Автор :
Жанр : фэнтази

Эрик ВАН ЛАСТБАДЕР

ЧЕРНЫЙ КЛИНОК

Перевод А.В.Карпова. OCR Денис

Храм. Вот он тихо дремлет, сюда не залетают дикие птицы, не проникает свет фонарей из сада.

Шики

Самый сильный яд из всех известных доныне на свете таился в лавровом венце Цезаря.

Уильям Блейк

Храм Запретных Грез

Токио - Нью-Йорк

Водяной Паук, прыгая с камня на камень, совершенно бесшумно и даже будто не совершая никаких движений, пересек крошечный тихий прудик. Его внезапное, подобно призраку, появление из голубоватых зимних сумерек представляло собой завораживающее и в то же время весьма грозное зрелище.

Гладкие серые камни на пруду обросли мхом, который в эту пору года становится коричневым и шуршит, но Водяной Паук, похоже, не потревожил ни единого кустика.

Пруд находился в маленьком, ухоженном, с тонким вкусом оформленном садике, со всех сторон зажатом коробками токийских небоскребов, теснящихся вокруг него, словно лес на картине футуриста.

В садике находились двое: мужчина в темно-сером в узкую полоску костюме, в черных полуботинках и с плоскими золотыми часами на запястье и женщина в шелковом кимоно. Мужчина стоял возле большого валуна, лежащего на холмике, сплошь покрытом увядшими цветами. Женщина в шелковом кимоно опустилась на колени чуть поодаль, справа, наклонив голову, покорно сложив белоснежные руки на коленях и закрыв глаза, словно пребывая в той же зимней спячке, что и цветы. Рядом с ней лежал черный лаковый поднос с принадлежностями для торжественной чайной церемонии. Кимоно, ладно облегавшее ее стройную фигуру, тускло отливало серебром в сером зимнем свете. Вышитые на нем птицы фениксы с красно-черным оперением трепетали, будто живые, при малейшем движении женщины.

"Пусть Нишицу всегда будет рядом с этой прекрасной женщиной", - подумал Водяной Паук.

Наохару Нишицу представлял собой подтянутого, с хорошо развитой мускулатурой мужчину лет шестидесяти, твердого, решительного характера. На лице его выделялись лохматые густые брови и тонкая полоска усов. Радужная оболочка его правого глаза была совершенно белой, но не молочно-белой, как у слепых, а тускло-глянцевой, будто жемчужной.

Неподалеку от Нишицу в женщины, в комнате, устланной циновками в выходящей на этот немыслимый в городских условиях кусочек живой природы, бесшумно двигались люди в темных костюмах и солнцезащитных очках, несомненно, вооруженные, и сердитым выражением на хмурых лицах, присущим профессиональным головорезам. Нишицу никогда не расставался с личными телохранителями даже здесь, в храме Запретных грез, где его слово воспринималось как закон.

Про него говорили, что он никогда не повышает голоса, да ему и не нужно было его повышать. Гнев Нишицу мог проявиться иначе, ибо сам он был сгустком энергии, равной по силе разве что гравитационной энергии "черных дыр".

- Вы вызывали меня, и я пришел, - сказал Водяной Паук, представ перед Нишицу.

Его звали Мизусумаши Кафу. И хотя у него было прозвище Водяной Паук, друзья и враги знали его под именем Сума. Он походил на беспощадного хищника, напрочь лишенного чувства жалости и сострадания к жертве, с природными рубцами и шрамами на теле от ветра, соли и солнца. Его продолговатое лицо с резкими чертами венчала копна посеребренных сединой волос, над глазами нависали лохматые брови. Глаза больше походили на пустые глазницы, так как зрачки всегда оставались неподвижными. И все же они моментально подмечали все, что творится вокруг.

На Суме были надеты просторные черные брюки спортивного покроя, черная спортивная куртка с широко распахнутым воротом, открывающим его крепкое, будто высеченное из камня тело, и тапочки с тонкими картонными подошвами. Он обладал редкой способностью так скрывать исходящую от него угрозу, что жертва до последнего мгновения не могла ее распознать. Возможно, это удавалось ему благодаря его маленькому росту, необычному даже для японцев. Свой маленький роет он мастерски использовал для собственной выгоды и, по мнению Нишицу, делал это весьма умело. Сума сочетал в себе редкое качество "коха", то есть способность быстро распознавать характер человека, с качеством "нинкьё" - личным пониманием законов чести и достоинства. Его понимание совсем не походило на понимание справедливости европейцами и американцами, которое отличается беспристрастной и объективной оценкой. Водяной Паук целиком и полностью судил о людях, с которыми ему доводилось сталкиваться, по тому факту, в каких взаимоотношениях они находятся с тайным обществом Черного клинка.

Наступал час традиционной чайной церемонии, долгой и сложной и в то же время дающей отдохновение двум мужчинам, ибо во время этой церемонии им предоставлялось нечто большее, чем простой обмен словами о взаимном уважении. Хотя Водяной Паук и не был тем человеком, который удовлетворился бы обычным вежливым обращением, тем не менее он, как, впрочем, и Нишицу, получал удовольствие от традиционной торжественной церемонии. Ему также очень нравились тонкий вкус и умение, с которыми женщина в кимоно приготовила чай и подала его, молча ожидая, когда мужчины опустошат чашечки, чтобы вновь их наполнить. Он искренне позавидовал Нишицу, что у того в услужении такая женщина: ее умение держаться незаметной нечасто встречается в наши дни.

- Общество Черного клинка радо видеть вас, Сума-сан, - произнес Нишицу, опустив свою чашку чая.

Сума склонил голову чуть пониже, чем Нишицу, но достаточно, чтобы показать свою готовность повиноваться.

- Вы вызывали меня, - тихо сказал он. - Что-то случилось?

- Да, случилось, - ответил Нишицу.

"Кто из посторонних сможет оценить силу, таящуюся в этом храме, подобно неосязаемому призраку? - подумал Нишицу. - Тайное общество Черного клинка глубоко укрыто от внимания мировой общественности и надежно защищено, так как в центре его деятельности находятся талантливые люди, раскручивающие маховик власти и скрытно замышляющие покорить весь мир.

Ни одному человеку не определить нашу истинную мощь. Никому не дано проникнуть в нашу тайну, никто не сможет встать на нашем пути.

Но, кажется, для "Тошин Куро Косай" настало время перемен. Поскольку у нас было довольно много времени - гораздо больше, чем жизнь человека, - чтобы разработать совершеннейший план относительно расширения сферы своего влияния, то люди с ограниченным мышлением даже и представить себе не могут, насколько оно теперь сильно.

И вот время - этот важнейший фактор в жизни обычного человека - стало ужасным призраком, незаметно подкрадывающимся и к нам, будто мы такие же простые смертные. Результаты могут оказаться весьма плачевными. Если время - великий косарь - выкосят нас всех до единого, то все наши мечты и замыслы, вынашиваемые многими десятилетиями, рассыпятся прахом".

Разумеется, Нишицу не сказал Суме ни слова об этих своих мыслях. Вместо этого он произнес:

- Сума-сан, оказывается, нам понадобились ваши опыт и мастерство для одного щекотливого дела в Америке.

Внезапно послышалось непонятное жужжание, будто стрекот кузнечиков; но теперь зима, а в эту пору кузнечики не стрекочут. Нишицу сразу же сообразил, что жужжание исходит от Сумы.

- Вы должны лишь приказать, - сказал Водяной Паук.

- Задание очень сложное, - ответил Нишицу. - На его выполнение могут потребоваться месяцы.

- Тем лучше, - промолвил Сума. Он казался довольным в предвкушении предстоящего.

- Хочу предупредить, - заметил Нишицу, - вы должны будете согласовывать свои действия с нашим агентом, который уже находится на месте.

Сума сделал недовольную гримасу и сказал:

- Такое не предусмотрено в моей практике.

- Настало другое время, и оно диктует другую практику, - твердо произнес Нишицу. - Поэтому мы обязаны приспосабливаться в новым условиям, как приспосабливается гибкая ива в изменениям погоды.

- Хай! - воскликнул Сума и склонил голову. - Я все понял.

- Искренне надеюсь, что поняли, - сказал Нишицу, - потому как на нас надвигается буря. Развитие событий выходит из-под нашего контроля и вынуждает войти в последнюю стадию, когда любой шаг может оказаться критическим.

- Я не подведу вас, Нишицу-сан.

- Верю, - заключил Нишицу, глядя на склонившегося в поклоне Водяного Паука. - Я даже не сомневаюсь в этом.

***

Лоуренс Моравиа лежал на ковре, который стоил гораздо больше, чем годовая заработная плата многих людей. Он считал этот ковер одним из символов своего благосостояния, которые выбирал так тщательно, как делал бы это, выбирая личных телохранителей. Лоуренс Моравиа - миллиардер, и он твердо верил, что просто обязан помогать развитию творчества истинных мастеровых и художников, число которых в наше время неуклонно сокращается.

Миллиардером он стал только благодаря собственным усилиям и поэтому прекрасно уяснил себе, что обладание крупным капиталом обязывает ко многому: необходимо выделяться из общей массы. Люди ведь такие разные: есть равнодушные к богатству и есть алчные, есть великодушные и есть жадные. Но все они слетаются на запах денег, как мухи на г... Он полагал, что преодолеть этот инстинкт сами они не в силах, это у них врожденное, как, скажем, у собак академика Павлова, и они, привлеченные богатством, идут косяком, в надежде урвать хоть сколько-нибудь.

До сих пор он успешно справлялся с этими хищниками с той же легкостью, с какой проворачивал то одно, то другое дело, связанное с недвижимостью. Среди крупнейших дельцов Нью-Йорка Лоуренс Моравиа был единственным, кто еще в период экономического подъема в 80-е годы сумел предугадать наступление застойных времен в начале следующего десятилетия и учредил на всякий случай весьма солидный фонд. Однако ни одна вечеринка не длится до бесконечности. Эту наипервейшую заповедь внушил ему человек, обучавший его премудростям купли-продажи городской недвижимости. Поэтому, когда большинство крупных бизнесменов испытывали определенные трудности, а некоторые уже даже слышали плеск приближающихся волн банкротства, Моравиа продолжал делать деньги.

Деньги... Легко говорить, что они ничего не значат, когда их так много, что просто невозможно извести за всю свою жизнь: тратишь их, тратишь, а они все прибывают и прибывают. Правда, несколько лет назад он вдруг осознал, что все, чем он занимается, больше его не волнует.

Но тут ему предложили одно заманчивое дело японцы, и к нему вновь вернулось ощущение особого волнения, чего он чуть было не лишился. Моравиа понял, что они обратились к нему неспроста: он лучше других мог справиться с делом, которое они замыслили. Он занимался самым что ни на есть мирным бизнесом, много лет прожил в Японии, прекрасно владел японским языком, досконально знал образ мышления японцев; находясь в стране, установил множество полезных контактов, обзавелся друзьями. При этом успешно реализовывал в США японскую продукцию. Он был достаточно богат и потому смог привлечь к себе внимание нужных ему людей в Токио и в результате добиться приглашения посетить храм Запретных грез.

Этому способствовало также то, что он был знаком с Наохару Нишицу, лидером всемогущей японской Либерально-демократической партии. Оба они нередко сталкивались на деловом поприще, заключая всевозможные сделки, которые обогатили Лоуренса и позволили Нишицу без особого труда завязать контакты в Нью-Йорке, где он в то время испытывал затруднения в бизнесе.

Совершенно очевидно, что Нишицу играл более значительную роль, чем это казалось с первого взгляда: он был ключевой фигурой в мире, который Моравиа должен был тайно прощупать. Предполагалось, что Лоуренсу Моравиа придется заниматься своего рода шпионской деятельностью, против чего он не возражал.

К тому же Моравиа не чувствовал никаких угрызений совести от того, что при удобном случае он должен будет устранить Нишицу. Ведь этот человек погубил стольких людей, что уже и невозможно было удержать в памяти их число. Более того, держа в своих руках бразды политического правления страной, Нишицу испортил жизнь бесчисленному множеству других людей, которые даже и не подозревали о том, кто виновник их бед.

Нишицу вел двойную жизнь, как, впрочем, и Моравиа, и вот теперь Лоуренса Моравиа обвиняют в том, что он выболтал тайну. Вне всякого сомнения, ситуация сложилась опасная, но в то же время это заставляет действовать и быть начеку.

Моравиа стоял и смотрел, как прекрасная молодая японка - уже не юная девушка, но пока еще и не женщина - доливает чай в его чашку. Она проделывала это, даже не спрашивая его разрешения. Так поступают согласно истинно японскому обычаю - еще одна из причин, почему его так тянуло в Японию, когда он был молодым человеком. Потом она, обнаженная, села подле него в маленькой комнате без окон и сама как бы стала предметом мебели, находившейся там. Она мило улыбалась искренней и в то же время ничего не обещающей улыбкой, символизирующей современную Японию. Ему пришло на ум, что она чем-то напоминает ту молоденькую японку, которую он когда-то, еще будучи совсем молодым, повстречал в Нью-Йорке. Та девушка выглядела так же свежо, была такой же желанной и готовой исполнить любую его прихоть. И находились они тогда в такой же комнате, предназначенной для любви. Глядя на нее, он каждый раз отвлекался от раздумий, мысленно переносясь назад, в Японию, и она чуть не убедила его жениться на ней, но он вовремя одумался и с тех пор больше никогда не помышлял о женитьбе.

Прежде он считал, что длительным отношениям с женщинами мешает его огромное богатство, но теперь он понял, что причина была не только в этом. Препятствием стала его вторая - тайная - жизнь, проявлявшаяся по ночам подобно наркотику, поцелуй которого вызывает самые невероятные желания. Н не было для него на свете лучшего места, чем Токио, где он мог вдоволь насладиться утонченными сексуальными играми.

...Моравиа размотал красный шелковый шнур, обвивавший его руки, и осторожно потянул за него. Другой конец шнура был привязан к лодыжке женщины. Она придвинулась к нему. Он встал с тахты и повел ее на шнуре к узкому твердому стулу с наклонной спинкой. Дернул за шнур. Она стала над стулом лицом к спинке, широко расставив ноги.

Лоуренс опустился на колени и привязал ее ноги к ножкам стула, после чего приступил к самой вожделенной работе - начал обматывать женщину. Он обмотал ее почти всю: голову, шею, руки... Обмотал даже глаза и рот, сделав искусные узлы и хитроумные петли, что вкупе с ее гладким, упругим телом стало как бы произведением искусства, живой скульптурой, на которую не устанешь любоваться и которая в то же время удивительным образом возбуждает плоть. Ее беспомощность и совершенно очевидное наслаждение, которое она испытывала от этого, оказывали на Моравиа будоражащее действие. Он, тоже обнаженный, стоял, положив руки на плечи женщины, твердо зная, что она не сможет сделать ни единого движения, даже если и захочет этого; но она, разумеется, и не собиралась двигаться.

Моравиа мягко и нежно гладил ее спину, бедра, затем крепко сжал талию. Его ноги непроизвольно согнулись в коленях. Он подобрал удобную по высоте позицию, а затем, ухватившись за петли шнура, резко наклонил женщину вперед и плотно вошел в нее.

Она сладострастно застонала, откинув голову назад, ничего не видя с завязанными глазами, желая, чтобы он вошел в нее как можно глубже. Но такое сверхудовольствие не могло длиться бесконечно и закончилось для них обоих слишком быстро. "Ничего, - подумал он, сжимая ее упругие груди, - сейчас восстановлюсь, и можно будет продолжить. Наверняка ей тоже этого хочется".

Моравиа недавно вернулся из поездки в Токио и находился под впечатлением от последней ночи, проведенной там с девушкой по имени Ивэн. Теперь он понял, что только что пытался воспроизвести способ, которым они занимались любовью в их первую совместную ночь. Помнится, что ранним утром они отмечали вновь обретенную им мужскую силу. И едва он успел насытиться, как послышался осторожный стук в дверь, известивший о приходе Наохару Нишицу.

Моравиа обратил внимание на то, что когда Нишицу проходил мимо Ивэн, она низко склонилась перед ним, коснувшись лбом циновки, будто Нишицу был самим сегуном в феодальной Японии. Как только она подняла голову, Моравиа дал ей знак пойти и закрыть дверь. К своему неудовольствию, он заметил, что она сразу же взглянула на Нишицу, ожидая подтверждения приказания. Тот слегка кивнул головой, и она закрыла раздвигающуюся дверь. Лоуренс продолжал ощущать необычность ситуации: Нишицу, обычно строго следовавший восточным традициям, был одет в скромный европейский костюм, на ногах его были полуботинки, а он, Моравиа, человек с Запада, облачился в японское шелковое кимоно.

Нишицу вперил свой жуткий молочно-белый взгляд в Моравиа, и они приступили к церемонии обмена приветствиями. Ивэн принесла чаю. Хотя чай не был зеленым и его не помешивали до появления пены, Нишицу тем не менее элегантным движением взял чашечку.

- Моравиа-сан, друг мой, - сказал он, когда опорожнил чашечку и Ивэн вновь наполнила ее, - примите мои извинения за то, что потревожил вас, но мне вспомнилось, что через несколько дней ваш день рождения.

- Да, это так, уважаемый Нишицу-сан, - ответил Моравиа, применяя самые вежливые обороты речи. - Однако я изумлен, услышав, что столь незначительное событие заинтересовало вас.

Нишицу сидел не шелохнувшись. Чашечка с чаем покоилась в его мозолистых ладонях. Любой японский студент сразу бы сказал, что такие руки могут быть только у человека, много лет усердно занимающегося каратэ, разбивающего ребром ладони доски, кирпичи, металлические пластины и способного удерживать в руках горячий песок.

- Как вы, должно быть, знаете, - заметил Нишицу, - мы придаем особый смысл празднованию дня рождения. И для нас нет более важного события. Поэтому мы решили устроить для вас праздничный вечер.

- Благодарю вас, Нишицу-сан, - ответил Моравиа, искренне польщенный, и низко поклонился.

Нишицу тоже поклонился, но лишь слегка, затем встал и вышел из комнаты, оставив за собой атмосферу торжественности и благожелательности.

В последний вечер пребывания Моравиа в Токио в его честь был устроен праздник. Ивэн была всего лишь легкой закуской перед обильным обедом. Сам Нишицу и несколько наиболее уважаемых людей из храма Запретных грез угощали его всевозможными яствами и изысканными напитками. Потом под утро, когда небо из розовато-черного превратилось в перламутровое и гости стали разъезжаться, изрядно напившись, Нишицу помог ему встать, приговаривая:

- Праздник еще не кончился, Моравиа-сан. Лоуренс и Нишицу накинули на себя пальто и вышли на улицу. Там их уже поджидало такси. Дверь автоматически распахнулась, и Моравиа сел в машину. Он выпил прилично, но пьяным себя не чувствовал, так только - захмелел немного. Обернувшись, он увидел, что Нишицу по-прежнему стоит на тротуаре и ехать с ним не собирается.

- А вы разве не едете?

