса. Третье поле скажет, где и когда их ждать вновь!

- What are you talking about? - от неожиданности Деннис заговорил на привычном языке. - Your grandmother and my elder sister are dead!** - Что? А! Понимаю. Да, они умерли. Но База возродит их всех. Я создал эту Базу. Я сам скачал ее у себя. Тогда, в 2000-ом, она уже жила в моем компьютере! Видишь! - Алексей вскочил и беззастенчиво потянул иностранца к монитору. - Вот этой записью База заканчивалась. Линия 999-999. Даже разрядность не позволяла ввести следующие адреса. А знаешь, почему?

999-999 - это 998001 адресов! Я думал, больше не понадобится. Но теперь я ее доработал! Смотри, - он схватил скомканный лист и продемонстрировал потрясенному зрителю кривые карандашные строчки. - Я собираю все данные о новых жителях Белого города. Скоро моя База вернет всех. Вернет сюда, в наш мир!

- You're mad, man. *** - Нет, ты только представь! Помнишь, как нас пугали, мол, через n-е количество лет у нас в России останется только 80 тыс. человек. Черта с два! Все, кто ушел, вернутся!

Он осекся и внимательно посмотрел на друга детства.

- А вот ты не вернешься, Дэн. Ты променял нас на свою Европу. Или Америку? Где ты там сейчас двигаешь недвижимость? Жаль. Мне тебя жаль.

Деннис выдавил из себя тоскливую мину, но, поразмыслив, решил не оставлять сумасшедшего наедине с его идеей.

- Алексей, - он дружелюбно водрузил потную руку на костлявое сутулое плечо и медленно, подбирая русские слова, начал: - я могу поверить, что ты сделал этот файл.

- Она - База!

- Да-да, Базу. Я не специалист про это, но с такими разработками работает? занимается мой brother-in-low**** для моей фирмы. Он мне объяснял много полезного. Для optimisation поиска любая сильная? мощная система автоматически создает special field (5) Твое "третье поле" это special field. Чтобы пользователь имел возможность смотреть и добавлять большой объем данных. Ты добавил номера - система добавила коды в special field. Я удивлен, почему ты это не понимаешь. Ты должен знать новое в программировании. Improve your qualification (6).

- Мне жаль тебя, Дэн, - искренне вздохнул Алексей. - Ты не вернешься.

- Ты ждешь, когда будут вернуться мертвые? Зачем мне вернуться как мертвый? Я рад, что живу прекрасно. Я имею большую фирму и хороший дом.

Когда будет мой конец, мое дело продолжит мой старший сын. Через много лет - его сын. Я оставлю им свой business. А что и кому оставишь ты? Ты был хороший специалист. У тебя были будущее? перспективы. Но ты замер, застыл?

закопал талант. Твоя База useless (7)! Не имеет пользы. Я сожалею, Алексей. Ты не старый человек. Ты можешь начать снова! Попроси, я помогу тебе начать business.

Деннис замолчал, заметив, что все его старания, как капли воды в пустыне, бесследно исчезают в раскаленном песке.

- Извини, Дэн. База хочет новых данных, - Алексей сел за компьютер и бережно погладил ладонью клавиатуру. - Видишь, ей нравится, когда я работаю руками. Голосовой ввод она отвергла. Не любит пустые звуки.

Извини?

В дверях Деннис еще раз оглянулся на сутулую спину бывшего приятеля.

- Прощай, Алексей.

* * * * * *

Ворота звали на свидание с вечностью. Белый город. Белые линии улиц.

Белые дома. Закрытые дома.

Высокий худой мужчина в жалких обносках медленно брел между старых надгробий. Возле каждого он останавливался, трижды стучал сухими костяшками пальцев в могильную плиту и повторял одно и то же.

- Возвращайся. Подходит твой срок. Вставай. Она обещала отдать мне формулу, а ты собирайся. Скоро надо возвращаться?