- Как-нибудь в следующий раз, - ответил Нишицу и одарил его своей особенной улыбкой. - Развлекайтесь без меня, Моравиа-сан. Желаю вам весело провести время.

Дверь такси захлопнулась, и машина покатила. Прохладный ветерок, дувший в приоткрытые окна, немного освежил Моравиа, и, когда они подъехали к месту назначения, он чувствовал себя уже намного лучше.

Лоуренс Моравиа вышел из такси, огляделся и увидел, что находится в районе Сумида, где расположены огромные складские помещения. В воздухе сильно пахло рыбой, над крышами складов горели яркие фонари, придавая небу новую окраску. Тут Лоуренс понял, что находится неподалеку от Сузуки - огромного токийского рыбного рынка.

У входа на склад его поджидала какая-то женщина. Единственная лампочка без защитного колпака бросала золотистый свет на ее ноги.

- Лоуренс-сан, идите сюда.

Он шагнул навстречу женщине и только тогда признал ее:

- О-о, Минако-сан!

Минако была красивой женщиной неопределенного возраста. Нишицу примерно год назад познакомил их на одном из вечеров в респектабельном ресторане поблизости от района Гинза. Она показалась ему тогда незамужней женщиной, проявившей живой интерес к молодому американцу. Такое отношение польстило ему, в по японскому обычаю они стали друзьями. Никаких интимных отношений между ними не было, просто возникло то особое доверие, какое бывает между людьми, оказавшимися вдали от родных мест.

Минако рассмеялась, увидев его недоуменный взгляд.

- Бедненького Лоуренса-сан, - сказала она, - увели из храма и подкинули сторожу складских помещений.

Взяв Моравиа дружески за руку, она повела его прямо на склад.

- Как проходит празднование вашего дня рождения?

- Очень памятно для меня, - пробормотал он смущенно.

- Хорошо. Тогда и мы постараемся не разочаровать вас.

Они вошли в огромный лифт из хромированной стали. Подъемник работал почти бесшумно. Почувствовав запах солярки и дезинфицирующих средств, Лоуренс растерялся, так как не мог сообразить, куда он попал.

Лифт доставил их на третий этаж, и Минако повела своего гостя вниз через большой зал, пахнущий машинным маслом, опилками и горячим железом. Потом они вошли в небольшую комнату, чего Моравиа никак не ожидал увидеть после просторных помещений, и вот здесь-то его взору и предстал матово-черный куб, установленный на тележке. Лоуренсу почему-то сразу пришла на ум картинка, на которой нарисован коротышка Шалтай-Болтай, сидящий на стене.

Куб располагался таким образом, что видны были сразу две его стороны, на переднем плане находился пульт управления.

- Лоуренс-сан! Я хочу представить вас Оракулу, - сказала Минако и нажала кнопку на пульте дистанционного управления, который держала в руке. Оракул, как по мановению волшебной палочки, сразу ожил.

- Приветствую вас, Моравиа-сан, - раздался голос, несомненно исходящий из нутра матово-черного куба. - Я уже давно ждал этого момента.

Моравиа постарался сделать вид, будто он ничуть не удивился. Уголком глаза он заметил легкую усмешку на губах Минако. Он неопределенно хмыкнул, почувствовав некоторую неловкость, и сказал:

- Это, наверное, какая-то магнитофонная запись?

- Должен опровергнуть такое предположение, - произнес Оракул. - Хотя я и снабжен приспособлением для записи бесед и при необходимости могу воспроизводить их.

Моравиа уставился на куб, пытаясь понять его устройство. Но, по правде говоря, ему нелегко давалось постижение неведомого. Тогда он подошел поближе.

- Расскажите мне побольше об этой штуке, - попросил он Минако.

Вместо нее ответил сам Оракул.

- Меня создали путем сочетания особо чувствительного датчика неврологического замкнутого контура и новейшей технологии, именуемой аббревиатурой "ЛАПИД". ЛАПИД - это своеобразный акроним для световой наборной призмы, через которую вводятся данные о личности. Иначе говоря...

- Хватит, - резко оборвала Оракула Минако, а затем, улыбнувшись, пояснила:

- Такие разъяснения утомительны для всех, за исключением разве что самых занудных ученых.

Моравиа сделал еще шаг по направлению к Оракулу и, пристально вглядываясь в куб, спросил:

- Но кто же вы?

- Именно то, что вы думаете, - ответил Оракул. - Форма существования жизни.

Последовало непродолжительное молчание, а затем Моравиа сказал:

- Это я форма существования жизни. А вы - нет.

- Думается, нам следует исходить из того, что вы уже не считаете меня звукозаписывающим устройством.

Моравиа не знал, что и делать: смеяться от полученного удовольствия или же посмеяться над собственным неверием. Он молча стоял, уставившись на Оракул.

- Во всяком случае, вы не станете отрицать, что мы ведем друг с другом беседу, - спокойно продолжал Оракул.

- Да, ведем беседу.

- Так с кем же вы ее ведете?

Моравиа, ошарашенный тем, что Оракул перехитрил его, не мог вымолвить ни слова.

- Разве вы ведете беседу с камнем, деревом или травинкой? А, Моравиа-сан? Может, вы потеряли разум?

- Не смейтесь, - только и сказал Моравиа и усилием воли заставил себя замолчать. Он прикусил губу, лицо его побагровело от напряжения.

- Я есть форма существования жизни, - продолжал между тем Оракул.

- Но ведь вы не живой, - повторил Моравиа. - У вас нет живых тканей, нет органов внутренней секреции.

- Я думаю - стало быть, я существую, - просто в логично заключил Оракул. - В любом случае, Моравиа-сан, вы ошибаетесь. Технология ЛАПИДа, созданная специально для меня, содержит в себе определенное количество ДНК человека, посредством которой я могу синтезировать и анализировать. Таким образом, вы видите, что внутри меня все же есть жизнь, известная вам.

- Трепещущая, как бабочка в стеклянной банке, - грустно согласился Моравиа.

- Что, что? - переспросила, не расслышав, Минако.

- Подмечено точно, - подтвердил Оракул, потому как он расслышал.

Но Моравиа все же улыбнулся.

- Ну что ж, - сказал он, вставая перед черным кубом в грозную позу борца сумо, - как вы думаете, вы могли бы сделать что-либо для меня?

- Все, что вы хотите, у вас уже есть, - ответил Оракул тоном, каким обычно отвечают озорные и капризные дети.

И вот теперь Лоуренс Моравиа, шпион в запасе, опять в Нью-Йорке. Лежит, прильнув к восхитительному теплому женскому телу, в ожидании зова хозяина, и берет от жизни все, чего ни пожелает. Нишицу невольно открыл ему двери в святая святых, и Моравиа узнал все, что хотел. Но сколько еще осталось невыясненного! По сути дела, столько, что он даже послал зашифрованный телекс с просьбой провести дополнительную встречу с Оракулом для получения информации. Безусловно, подобный шаг создавал опасный прецедент и противоречил строгим указаниям, данным ему при вербовке. Но он осознавал, что его действия определяются чрезвычайным характером последних сообщений, полученных от Оракула.

Случилось это, когда он вдруг почувствовал, как что-то необычное, конечно, не более чем сомнение, закралось в него. Это было сродни ощущению, испытываемому человеком, заснувшим днем, а проснувшимся ночью. Возможно, он почувствовал нечто похожее на булавочный укол, и если это был укол, то какой-то тупой и настолько неявный, что, скорее всего, к нему отношения и не имел.

...После напряженных минут секса глаза Моравиа застилала какая-то пелена, он мог различать лишь расплывчатые темные очертания предметов, будто, вынырнув с большой глубины, внезапно опять погрузился в темноту, еще более густую и беззвучную, чем только мог себе вообразить.

Моравиа очнулся, чувствуя головокружение и тошноту. За свою жизнь он перепробовал массу разных наркотиков и поэтому сразу понял, что по жилам у него течет какая-то сильнодействующая отрава. Он попытался было перебороть слабость, но все попытки оказались тщетными.

Повернув голову, Лоуренс с тупым удивлением обнаружил, что уже находится не дома, а в своем офисе. Что это, его похитили? Но разве можно похитить человека и упрятать его в здании, принадлежащем ему же?

Будучи уверенным, что он каким-то образом перемещался в пространстве, Моравиа снова повернул голову и почувствовал, что теряет ориентир. Судя по всему, он заболевал. Заложив в рот два пальца, он попытался вызвать рвоту, но даже на это у него не хватило сил. Непонятно, каким образом воздух все еще входил в его легкие и выходил из них.

Он увидел, как что-то бесформенное, подобно огромному скату, плывет по воздуху навстречу ему. "Кто это?" - мелькнула мысль. Волнообразные движения огромных крыльев, машет ими и шевелится, и весь такой жуткий, хвост в колючках - вверх-вниз, вверх-вниз. Тогда Моравиа попытался крикнуть, но что-то забило ему глотку, нет, не глотку, а полость рта - что-то вроде ваты, да в таком количестве, что нельзя ее ни выплюнуть, ни проглотить. Он опять попытался вызвать рвоту, чтобы освободиться от ваты, и снова ничего не смог сделать.

- Ну и что вы ощущаете? - раздался чей-то голос. Чей? Мужской, женский? Определить он не сумел. - Хорошо быть беспомощным?

Моравиа закрыл глаза, стремясь мобилизовать все свои силы, чтобы разорвать внутренние оковы, крепко удерживающие его, но смог лишь ускорить сердцебиение и довести его до такой частоты, что заныли мускулы. Он посмотрел на ужасные бесформенные очертания ската, щурясь и моргая, пытался прочистить глаза.

- А вот и я! Позвольте помочь вам.

Кто-то поднял его и понес, как ребенка, голова Лоуренса уткнулась в колени.

- Хотите знать, кто я такой? А, Моравиа? Тогда я скажу вам то же, что говорю им всем.

"Кому всем?" - изумился про себя Лоуренс.

- Ежедневно по утрам я молю богов просветить меня, ибо просвещенность порождает успех, - продолжал тот же голос. - Некоторые полагают, что боги отвернулись от меня, потому что я нечист и запятнан кровью моих жертв. На это я отвечаю: пусть боги делают то, что могут делать, я не контролирую их мысли или поступки. Но я не прекращу молиться, и в этом я чист.

Моравиа почувствовал, как его щек поочередно коснулось что-то нежное и пушистое, как мимолетное прикосновение бабочки.

- Кто-то в эту же минуту рождается и кто-то умирает.

К его губам прикоснулись чужие губы, мягкие, как масло, и холодные как лед, а вслед за этим что-то крепко, словно тисками, сжало его сердце, сжало с нечеловеческой силой.

Моравиа пронзительно закричал, вернее, хотел громко закричать. Его разум, разреженный, словно облака под напором холодного северного ветра, приказывал ему кричать, но он не мог произнести ни звука. Чувствовалась одна лишь невероятная боль, а теперь еще сдавило и все тело - изнутри, да так нестерпимо, что постепенно начали отмирать одна за другой клетки его измученного организма, затем резко упало кровяное давление, исчез пульс, прекратилось дыхание и, наконец, отключился мозг.

Книга первая Тревожные дни мира

Тайну сохранят и трое, если двое из них мертвы.

Бенджамин Франклин

Глава первая Нью-Йорк-Сити

Вулф Мэтисон затаился на посыпанной щебнем крыше шестиэтажного дома, возвышающегося над зловонным районом Восточного Гарлема. Был конец февраля, стояла глубокая ночь, нависшие клочковатые облака закрывали луну.

Он выслеживал убийцу уже целых семь недель - никогда прежде ни один преступник не мог так долго укрываться от него. Но наконец-то в эту промозглую вонючую ночь он выследил его и теперь заставит держать ответ перед судом, как уже выследил и представил суду трех других убийц, за которыми числилось не одно "мокрое дело". Распутывать эти дела Вулфу поручил комиссар полиции Хейс Уолкер Джонсон, когда год назад назначил его начальником следственной группы по особо важным делам об убийствах при нью-йоркском полицейском управлении. "Оборотни", как быстро из уважения и опаски окрестили в управлении его парней, составили отборное подразделение, созданное специально ему в помощь. Вулф обладал природным талантом выслеживать наиболее опасных и жестоких убийц, которые могли то ли благодаря своей хитрости, то ли чистой случайности, а иногда в силу сочетания того и другого - одному Богу известно почему - долго водить за нос целые отряды сбившихся с ног городских детективов.

Комиссар впервые заметил Вулфа, когда тот размотал дело об убийстве двух проституток - матери и дочери. Жестокость, с которой было совершено преступление, поразила даже видавших виды и ничему не удивлявшихся полицейских. И тем не менее, что вообще-то типично для заваленного по горло работой полицейского управления, ничего не делалось до тех пор, пока не прикончили схожим манером какого-то туриста примерно того же возраста, что и убитая молодая проститутка.

На проституток, конечно, можно махнуть рукой, они и так всем оскомину набили, но турист... Он ведь как-никак турист, пополняющий вечно нуждающийся городской бюджет, да еще и не требует отчета, куда из него расходуются средства. Поэтому сразу же было созвано совещание отцов города, на котором поборник справедливости чернокожий Хейс Уолкер Джонсон, между прочим, самый продувной и осторожный из всех своих предшественников, признал, что дело приобрело первостепенную значимость, хотя Вулф и без него давно это понял.

Трудность заключалась в том, что никто не знал, с чего начинать розыск убийцы. Вулф же вечером того бесконечно долгого дня, когда он осматривал место убийства туриста, лежа дома в постели, нашел разгадку. Глядя на мерцающие - заменяющие в городе звезды - уличные фонари, свет от которых едва пробивался сквозь стеклянную крышу спальни, он медленно прикрыл глаза, но не полностью.

Сквозь прозрачную красноватую пелену Вулф явственно увидел лицо убийцы, почуял кисловатую вонь от него, заметил его странную легкую, как у танцора, походку и, как только опознал преступника, услышал настоятельный зов на чужеземных языках, мучительный и обессиливающий, словно гнойный нарыв.

Теперь он знал все обстоятельства дела, но рассказывать о них не мог. За семьдесят два часа лейтенант Вулф поймал убийцу, и, хотя его как сыщика уже хорошо знали во всех пяти муниципальных районах Нью-Йорка, он сразу же стал центром внимания для средств массовой информации, чем немало поспособствовал поднятию авторитета самого комиссара.

Освещение средствами информации успешного завершения этого дела привело непосредственно к созданию следственной группы по особо важным делам об убийствах. Комиссар должен был преподнести своему герою нечто ощутимое и, чтобы быть по-настоящему справедливым, хотел вознаградить Вулфа как-то по-особенному, высоко поднять его рейтинг в знак признания заслуг перед горожанами.

Когда Вулф стал подбирать кадры для подразделения, он задумался о необыкновенном таланте, которым он обладал. Он решил, что дар ясновидения ниспослан ему свыше.

И вот он один на этой крыше, в ожидании, когда же появится выслеживаемый преступник. Вулф затаился, сидел не шевелясь, подобно одному из каменных изваяний, оберегавших покой сильных мира сего, тех, кто чувствовал себя в полной безопасности в своих просторных апартаментах, построенных в Вест-сайдском районе еще до войны. Уже заканчивался третий час ночи - время, когда город становится одинаково серым, а он и выслеживаемые им преступники чутко прислушиваются к каждому звуку и действуют в темноте сообразно шуму. Его служебное задание закончится лишь тогда, когда он поймает преступника или убьет его, а может, преступник убьет его самого.

Неожиданно до Вулфа донесся какой-то отдаленный крик, как в его любимой детской игре в прятки, любимой оттого, что он никогда в ней не проигрывал. А может, ему просто послышалось?

Вулф находился на самой окраине района Эль-Баррио, этой гноящейся язвы, которая, хоть и относилась к Нью-Йорку, с успехом могла быть частью либо Калькутты, либо какого-нибудь другого крупного города, в котором есть свой Блюмингдейл или собор святого Патрика.

С неба сыпалось нечто непонятное. В другой, более благоприятной по климату стране это мог бы быть и снег, но здесь осадки, обрушиваясь вниз, по пути вбирали в себя так много разных ядовитых примесей, что, попадая на металлические крыши домов с выщербленным щебеночным покрытием, мгновенно подвергались распаду.

Внизу, на улице, ничего особенного не происходило. Выли и затихали вдали сирены полицейских машин, злобно рычали и лаяли собаки, сражаясь целыми стаями с бездомным людом за остатки пищи в кучах мусора, которые громоздились вдоль сточных канав. И там и сям горели переполненные отбросами мусорные ящики, окруженные тележками из супермаркетов, нагруженными сверх всякой меры ворованным хламом. Подальше на пустыре виднелись убогие лачуги, сооруженные из листов картона. Их кривобокие, конусообразные формы отбрасывали острые тени на засоренные сточные канавы. По осколкам бутылочного стекла, служащего границей пустыря, пробирался какой-то старик, с трудом волоча босые ноги, белые, как мучные черви, в свете уличных фонарей. Он следил за крысой, рыскающей впереди. Старик отхаркнул и выплюнул порядочный комок слизи. Крыса в страхе метнулась в темноту, и он громко загоготал ей вслед. Под знаком "Стоянка запрещена!" стоял старый - чиненый-перечиненый - лимузин "Файерберд-87", тихо урча включенным двигателем. Напротив него прогревал мотор старый "шевроле" повышенной мощности с яркими, стилизованными языками пламени, нарисованными на дверях. Вскоре он с ревом сорвался с места и исчез из виду, добавив ядовитых выхлопных газов в ночной воздух.

Где-то среди мусорных куч и тлеющего хлама сидели в засаде люди из его группы - Бобби Коннор и Джуниор Руиз. В силу особенностей своей профессии Вулф предпочитал работать в одиночку, но на случай, если преследуемый ускользнет от него или, что тоже не исключено, прикончит его, он всегда выставлял где-нибудь неподалеку подкрепление. А с такими людьми, как те двое в засаде, можно было идти на выполнение любого задания.

На часы Вулф мог и не смотреть. Время для него исчислялось рабочими днями. Когда же он был не на работе, то он весь был поглощен тем, что мысленно слушал голоса выслеживаемых преступников.

На этот раз он сел на пятки одному колумбийцу по имени Чучо Аркуилло, главному оптовому торговцу наркотиками и оружием, похищаемым с американских военных баз. Почему вновь объявился Аркуилло после столь длительной отсидки в подполье? Чтобы перейти к массовым убийствам, или же он просто-напросто спятил? Именно так стоял вопрос, хотя и не вполне определенный, но тем не менее главный в проблеме, как вычислить, где скрывается преступник, и поймать его. Таким образом, пока Вулф мысленно рассматривал вопрос с разных сторон, словно кристалл, его грани оставались по-прежнему непроницаемыми, как и тайна необъяснимой способности Вулфа определять местонахождение особо опасных обитателей города.

Оставалось только гадать, когда появится Аркуилло. Это могло произойти в любое время, но Вулф знал, что почувствует его приближение. Как всегда, определив преступника, он вычислял и очередную его жертву. Как Вулфу удалось установить, между убийцей и жертвой существовала некая связь, как между охотником и выслеживаемой им дичью. Охотник каким-то образом умудряется распознавать настрой дичи, который настолько же индивидуален, как и отпечатки пальцев, и подстроиться под него: когда нужно, затаить дыхание, замереть, синхронизировать биение сердца.

Вулф прикрыл глаза и представил себе, будто наяву видит Бобби и Джуниора. На самом же деле он уже не в первый раз сомневался в своей способности к ясновидению и полагал, что она является какой-то формой сверхъестественного салонного фокуса, не укладывающегося в его понимании.

- Пришью, сволочь, американо, на месте!

Вулф мгновенно обернулся на выкрик, раздавшийся снизу, с улицы, и увидел приземистого пуэрториканца с квадратной грудью, гнавшегося за юношей, кожа которого блестела в свете, отраженном от мокрой мостовой, словно маслянистая нефть. Они пробежали по диагонали через улицу, пересекли зеленовато-желтую жижу, выливающуюся из-под чугунной крышки люка, и помчались по другой стороне к черному "файерберду". Вслед им неслись отнюдь не возгласы обеспокоенных граждан, как бы, мол, не свершилось убийство, а всего лишь смех зевак, живущих здесь, в этом своеобразном театре Брехта.

Вулф ощутил некоторое движение воздуха и понял, что Аркуилло где-то здесь. Он явственно услышал свист грозного клинка. Но даже когда этот звук раздался совсем рядом, он не повернул головы, инстинктивно почувствовав, что за любым его движением последует нападение, успешно отразить которое он не сможет.

Аркуилло притаился где-то позади него. Это был круп-вый, крепкий мужчина, умевший подсознательно чувствовать надвигающуюся опасность. По мере ее приближения это чувство перерастало у него в первобытный страх. Аркуилло подкрадывался к Вулфу сзади, прячась в тени крыши и готовясь к нападению. Вулф всем своим существом ощущал его присутствие, мысленно видел, как тот приближается, облизывая пересохшие губы.

"Жди! - приказал Вулф себе. - Не суетись".

В последний момент он резко, уже пригнувшись, обернулся и увидел Аркуилло в броске, увидел его красивое лицо, широкие плечи; он был похож на быка, проткнувшего матадора и несущего его на своих рогах.

А жизнь между тем продолжалась. Вулф, даже не глядя, знал, что снег временно перестал падать, что костры на проклятом месте Нью-Йорка по-прежнему горят и по скользкой мостовой со свистом проносятся автомобили. Он знал, что еще не закончилась погоня пуэрториканца за чернокожим юношей и что она вполне может кончиться убийством.

Время словно замедлило свой бег, а затем стремительно потекло. Вулф отпрянул в сторону и увидел, как у Аркуилло от ненависти и от предвкушения убийства исказилось лицо. Тишина раскололась, все пришло в движение. Увернувшись в самое последнее мгновение от ножа, Вулф правым локтем сильно ударил Аркуилло в предплечье. Они стиснули друг друга и какое-то время боролись почти неподвижно, напрягая лишь мускулы. Вены у них вздулись, сердца отчаянно бились, дыхание сделалось частым, как у быка и матадора, сцепившихся под конец корриды в последнем танце смерти. Снова повалил густой снег, залепляя брови и ресницы. Вулф заскрипел зубами, мобилизуя все свои силы. В следующий момент послышался отвратительный хруст - переломились лучевая, а затем и локтевая кости противника.

Тяжелый самодельный клинок Аркуилло, которым он недавно уничтожил троих, лежал на темной крыше никому не угрожая, такой невинный, будто палец младенца. Аркуилло тыльной стороной ладони неповрежденной руки ударил Вулфа в переносицу, вырвался и побежал.

Вулф собрался уже было предупредить Бобби и Джуниора по радио, ларингофоны которого были укреплены у него на шее, но раздумал и помчался к железной двери на чердаке, за которой исчез преступник. Распахнув дверь, он секунд пять прислушивался, пытаясь определить, куда побежал Аркуилло и каково расстояние до него, а затем устремился вслед за ним, перепрыгивая сразу через три ступеньки. Брать убийцу в одиночку, разумеется, опасно, гораздо лучше вызвать подмогу, но теперь между Вулфом и Аркуилло уже возникло личное соперничество - кто кого раньше выследит, - начался медленный танец смерти. Оба были твердо намерены вести поединок до конца. Теперь это было делом чести. Решимость совершить очередное убийство, читаемая на лице Аркуилло, запечатлелась в памяти Вулфа. "Потемневшие зрачки, нацеленные на смерть, - вот что видели те трое за мгновение до своей гибели", - подумал Вулф.

После совершенных преступлений Аркуилло скрывался у знакомой девушки, которая жила на четвертом этаже этого дома, в заброшенной квартире, более пригодной для крыс и тараканов, чем для людей. И все же Вулф минувшим вечером обнаружил, что у нее хранятся три матраца, доверху набитые деньгами, самые мелкие из них - пятидесятидолларовые купюры. Что это? Доказательство того, что Аркуилло не окончательно свихнувшийся подонок, а бизнесмен, озабоченный своими делами? Возможно. Но тогда почему он не нанял убийцу, чтобы устранить конкурентов? Почему решил сам пойти на убийство? Видимо, иная причина толкнула его на преступление.

Ударом ноги с разбегу Вулф распахнул дверь в квартиру девушки. Его встретило ужасное зловоние, будто с кладбища, развороченного армией гробокопателей. Глаза мгновенно заслезились, словно в лицо ему кто-то плеснул формалин.

Пронзительно закричала девушка, и Вулф подумал, что именно этого и хотел Аркуилло: предупредить его о своем присутствии, а потом убить ее. Вулф и на сей раз не понял, каким образом догадался об этом, но под сомнение свою догадку не поставил. А вот как Аркуилло узнал о том, что он тут появится, это другой вопрос, и над ним следует поломать голову, когда бандит будет пойман и засажен за решетку. Сам же факт, что ему, сыщику, дают понять, что за ним самим следят, Вулф считал непростительным.

Подобно охотничьей собаке, он почуял запах крови, тягучий и терпкий, как запах конфетти на Новый год. Кровь будто проникла ему в рот, вызывая тошноту. Вулф быстро прошелся по комнатам, чувствуя легкое головокружение от спертого воздуха и от приближающейся смерти девушки, которую Аркуилло убьет на его глазах.

...Прогнившая мешковина, которой затыкают щели, чтобы сохранить тепло в неотапливаемом помещении, висела и жалобно всхлипывала, как это делает маленький ребенок, видя во сне кошмары. Вулф отогнул край ее и увидел там тонкую темно-коричневую руку, судорожно сжатую в кулак.

Он вдруг понял, откуда доносится периодически повторяющийся звук - словно звук работающего под нагрузкой мотора, но только более сильный. Этот звук раздражал его, и он припомнил первые дни службы в полиции, когда патрулировал около балаганчиков на Восьмой авеню, сооруженных из дешевой фанеры и дребезжащих на ветру.

Он направил свой кольт на тело под мешковиной. Но ему так хотелось взять этого подонка живьем, приволочь его в полицейский участок в качестве трофея и таким образом преподать урок другим таким же ублюдкам.

Ему пришла в голову мысль о римлянах, этих славных воинах, в свое время непобедимых, укрывавшихся от врага за массивными щитами. Вспомнил он о них потому, что Аркуилло использовал девушку в качестве такого щита, да еще и сам завернулся в мешковину с головы до пят, как это делали римляне, заворачиваясь в тогу. Сломанной рукой он крепко удерживал девушку, волна гнева притупляла боль, и он не обращал на нее внимания, так как его заботило совсем другое.

Вулф колебался, стоит ли стрелять (возможно, из-за того, что тоже повредил руку, когда ударил бандита в правый висок). Ведь при таком слабом освещении можно и промахнуться, несмотря на то что он был лучшим стрелком нью-йоркской полиции. Застонала девушка, лицо ее побелело и исказилось от боли и страха. Вулф отдернул мешковину и увидел, что она истекает кровью.

Что сделал с ней Аркуилло? Ответа на этот вопрос не было. Но теперь перед Вулфом встала моральная дилемма: стрелять или не стрелять. Что, если девушка потеряла столько крови, что все равно умрет, независимо от того, что он предпримет? А что, если поднять револьвер и трижды выстрелить в этот живой щит в упор? В таком случае хоть одна из пуль поразит негодяя. Но нет, этого он ни за что не сделает, ни при каких обстоятельствах.

Аркуилло вдруг широко ухмыльнулся, будто они схватились в упорной дружеской партии в гольф, обнажил огромный самодельный нож, изготовленный из трех лезвий опасной бритвы, и, приподняв девушку за волосы, трижды полоснул ее по горлу - раз, два, три! Отделив голову от туловища, он с дьявольским хохотом швырнул окровавленный шар в Вулфа.

Весь в крови, Вулф перепрыгнул через обезглавленный труп и подбежал к окну, через которое успел удрать Аркуилло. Тот достиг уже второго этажа, быстро спускаясь по заржавленной пожарной лестнице, пересекающей стену дома, как некий никогда не заживающий шрам. Вулф двинулся за ним, на этот раз оповестив по радио Бобби и Джуниора о создавшейся ситуации.

- Хватай его! - услышал он в наушниках жесткий голос Бобби.

Вулф был уже почти на уровне второго этажа, когда услышал выстрелы, довольно неожиданные даже для этой беспокойной округи. Он побежал по мостовой по направлению к заваленному кучами мусора переулку. Завернув за угол, он увидел Бобби Коннора, стоящего на коленях перёд распростертым на земле телом Джуниора Руиза.

- Твою мать! - выкрикнул Вулф, заметив остановившиеся зрачки Джуниора, и громко спросил:

- А где тот гад?

Бобби поднялся с колен. Его руки были измазаны кровью Джуниора. Оба они выглядели так, будто работали на скотобойне. Бобби молча кивнул в сторону углового здания, не в силах произнести ни слова. Вулф подошел к лежащему на мостовой телу и ногой перевернул его. Смуглое лицо Чучо Аркуилло было сплошь залито кровью.

- Неплохая работа, Бобби, - заметил Вулф.

- Это... это не я, лейтенант.

Услышав в хриплом голосе Бобби почти истерические нотки, Вулф повернулся к нему.

- Что, черт побери, тут произошло?

- Посмотри... - начал Бобби, с трудом сглатывая слюну. - Посмотри на рожу этого ублюдка.

Вулф повернулся к телу Аркуилло: его лицо за последние семь недель стало настолько привычным, что неотступно стояло перед глазами, как полная луна. Кровь, похоже, все еще пузырилась и булькала в ране, невидимой со стороны Вулфа. Тогда он опустился на колени а стал внимательно разглядывать труп. Да, действительно, кровь булькает, будто из тела Аркуилло выходит его свирепый пыл. Вулф продолжал пристально вглядываться. Заметно ли хоть какое-то свечение по контуру щек трупа, наподобие свечения светлячков? Нет, не может быть... И все же... Он провел ладонью над лицом убитого и почувствовал какое-то тепло. Что это за тепло, определить он не смог.

Вулф почувствовав, что Бобби не хочется подходить к трупу, сам пошел к нему, поеживаясь. Бобби уже исполнилось тридцать. Он был широкоплеч, крепок, с открытым лицом, характерным для жителя Среднего Запада, голубоглазым и светловолосым, с рыжинкой. Вид у него был будто с тяжелого похмелья. Вулф положил на его плечо руку, чтобы как-то успокоить, и попросил:

- Расскажи мне, что здесь произошло.

Видя, что Бобби мучительно пытается обрести хладнокровие, он сказал:

- Если тебя тошнит, блюй здесь, не стесняйся. Бобби мотнул головой, смахнул со лба холодный пот и неуверенно произнес:

- Со мной все в порядке, лейтенант.

А когда Вулф одобрительно кивнул, начал рассказывать:

- Мы с Джуниором заметили, как Аркуилло спустился вниз, и подбежали. Он успел спрятаться в тень. Здесь таких мест до черта.

Посмотрев на чернеющий переулок, он опять вздрогнул и продолжал:

- Во всяком случае, когда Аркуилло грохнулся на землю, все произошло в мгновение ока, и я не знаю... не понял, что случилось. Мы оба пальнули из кольтов. Джуниор выстрелил первым и подумал, что попал. Он пошел в ту темень, я прикрывал его. Потом я услышал два выстрела подряд, и Джуниор, отпрянув назад, почти повалился на меня.

Он замолк, будто закончил свое объяснение.

- А потом ты увидел и Аркуилло, - подсказал Вулф.

Бобби отрицательно покачал головой.

- Я увидел что-то, но, что именно, не знаю. Это было похоже... не знаю... на огненный шар, что ли... да, голубой огненный шар. Я услышал шипение, почувствовал запах... Боже мой, какой-то тошнотворный запах. Затем кто-то закричал, уверен, что Аркуилло. После этого он, шатаясь, вышел из темноты. Одна рука его висела, как сломанная, а другой он закрывал лицо. Свое пылающее лицо.

Бобби энергично выдохнул, будто освобождаясь от жуткого воспоминания.

Вулф, думая о шаре, моментально вспомнил мерцание светлячков по контуру щек Аркуилло и попросил:

- Я хочу, чтобы ты тщательно припомнил все это, Бобби. Аркуилло угодил в огонь, так ведь?

Бобби посмотрел на него:

- Нет, пылало лишь его лицо. Только его рожа.

Приближался звук сирен. Вулф расслышал их знакомый вой издалека. Он спокойно спросил:

- Ну а потом что произошло?

- А потом что-то проскочило мимо меня.

- Ты имеешь в виду кто-то?

- Да-а, полагаю, так. По правде говоря, лейтенант, я не понял, что это была за хреновина. Было темно и ничего не видно.

- Что-нибудь тяжелое, как ты считаешь?

- Нет. - Бобби покачал с сомнением головой. - Что-то густое, как сироп, как студень. Оно заполнило весь переулок. На какое-то время там даже стало темнее.

У Вулфа по спине змейкой пробежал холодок нехорошего предчувствия. Он напряг каждую клетку своего мозга, надеясь, что возникнет новая аура, может, даже более сильная, чем аура Аркуилло, но, к сожалению, ничего не изменилось. Змейка, пробудившись, начала шевелиться, попеременно отдавая то холодом, то жаром.

Бобби снова глубоко вздохнул.

- Потом темнота разредилась, я повернулся и заметил, как кто-то быстро уходит из переулка. Парень - предполагаю, это был парень - торопился к машине, черному "файерберду-87", собранному из разного старья, латаному-перелатаному. Выглядел он как кусок дерьма. Малого кто-то поджидал, чтобы он смог поскорее смыться от нас.

У Вулфа тут же возникла в памяти эта машина: он заметил ее с крыши. Она показалась ему тогда неотъемлемой частью убогого пейзажа.

- Хоть как-то опиши того, кто сидел за рулем. Припомни, Бобби.

- Я пытаюсь, лейтенант, но ничего не могу вспомнить. Я имею в виду, что если бы мне пришлось поклясться, то я не смог бы даже сказать, кто это был - мужчина или женщина.

Бобби вздохнул и добавил:

- Впрочем, часть номера машины я все же запомнил.

- Это уже много, - похвалил Вулф наблюдательность Бобби, но тут же подумал, что его молодому сотруднику необходима сейчас серьезная поддержка.

- А теперь лети на всех парах в дорожную полицию:

Пусть они проверят по компьютерам. Скажи им этот номер и дай описание машины. Жду ответа в течение часа.

Отдав распоряжение, Вулф опустился на колени рядом с Джуниором Руизом. Позже он припомнит, что лицо у Бобби было белое и вытянутое, как у той девушки, которую обезглавил Аркуилло.

Решительно настроенный и преданный Вулфу, как терьер, Бобби стремглав помчался навстречу яркому нереально белому свету вращающихся бело-голубых мигалок на крышах полицейских машин, которые он сам (а может, и Джуниор в последние минуты жизни) вызвал на подмогу. Огни вспыхивали и тут же гасли, словно фантастические цветы, рождающиеся и умирающие в одно и то же мгновение. По команде Вулфа полицейские оцепили местность. Некоторые из них направились в дом осматривать место преступления и искать свидетелей. Даже будучи загруженными делами по горло, они находили время наказать виновного, разбившего стекло в окне, разбудить пьяного или там-сям помахать своими полированными дубинками - так, чтобы отвлечься. У них была своя, совсем другая жизнь, которую обычным гражданам и представить себе невозможно: постоянное ощущение того, что тебя держат на прицеле и могут убить в любой момент.

Во время всей этой суматохи Вулф продолжал стоять на коленях, поддерживая мокрую от крови и дождя голову Руиза, и, даже когда приехали медицинские эксперты, он все еще держал ее, будто его подчиненного, даже мертвого, требовалось оберегать от грязи на мостовой.

***

Штаб-квартира "оборотней" размещалась в здании бывшего кинотеатра в Чайнатауне. Раньше в нем показывали дешевенькие, но имеющие успех фильмы типа расистских кинокартин о восточных боевых единоборствах (негодяями в них неизменно выставлялись японцы, дьяволы), пока в результате войны между подростками, гораздо более жестокой, чем ее демонстрируют в фильмах, кинотеатр не прикрыли.

Его обветшалый старый фасад выглядел на запущенном Восточном Бродвее словно бродячий лохматый пес под стальными опорами Манхэттенского моста. В конструкции же моста со временем образовались широкие дыры, опоры и балки проржавели, обнажилась деревянная обшивка, которую растаскивают по ночам и жгут, чтобы согреться, бездомные, собирающиеся в кучки на авеню Ист-Ривер-драйв и во многих других местах Нью-Йорка.

Вулфу нравилось, что мало кто знал местонахождение его подразделения, хотя поначалу и удивился, что ему не выделили места в здании Главного полицейского управления, юго-западнее кинотеатра. На самом же деле комиссар Хейс Уолкер Джонсон запросил для "оборотней" помещение в основном здании, и они должны были разместиться именно там, но неожиданно вмешался начальник полиции Джек Бризард, не любивший Вулфа, и высказался вообще против создания его подразделения в системе Главного управления. Он видел в Вулфе серьезного потенциального соперника в борьбе за кресло начальника полиции и поэтому в макиавеллевском духе всячески придирался к нему, лишь бы только выжить его из полиции.

Увидев впервые полуразрушенное внутреннее помещение кинотеатра, Вулф принял решение выбросить из зала все сиденья, настелить фанерные листы на прогнившие полы и с помощью легких перегородок построить служебные кабинеты для сотрудников. Перед экраном, который по-прежнему висел блестящий, как волосы ночных красавиц из кинофильмов сороковых годов, оставили места побольше. Стены же не тронули, и они чернели, словно смола, забрызганная кровью молодого китайца. Вулф многократно просил прислать бригаду маляров и покрасить их, но Бризард заворачивал все его заявки.