Молодая женщина, заметив сгорбленную фигуру возле могилы, торопливо подтянула к себе зазевавшуюся девочку лет пяти.

- Мама, а что этот дяденька говорит?

- Неважно, он больной человек.

- Мама, он хочет, чтобы мертвый встал из могилы? Это будет очень страшно?

- Тише, милая. Пойдем отсюда поскорее. Вон автобус наш идет.

- Мам, а деда тоже вернется?

Женщина остановилась и доверительно присела на корточки перед дочкой.

- Дедушке не нужно возвращаться, он всегда с нами. Мы ведь помним его, правда? И поступаем, как он нас учил. А когда ты станешь большая, ты расскажешь своим детишкам, какой хороший был твой деда, и частичка дедушкиной души поселится в них. Видишь, хорошие люди никуда не уходят и живут вечно? - поднялась, и посмотрела вдаль, где сливался с безоблачным небом могучий лесной массив, - испокон веков.

июль 2001 г.

Крупеникова И.В.

КОГДА ДЫШАЛ МОРОЗОМ МЕСЯЦ МАЙ

Посвящается всем растениям северо-запада и средней полосы России,

пострадавшим от небывалых холодов 2-11 мая 1999 г.

Солнце взошло. И ветер сегодня теплый. Эй, просыпайся, молодежь, пора утро встречать. Нынче май славный - все по закону: ночью зябко, а день добрый.

Воды у матушки-земли вдоволь, пей - не хочу. Водица родимая по жилкам гуляет, благолепье! Люблю я эту весеннюю пору. Каждый год новый лист раскрываю, будто первый раз, когда только-только из-под земли ростком выбился. Вы, молодняк, годков через двадцать это оцените, а пока щурьтесь, щурьтесь, да не забудьте ветру поклониться да листочки на восток обратить. Солнце ждать не станет, лучом как кистью махнет, и за горизонт. А для нас солнышко - сама жизнь. Это лишь кажется, весна и лето не спешат. Траву перерасти не успеете, а они нам сентябрьский поцелуй, и след простыл.

А вот и соседи пробудились. Здравия всем и долгих лет! Как самочувствие, Дубок?... Увлекся, последние сплетни впитывает. Подрос, окреп, выкормыш человеческий. Мы тут в сквере так его зовем. Он не обижается, смеется.

Никто до него у нас смеяться не умел. Видать, от людей перенял. Славный он малый.

Позапрошлый год его в сквер в кадке принесли. Человек-мужчина - большой шаг - я сразу определил: взрослый. И человек-женщина - росток совсем, ребенок то есть.

Родитель и его отпрыск. Не спрашивайте меня, как я людей угадываю. Слышу, чую - это мне от предка досталось, Лесной Березы. Я его память по сей день храню.

Человек-мужчина начал землю тревожить, прямехонько над моими корнями.

Я уж грешным делом чуть не завопил, а ну как подрубит. Но нет. Он ко мне своего выкормыша подсаживает и говорит. Ласковое что-то он говорил, нежное. До сих пор диву даюсь: странные существа - люди. Собак, кошек в домах приживают, знаю. Птиц в клетки запирают, рыб в банках с водой держат, даже цветы у них на окнах живут.

А тут - деревце. Причем любили его не меньше, чем кошку или щенка. Я это по их теплу угадал. Точь-в-точь то же тепло, что у человека-женщины, которая каждое утро здесь проходит, и рядом с ней собака.

Дубок хилый был, хуже и придумать нельзя. Где ж ему здоровым расти! В кадке-то да в четырех стенах, без солнца, без родни. Добре, что людям хватило смекалки настоящей земле его отдать. Мы с Липой долго выкормыша в чувство приводили. Он ведь даже говорить не умел и нас понимал с трудом. Но ничего, выжил. И прошлый май выдержал.

Здесь его корешки, рядом. В моих корнищах запутались. Ничего, тесно не будет. А когда он в великана-дуб превратится, я уступлю. Время мне придет уступить. Нет, мне не жаль, напротив. Знаю, доброе дерево мое место на земле займет.

Послушаю, как там брат-Липа... Молчит. Э-эх. Сам я уж полвека на земле стою, а ведь как поросль несмышленая жду чуда: вдруг очнется друг, ответит.

Напрасно.

Мертвы корни, мертв прошлогодний срубок. Но все-таки где-то глубоко жизнь теплится. Одна почка набухла. Земля позволит, так следующей весной вытянется росток.

Молодняк, который нынче земное чрево покинул, память впитывает жадно, что воду. Уж не раз меня просили не таить, поведать о злой беде, о том, как одолели ее, устояли. Никто другой рассказывать не берется. Сок в ветках стынет, когда вспоминают. Я б тоже, верно, спрятал былое в самой сердцевине корней, да тревожатся молодые. Чуют боль, а причину уразуметь не могут. Особливо те, кого люди недавно в нашу землю поселили. Как раз на аллее, где юные клены погибли. И я решил - открою сокровенное, пусть знают и не страшатся.

Ранняя выдалась тогда весна. Проснулись мы после зимних холодов и себе не поверили. Шутка ли - середина апреля, а тепло, хоть цветом цвети. Солнце нас ласкало, будто перед летним яром. Вода - вот она, рядышком, и сок в ветвях струился сам собой. Дубок шутил: житуха как в кадке у человека-девочки - никаких забот, никаких усилий. Липа не замедлил свое слово сказать: "Эх ты, желудь! Пока половодье идет, земля тебе воду щедро предлагает. Погоди, наступит июль, будешь ты капельки вытягивать и за каждую благодарить".

Мы принялись почки напитывать. Каждый норовил перещеголять других и первым листья развернуть. Я осторожничал. Хотя что греха таить, угнаться за молодежью нелегко. Пока каждую веточку соком порадуешь, пока засохшие посчитаешь, глядь - весь сквер в зелени стоит. Зато Липа старался без устали . Молод он был.

Кора загрубеть не успела еще, а крона раскинулась на диво густая да статная.

Листья свежие, росой умытые, благоухали по утрам, и люди случалось останавливались, любовались красавцем.

Сварливая Сирень долго отмалчивалась в углу у ограды, и вдруг выпустила шапку бутонов. То-то мы удивились. Сирень, она милая, теплом добрая. Да только люди ветки ее ломают. Нравится им ее ароматные кисти. Не понимают - не живет оторванный цветок, гибнет. Вот и ворчит старая подруга, жалуется.

Дубок отворял почки медленно, как я его учил. Он вроде бы стеснялся своих кудрявых листьев. Я уж было хотел вразумить малыша, но пришла человек-девочка - она частенько навещала выкормыша - и принялась говорить. Мне показалась, беспокоится она: тепло ее нежное трепетало. И я сказал Дубку: человек тебя любит, волнуется, что листочки твои кажутся меньше других. Наш юный друг насупился. До полудня оленьим мхом молчал. А как дневная жара миновала, предстал перед нами весь в зеленом кружеве, веточки расправил, за солнцем потянулся.

Клены издали поглядывали да завидовали. На годок младше их Дубок, а уже соперник. Им-то в красе первыми хотелось быть. Не зря ж по осени люди их листья в букеты собирают. Да того мало - им бы круглый год великолепием своим тешиться.

В садах у людей яблони и вишни цвет стали набирать. С утра до ночи трудились, спешили. Сирень на них из-за изгороди косилась и ворчала: кто ж в начале мая завязь вскармливает - ну как черемуха о холодах возвестит. А человек-старая-женщина радовалась. Смотрела на юный цвет и таким теплом исходила, что я даже взгрустнул: не в саду расту и нет у меня хозяйки.

Нашел бы чем одарить за доброту да любовь.