...Покончив со всеми необходимыми формальностями на месте преступления, Вулф и Бобби вернулись к себе в офис, поневоле сделав порядочный крюк. К их приезду пришло сообщение из дорожной полиции, из которого следовало, что между черным лимузином "Файерберд-87" и номерным знаком ничего общего нет. Номерной знак, как оказалось, давным-давно украден с другой машины. Этого, конечно, и следовало ожидать, но все же нужно было проверить все версии.

Вулф вместе с Бобби отправились к жене Джуниора. Пока Вулф успокаивал плачущую женщину, Бобби оцепенело сидел и смотрел в одну точку. Восьмилетний сынишка их друга играл на краешке полированного стола, держа в руках бейсбольную биту и не говоря ни слова. Глядя на него, Бобби подумал: "Что, собственно, понимает ребенок? Возможно, он считает взрослых полными идиотами, если они говорят, что его папа больше не вернется".

- Может быть, Мария, вам это ни о чем и не говорит, - услышал Бобби слова Вулфа, обращенные к вдове, на испанском языке, - но ваш муж был храбрым мужчиной. Он выполнял важную работу и заставлял считаться с собой все уличное отребье. Вот это вы и скажите Джулио, когда он подрастет и станет понимать, что к чему. Такое повлияет на всю его дальнейшую жизнь.

- Не знаю, лейтенант, как ты умеешь так успокаивать, - сказал Бобби, когда они ехали обратно. - Я бы не нашел слов утешения.

- Да разве это правильные слова, Бобби? - ответил Вулф, глядя вперед через ветровое стекло и рассеянно наблюдая, как лихо обгоняет Бобби слева и справа грузовые машины, спешащие куда-то в это раннее утро. - Но я рад, что ты так считаешь.

- А разве не так? Ты же успокоил ее.

Вулф даже не пошевелился. Он обладал необыкновенной способностью отрешаться от всего и становиться абсолютно спокойным, что не раз лишало Бобби, впрочем, как и преступников, задержанных Вулфом, присутствия духа.

- Собственно говоря, я и сам не знаю, верю ли я в то, что сказал, или же все это только слова.

- Но ведь то, что ты сказал, - правда.

Вулф, хотя его голова и была забита другими мыслями - горящими лицами, густой темнотой переулка, какой-то жаркой змейкой, снующей туда-сюда внутри него, - машинально ответил:

- Может, тогда я и сказал правду, но отныне правда лишь в том, что Джуниора убили.

Бобби с минуту молчал, обгоняя фургон, развозящий газеты, а затем тихо произнес:

- Лейтенант, я не согласен с тем, что Джуниор мертв, а его убийца все еще разгуливает на свободе. И сейчас это и есть главное.

***

Настроение у всех в офисе было подавленное. Кто-то прикрепил к экрану фотографию Джуниора Руиза как печальное напоминание о нем. Он смотрел на мир широко открытыми глазами, двадцатидевятилетний, хотя на фото и выглядел гораздо старше: взгляд у него был такой серьезный, что никто бы и не подумал, каким шутником он был на самом деле, если бы не общался с ним до его гибели. Вулф прошел в свой кабинет и, усевшись на вращающийся металлический стул, подумал, как глубоко презирает свой образ жизни.

Когда же он пришел к заключению, что город для него неподходящее место? На прошлой неделе, в прошлом месяце или в минувшем году? Ему осточертело быть мягко-желтым подбрюшьем прогнившей столицы, осточертело патрулировать целыми днями по грязным улицам, в то время как в ушах все время звучат мерзкие голоса выслеживаемых преступников. "Боже мой, - подумал он, - как же угораздило меня, молодого парнишку, выросшего в провинции Элк-Бейсин, в штате Вайоминг, очутиться в этой сточной канаве?"

Вулф прикрыл глаза. Он знал, почему упорхнул из Элк-Бейсина. По правде говоря, ему даже не хотелось и думать об этом. Реальность была такова, что теперь он находился здесь, и, черт подери, ему самому решать, как поступать дальше: жить в этой выгребной яме всю оставшуюся жизнь или... Что "или"?

- Лейтенант! - раздался голос вошедшего Бобби Коннора.

- Подожди, не сейчас.

Бобби вышел. Если посмотреть на Вулфа Мэтисона со стороны, можно заметить в его облике нечто необычайно грозное: высокие скулы, прямые черные волосы и какой-то странный разрез светло-коричневых глаз. Ну а кроме особых примет наиболее характерным для него было спокойствие, резко отличавшее его от всех остальных, с кем Бобби приходилось сталкиваться.

Вулф, медленно и глубоко дыша, обдумывал последние события. Кто же убил Аркуилло и, может быть, заодно и Джуниора Руиза? И что из этого следует? Конечно, можно просто предположить, что Аркуилло в темноте принял Джуниора за него, Вулфа, и подстрелил его. Но что же произошло на самом деле? Вулф мысленно представил себя в темном переулке, где кровь Джуниора Руиза окропила и его, и почувствовал, как аура убитого оставила в нем ложный следок, будто на него капнули чаем вместо слезы обманутой любовницы. И тут он понял, нет, он знал теперь наверняка, что Джуниора подстрелил не Аркуилло.

Тогда кто же? Что-то неясное мелькнуло в голове Вулфа. Расплывчатые очертания фигуры Бобби, тягучие, как сироп, противные, как дерьмо.

Кто же стоял и ждал в тени "Файерберда-87"? И каким образом, черт подери, эта тень умудряется скрыть от него ауру того, кто сидел в машине?

Ему вдруг стало ясно, когда он на мгновение увидел кровь, булькающую и льющуюся на гордое, как у матадора, лицо Аркуилло. Вот где нужно искать след!

Он попытался сосредоточиться, но ему мешали беспорядочные видения девушки, обезглавленной разъяренным бандитом. Она, безусловно, ни при чем, да и какой грех может перевесить столь жестокое убийство? В его сознании промелькнули открытые глаза Джуниора, похожие на медные центовики, уже ставшие черными; появился образ его жены (теперь уже вдовы), сразу догадавшейся - потому как жена любого "фараона" ожидает этого, - почему он появился перед дверью ее квартиры в столь ранний час. А самым ярким видением был тот жуткий, страшный огонь, вспыхнувший откуда-то изнутри Аркуилло.

Ему бы получше прислушаться к себе, к своему здравому рассудку, который сумеет подсказать, как далеко зашло его воспаленное воображение...

"Вот твой разум", - упрямо твердил один голос. "А вот твое бренное тело", - говорил другой. Причем второй голос старался заглушить первый.

Мысленно Вулф увидел себя юным, красивым и в то же время несколько испуганным, когда дедушка сводил свои ладони вместе с его ладонями. Вначале они, казалось, сдвигались медленно, а потом так быстро, что получался громкий хлопок. От этого звука Вулф даже подпрыгнул. Затем он явственно услышал знакомое позванивание звеньев металлического браслета на руке деда. На звеньях были выгравированы фигурки медведя, бизона, сокола и волка.

Дедушка улыбался, глядя на реакцию внука. Там, где он обитал, стоял смешанный, пьянящий запах трав и деревьев, отчего у Вулфа теперь слегка закружилась голова. Улыбка дедушки стала благожелательной. "Не веришь мне, - казалось, говорил он. - А зря. Вера, в первую очередь в себя, может прийти со временем". Он придвинулся еще ближе, и его длинные пальцы коснулись плеч Вулфа. Пальцы были сильные, Вулф помнил их силу, как помнил и многое другое из своего прошлого.

"А теперь успокойся, - сказал дедушка, пристально глядя на мальчика. - Нет, не так! Вот так. Успокойся, успокойся, не шевелись". Дед был высокий, статный и нисколько не грузный, хотя Вулф и считал его самым крупным мужчиной на свете. Возможно, внук обладал той же аурой, что и дед, а она у деда была довольно сильной. "Теперь слушай меня: скоро ты перестанешь ощущать свое тело. На время у тебя останется только способность мыслить и хаотично вспоминать события прошлых лет, доволен ли ты своим нынешним состоянием: бегаешь, носишься и никогда ни о чем не думаешь? Как ты можешь так жить? Только в состоянии полного покоя можно правильно мыслить и принимать верные решения. Думай о горах или о деревьях, о том, какие они спокойные и величавые. Когда ты станешь таким же спокойным, как горы или деревья, ты обретешь способность верно мыслить".

Немало времени потребовалось молодому Вулфу, чтобы понять и оценить напутствия деда. Для него, как, впрочем, и для его отца, был характерен подвижный образ жизни. Он увлекался игрой в прятки, в бейсбол, скачками, не раз испытывал свою выносливость и силу в марафонских заплывах по реке Винд-Ривер-Шошоне - все это стало для него очень важным воспоминанием о прошлом.

Вулф открыл глаза, очнулся от воспоминаний. Приснилось все это ему или его действительно зовет дед? Зовет для чего-то нужного, в этом сомнений нет.

- Мэтисон...

Вулф уставился на широкое черное лицо начальника полиции Джека Бризарда - по его мнению, человека крайне опасного. От маленьких желтых глазок Бризарда веяло холодом, будто от морозильника, хотя он и улыбался во весь рот своей заученной улыбкой, отработанной для телевидения или для того, чтобы притворяться доброжелательным. На это он был превеликим мастером. Бризард был крупным мужчиной, как ни посмотри; навис над Вулфом, будто великан-людоед над мальчиком с пальчик.

- Как дела-делишки?

- Прекрасно, шеф.

Ответ звучит нейтрально и в то же время многозначительно, ибо Бризард слишком занят, чтобы заходить и болтать по пустякам.

- Слышал, вы потеряли своего человека сегодня утром. Его ухлопали из его же служебного оружия. - Лицо Бризарда приобрело выражение лица строгого школьного учителя. - Думаю, подобные новости не следует сообщать прессе.

- Я передам ваш упрек вдове Джуниора Руиза.

Бризард оперся ладонями о стол Вулфа; руки его, похожие на телеграфные столбы, недвижно замерли.

- Слушай, ты, хитрожопый умник! Я ни от кого не намерен выслушивать подобные говенные ответы. Уже одного того, что моего парня ухлопали во время дежурства, с лихвой хватает, а тут еще его шлепнули из его же оружия, вонючка ты эдакая. Ты мое мнение знаешь. Эта смерть ставит нас в дурацкое положение. На нас и без того эти гражданские понавешали массу всякого дерьма, обвиняя в жестокости, расизме, взятках, а тут еще выплыло это поганое дельце.

- Разделяю вашу озабоченность, - сказал Вулф, цедя слова сквозь зубы.

- Да нет же, мать твою растак! Ты не можешь разделить, ты, Великий-Стрелок-Доставь-Их-Живыми-Или-Мертвыми.

Он оттолкнулся руками от стола и ткнул в сторону Вулфа указательным пальцем, похожим на сардельку.

- Может, у комиссара ты и ходишь в любимчиках среди белых, а что касается меня, ты не мой человек. Я за тобой давно слежу, Мэтисон. Теперь-то я тебя и подловил, чтобы намылить тебе холку, и могу выгнать в шею, а на твое место взять своих. У тебя есть мои люди?

- Вы же знаете, что в моей команде служит Сквэйр Ричардс.

- Один, - поднял Бризард указательный палец, будто определяя направление ветра. - Лишь один мой человек в команде. А сколько в ней всего народу?

- Шесть, как все говорили, - с оттенком сомнения назвал Вулф цифру, хотя прекрасно знал, что Бризарду очень нравилось обыгрывать такие данные.

- Один из шести, Мэтисон! Разве это справедливо по отношению к афроамериканцам? Совсем даже несправедливо, мать вашу!..

- Но я же подбираю лучших людей, шеф, вы ведь знаете.

- Я знаю только то, что ты гонишь дерьмо собачье, а комиссар глотает эту дрянь, - заорал Бризард. - Но меня не проведешь. У меня есть двое отличных парней - Вашингтон и Уайт, они только и ждут того, чтобы влиться в твою команду. Чтобы не было неравенства.

- Я знаю их обоих, - ответил Вулф. - Один дважды проваливался на экзаменах по специальности, а другого, я слышал, засек начальник районной полиции на вымогательствах у лавочников.

- Брехня это все. Подняли тут шум...

- Результаты экзаменов по специальности фиксируются в послужном списке. А начальник Уайта - мой приятель. И я знаю, кто запугал его и заставил прикрыть дело о вымогательствах, - сказал Вулф и откинулся на спинку стула. - Ко всему прочему, штаты у меня заполнены.

Желтые глазки Бризарда потемнели.

- Разумеется, Мэтисон! Но ведь здесь всякое бывает, и, когда что-то случается, разгребать говно зовут меня. - Он с презрительной усмешкой посмотрел на Вулфа. - Кто знает? Может, я как раз и выжидал, когда Руиз накроется.

И, не дожидаясь ответа, он повернулся и вышел из кабинета. Вулф, глядя на удаляющуюся массивную фигуру шефа, с облегчением выдохнул воздух. Он подозревал, что начальнику полиции, продажному, как и мэр, и члены городского совета, и все прочие заправилы города, не нравится тот факт, что он подчиняется непосредственно комиссару Хейсу Уолкеру Джонсону. Ему, надо полагать, не давала покоя мысль, что Вулф ему не подотчетен.

Нет нужды говорить о том, что зловещие расистские симпатии Бризарда не были известны ни комиссару, ни мэру. Перед ними он прикидывался беспристрастным третейским судьей, этаким спокойным, благоразумным и рассудительным. Скользкий как угорь, он мог долго сидеть тихонько и выжидать, пока о нем не забудут, а потом при удобном случае внезапно выскочить как черт из табакерки и запугать, кого ему нужно, до полусмерти.

Вулф встал из-за стола и долго смотрел на фотографию Джуниора Руиза, прикрепленную к экрану.

- Снимите карточку, - отрывисто приказал он, потому что она зримо напоминала, как много еще предстоит сделать.

Даже теперь, когда Аркуилло больше не существовал, вонючее дело его отнюдь не было закрыто. Наоборот, работы оставалось непочатый край.

И впервые Вулфу стало невыносимо горько думать об этом.

***

Занимаясь в свое время японской борьбой айкидо, Вулф выработал в себе умение приводить в соответствие друг с другом состояние духа и состояние тела и приобрел навыки восстановления внутреннего спокойствия, столь необходимого для того, чтобы трезво оценивать обстановку, а потом и правильно действовать. Будучи по своей природе человеком подвижным, он остро нуждался в возможности давать своей энергии выход. В то же время ему требовалась и дисциплина, с тем, чтобы знать, когда нужно замереть, а когда применить взрывное действие.

Такую самодисциплину он выработал, занимаясь айкидо и постигая премудрости управления духом и телом, в результате чего познал форму внутренней энергии, циркуляции сил человека, которые можно применять против противника. Суть боевого искусства заключалась для Вулфа не в том, чтобы пробивать кулаком бетонную стену, а чтобы использовать на практике полученные знания и навыки: уметь быть спокойным, как горы, уметь поставить себе на службу внутреннюю энергию, обуздать в себе элементы хаоса и беспорядка.

Занимаясь айкидо, он выработал привычку не оставлять ни единого вопроса без ответа, научился не уставать, как бы тяжело ему ни приходилось работать. Вулф прошел суровый курс изучения движений централизации длинных выпадов и уверток, иначе говоря, тройных функций дисциплины самообороны. Айкидо отшлифовала в нем до автоматизма умение находить во время атакующих действий пути уклонения от возможной контратаки, ставя противника в такое положение, когда его энергия и сила расходуются впустую.

Выйдя как-то из своего кабинета, Вулф стал приглашать сослуживцев побороться с ним на балконе зала, где он соорудил дощатый помост. Поскольку одни из них только что освободились от ночного дежурства, а другие собирались с минуты на минуту начать рабочий день, ему удалось соблазнить лишь троих - Бобби Коннора, Сквэйра Ричардса и Трехразового Тони.

Трехразового Тони вообще-то звали Тагнэйл, но, поскольку он с детства заикался, никто его так не называл. Он был сильным, но импульсивным мужчиной, и не составляло никакого труда завести его. Он обладал силой и выносливостью, пожалуй, не меньшими, чем Вулф, но тот в конце концов обошел его, применив ложный выпад вправо. Тони попался на финт, ухватив Вулфа за рубашку и поневоле подавшись вперед, а Вулф, применив в этот момент двойной тенкан, повернул его сначала вправо, а затем, когда тот на мгновение потерял равновесие, перекинул влево. При этом он ухватил Тони за правую руку своей левой и, пригнувшись, перекинул его через себя и уложил на обе лопатки.

Сквэйр Ричардс, чернокожий здоровяк, похожий на докера, обладал гибкостью пантеры. Массивность его фигуры вводила в заблуждение. В беге он мог обойти любого из "оборотней", за исключением разве что Вулфа. Сквэйр очень любил бороться и легко укладывал даже таких соперников, которые так или иначе подбирали к нему ключик и в результате знали, как победить его. Вулф возился с ним минут десять, пока до Сквэйра не дошло, что соперник устал. Тогда Сквэйр решил воспользоваться своим преимуществом и захватил правую руку Вулфа в замок, чтобы лишить его подвижности.

Вулф выжидал до последнего и в самый критический момент перенес центр тяжести на левую ногу. Этот прием вынудил Сквэйра тоже переместиться влево. По инерции он перегнулся вперед, невольно подняв руку Вулфа над своей головой. Вулф немного пригнулся, моментально переместил центр тяжести на правую ногу, подлез под Сквэйра, опустился на левое колено и, взяв сзади его руки в захват, резко нырнул вперед. Ноги Сквэйра отделились от пола, и он полетел через голову противника прямо на помост, где и был припечатан на месте.

Бобби представлял собой совершенно иной тип борца. Ростом он был пониже Вулфа, зато серьезно продумывал свою тактику, применяя комбинации, позволявшие ему побеждать даже более сильных по сравнению с ним противников. Вулф справился с ним, применив игасуо - первый и самый простой прием единоборства: ваяв в захват левую руку Бобби и перекинув его через свою голову, он поставил его на колени.

Потом Вулф потратил целый час, объясняя троице, почему и как он сумел использовать их слабости и победить. Стоя под душем, он почувствовал голод и уже было собрался пригласить Бобби позавтракать, как вдруг раздался звонок от комиссара, вызвавшего его на беседу.

- Я не в офисе, - уточнил комиссар. - Приходи ко мне домой в кирпичный особняк, но только не через парадный подъезд. Иди через запасной вход, которым я пользуюсь, когда хочу удрать от репортеров. О нем никто не знает, кроме старших офицеров, ну и ты отныне можешь им пользоваться.

Вулф и Бобби сели в неприметную желтую машину "оборотней" без опознавательных знаков полиции, с крышей, покрытой специальным инфракрасным составом. Это позволяло без труда обнаруживать автомобиль с вертолета. Идею подал в свое время Вулф и уже по меньшей мере дважды благодарил себя за это. Нововведение, надежно обеспечивающее связь с вертолетами полиции и совершенно невидимое глазу, обеспечило ему поимку нескольких преступников.

Бобби вел машину, а Вулф сидел и гадал, для чего его вызвали. Обычно, если комиссар хотел, чтобы Вулф занялся каким-то конкретным делом, ему в офис приходил телефакс. Личные же встречи случались весьма редко. Судя по всему, эта мысль занимала сейчас и Бобби, потому что он вдруг сказал:

- Может, речь идет об убийстве какой-нибудь важной шишки, а может, и с политикой что связано, раз уж комиссар лично хочет дать указания.

Кирпичный особняк комиссара находился на Восточной 80-й улице. Он занял его по распоряжению мэра Джеймса Оливаса, когда тот переманил Джонсона в Нью-Йорк из Хьюстона. Вулф велел Бобби свернуть в боковую улицу за квартал до намеченной цели и припарковаться там, не выставляя на машине знака "По служебным делам полиции": так распорядился комиссар. Встреча, несомненно, будет проходить в обстановке строгой секретности. Недаром ведь Джонсон собирается приехать на службу попозже.

Вулф повел Бобби к входу в цокольном этаже, выложенном камнем спокойного серого цвета. Черная металлическая дверь, как и сказал комиссар, была притворена, но не заперта, и они вошли внутрь. В глубине небольшого помещения виднелась вторая такая же дверь; миновав ее, они пошли по длинному прямому слабо освещенному коридору без окон, в котором приятно пахло дорогим табаком и обивкой из какой-то плотной ткани.

В конце коридора находилась массивная деревянная дверь, застекленная сверху матовым с гравировкой стеклом, сквозь которое невозможно было разглядеть, что делается снаружи.

Вулф открыл дверь, и они очутились в саду, где росли несколько английских платанов - без листьев в эту пору - и какой-то вечнозеленый кустарник. По периметру сада стояли белые деревянные ящики для рассады, повернутые так, чтобы ранний солнечный луч мог коснуться их содержимого.

В дальнем углу видна была ограда из сетки высотой примерно в двенадцать футов. Значит, где-то и калитка. Но поскольку Джонсон не объяснил, где она, Вулфу пришлось немного потрудиться. Они вошли - сначала Вулф, за ним Бобби - и оказались на заднем дворе дома комиссара полиции. Под аккуратно подрезанными вечнозелеными дубами росли кусты белой акации. За ними стену четырехэтажного дома обвивала своими шишковатыми стеблями старая глициния.

Здесь, позади особняка, их уже ожидал Хейс Уолкер Джонсон. Он поманил Вулфа и Бобби рукой, и они пошли к нему прямо по пожухлой траве, а не по посыпанной гравием дорожке. Комиссар был невысоким мужчиной с кривоватыми ногами, светло-коричневой кожей и черными родниками на щеках, у него были небольшие любознательные глаза и благожелательная улыбка, сразу располагавшая к нему если не латиноамериканцев, то уж англосаксов наверняка. Большую роль тут, видимо, играл цвет кожи, а не его манеры. В темном костюме и в белой рубашке с галстуком в полоску он выглядел довольно респектабельно.

Он провел их на кухню, залитую солнцем и такую домашнюю, с таким очаровательным интерьером, какой, наверное, не под силу создать ни одному дизайнеру.

- Хорошо, что пришли, - сказал комиссар, как будто пригласил их в гости, а они могли отказаться и не прийти.

- Слышал, что вашего парня ухлопали. Очень сожалею, - сказал он и добавил, не дожидаясь ответа:

- Хорошо, что хоть Аркуилло наконец-то свернули шею.

Он жестом указал им на стол из темного дерева, стоявший в углу кухни. На столе стояли холодные и горячие блюда. Комиссар знал, что его герои только что сменились с дежурства, и поэтому позаботился приготовить для них завтрак.

За завтраком Вулф вспомнил, что никому не говорил о странном огне, вспыхивавшем на лице Аркуилло. Он приказал тогда Бобби, прекрасно видевшему все это, не упоминать об огне в отчете и никому о нем не рассказывать. Теперь же он настолько увлекся завтраком, что ему не хотелось задумываться над тем, почему он отдал Бобби такое распоряжение.

Восседая во главе стола, как добропорядочный отец семейства в День благодарения, Джонсон, желая показать свое гостеприимство, без устали подкладывал гостям угощение.

- Наливайте сами себе сок и кофе. А может, угостить вас крепким бразильским?

Вулф заметил, что себе он налил двойной крепкий кофе, а к еде даже не притронулся. Минут десять комиссар позволял им расхваливать завтрак, потом перешел к делу.

- Я лично очень рад, что вся эта заваруха с Аркуилло наконец-то закончилась, - начал он, - потому что то, о чем я сейчас вам скажу, дело первостепенной важности.

Он передал Вулфу папку с бумагами и продолжал:

- Кто-то минувшей ночью прикончил Лоуренса Моравиа, да еще прямо в его офисе. Проник через его хваленую охрану, сделал свое дело и смылся, не оставив следов. Мы тут с вами беседуем, а в это время идет вскрытие.

Кивнув на папку, он спросил:

- Скажите мне, какие будут соображения по этому поводу?

Джонсон не спеша выпил три чашки кофе, пока Вулф в Бобби знакомились с документами, содержащимися в папке. Теперь они имели какое-то представление об убитом.

Лоуренсу Моравиа не исполнилось еще и двадцати пяти, а он уже слыл в Нью-Йорке необычным человеком. Его родители-иммигранты так и не научились свободно говорить по-английски и жили в Бруклине. Все, чего он достиг, было результатом его собственных усилий. Он самостоятельно сколотил целую империю по купле-продаже недвижимости, успешно конкурирующую с компаниями Хелмслейсов и Каликоусов.

Потом, когда в стране начались трудности, Лоуренс Моравиа поступил весьма своеобразно: вместо того чтобы продолжать операции с городской недвижимостью на неумолимо сужающемся рынке, он воспользовался внезапным снижением налогов и вложил солидный капитал в строительство жилых домов для Нью-Йоркцев со средним достатком, чем оказал городу неоценимую услугу. Моравиа смог провернуть эту операцию отчасти благодаря выгодным торговым сделкам с японцами. Несколько лет он прижил в Токио, изучая вопросы жилищного строительства и методику менеджмента, и вплоть до самого смертного часа продолжал курсировать между Нью-Йорком и Токио по текущим делам и поддерживать сложные и непонятные отношения с японцами, столь ценимые ими и немаловажные для них.

Резкое разделение населения Нью-Йорка на богатую элиту и обнищавшие слои, происходившее в восьмидесятые годы и в начале девяностых годов, заканчивалось из-за отлива из города жителей со средним достатком. Они не могли больше мириться с ростом арендной платы за жилье, налогами и высокой стоимостью коммунальных услуг, боялись жить по соседству с мрачными, запущенными кварталами, переполненными бездомными бродягами и торговцами наркотиками, сбивающими подростков с истинного пути.

Моравиа пытался изменить положение и уже добился немалых успехов, и вот минувшей ночью его нашли мертвым в его же офисе, расположенном на последнем этаже принадлежавшего ему небоскреба на Пятой авеню. Он получил две пули в затылок из девятимиллиметрового пистолета. Баллистическая экспертиза еще не закончилась, но уже было ясно, что убийство совершено в классическом стиле и что сделал это профессиональный убийца по тщательно разработанной схеме. Орудие убийства пока не найдено, не обнаружено никаких отпечатков пальцев, кроме отпечатков самого убитого, его помощника и секретарши. Охранники Моравиа, обнаружившие его труп, действовали аккуратно и ни к чему не прикасались. При беглом осмотре единственной необъяснимой странностью показалось то, что щеки у Моравиа почему-то румянились. Но это же Нью-Йорк, а в нем все могло быть, и спустя некоторое время ничто уже не казалось странным.

Бобби еще не закончил читать последнюю страницу, как Вулф сделал первый вывод:

- Должны быть еще кое-какие материалы, иначе вы передали бы мне все, что здесь написано, просто по факсу.

Хейс Джонсон поставил чашку на стол и ответил:

- На первый взгляд этот малый должен быть просто золотым - да он таким, думаю, и был. Может, он для нашего города и много чего полезного сделал, гораздо больше, чем кто-либо другой, но что-то несъедобное он слопал, а переварить не сумел. Утром мне звонил главный судмедэксперт и сказал, что уже в результате предварительного обследования выяснилось, что Моравиа загнулся, видимо, не от выстрелов в голову. Сейчас эксперт делает какие-то сложные пробы на токсикологическое отравление.

Комиссар тяжело вздохнул и продолжал:

- В любом случае, все это не наверняка. Я хочу, чтобы ты, Вулф, выяснил все, что произошло до того, как этому парню влепили в затылок, и если ты не выяснишь это сразу же, то, поверь мне, будет большой скандал. Попросту говоря, если Моравиа был всего лишь исполнителем, то его тесные связи с высокопоставленными чинами Нью-Йорка могут потрясти до основания всю экономику города. Если же признать, что Моравиа был просто делягой, то его темные делишки наверняка навесят на нас, и мы уж, как пить дать, долго от них не отмоемся. Тогда дельцы отзовут свои капиталы из строительного бизнеса города, а это может стать мощным толчком к панике. Мы такого позволить не можем. Дело выживания нашей экономики всецело в руках этих людей.

Бобби просмотрел последнюю страницу досье, и Вулф снова откинулся на спинку стула. Комиссар взял папку из рук Бобби. Глядя, с какой серьезностью Джонсон относится к документам, Вулф догадался, почему их содержание не передали по факсу.

- Короче, вы хотели бы прикрыть это дело, - предположил он.

- Наоборот, я хочу размотать его, - ответил комиссар, внушительно подняв руку. - Делай что хочешь, Вулф, но докопайся до дна. Однако мне не хотелось бы, чтобы репортеры пронюхали что-нибудь насчет этого грязного белья.

Часы на его руке пискнули, и он посмотрел на время:

- Через пять минут у меня совещание. Есть просьбы? - спросил он, выходя из-за стола.

- Мне нужна бригада маляров, - сказал Вулф. - Осточертело глядеть на стены офиса, заляпанные кровью.

- Придут, - ответил Джонсон. - Позвони мне сейчас же в приемную и...

- Нет, - возразил Вулф, сверля комиссара взглядом. - Завтра утром. Это - во-первых, а еще я не вправе направлять заявки непосредственно вам. Лучше распорядитесь сами.

- Ладно, сделаю, - согласился комиссар.

Телегеничная улыбка на его лице почти перевесила хроническую озабоченность в глазах.

- Размотайте это дело быстренько и аккуратненько; лично все осмотрите и проверьте, тогда нам всем и дышать легче станет.

Уже на улице, куда они вышли тем же путем, каким и вошли, Бобби, усаживаясь за руль машины, спросил:

- Как ты считаешь, что на самом деле произошло?

Он завел мотор и включил отопление салона.

Вулф ответил не сразу и подумал, что как-то равнодушно отнесся к мнению Джонсона, это его встревожило. Еще с месяц назад вопрос этот представлял бы для него трудную головоломку и он немало поломал бы голову, прежде чем найти разгадку. Теперь он был в недоумении, что же такое случилось с ним - уж не спятил ли он? Все нью-йоркские полицейские добивались тех полномочий, какими наделили его. Его регулярно вызывал к себе не только главный городской прокурор, но и генеральный прокурор штата, и оба они с почтением обращались с ним, будто он был их духовным наставником, советуя им, как добиться суровых приговоров наиболее опасным и жестоким преступникам. Короче говоря, о встрече с ним мечтали все работники правоохранительных органов. Ему пришлось немало потрудиться, чтобы добиться такого почета и привилегий. Но вот теперь, когда ему поручено конкретное дело, он начинает понимать, что ему на это дело наплевать.

Что же такое с ним происходит? Может, он переутомился и нужно немного поспать? Охота на Аркуилло закончилась. Преследуя его, он тридцать шесть часов подряд не смыкал глаз. Теперь бы только поспать.

- Давай сначала заглянем к Моравиа домой, - предложил он Бобби, когда тот включил скорость.

- Но его же пришили в офисе.

- По-моему, лучше сперва познакомиться с личностью убитого у него дома, а потом уже ехать на место преступления, где, по всей видимости, и следов-то никаких нет.

***

Квартира Лоуренса Моравиа находилась на последнем этаже нового высотного дома, построенного им же на улице Сентрал-Парк-Саут. Здание предназначалось для проживания в нем арабов и японцев. Его апартаменты занимали целый этаж.

- Господи, боже мой! - воскликнул Бобби, когда одетый в униформу привратник провел их в комнаты. Вулф не сказал ни слова - все было сказано в возгласе Бобби. Дом был самой высокой категории, хотя кое-что в нем и недотягивало до этого. Апартаментам Моравиа, казалось, конца-края не будет. Они переходили из комнаты в комнату, и все они были обставлены предметами роскоши в изысканном вкусе и выходили окнами на южную половину Манхэттена. Глядя из этих комнат, Вулф подумал, что можно почти убедить самого себя, что Нью-Йорк такой же сверкающий и величественный, каким и кажется на открытках с панорамой города, что в нем не совершается никаких чудовищных преступлений, на которые натыкаешься, едва высунешь нос на улицу. Даже вой полицейских сирен не доносится до живущих так высоко над землей. Однако самому Вулфу такая панорама изрядно надоела: он уже предостаточно насмотрелся всяких картин хладнокровных, страшных преступлений, совершенных на верхних этажах небоскребов.

Бобби провел рукой по дорогому гобелену, которым была обита тахта, и произнес:

- Не знаю, как ты, но я не отказался бы и от десятой части тех денег, которые этот малый всадил в обивку мебели.

Вулф посмотрел из окна на мерцающие вдали башни Манхэттена. Зловонный воздух Эль-Баррио, казалось, остался на другой планете.

- Внимательно смотри, что здесь может подвернуться, а я пройду в дальние комнаты, - наказал он своему детективу.

По комнатам Вулф ходил совершенно бесшумно. Они имели такой изысканный вид, что казалось, будто в них никто даже и не жил. Во всем проявлялись гармония и совершенство - в подборе цвета, рисунков и узоров, стиле мебели. Сколько же деньжищ ухлопано на обстановку и обустройство таких роскошных апартаментов! Но все же на квартиру скорее можно любоваться, чем жить в ней. У Вулфа создалось впечатление, что он смотрит видеофильм, вероятно, рекламный, предназначенный специально для того, чтобы выудить у него с таким трудом заработанные деньги.

Он попытался мысленно представить себе Лоуренса Моравиа, слоняющегося по этим апартаментам. Что он поделывал здесь, подходил ли он к этому прекрасно отполированному, декорированному узорами столику из красного дерева? Капал ли он мороженым на этот стилизованный, но неудобный стул, обтянутый дорогим материалом по 250 долларов за ярд? Стряхивал ли он волосы и перхоть в эту ручной работы раковину из нефрита от Шерла Вагнера? И кто, наконец, занимался здесь уборкой? Это же работа для Геракла.

Спальня хозяина показалась Вулфу размером с половину футбольного поля. Впрочем, как и в других комнатах, в ней было множество разных миниатюр, написанных художниками, имена которых - от Флавиана до Левитана - ничего ему не говорили. Как, впрочем, и их работы. У окна, обращенного на север, откуда открывался вид на голые деревья в Центральном парке, располагался небольшой бар с прохладительными напитками, а около него - на фоне центра мрачного Манхэттена - висел большой скелет.

Вулф вошел в бар и посмотрел в окно. Что Лоуренс Моравиа хотел бы видеть, когда вглядывался в струи дождя за окном? Может, когда он был не один, он ни о чем и не думал?

Выйдя из бара, Вулф подошел к кровати, лег и вытянулся на ней. Кровать упиралась в голую стену, а не в окно с живописным видом. Почему? Но прежде чем начнут вырисовываться обстоятельства убийства, необходимо, как всегда, определить психологические контуры жертвы. Когда не знаешь, что для погибшего было важнее всего, все исходные данные не имеют значения или, что еще хуже, могут повести следствие по ложному пути.

На что же все-таки любовался Моравиа, лежа в этой постели?

Вулф встал с постели и посмотрел на голую стену. На ней не было ничего примечательного, что резко отличало ее от других изукрашенных стен в этой комнате, будто кто-то тщательно протер ее по какой-то неизвестной причине.

Между стеной и кроватью стоял маленький столик, а на нем - какой-то электронный прибор. Вулф включил его. Это оказался телевизор "Шарп" плоского изображения, отбрасывающий проекцию на гладкую стену. Ниже - видеомагнитофон и плейер. Вулф нагнулся и взял наугад с полдюжины лазерных видеодисков. "Глаза без лица", "Империя страсти", "Девушка в униформе", "Маска", "Психопат", "Женщина в дюнах"... Судя по всему, это были любимые видеозаписи Моравиа. Вулф смотрел некоторые из этих фильмов или же читал краткие аннотации к ним, написанные на коробках. Всех их объединяла эксцентричная тема раздвоения личности или же изощренного секса. "Довольно-таки необычная домашняя фильмотека", - подумал он. И от увиденного ему стало гораздо легче представить себе внутренний мир Лоуренса Моравиа, чем просто на основании справок в полицейском досье.

Вулф подошел к занимающему целую стену гардеробу Моравиа и раздвинул застекленные створки.

Костюмы от Бриони и Армани, рубашки ручной работы от Аскот Чанга, вешалки от Комми де Гарсона, галстуки от Сулка и Франка Стелла. Вулф в возбуждении остановился передохнуть. У него создалось впечатление, будто он рассматривает гардероб двух разных мужчин: одного - строго консервативного по своему складу, а другого - безалаберного модного повесы. Он тут же подумал о тематике раздвоения личности в видеофильмах, которые Моравиа, судя по всему, больше всего любил смотреть. Он явственно ощущал теперь его дух.

Продолжая осмотр, он нашел несколько японских кимоно, украшенных вышитыми с тонким вкусом эмблемами японских феодалов: журавликами, пионами, соснами, извилистым руслом струящейся реки. Что-то еще почудилось. Но что?

Казалось, будто дрожит и трепещет некий фантастический образ и, как легкий ветерок, шевелит шелковую ткань; поэтому Вулф обернулся назад, пытаясь определить, что бы это могло быть. Рука его непроизвольно потянулась к кольту, и он вынул его из кобуры.

Он обошел и внимательно еще раз осмотрел все стены и углы спальни, заглянул даже в расположенную рядом ванную, отделанную мрамором. Ничего подозрительного он не заметил. Что же тут не так? Может, он чего-то не видит? Или это всего лишь игра воображения? Он прикрыл глаза, но не плотно, не до конца, а так, чтобы мерцающий свет все же проникал сквозь прищуренные веки.

Он четко представил себе вдруг Лоуренса Моравиа, представил дуло пистолета, нацеленное на его затылок. Но борьбы он не увидел, не почувствовал бешеного биения сердца. По сути дела, ничего не было: ничего не излучалось, не чувствовалось ауры, не появлялось никакого лица, причастного к убийству. И снова он вспомнил, как стоял на коленях возле тела Джуниора Руиза и твердо знал, что его убил не Аркуилло. Однако обнаружить ауру убийцы так и не смог и ничего, кроме холодной змейки, скользящей в животе и настоятельно требующей внимания, не ощущал.