Двенадцать солнечных восходов мы в весенних ветрах купались. Зима забылась, лето, казалось, на пороге стоит. И вдруг заползла в наши края тревожная весть:

холод приближается. Липа отмахнулся - мол, попусту балаболят лесные Елки.

А меня тревога взяла. С чего это наши собратья в лесу забеспокоились и травяным корням о морозе наговорили? Им ли печалиться - стоят себе зимой зеленые под снегом, дремлют, лишь маковками покачивают. Решил я расспросить Лесовиков. Трава мои слова понесла, а сама корешки взялась убаюкивать - поверила сплетням.

Жил в лесу один мой знакомый. Родственник, вернее сказать. Частенько мы переговаривались - благо лес недалече от человеческого поселка стоял. Вот Береза и откликнулся, поведал: пришла злая весть из северных лесов. Мороз на нас надвигается лютый, непомерный по маю мороз. Лишь два дряхлых лесных старца нечто подобное помнили. Страшная это напасть - говорили они, - засыпать надобно, как на зиму засыпаем, иначе не выжить ни поросли, ни молодняку; и матерым не сдобровать: ветвям да кроне худо придется.

Знал я, не будет Лесная Береза пустое болтать. Передал его слова соседям.

Заспорили собратья. Одни кричали: эка невидаль - майские холода, не саженцы мы одногодки, нас не напугаешь. Елки возле дома, куда человеческий молодняк каждый утро толпой валит, им вторили - какие там холода, глупости! Другие призадумались. Липа принялся Дубок учить, как сок останавливать, а Сирень подобралась вся, и Яблоням нагоняй - вот, говорили вам! Те, беззаботные, не уразумели и знай свое - цветут. Клены меня на смех подняли. "Никак испугался, дядя Береза! Тебе бы в печке погреться! Огонь, что солнышко, славно от мороза бережет!"

Я обиделся. Испокон не принято у нас про печку шутить, то всякому дереву с малолетства ведомо. Огонь солнцу сродни, уважать его надобно, да остерегаться.

Жадный он: дашь лист сухой - ветку отнимет, а коли ветка в его пасть попала, так жди конца. Уж лучше тело свое людям отдать, чтобы жилище строили.

Не разговаривал я с кленами в тот день, хотя они мои корни долго всякими колкостями щекотали, резвились. Что взять-то с них? Из семечек возросли, в человеческом питомнике. Ни родительской памяти, ни науки природной не ведали. Им бы у нас, старших, уму-разуму набираться, да гонор не дает.

А холодный ветер уже мою верхушку гнуть принялся, пичуг с веток согнал.

Тополя забеспокоились, поросль свою обильную наставлять принялись. Слышу, и Липа спешно сок в глубокие корни погнал. "День другой потерпим, а там опять цвет в силу пустим," - оправдывался.

Затаились мы. Кто с любопытством, а кто и со страхом ночи дожидались.

И пришла первая мерзлая ночь. Ударил по ветвям недобрый ветрище, закружил.

Промозглый дождь из туч брызнул. Дубок ерохорился, поначалу посмеивался:

"Слышь, дядя Береза, как у человека-девочки в кадке! Она, глупышка, меня однажды ключевой водицей помыла. Ух, и мерзко я себя чувствовал!" "Помолчи, балагур, - остерег его Липа. - Кадка твоя в тепле стояла, высох, и лады. Завтра тебе долго греться придется, на солнышко только и уповай". Страшно им обоим было.

Чуяли - корешками своими, нутром, что не скоро солнце увидят.

К утру ближе дождь легким сделался. Я и не догадался сразу, почему.

Дубок меня разбудил.

"Дядя Береза, что это вокруг? Это Тополя семена сбрасывают? Такие холодные?"

Я листья свои послушал, да так и оторопел. Снег! Что зимой, летели на нас с небес морозящие хлопья. И падали, падали на ветки, на свежие листья, на теплые стволы.