Итак, комиссар сказал верно: две пули попали в голову Моравиа, когда его мозг уже не функционировал. Так кто же все-таки убил его и зачем? Почему всему этому придан вид, будто на него напало несколько человек? Из какого общества появился его убийца: из изысканного, одевающегося у Бриони и устраивающего деловые ленчи в ресторане "Четыре сезона", или же из сумрачного мира сексуально озабоченных, как в фильме "Империя страсти"? У Вулфа не возникло никаких четких сигналов на этот счет, но инстинктивно он все же склонялся к тому, что убийство как-то связано с сексом.

Он вернулся в спальню. На минутку задержался у задней стенки гардероба. Вновь проверил костюмы, внимательно рассмотрел кимоно и опять почувствовал слабое, но все же заметное дуновение ветерка. Он машинально приложил ладонь к шелку кимоно - ткань трепетала. Отодвинув их в сторону, Вулф более отчетливо почувствовал движение воздуха. Опустившись на колени, он обнаружил то, чего не заметил раньше: позади кимоно сквозь узкую щель пробивался тусклый свет.

Приложив к щели ладони, он четко ощутил, как поступает воздух, и понял, что заставляло шевелиться края кимоно. Он нащупал почти незаметную дверь в задней стенке гардероба и открыл ее. Нагнувшись, вошел и очутился в маленькой комнатке, размером не больше монастырской кельи. В одном ее углу на полу лежала циновка из тростника, у противоположной стены находилось старинное трюмо, рядом стояла хибачи - японская жаровня из меди и дерева. Потухшие угли свидетельствовали о том, что ею не так давно пользовались. На жаровне лежали настоящий боевой рыцарский шлем и пара длинных замшевых перчаток, на другой стене висел старинный восточный ковер. В комнате не было ни окон, ни дверей. На стенах висело множество крупных черно-белых фотографий, многократно увеличенных и мастерски отпечатанных - настоящие произведения искусства. На всех фотографиях изображался процесс фиксирования женщины, совершения с нею полового акта.

Обнаженные женские формы - именно формы, а не тела, поскольку лиц не было видно: в объектив фотоаппарата они не попадали, - были сплошь искусно обвязаны шнуром. Не только руки и ноги, но и грудь, и живот, бедра и лодыжки. Свет и тени на фотографиях любовно ласкали обнаженную плоть, придавая ей новое качество в трехмерном измерении и вызывая непонятную тоску по образам, будто в этой гротескной плоти было скрыто нечто запретное, что вызывает жгучее желание познать его. Все фотографии были преисполнены эротического либо порнографического смысла в зависимости от того, с какой точки зрения их толковать. Но в любом случае это были удивительные фотографии. Вызывали ли они чувство тревоги или же просто были возмутительны? Вулф подумал, что, все без исключения, они могут вызвать эти два чувства одновременно.

Однако столь мрачные садистские и мазохистские элементы фотографий Вулф воспринимал лишь отчасти - для будущего анализа. Сейчас ему надо было сосредоточиться на объекте, находящемся в центре комнаты.

Там громоздилась скульптура женщины высотой в восемь футов. Вблизи же в темноватой тесной комнатке она казалась еще более массивной. Сделана она была из какой-то материи - шелка, как заметил Вулф, почти не было - и черных кожаных ремешков, прикрепленных к скрученным листам отожженного железа.

Подобно фотографиям, скульптура вызывала восхищение и в то же время тревогу, как это бывает во время какого-нибудь бедствия, когда в душе человека пробуждаются его низменные инстинкты.

На маленькой медной пластинке, прикрепленной к скульптуре, было выгравировано название: "Искусство или смерть". Но Вулф подумал, что применительно к Лоуренсу Моравиа тут больше подошло бы название "Искусство и смерть".

Он нагнулся пониже, чтобы внимательнее разглядеть пластинку, и, обнаружив под фигурой воткнутый маленький белый листок бумаги, легко вытащил его. Это был счет за скульптуру, присланный совсем недавно - всего неделю назад. Наверху бланка стояло название картинной галереи - "Алфабет-Сити", - расположенной в Нижнем Ист-сайде. Он сложил его и сунул в карман.

***

Взяв неприметную служебную машину без опознавательных знаков полиции, Вулф поехал к Морнингсайд-Хайтсу и остановился на Бродвее, поблизости от 116-й улицы, там, где стоянка запрещалась.

Находясь в доме Моравиа, он сказал Бобби:

- Я должен ехать, а ты возвращайся в офис и проинструктируй Тони. Пусть он едет в морг, а по возвращении расскажет обо всем, что узнает там. Встретимся здесь же в девять вечера.

На этот раз он выставил на приборном щитке автомашины знак "По служебным делам полиции" и направился к городку Колумбийского университета. Ему нравилось обилие игровых площадок, заросшие плющом стены, узкие тропинки, пахнущие кирпичом и книгами, не в последнюю очередь оттого, что здесь преподавала Аманда.

На пути к старинному зданию из красного кирпича, где она работала, Вулф вспомнил, как с год назад они впервые встретились. Аманда попалась ему на глаза, когда второпях шла по городку, прижимая левой рукой кипу тетрадей. В правой руке она несла потрепанный кожаный кейс. В тот раз он приехал в университет для расследования дела об убийстве и изнасиловании двух студенток, причем результаты вскрытия уже подтвердили предварительное заключение. Он пошел было за Амандой в учебный корпус, но какой-то студент не впустил его. Через несколько минут ему пришлось показывать в канцелярии факультета полицейский жетон, и тогда ему дали всего лишь расписание занятий профессора Аманды Пауэрс. Только после визита к самому декану, которого бульварные газетки называли монстром Морнингсайд-Хайтса, он получил наконец разрешение пройти и переговорить с Амандой. Он дождался конца семинарских занятий в" когда она выходила из аудитории, как бы невзначай столкнулся с ней в дверях.

Чтобы загладить, как он выразился, свою вину, он пригласил Аманду на чашку кофе. Вулф помнил даже сорт кофе и вкус пирожков, купленных в ближайшем ресторанчике, помнил их веселый смех и шутки. Она удивила его. Хотя ее внешность и была привлекательна, он предполагал, что она должна быть заумным академическим сухарем. Вместо этого оказалось, что она любит шутку, с ней легко говорить на всякие отвлеченные темы. Она не боялась критиковать университетские порядки, из-за чего постоянно конфликтовала с деканом факультета, но ей все сходило с рук, так как она была любимицей студентов.

Сейчас он прошел прямо в аудиторию, сел в последнем ряду и стал слушать, как она читает лекцию об обязанностях средств массовой информации перед обществом. Аманда имела степень доктора философии по социологическим вопросам и с интересом следила за новостями в этой области. О ее умении живо и доходчиво объяснять свой предмет красноречиво говорил тот факт, что в начале каждого семестра больше всего студентов записывалось на ее курс. Вулф прежде частенько думал, что Аманда слишком умна, чтобы посвятить свою жизнь преподавательской работе, но когда поприсутствовал на ее семинарах и собственными глазами увидел, как она умеючи пробуждает у студентов интерес к науке, то поневоле изменил свое суждение.

Аманда была женщиной среднего роста, блондинкой. Ее светлые коротко подстриженные волосы едва касались прямых плеч. У нее был большой смеющийся рот, пытливые серые глаза и великолепная фигура, о которой мечтают большинство нью-йоркских женщин. Когда они в первый раз встретились, он решил, что ей только-только исполнилось тридцать, и немало удивился, узнав впоследствии, что она на целый десяток лет старше. Она жила в одном из университетских жилых корпусов в Морнингсайд-Хайтсе, в довольно приличной квартире с высокими потолками, с окнами, выходящими на юг и на запад. Но Вулфу не нравились кварталы, расположенные по соседству с университетским городком. Несмотря на предпринятые в восьмидесятые годы попытки как-то облагородить беспокойных соседей, те продолжали скатываться вниз, создавая криминогенную обстановку.

Семинар кончился, студенты неспешно покидали аудиторию. Задать вопросы Аманде выстроилась целая очередь, но она, заметив вставшего со своего места Вулфа, извинилась перед студентами и пошла прямо к нему по центральному проходу.

Улыбнувшись, она взяла его под руку и, счастливо заглядывая ему в лицо, повела к двери. Он набросил ей на плечи пальто. Небо к этому времени прояснилось, немного потеплело, намечалась хорошая погода, без дождя, что было большой редкостью в феврале.

- Какая приятная неожиданность, - прижалась к нему Аманда и, как только они скрылись с глаз студентов, поцеловала его. - Я почему-то думала, что ты все еще нежишься дома в постели.

- Единственная постель, в которой я хотел бы сейчас понежиться, это твоя, - ответил Вулф.

Она рассмеялась и, когда они поравнялись с кирпичной стеной, увитой плющом, ускорила шаг и сказала:

- Вот туда я тебя и веду.

***

- Это, должно быть, самый старый танец в мире, - шепнула Аманда.

Сквозь старинные жалюзи пробивался бледный и густой, как молоко, свет, слабо освещая их обоих. В полумраке белела ее грудь, мягко вздрагивал упругий живот. Вулф целовал тело Аманды в унисон с биением ее сердца. Она стояла на цыпочках, колени ее подгибались, она вся замерла и трепетала - что называется, лед и пламень. Аманда нашептывала Вулфу слова, которые были понятны лишь ему. Бедра ее придвигались к нему все плотнее, она закусила губу, испытывая жгучее желание продолжать этот танец. Потом ей нестерпимо захотелось еще большего, она опустилась на полную ступню и позволила ему войти в себя. Ноги ее буквально подкосились, и она, чтобы удержаться, ухватилась за него. Соски, сделавшись совсем твердыми, приподнялись. Вулф взял поочередно в рот одну грудь, потом другую, и начал нежно посасывать их. Аманда от вожделения страстно задышала.

Он приподнял ее и медленно повернул спиной в себе. Аманда прогнулась, плотно упершись ему ягодицами в пах. Вулф охватил ее одной рукой за талию, а другой обнял тугие груди. Ноги Аманды сами собой раздвинулись, и она обхватила лодыжками его под коленки. Затем, опустившись немного вниз, стала тереться разгоряченной влажной плотью о его член, при этом она руками ласкала его тело до тех пор, пока не почувствовала дрожь и содрогание его крепких мускулов. Тогда Аманда резко изогнулась, приподнялась немного, и горячая мужская плоть вошла в нее. Сладостная волна прокатилась по всему телу огнем.

Она извивалась, постанывая и закрыв глаза; голова ее откинулась назад, на его твердое плечо, а он то приподнимал, то опускал ее, снова и снова с наслаждением входя в нее, что она могла ощущать еще и кончиками своих пальцев.

- О боже!..

Она услышала возглас, непроизвольно вырвавшийся у нее. Это был как бы и не ее голос, а голос, замешенный на боли и восторге.

- Еще, еще, продолжай... о-о-о! - полушепотом произнесла-простонала она...

Тут она почувствовала, как поднимается нечто вроде порыва ветра перед началом бури, мысленно перенесясь в долину Среднего Запада и наблюдая, как с небес низвергается черный смерч, преграждая ей путь. Она почувствовала движение, похожее на движение животного или чего-то живого, таинственную, сверхъестественную силу, исходящую от ее любовника, и сила эта преобразила для нее мир. Как в тумане, виделись ей шторы на окнах, волнующиеся наподобие облаков в ясный летний день, постельное покрывало, колышущееся волнами, как прибой на золотистом песке, приоткрытая дверь в ванную, ее комната, словно бы окутанная мягкими сумерками теплого сентябрьского дня.

Все образы из ее прошлой жизни окрасились сладкой негой возросшего возбуждения, волнами прокатившегося по ее телу так, что все окружающее приобрело новый оттенок, а ее возбуждение еще больше усилилось, пока она наконец не достигла вершины наслаждения и голова не закружилась от бешеного желания почувствовать его всего, слиться с ним воедино. И этот последний всплеск восторга вырвал из ее полуоткрытых губ пронзительный вскрик, а глубокий стон, вырвавшийся из глубины души партнера, вознес ее на самый пик блаженства.

Как и всегда раньше, он еще долго оставался в ней: она любила ощущать его силу, пульсацию его крови в себе. Затем напряжение в нем ослабевало. Он постепенно расслаблялся, а она вновь приходила в себя и обретала способность владеть собой.

Но на этот раз она перевернула его на спину, села на него, обхватив ногами, и начала нежно и ласково, как сестра милосердия, кончиками пальцев поглаживать его лоб. Теплые цвета комнаты стали зримыми, шторы и жалюзи, затемнявшие яркий свет, уже не казались такими темными.

- Панда, - нежно произнес он.

Так когда-то совершенно случайно ее назвала младшая сестра Стиви, не научившаяся еще произносить слог "ам".

- Что случилось? - спросила она, целуя его щеки.

Вулф взглянул на нее светло-коричневыми глазами из-под тяжелых, набрякших век.

- Откуда ты знаешь, что что-то случилось?

Она лишь улыбнулась:

- Хотя бы по той причине, что ты пришел в университет, когда я вела занятия. Такое с тобой впервые со дня нашего знакомства.

- Что ты имеешь в виду? Я зашел тогда к тебе совсем случайно.

- Давай, давай, ври дальше. Не думаешь ли, что у меня нет друзей в канцелярии?

Он искренне удивился:

- Ты хочешь сказать, что все это время знала...

- Что наша первая встреча была подстроена? - Она согласно кивнула головой.

- И ты ни словечка не сказала об этом?

- Мне казалось, так слаще. - Она снова ласково поцеловала его. - И ужасно романтично. Кроме того, мне не хотелось разрушать твоих иллюзий.

- А я-то думал, вот, мол, какой я умник.

В ответ она снова рассмеялась:

- И не надо было показывать полицейский жетон.

Люди склонны долго помнить эту штуку, особенно в университетских городках.

Вулф лишь хмыкнул в ответ, но она отлично поняла, что он учел информацию и отложил ее в своей великолепной памяти. Тогда она снова улыбнулась, но отнюдь не ласково, и сказала:

- Мужчины - они все такие тщеславные. Одни воображают, будто мир вертится вокруг них, а смысл жизни в том, чтобы им управлять.

- Но я-то не хочу этого.

Аманда, положив ладони ему на грудь, наклонилась почти вплотную к его лицу:

- А чем хочешь управлять ты?

- Почему, собственно, я должен хотеть управлять чем-то?

- Потому, дорогой, что для мужчин это самое важное и самое опасное занятие.

- А чего больше всего боятся женщины?

- Ну, это простой вопрос, - заметила Аманда. - Возраста.

- Ты все шутишь.

- Вот насчет этого женщины никогда не шутят.

- А я никогда не считал, что над этим вопросом нужно задумываться.

- Ты и не будешь. Для вас, мужчин, так полегче, не правда ли? Вы растете, стареете, и все, что вам нужно, - это высмотреть и подцепить себе молоденькую бабенку. - Она вскинула голову и спросила:

- А что происходит с нами?

Вулф, вспомнив своего отца, потрогал ее упругое тело с гладкой, как сатин, кожей и крепкими, как у двадцатилетней девушки, грудями и ответил:

- Ну что ж, скажу: тебе лично беспокоиться не о чем - ты поистине не стареешь.

- Все мы стареем, - сказала она и, продев свои пальцы между его пальцами, продолжала:

- Я больше не молоденькая. Иногда я смотрю на себя в зеркало и удивляюсь: не знаю, может, я чувствую, как из меня как бы струёй вытекают годы, и, может, я точно хочу перегородить и повернуть вспять их течение.

Она опять слабо улыбнулась, но тут же уткнулась ему под мышку. Вулф погладил ее волосы.

- Этого сделать нельзя, Панда, - сказал он, нежно целуя ее. - Никто этого сделать не может.

- Ну что ты так. Я же знаю. Но все же... хочу... нет, желаю стать моложе.

- Может, тебе нужна любовь молодого парня?

- А она у меня уже есть.

- Но я же на три года старше тебя.

Она провела пальцем по его подбородку.

- Вулф, - хрипло сказала она. - Ты же выглядишь великолепным молодым человеком - тебе же больше тридцати не дашь.

- То-то и смешно. Слушай, Панда, время течет для всех. Радуйся, что живешь в наше время. Триста лет назад ты бы в этом возрасте уже давно умерла.

- Вот уж утешил.

Аманда тяжело вздохнула, прикрыв глаза длинными ресницами. Вулфу даже показалось, что его кожи коснулась бабочка. Затем она продолжила мягким тоном:

- И все же прекрасно помечтать о вечной молодости!

Она соскользнула с него и тесно прижалась к его боку:

- А теперь скажи, зачем ты пришел ко мне, когда, по сути дела, должен еще крепко спать?

- Я не хочу спать.

- Знаю. Ты хочешь поговорить.

Какое-то время он лежал и молчал, глядя в потолок. На нем неясно вырисовывались силуэты белых колонн. Это сквозь жалюзи проникал свет. Окна были закрыты, поэтому уличный шум доносился глухо, как приглушенные звуки домашней ссоры из соседней комнаты.

- Панда, скажи, что я делаю со своей жизнью?

Положа ладонь на его сердце, она спросила:

- Какой ответ тебя устроит: практический или философский?

- Может, ни тот ни другой. Думается, сейчас мне нужен метафизический ответ.

- Гм-м, тогда считай себя на коне. Метафизика больше твоя, чем моя стихия.

Он понял, что она этим хотела сказать. Он немало порассказал ей о своем дедушке, поэтому она знала, что в раннем детстве Вулф получил хорошие уроки своеобразной метафизики, хотя, вне всякого сомнения, заумные профессора в этой области из Колумбийского университета ни в коем случае не признали бы ее за свою науку. Она же в метафизике ничего не смыслила, как, впрочем, и родители Вулфа.

- Есть закономерность, по которой все происходит в мире, - медленно стал объяснять Вулф, будто переводил свои мысли с какого-то иностранного языка на английский. - Закономерность, по которой растет дерево, течет река, опадают зимой листья. Но если, к примеру, ты увидишь, что листок сохнет летом, то ты нутром чуешь, что что-то не так.

Он несколько раз медленно и глубоко вздохнул, и Аманда поняла, как глубоко он затронут своими мыслями.

- Я в этом случае воспринимаю это, - сказала она, - не знаю, как объяснить... но чем-то нарушены рамки времени года.

- А ты знаешь, что это такое?

Почувствовав, что слова застревают у него в горле, она взяла его за руку и сказала:

- Если хочешь знать мое мнение, то это к метафизике не относится. Что-то беспокоило тебя - секс или какая-то другая причина, - и потому ты пришел ко мне.

Она придвинулась к нему поближе:

- Из-за Бризарда?

- Всегда из-за Бризарда, - ответил Вулф. - Но по странному стечению обстоятельств сейчас начинается то, за что он и выступает. Мы с ним члены одного привилегированного клана. Но я никогда не пользовался своим полицейским жетоном ради собственной выгоды. А для таких ребят, как Бризард, собственная выгода - вторая натура. Симптоматично то, что они полагают, будто отличаются от других, стоят особняком, что они, члены элитарной группы, стоят выше закона.