"Воду земле верни, - велел я Дубку. - Да смотри, чтобы в ветвях не боле капли осталось, иначе отмерзнут."

"Как же так, Дядя Береза! Ведь листочки завянут, а почек новых мне уже не вскормить".

"Солнце воротится, оживут твои первенцы. А пока ветки да корни береги.

В них вся сила твоя."

Занялся рассвет. Тусклый туманный. Светило наше родное из-за туч не показалось и тепла не дало. Глядело на нас грустно из-за сизой дымки и редкими лучами поглаживало верхушки тех, кто повыше стоял. Как будто успокаивало, жалело. А снег носился в мерзлом воздухе, ложился на листья плотнее, плотнее.

Скоро все мы стояли точно яблони в белом цвету. Только цвет этот был сродни смерти.

Человек-женщина прошла мимо меня, и ее собака комель мой оросила.

Весело было псу - прыгал, сугробы на траве лапами разбивал. А человек грустила.

Маленькое солнце, что внутри ее ствола спрятано, особую теплоту излучало.

Я никогда раньше подобного не чувствовал.

"Нас жалеет, - подсказал мне Липа. - Она коснулась моей ветки. Ей плохо потому, что плохо нам."

Проходили по скверу и другие люди. Тусклое у них тепло, невнятное. Я лишь шаги корнями ощущал. Спешат туда, где их ждут заботы. До наших бед им дела нету.

Но я пожелал им хорошего дня. Я всегда желаю людям хорошего дня, хоть наверняка знаю - не услышат. Старый родитель мой, от чьих корней меня ростком оторвали да в сквер принесли, всю память мне передать успел. Порой мерещилось мне, будто мои ветки рыдали, когда со всех сторон летел металлический дождь. И стоны развороченной земли будто сам я слышал. И уходящее тепло упавшего человека будто бы я провожал, и сок его тела по моей коре разливался. Мудрая Береза говорил:

люди злое время называли войной. Их тепло в ту пору было для старого дерева как паводок весенний - впитывай, принимай тайные силы круга земного. Теперь и я умею человеческое тепло прочитывать. И Липа умел...

В небесах холодные тучи гуляли, снег сыпал, как зимой. Одно неладно:

зимой страшиться снега не надобно - листья сброшены, корни да поросль под сугробами согреты, и сок тонюсенькой струйкой тянется. Нынче же нам напасть лютая грозила.

Тяжело мокрый снег на листьях держать. Крона моя уже поникла, сплошь в холодных липких лепешках. Сила из ветвей уходила. Больно. А Дубок - тот совсем пригнулся к земле. Но не жаловался, терпел. Липа молодцом держался, другие наши собратья сурово молчали. Сирень лениво переругивалась с товарками из сада человека-старой-женщины. Я было хотел призвать ее к спокойствию, но не стал, догадался: опытная соседка не позволяла Яблоням духом упасть. И вот чистила их почем-зря, гордость щипала, заставляла в ответ хорохориться, о горе забыть. Ведь нам здесь, в сквере, давно понятно стало, что завязь свою милые кумушки потеряют безвозвратно.

Застонали Тополя. У одного огромная ветвь под снежным бременем захрустела.

Липа корешки растопырил и своими соками Дубок окружил. И я по его примеру.

Не ко времени было нашему юному другу слышать вопль раненого товарища.

Снегопад на убыль пошел и вскоре иссяк. Но Тополь еще долго голосил, проклинал тучи и ветер, а оторванная ветвь отчаянными стенаниями наши корни мучила. Не одно солнце прошло по небосводу прежде, чем она зачахла, жизнь до капли землице отдала.

Я к Дубку обратился и вдруг осознал, что его, беднягу, та же участь ожидает.

Гибкость юных ветвей до сих пор ему устоять помогала, но если солнце вскорости снег не растопит, не мороз ночной, а мокрая тяжкая масса убьет мальца, сломает пополам. Ужас просочился во все мои волокна.

"Кошка. Фу, опять эта жирная кошка!" - воскликнул меж тем Липа.

Посетил нас самый нежеланный гость. Жила хитрая откормленная бестия где-то поблизости, а в сквере развлекалась: охотилась на маленьких серых птичек.

Я ее более всех не любил. Кошка когтями в мою кору вцеплялась и по самым тонким веточкам пробиралась прямехонько к птичкам. К счастью, до сих пор смертоубийство обходило стороной. Но я - грешно, знаю - не мог удержаться от ярого желания как-то да сбросить вредное животное на землю.

"Эй, сосед, кажется, у нас не ладно, - испуганно зашептал Липа. - Гляди, она сейчас стряхнет с меня снег".

"Так радуйся," - Дубок силился веселым казаться.

"Глупый желудь! Снег свалится на тебя!"

Признаюсь честно, растерялся я. Широка крона у Липы, так широка, что наши ветки порой встречались. А Дубок аккурат под ними рос. Чем тут другу подсобить?

Нежданно-негаданно помощь предложила Осина. Издавна славилась она у нас несокрушимым равнодушием, и уж от нее, единоличницы, мы никак не чаяли подмогу получить.

"Пожалуй, я сумею согнать Существо, - вяло изрекла она. - Белостволый, дай-ка тронуть твои корешки, а ты, Красавчик, ожидай меня в гости".

Я не раздумывая открыл ей самые сокровенные пути в корнях. Тотчас сок ее в мои волокна влился и потек, потек. Меня аж озноб пробрал. Показалось, что выпьет она сейчас всю мою жизнь целиком. Липа вздрогнул, когда алчный сгусток к его стволу приблизился. А Осина лишь усмехнулась, и тепло свое особое дальше понесла, к ветке, куда жирная кошка взгромоздилась. Как корни вбирают окрестную влагу знойным летом, так тепло Осины впилось в животное и принялось заглатывать ее силу. Ошалела когтистая, в панике прыгнула на ствол и стремглав кинулась наутек. Комья снега с ветвей Липы на землю осыпались. Дубок остался невредим.

"Рада была пособить, - удаляясь, сказала Осина. - Долгих лет тебе, Выкормыш человеческий!"

"А она меня напугала, - признался Липа. - Случись что, из любого из нас жизнь высосет, как пчела нектар. М-да..."

Опять закружился снег. На сей раз он оказался легким, будто тополиный пух, по-зимнему сухим и холодным. Дубок, как ни крепился, согнулся в три погибели.

Ослабел он, того гляди не выдержит, обломится юный ствол. Но повезло выкормышу:

человек-девочка прибежала в сквер любимца проведать. Снег с веток стряхнула, обхаживать принялась. А он, как в себя пришел, и так и этак перед ней.

Даже теплом делиться попробовал, да не знает она нашего языка. Зато я ее яркое, цветущее тепло понял. Оказывается, Дубок-то родитель посадил аккурат в день ее рождения. Вот и росли они вместе - дерево и человек, и друг друга преданно любили.

Минул лихой день, и ночь нас накрыла. Ни луны, ни звезд - только тучи на небе. Травы из лесу весть принесли. Лесной родственник мой говорил: не ждите тепла в семь ближайших солнц, к худому готовьтесь, терпите. Соседи выслушали меня, приуныли. Кто-то предложил - сбросим листья, да в сон уйдем, а иначе того гляди стволы отмерзнут, как минувшей осенью у садовой Сливы. Я против высказался. Не резон нам раньше времени от солнца и воды отказываться.

"А, какой смелый! - подали голос Клены. - Сам выше Елей вымахал, тебе-то что - одной веткой больше, одной меньше."

Трудно с дурными. Наскакивают почем зря, нет, чтоб послушаться совета.

"Как поступать собираешься, Белостволый?" - спросила Осина.