Это же болезнь, Панда. Я видел их в работе. Первый их шаг - и, поверь мне, это лишь самый первый, будут и другие - помахать жетоном, чтобы привлечь к себе внимание. Второй шаг - с помощью жетона перекусить на халяву в забегаловке во время патрулирования, затем бесплатно покормиться в дорогом ресторане за услугу, оказанную однажды владельцу, потом отпустить арестованного преступника, потому что он его осведомитель или просто нужный ему человек.

Полицейские любят повторять, что они своим трудом имеют приработок, но на самом деле труда-то и нет, это не труд, а нарушения законов. Они говорят друг другу, что принадлежат к особому братству, рискуют жизнью и что за риск им должным образом не платят, поэтому они, дескать, сами должны добиваться компенсации. Но такая компенсация опасна, ибо она явно аморальна и представляет собой особый вид коррупции, неуважение к закону. Достаточно нарушить закон однажды, и тогда повторишь это еще и еще раз, пока совсем не перестанешь отдавать себе отчет в том, что нарушаешь его.

- Так, значит, система и до тебя добралась, так ведь?

Вулф ничего не ответил, а она лежала рядом и терпеливо ждала, зная, что он привык к глубокой тишине Элк-Бейсина в Вайоминге, что ему необходима тишина, чтобы сосредоточиться и дойти до сути своего беспокойства. Наконец он кивнул головой и сказал:

- Семь месяцев мы гонялись за тем психом, который уже успел ухлопать троих. Я выследил его и хотел взять своими силами, в одиночку. Однако ничего хорошего из этого не получилось. Убитыми оказались девушка и один из моих парней.

В глубине глаз Аманды что-то сверкнуло, и они стали темно-янтарными.

- Конечно, это трагедия, Вулф. Мне ужасно жаль. Но, честно говоря, я сомневаюсь, что ты что-то сделал не так. Я тебя знаю слишком хорошо. Должно быть, что-то еще не давало тебе покоя.

Змейка внутри Вулфа шевельнулась.

- Не знаю, кто убил Джуниора - не ощутил я присутствия убийцы, - быстро произнес он. - Кроме того, сегодня утром комиссар навесил на меня дело об убийстве Моравиа. Я пришел сюда прямо из квартиры убитого, у меня нет ни малейшей зацепки, кто же мог убить его. Не осталось вообще никакого психологического следа.

- Ты хочешь сказать, что в обоих случаях психологические следы все же были, но обнаружить их ты не смог?

Он согласно кивнул. Аманда пристально посмотрела ему в глаза и сказала:

- Вулф, какая бы тайна ни скрывалась за всем этим, ты все-таки остался самим собой. Я почувствовала это, как и всегда, когда мы занимались любовью. - И, сжав его руку, добавила:

- Ничто в тебе не изменилось.

- Но я же не уловил следов, - возразил он и, резко поднявшись, сел на кровати. - Я чувствовал себя как собака, ловящая свой хвост, а должен был принести апорт.

- В таком случае за всем этим скрывается тайна, которую раскрыть намного труднее, чем просто два убийства, - продолжала она. - Не приходила ли тебе в голову версия, что тот, кто убил твоего человека, мог быть и убийцей Моравиа?

- Почему? Ведь между этими двумя преступлениями нет никакой связи.

- С первого взгляда, может, и нет, - в раздумье произнесла Аманда, - но почему же тогда нет психологических следов? Ты же сказал, что в обоих случаях ничего не ощутил. Думаешь, что такое совпадение объясняется простой случайностью?

Вулф почувствовал, как змейка поползла где-то по позвоночнику. Такой очевидный вывод, а он об этом почему-то даже не подумал!

- Бедный мой Вулф, - сказала Аманда с сочувствием и крепко поцеловала его в губы. - У меня к тебе маленькая просьба. Моя младшая сестра Стиви устраивает завтра в Нижнем Манхэттене, в галерее "Алфабет-Сити", званый ужин для молодых художников. Она обещала, что все будет очень забавно. Мне хочется, чтобы ты пошел туда вместе со мной.

- Никак не могу, Панда. Комиссар ясно сказал, что дело, связанное с Моравиа, чревато политическими последствиями. У меня просто нет времени...

Она прикрыла ему рот ладонью:

- Я только и слышу от тебя, что ты занят. Но нельзя же работать по двадцать четыре часа в сутки, даже тебе, мистер Железный Человек из племени шошонов.

- Я кажусь тебе именно таким?

Она засмеялась, крепко и страстно сжимая его в своих объятиях.

- Конечно. Ведь ты такой и есть. Но, поскольку ты тоже сделан из плоти и крови, небольшая передышка в работе тебе только поможет сосредоточиться.

Аманда протянула руки и, нежно поглаживая его, продолжала:

- Поможет всему, не говоря уже о твоем настроении. Это странное дело не выходит у меня из головы.

Глава вторая Нью-Йорк - Токио

Главный судебно-медицинский эксперт Нью-Йорка Вернон Харрисон был высоким сутуловатым мужчиной с печальным, как у бассета, выражением лица. Толстые стекла очков свидетельствовали о его слабом зрении. Больше о слабостях Харрисона, как считал Вулф, ничто не говорило. Судмедэксперт, казалось, никогда не терял присутствия духа, оставаясь спокойным и рассудительным при самых больших политических и административных заварушках, которые могут возникать только в огромных городах накануне их катастрофы.

Они встретились в полуподвальном помещении здания Центрального морга на углу Первой авеню и Тридцатой улицы, в одном из помещений, примыкавших к холодильным камерам, где лежали в ожидании вскрытия трупы. Время приближалось к трем часам дня. Все утро и часть дня Вулф потратил на ознакомление с результатами обследования квартиры и офиса Моравиа, с заключением баллистической экспертизы (которая пока ничего не прояснила) и на изучение других бумаг. Уже подоспела памятная записка начальника полиции Бризарда, в ней извещалось, что он продолжает расследование убийства Джуниора Руиза и Вулфу надлежит дать свои объяснения. Вот еще один из образчиков запугивания - Бризард был большим мастером держать подчиненных в страхе.

- Вы занимались Аркуилло, этим торговцем наркотиками? - спросил Вулф.

- Еще бы! - кивнул Харрисон. - Он выглядит так, будто какой-то псих сунул ему в рожу паяльную лампу. Ну что же, как красноречиво говорили римляне, кормишься мечом, от меча и погибнешь, верно ведь?

Он положил на стол пилу для распиловки костей. В воздухе висел густой запах мертвой человеческой плоти.

- Так, значит, он погиб от паяльной лампы?

- Вот, смотрите, - сказал Харрисон, перебирая инструменты. - Кто-то неплохо поработал и с его правой рукой.

- Это я.

- Заметим это.

Вулф инстинктивно понял, что медэксперт не заметил ничего особенного в смерти Аркуилло, и поэтому решил переменить тему разговора:

- А как насчет Моравиа?

- А вот тут вы подкинули мне нечто такое, во что нужно вгрызаться, - сказал Харрисон, откидывая простыню с груди Джуниора Руиза. - Пока же честно признаюсь, что сказать мне нечего.

Он ловко вертел хромированными инструментами, будто тамбур-мажор дирижерским жезлом во время парада.

- Полученные данные наводят меня на определенную мысль. Анализы крови, тканей - для токсикологических анализов их срезали целых девять ярдов - все это в работе. Кое-что уже сделано.

Вулф отметил про себя, что Харрисон, англосаксонец и протестант до мозга костей, как-то чересчур самоуверен. Занимая должность главного судмедэксперта и будучи выходцем из богатой этнической общины города, говорил он высокопарно и щедро пересыпал речь иноязычными выражениями.

- Вы проверили румяна на его щеках? Что-нибудь обнаружили?

- Нет, ничего не обнаружил, если вы интересуетесь помадами от Эсте Лаудер, - ответил Харрисон. - Ингредиенты отобраны высококачественные. Ну а чего бы вы, собственно, хотели от патентованных румян?

Он снова посмотрел на анализы:

- Никаких экзотических ядов не обнаружено, если только они вас интересуют.

Вулф недоуменно пожал плечами:

- Но мне нужны ответы на вопросы, и как можно скорее.

- Дорогой мой, да я же верчусь как только могу, - проворчал Харрисон, всматриваясь в разрез на груди Джуниора Руиза. - Смотрите-ка. Этот парень сильно отличается от двух других трупов. Насчет него все ясно - ему влепили две пули тридцать восьмого калибра, и они, что называется, разворотили его легкие и сердце.

Вулфу было тяжело смотреть на пожелтевшее тело Джуниора, покрытое фиолетовыми синяками и черно-красными сгустками запекшейся крови.

- Вернемся все же к Моравиа, - обратился он к Харрисону, стараясь не отвлекаться. - Есть ли какие-нибудь признаки наркомании?

- Хороший вопрос, - ответил главный медэксперт, зашивая толстой ниткой длинный вертикальный разрез на теле Руиза. - Но его застрелили уже после принятия кокаина, в этом нет никакого сомнения. Долго ли он принимал его? Нет, не долго. Принимал ли он его периодически, через какие промежутки времени? Кто знает!

Вулф ждал, пока Харрисон не кончит диктовать в стальной микрофончик заключение о причине смерти Руиза. Ему хотелось, чтобы на труп положили письменное заключение.

- Ну а от чего же все-таки погиб Моравиа? - спросил он наконец.

- Вопрос на миллиард долларов, - ответил Харрисон и, насупившись, замолк. - Я лучше скажу, от чего он не мог погибнуть. Он был уже мертв, когда в него стреляли. А что касается кокаина, то мы не нашли никаких видимых признаков смертельных доз. С кокаином все о'кей, а его количество, которое мы обнаружили в кровеносной системе, не смертельно.

В конце концов он положил на труп Джуниора Руиза листок с напечатанным заключением и, повернувшись к Вулфу, сказал:

- Я бы сказал, что в наши руки попала трудноразрешимая задача.

Вулф уже уходил, когда Харрисон остановил его:

- С этим парнем Моравиа связана одна странность.

Вулф резко обернулся:

- Что вы хотите этим сказать?

Харрисон потер кончик носа и пояснил:

- А вот что. Вы когда-нибудь слышали, чтобы взрослый человек врал насчет своего возраста, выставляя себя старше своих лет?

- Нет, не слышал. А что, в этом есть какой-то смысл?

- Разумеется, есть. Согласно свидетельству о рождении, Моравиа сорок восемь лет. И все же, когда я сделал вскрытие, то ясно увидел, что передо мной внутренности тридцатилетнего человека.

***

Наохару Нишицу лежал в полной темноте. Позади себя, за дверью, занавешенной циновкой и выходящей в заснеженный сад, который был для него храмом, он услышал слабый перестук бамбуковых палочек. Оттого что раздвижные двери были приоткрыты, в комнате было очень холодно, но Нишицу, даже совсем раздетый, не обращал на это никакого внимания.

Он услышал слабый звук помешивания чая - скорее, ощутил его, как ощущают слабый запах духов, - и потянулся на тонкой циновке. В один момент перед ним на колени опустилась Ивэн. От ее стройного девичьего тела исходило тепло и запах каких-то экзотических фруктов.

- Скажи-ка мне, Ивэн, - начал он, пока она наливала в чашечку терпкий зеленый чай, пенистый и бледный, - тебе здесь нравится?

- Я никогда не думала об этом, Нишицу-сан, - ответила она, усаживаясь в позу лотоса. - Храм Запретных грез - мой дом, и всегда таким был. Мой долг - быть все время здесь, обслуживать вас.

Ее голос походил на звук разрываемой ткани.

- Ну а тогда, скажи мне, была ли ты когда-либо довольна?

- Я довольна, Нишицу-сан.

- А я нет, Ивэн, - недовольно хмыкнул он. Его слова прозвучали резко, будто он бритвой полоснул. - Разногласия все усиливаются.

- Разногласия?

- Да, - ответил Нишицу, по-прежнему лежа неподвижно. - Я говорю о лояльности. Кое-что до сих пор не казалось предметом разногласий.

Он внимательно наблюдал за ней, за ее расплывчатым силуэтом в темной комнате.

- Исторически, со времен сегунов, мы, члены "Тошин Куро Косай", всегда думали одинаково, придерживались одного пути - пути безопасности. А теперь я так не считаю.

- Вы говорите о предателе, Нишицу-сан?

В полной тишине он быстро оперся на локоть правой руки, а левой схватил ее за правое запястье и сильно сдавил, до самой кости:

- Умница!

Ивэн не издала ни звука, но он почувствовал, что голова у нее закружилась, а спустя какой-то момент уловил, что от нее исходит другой запах: немного резкий, мускусный, грубоватый. Ноздри у него расширились, ибо он наслаждался ее страхом, пахучим, сложным и пьянящим.

- Да, предатель. - Он перешел на хриплый шепот. - Я знаю, что кто-то из нашего окружения выступает против нас и копает изнутри, пытаясь сорвать наш план.

Он поднял правую руку и, коснувшись груди Ивэн, сильно сжал ее, так что, несмотря на железную выдержку девушки, отчетливо услышал, как она застонала, не раскрывая рта.

- Ты не знаешь ничего об этом? А, Ивэн?

- Чего?

Нишицу, конечно, сильно напугал ее, что было неплохо, для острастки, так сказать. Он не ослаблял хватку, а, наоборот, все крепче сжимал ее запястье и грудь, пока не почувствовал, как она вся дрожит от боли, и пока не насладился досыта этой ее мукой.

- Кто-то предал нас, Ивэн, может, даже и ты, - сказал он, покусывая ее кругом в разные места и испытывая от этого наслаждение, как от лучшего вина. - Кто-то, кого мы хорошо знаем, предает нас или задумал предать, и это, может быть, и ты, которая спала со шпионом Лоуренсом Моравиа, да и не один раз.

- Но я ведь не знала, что он шпион. Если бы узнала, то уж не преминула бы выведать, на кого он работает.

Нишицу не смог удержаться от улыбки - хорошо, что было совершенно темно. Его познания относительно природы мужчин и женщин оказались верны: мужчины знают, как разоблачать двуличность, а женщины - как ее выведать.

Не имеет никакого значения, что Нишицу пока неизвестно, кто хозяева Моравиа. Он знает, что Моравиа шпион с того момента, когда неопытный разведчик отправил зашифрованное сообщение по факсу из офиса компания "Америкэн экспресс" в Гинзе. Нишицу не волновал тот факт, что он не сумел расшифровать сообщение, - достаточно и того, что его люди сообщили, кому оно направлено.

Для Ивэн это должно оставаться тайной: Нишицу по собственному опыту знал, как это трудно - много знать и не проболтаться. В любом случае Ивэн нужна ему для более важных дел. Он немного ослабил хватку и ощутил в ответ, как от нее повеяло волнующим запахом.

- Кто же предал нас? - спросил он.

- Не знаю.

Он водил губами по ее щекам, по уголкам рта.

- Подозреваемых очень немного. Всего несколько человек, но зато достаточно могущественных, опытных я коварных.

Тонкая струйка слюны выступила на ее губах, и это ему понравилось.

- Мужчины слишком самоуверенны, настолько, что решаются противостоять нам, женщинам, хитры и коварны. Кого ты подозреваешь? Мужчину или женщину?

- Мужчину.

- И я назову его имя. По сути дела, первый, кого я подозреваю, это Шото Вакарэ.

Он выпустил ее запястье и с удовольствием заметил, что она не отдернула руку.

- Мне известно, как ты пускаешь в ход свои способности, и полностью полагаюсь на них в этих делах.

- Я всегда делала все, что вы приказывали, Нишицу-сан.

Он не мог удержаться от соблазна, почувствовав, как увлажнились ее губы.

- И снова проделаешь то же, - хрипло произнес он. - Ты поможешь мне отыскать предателя.

В ответ Ивэн подняла голову, обнаружив лебединую шею. Заметив ее готовность выполнить его волю и увидев нежное женское тело, Нишицу ощутил, как в нем пробуждается желание, еще больше подогреваемое пикантностью ситуации.

Он быстро лег на нее, раздвинув сильными ногами ее ноги. Через минуту-другую она заплакала, но совсем не так, как плакала только что от боли.

***

Вулф решил никому не рассказывать ни о дверце в задней стенке гардероба в квартире Моравиа, ни о комнате без окон, ни об эксцентричной обстановке в ней, в том числе и о фотографиях и странной скульптуре. Не мог он посвятить в эту тайну даже Бобби. Почему? Этого он и сам не знал, просто инстинктивно чувствовал, что о своем открытии следует помалкивать.

Во второй половине дня стало прохладно и тихо, будто даже и не существовало никакой погоды, а была лишь огромная серая морозная пелена, грозящая ввергнуть город в небытие. Он припарковал машину на Восточной Третьей улице, напротив старинного кирпичного особняка. На первом этаже здания размещалась художественная галерея с экспонатами, если только так можно было назвать куски материи и полоски черной кожи, прикрепленные к отожженным скрученным листам железа. Огромные скульптуры виднелись в окне за крепкими чугунными воротами, выкрашенными в разные цвета - зеленый, оранжевый и желтый, - похожие на свежие кровоподтеки, на которые наложены декадентские рисунки. Выставка называлась "Городская гниль".

"Наконец-то подобрали верное название", - подумал Вулф. Он прошел через размалеванные ворота. Внутри галереи все было тоскливо и мрачно, как в глухую полночь. Навстречу Вулфу вышла худая как вешалка молодая женщина с длинными прямыми рыже-огненными, как пожарная машина, волосами и неприятным голубовато-белым цветом лица. Ее глаза обрамлял толстый слой краски, а губная помада и лак на ногтях чернели, как стены самой галереи. Все ее обличье скорее напоминало смерть, чем жизнь. Вулф предположил, что в этом и заключалась ее суть. "Прелестна, - отметил он. - А может, просто хипповая. Каждый воспринимает ее по-своему".

Женщину звали Маун. Вулф представился ей как адвокат, занимающийся наследством покойного Лоуренса Моравиа. Маун посмотрела на него ничего не выражающим взглядом, а он вынул фотографию Моравиа и показал ей.

- О-о, да это Лэрри! - воскликнула Маун. - Разве он умер? Вот так-так! Какой ужас.

Но она быстро сменила выражение печали, появившееся было на ее лице, и продолжала:

- Да, он не раз заходил сюда и смотрел экспонаты. Я устраивала здесь выставки, я их всегда провожу, вы же знаете? Сперва я считала, что искусство его не интересует, что он просто приволок сюда приятеля, ну этого, вы знаете, из пригорода, чтобы разыграть из себя важную шишку, эдакого мистера Нью-Йорка. Но потом я узнала его получше, и в конце концов выяснилось, что он покупает произведения искусства. - Она развернула обертку жевательной резинки "Базука бабл" и, сунув пластинку в рот, продолжала:

- Вы же обычно чувствуете, чего хотят люди? Вот и я: вмиг поняла, как только вы появились, что пришли вы сюда не ради покупок.