"Листья воды лишу, молодые корешки усыплю. С семенами проститься придется, да то не беда. Будет новая весна, будут и семена".

Я нарочно громко говорил, чтобы молодые гордецы звездолистные услышали.

Много я от них грубостей видал, но не казнить же лихом за кривое слово.

Подрастут, образумятся.

Пока мы совет держали, Сирень все больше Яблони в саду слушала. А после к нам обратилась и говорит: мол, худо дело - погибает молодняк, весь сок в землю отпустил, ветви замерзают. Мы дружно к саду повернулись. Кто поближе к ограде рос, принялись Яблони теребить, да уговаривать. Да попусту все, для них горе - что каменная стена. Отгородились от нас, не слышат. Стоят под снежной шапкой, оплакивают погибшие завязи.

Пока мы кумушек уговорить да успокоить пытались, в саду человек-старая-женщина сновала. Придет - уйдет, придет - уйдет. Я к шагам прислушался. Придет - с тяжелой ношей. Уйдет - налегке. И тут дымом потянуло.

Огонь!

Свято преданы мы солнцу, но пасынка его сторонимся. Не видали мы добра от него, лихо одно. Вот все как по команде и притихли.

Костер сильнее и сильнее разгорался. Стволы лесных собратьев в огне горели, как солнце жаром согревали замерзший сад. А человек-старая-женщина так и топала туда-сюда, туда-сюда.

Сирень к ограде прильнула.

"Сгоришь, дуреха," - остерег кто-то из соседей.

"Не кликай, - огрызнулась ворчунья. - Человек-старая-женщина мертвые деревья для себя припасала, в своем доме солнце сотворить хотела. А теперь вс„ Яблоням отдала. Отогреваются, кумушки. Авось живыми будут".

Скоро снег кружиться перестал. Солнце из туч лучи спустило. Холод не прогнало, но светом порадовало.

А дальше - хуже. Май будто наряд чужой надел: претворился коварным октябрем, морозом задышал. То дождь ледяной, то снег мокрый, то ветер промозглый.

Сок в волокнах стыл, да так, что к молодым веточкам доползать вовремя не поспевал.

Отмерзали ветки. Гибли. Липа и тот сплоховал, большую ветвь потерял.

Сирень тихо плакала. Одна за другой чернели цветущие кисти. Холод, что огонь разгулявшийся, все пожирал, оставлял за собой мертвую сушь. И конца беде лютой не видать было.

Дубок - умница, строго слову следовал. Солнце днем ласкалось, молодежь тут же на радостях водицу принималась тянуть. А наш - ни-ни, брал ровно столько, чтобы сил хватило сок по всем веточками пропустить, да к ночи затаиться.

Тех, несмышленых, мороз ночью насмерть прихватывал. Много поросли погибло.

Дубок же только одну веточку отморозил. Пригорюнился, как наказание принял.

"Дядя Береза, разве я не слушался тебя? Разве водой жадничал?"

"Нет, - говорю ему, - все по закону делал. Да только есть в жизни то, что не во власти нашей изменить. Берут верх над нами и холода, и огонь, да и люди -

случается. А ты живи и земле-матушке верь. Испытывает она, силу проверяет.

Слабых да глупых - заберет, не позволит плохой памяти множиться, а других прочно стоять научит".

Кивали моим словам соседи, соглашались. Боль свою поглубже в корни спрятали, хоть тяжко всем было. Ни один невредимым не остался. Самое меньшее - листочки иссохли. А у кого и хуже - цветы да поросль погибли, ветки отмерзли, корни застыли.

Друг за друга мы держались. Будили, коли кто в дрему впал не вовремя.

Вот только Клены мы не уберегли. Те все больше с Елями общались. А Ели, что они о нас, лиственных, знают? Кликали мы, кликали к беднягам Кленам, да с каждым часом слабее их ответ становился. И рады бы уж нашим советам внять, да сил не осталось. Убил мороз юные стройные создания. Заледенил стволы, погубил молодые корни. Настало новое утро, и не докричались мы до Кленов.

Беда - она для всех одна. О людях помнить я не забывал. И они о нас радели сердечно. Человек-девочка прибегала, корни Дубка мхом лесным укрыла. Я ей спасибо сказал.

Другие люди тревожные ходили. Тепло их бурлило, что ручей в половодье:

злились, значится, на погоду. В домах у ним холод поселился, не прогонишь.

Маленькие дома, из наших собратьев сложенные, они огнем согревали. А большие каменные промерзли до нутра. Брат-Липа сказал как-то: и почто печь не ставят, обогрели бы жилище. Дубок своей ученостью блеснул: "Там, дядя Липа, печи особые.

Их разом включают по осени и всю зиму тепло. А весной - не положено.

Весной солнце греет".

Эх, знали бы друзья мои прямоствольные, какую напасть накликали!

Ночь опустилась, тихо в сквере стало. Вздремнул я. И тут слышу - человек идет. Плохое было в его шагах, а тепло, как сухая земля, твердое, билось внутри, будто наружу вырваться хотело. Так люди страхом мучаются. И злятся тоже так.

Мимо меня прошел человек, ствол рукой тронул. К брату-Липе шагнул.

Вдруг удар раздался. Вскрикнул Липа! А человек второй удар обрушил. Топором. И еще, и еще. Никогда не забуду, как друг мой кричал. Соседи зашумели, а я к человеку тепло простер - умолял прекратить. Не случилось чуда, не услышал он меня.

О своем замерзающем ростке думал, и рубил, рубил... Осина к нему свой сок бросила, надеялась остановить, как кошку остановила. Да не по корням ей человек-мужчина.

Застонал, рухнул Липа. До корней моих его голос донесся: не поминай лихом, брат, да Дубок береги; живите в мире...

Потом человек ветки рубил, молодой ствол на части крошил. Только не слышал я более ничего. Корни мои горе в узел скрутило.

Соседи-собратья поведали на другой день все, что услышать успели. Унес человек тело брата-Липы в большой каменный дом. Акация, что во дворе его росла, рассказала, как дым из одного окна тянулся. Видать грели жилище. А я росток человека того вспомнил. Видать, с отчаяния родитель в сквер пошел дерево рубить.

Погибал его росток, как наши в стужу засыхают.

Долго я думал потом. Почему Липу? Почему не меня? Ведь жара с моих веток больше будет, это всякий знает. А ответ простой оказался: толст мой ствол и вершина повыше крыш будет. В одиночку не повалил бы меня человек, вот и повернулся к тому, кто помоложе и потоньше. К Липе.

Как-то давно молодежь меня спросила: какой смертью лучше умирать дереву?

"Лишь бы не в печке", - не раздумывая ответил я. А сейчас смотрю на сруб, что от брата-Липы остался, и иное на ум приходит. Его тело в тепло превратилось и спасло человеческий росток. Росток взрослым станет, много дел совершит. И пусть это будут добрые дела, как те, что человек-девочка творит. Ради жизни можно свою жизнь положить. Ведь земля у нас одна - у нас, деревьев, у людей, у зверей. Мы друг друга поддерживать должны, и любить. Так испокон веков было, и будет так.

Холода ушли. Канули в память. Скинули мы вялые, замерзшие листы.

Зеленый листопад ветром унесло. Солнце ярче светить стало, и из лесу весть пришла:

встречайте лето! Движется к нам жаркий дух.

Вот так и пережили мы лютую напасть. А о том, кто из мая того уже не вернется, мы помним. И о неродившихся яблочках, и о погибших Кленах. И Липу помним. Земля позволит, превратится его единственная почка в росток. Мы землицу хорошо о том попросим.

2016-03-12 16:59:06

Наверх