- А для чего же я, по-вашему, пришел?

Если Маун догадается, что он пудрит ей мозги, она в виду не подаст. Она вздернула голову и немного склонила ее набок, рассматривая Вулфа, будто он был одним из произведений какого-нибудь художника, принесенных ей на оценку. Инстинктивно она продолжала жевать резинку, а потом выдула такой пузырь, каких Вулф еще не видывал, и сказала:

- Я думала, что вы ошиблись дверью. Через квартал отсюда открыт магазинчик "Урбан дизайн", в нем продаются всякие модернистские штучки.

- А это что, разве не то же самое? - поинтересовался Вулф и обвел рукой скульптуры.

- Разве искусство современно? - серьезно спросила Маун. - Если бы оно было таковым, тогда все эти произведения к следующему сезону можно было бы выбросить на свалку: их же никто не купит. Нет и еще раз нет - настоящее искусство вечно.

Пока он ходил по галерее, она наблюдала за ним, не переставая выдувать пузыри, а затем подошла и сказала:

- Все эти экспонаты - творение одной художницы. Ее зовут Чика.

А затем озабоченно спросила:

- Уж не собираетесь ли вы потребовать у нее назад деньги Лэрри?

Вулф повернулся и внимательно посмотрел на нее:

- Почему это я должен требовать деньги?

- Гм-м... Странно... Ведь если Лэрри отдал концы, то, я подумала, вы пришли сюда... - Она в замешательстве смолкла.

- А почему вы зовете его Лэрри?

Маун лишь недоуменно пожала плечами:

- Просто его так зовут. А что, не так, что ли?

Она выдула очередной пузырь чудовищных размеров.

- Ну мы это, Лэрри и я... - Она колебалась, рассказывать ли. - Думаю, он частенько заглядывал сюда из-за меня, хотя между нами ничего такого не было... Ну ладно, как-то в субботу днем мы зашли вон туда, в ту комнату, - она показала на матово-черную дверь в конце галереи, - и, знаете ли, трахнулись там, - она смущенно хихикнула. - Это было довольно нахально с нашей стороны, потому что в галерее были покупатели и посетители, и мы слышали, как они переговаривались и ходили, когда мы трахались. Ну и наглые же мы были.

Даю голову на отсечение, что так все и было, - подумал Вулф про себя, а вслух сказал:

- А когда мистер Моравиа, то есть Лэрри, купил свою... ну у Чики?

- Э-э... Во время открытия, - вспомнила Маун. - Он пришел сюда на торжественное открытие. Здесь была и Чика. Он переговорил с ней и приобрел ее вещь. Это было, так-так, с неделю назад. Потому-то я и подумала, что вы... ну это... ну вы знаете...

- Что адвокаты, занимающиеся его наследством, намерены вернуть ей обратно ее фигуру?

- Ну да. - Маун скорчила гримасу. - Ну вы же знаете, работы Чики подходят не всем. По сути, я даже и не думала, что Лэрри возьмет ее, а он ухватил ее с ходу. Он быстренько договорился с Чикой.

- С этой художницей?

- Угу.

- Не считаете ли, что он и ее трахнул?

- Не знаю. - Маун опять выдула пузырь. - Может, и трахнул. Думаю, он любит это дело.

- Какое дело?

Маун презрительно скривила свои черные губы - лицо ее приобрело от этого жуткое выражение:

- А что, юристы все такие тупые? Непонятливые. Лэрри любил трахаться, но у меня такое впечатление, что он не хотел... ну вы знаете, ну это, надолго с кем-нибудь связываться.

- Не хотел длительных связей, вы имеете в виду? Трах-бах-шлеп-грох-ам! Пока, мадам! Таков, что ли, был Лэрри?

Маун громко заржала:

- Да все они такие, а что, разве не так?

- Кто все?

- Да вы же знаете, ну эти парни вроде Лэрри. Немного погодя я его раскусила. Он был важной шишкой, весь набит деньгами. Спорю, что обедал и завтракал только в самых шикарных ресторанах, вроде "Четыре сезона" или "Льютс". Я имею в виду, что в нашей жизни он был пиджак пиджаком и ничем не отличался от других, но в глубине души смеялся над ними, ну, вы знаете. Он такую жизнь ненавидел, это была вовсе не его жизнь.

- А какая же была у него жизнь?

Она внимательно посмотрела на Вулфа:

- Лэрри был связан. Думаю, очень крепко связан.

- Сексуально?

- А как же еще?

Тогда он спросил:

- А вас Лэрри когда-нибудь связывал?

Маун опять выдула пузырь:

- Вы адвокат Лэрри или копаете под него? - Она даже слегка вздрогнула. - Нет, не связывал. Но я бы не возражала.

- Не возражали бы? - удивился Вулф вопреки обыкновению.

Трудно было представить себе, что эта эксцентричная особа является чьей-то дочерью, что у нее есть родители.

Она придвинулась к нему поближе, и он ощутил странный запах: смесь гвоздики и чеснока. Острый, экзотический запах без малейших нюансов.

- Вы что, чокнутый проверяльщик? - поинтересовалась она. - Большинство мужиков именно такие, я знаю, но слушайте: приятно, когда выходишь из-под контроля. Я имею в виду сильный контроль, вроде вашего. Само по себе это уже доставляет удовольствие.

Она окинула его взглядом с ног до головы и спросила:

- Вы-то сами любите удовольствия? Понимаете ли вы хотя бы, что это такое?

Вулф непроизвольно подумал, что она уже почти готова заманить его в ту самую комнату, чтобы он там связал ее. Душа его раздвоилась: одна половина хотела знать, на что все это будет похоже, другая - испугалась его неуемной фантазии.

- Вот вы упомянули, что Лэрри приходил с приятелем.

Маун опять выдула пузырь:

- Чего-чего?

- Вы сказали о приятеле из пригорода, что Лэрри прикидывался перед ним большой шишкой. Он что, тоже связанный?

Она рассмеялась:

- Ну нет, он не для этого, он не для него. Наоборот, он развязанный и какой-то не в себе.

- Что так?

Маун опять вздернула голову и стала похожа на некоего футуристического драчливого петуха.

- Ну вы знаете таких типов: костюм, подстрижен коротко, весь такой аккуратненький. Чопорный набитый дурак.

Вулфу не надо было дальше расспрашивать ее и просить дать более подробное описание. Сквозь красноватый туман ему представилось лицо миловидного молодого человека из престижного университета - без сомнения, Йельского - блондинистого, с пытливыми голубыми глазами. Таким он вдруг всплыл в памяти Маун.

- Он, должно быть, не из Нью-Йорка?

- Да, верно, нездешний.

- А откуда вы знаете?

- Он имел привычку говорить, как чиновник из Вашингтона. И вместе с этим, - она покосилась на Вулфа, собираясь устроить ему последний экзамен, применив сленг истинного нью-йоркца, и проверить, знает ли он его, - он выглядел как "Марта, Вулдя, посмотрите-ка только на эти высоченные домищи".

- Вы имеете в виду, что он говорил на каком-то говоре?

Маун довольно ухмыльнулась. Лицо ее стало от этого ужасным, как лицо каннибала из журнала "Нэшнл джиогрэфик", где рассказывается о Новой Гвинее.

- Угу.

- На каком говоре?

- Какого-то южанина.

- Вы, видимо, имеете в виду, что он говорит как-то мягко, немного растягивая слова.

- Во-во, точно.

"Тогда наверняка он из Вашингтона", - подумал Вулф и спросил:

- А у него имя-то было, у этого приятеля Лэрри?

- Конечно, было, - ответила с готовностью Маун, явно показывая, что расспросы ей очень нравятся. - Его имя только и представляет интерес. Звали его Макджордж Шипли. - И добавила:

- Работает где-то в учреждении правительства.

- Федерального правительства?

- Угу. Лэрри еще спросил его о чем-то. Я не расслышала, а Шипли вынул свою визитку. В авторучке у него не оказалось чернил, тогда он попросил ручку у меня, чтобы что-то написать на карточке. Вот тогда я и прочла его имя. А еще там стояла печать. На визитке было указано, что он работает в министерстве обороны.

"Интересная штука, - подумал Вулф. - Моравиа, который сновал туда-сюда из Нью-Йорка в Токио, оказывается, заимел волосатую руку у военных. Как это могло случиться? В досье на него ничего не упоминается насчет федеральных органов". Как-то невзначай значимость Лоуренса Моравиа сразу возросла.

Вулф еще раз быстро прошелся по галерее и в наиболее подходящий момент спросил Маун:

- А вы не заметили, что написал Шипли на обороте карточки?

- Почему же не заметила? Заметила. - Язык Маун, на фоне ее блестящих черных губ похожий на неоновую рыбку, метался во рту туда-сюда. - Хотите знать, что он там написал?

На мгновение у него мелькнула мысль, что она намерена в той потайной комнате спросить, где он служит. Он представил, как ее тонкое тело нежно льнет к нему, как ее жадные пальцы нетерпеливо расстегивают у него ремень.

Она рассмеялась:

- Вы бы только видели свое лицо.

Вулф рассмеялся вместе с ней, желая обладать ею, несмотря на всю ее эксцентричность. Он подумал, что в этой женщине есть нечто большее, чем вздорное непослушание ребенка, который хочет просто подразнить взрослых.

- Там он написал: 202 - код города... - Далее она продиктовала номер телефона, будто пользовалась мнемотехникой, чтобы запомнить его.

- Как вы научились вспоминать номера? - спросил Вулф, записывая номер вашингтонского телефона.

Маун в ответ лишь пожала худыми плечами. Когда она двигалась, Вулф все время ощущал вьющийся за ней, словно шлейф, запах чеснока.

- А я вообще все помню. Особенно то, что касается Лэрри. Он был прямо как бог, а почему - не знаю.

Она сразу стала какая-то печальная, будто только что узнала о его смерти.

- А что вы могли бы сказать о художнице Чике? - задал он вопрос, чтобы переменить тему беседы.

Маун с любовью провела рукой по одной из фигур. Наивность ее жеста напомнила Вулфу будоражащие воображение фотографии в потайном убежище Моравиа.

- Вы что хотели бы знать? Что про нее написано в каталоге или что я знаю про нее?

- А разве это не одно и то же?

Маун лишь засмеялась:

- Ну и ну! Вы же знаете, что из себя представляют художники. Все, что про них говорят, - все это лажа. Причем чем больше наводят марафета, тем лучше. Потому как всякие там штучки из биографии только играют им на руку. Вы же знаете, чтобы говорить о них, требуется особое искусство. Они хотят, чтобы зрители приходили смотреть на их произведения безо всякого предубеждения и без предварительных разъяснений, что они увидят.

- А я-то думал, что художники больше всего хотят, чтобы их работы раскупались. Разве большинство из них не голодают на разных там чердаках и мансардах?

Маун опять засмеялась:

- Кое-кто, может, и голодает, но только не Чика. Не думаю, что ее слишком волнует, продаются ее работы или нет.

- А почему так?

Маун выдула очередной пузырь, он долго не лопался, а потом сказала:

- Вы задаете слишком много вопросов, адвокат.

- А мне за то и платят, что я задаю множество вопросов. Никто раньше не слышал о Чике.

- А так всегда в искусстве, - парировала Маун. - Нужно прежде найти сведущего человека и уже потом задавать ему вопросы.

- Ну так вот, насчет этой художницы Чики. Можете ли вы сказать, что она и Лэрри были хорошими друзьями?

- Они симпатизировали друг другу - это было видно с первого взгляда. Думаю, между ними была и какая-то романтическая история.

- А кто-нибудь из них упоминал что-нибудь такое, что дало вам повод так думать?

- Я как-то слышала, что они говорили о Токио. Говорили так, будто были там вместе в некоторых местах.

- В каких таких местах?

Маун пожала плечами, чем вызвала новый прилив запаха чеснока.

- Они говорили о каком-то храме Запретных грез. Похоже, что клуб какой-то. Может, там педики какие или другие секс-маньяки - знакомые Лэрри.

- А не поговорить ли мне самому с Чикой? - медленно и отчетливо произнес он, вспомнив возбуждающие плоть фотографии в квартире Моравиа. - Она живет в Манхэттене?

- Да, - кивнула Маун. - Вообще-то она снимает квартиру на втором этаже в доме в трех кварталах отсюда. - Она глянула на настольный календарь. - Но предупреждаю, сейчас ее в городе нет и до завтра не будет.

***

- Мы никогда не испытывали эту штуку так быстро, - сказал Юджи Шиян.

- Сомневаюсь, что у нас был выбор...

- Но убить человеческое существо...

- Все произошло случайно. По ошибке.

Юджи взглянул на Минако - свою мать. Наступало утро, и серо-грязный рассвет уже окрасил небо Токио. Слева от них горели фонари на Цукиджи-форест, освещая серебристые бока крупных рыбий. Мимо проходили рабочие в резиновых сапогах с раструбами, со шлангами в руках, из которых они то и дело поливали рыбу, чтобы она выглядела свежей. Волны, пьянящие, как свежее пенистое пиво, несли в себе запах водорослей. Позади Юджи и Минако в уходящем мраке ночи высилась громада склада без каких-либо номеров и опознавательных знаков. Там хранился Оракул.

- Я же ученый, мама, - вымолвил Юджи. - Мне нужно все знать досконально. Методика проведения опыта предписывает мне ждать...

- Чего ждать? Клинических экспериментов? Ты же знаешь, что в данном случае обычная методика будет бесполезна. Эксперименты с низшими формами жизни не дадут нам никаких результатов.

Юджи посмотрел на реку. Над ней поднимался туман. В холодном воздухе застыл, как на морозе, печальный гудок проходящего мимо суденышка.

Он согласно кивнул головой. Конечно же, мать права: у них не было выбора. Как ученый, он знал, что это так. Технологический процесс настоятельно требовал проведения испытаний. Но, как человек, он опасался последствий.

- Юджи-сан, - мягко сказала Минако, - позволь мне принести тебе чаю.

С помоста, где продавались тунцы и сайра, Минако обернулась и посмотрела на своего сына. Он стоял среди большого гудящего рыбного базара, плечи его съежились от утреннего холодка; и был он такой одинокий, беззащитный - один среди толпы. Сердцем она устремилась к нему. Все ее дети бесконечно дороги ей, но Юджи - единственный сын. А раз единственный, это уже многое значит для нее, а он к тому же еще и гениальный ученый-биофизик. Минако заказала чай, все время думая о сыне, о том, как она уберегала его от мрачных сторон жизни. Теперь все это должно измениться. Пришло время кармы для него и, стало быть, для нее.

Юджи терпеливо ждал, когда вернется мать, а в душе казнил себя за случившееся несчастье. Разумеется, он не мог знать, что Оракул сделает с Моравиа. Но разве в этом дело? Он думал о риске, которому они все подвергаются, и снова печаль охватила его сердце. Он глянул на море бесцветных рыбьих глаз. Там и сям - повсюду - слышался глухой перестук хвостов, ударяющих по бетонным помостам, свидетельствующий о том, что рыба все еще жива.

- Вот чай, - сказала Минако, передавая ему дымящуюся чашку. Он чувствовал, как вокруг от все усиливающегося в этот ранний час шума просыпается город. Они не случайно выбрали место для лаборатории в этом заброшенном складе, расположенном вдали от офисов и штаб-квартир крупнейших компаний: на ночные совещания и работы не обратят внимания в районе, где рыбаки трудятся всю ночь напролет.

- Значит ли это, что мы должны будем начать все сначала? - спросила Минако.

Юджи ответил не сразу. Этот вопрос не давал ему покоя с тех пор, как мать сказала ему о смерти Лоуренса Моравиа.

- Не думаю, - наконец сказал он. - Не похоже, чтобы мы стояли на ложном пути. Однако мы не заметили важную деталь в трудной задаче. Проблема напоминает генератор с одним включателем, потребляющий так много энергии, что обесточивает целый город, а затем взрывается. - Он повернулся к ней и продолжал:

- Нет, нам не нужно начинать сначала. Мы должны лишь усовершенствовать включатель.

Минако согласно кивнула и заметила:

- Я сознаю свою вину, Юджи-сан. Ведь это я надоумила тебя создать Оракула. И именно я привела Моравиа, а он убедил тебя использовать его для опытов, как какую-нибудь морскую свинку.

- Но, мама, он же знал, что идет на риск. Минако печально улыбнулась.

- Тогда не вини себя, Юджи-сан. Моравиа сам выбрал свою карму.

- Да, ты права, мама, - ответил Юджи. - Но все же я чувствую себя обязанным пойти в храм Сенсо-ри.

Минако согласно кивнула головой:

- Вот это правильно. Мы пойдем вместе.

Они подошли в реке Сумида и взяли там водное такси, на котором доехали до района Асакуса, где находится храм Сенсо-ри. Храм был построен в честь Каннона - буддийского бога милосердия - и считался священным местом. Минако не раз приводила сюда своих детей по большим праздникам.

Они шли вдоль длинной торговой улицы, сплошь заставленной множеством лотков и палаток, в которых продавалось все - от зонтиков из папиросной бумаги и традиционных деревянных гребней до заводных роботов и водки сакэ - ив любое время. На минутку они остановились у огромной курильницы перед входом и, сложив ладони ковшиком, зачерпнули густого ароматного дыма и обдали себя с ног до головы. Согласно поверью, они тем самым надолго обеспечили себя добрым здравием.

По широкой лестнице они поднялись наверх и вошли в храм. В его тишине громко отдавалось эхо. Со всех сторон их окружали огромные колонны, с потолка свисали светильники, похожие в этом своеобразном лесу на сосновые шишки. Высокий потолок, напоминающий далекие клубящиеся облака, был украшен разными сценами из японского фольклора, а может, из истории, в зависимости от того, как их рассматривать.

Они попросили буддийского монаха зажечь потухшую курильницу и, пока курился густой дым, кружась и завихряясь, подобно змеиным языкам, в спокойном холодном воздухе храма, произносили молитвы.

Юджи знал, что этот ритуал действует успокаивающе, и поэтому сам понемногу пришел в себя. Но, взглянув на мать, когда они уже уходили из храма, заметил, что она по-прежнему чем-то встревожена.

Солнце уже взошло, его лучи с трудом пробивались сквозь мощный слой промышленных выбросов, накрывших, словно одеяло, столицу. Асакуса казался фантастическим видением, картиной, написанной кистью художника-импрессиониста, кем-то вроде Жоржа Сера. Минако поежилась от холода и заметила:

- Чувствую, как что-то меняется в воздухе.

На Юджи подействовало дурное предчувствие матери, но он поспешил сказать:

- Меняться будет к лучшему.

- Нет, - возразила Минако. - Мы на краю пропасти, и под нами во мраке разверзается бездна.

Размахивая в разные стороны сцепленными вместе руками, она предостерегающе произнесла:

- Юджи-сан, вижу, как что-то движется в этой бездне. Что-то такое, чего я еще не могу распознать.

***

По крыше автомашины тяжело молотил, как боксер кулаками, проливной дождь. Припарковав машину поблизости от "Городской гнили", Вулф спокойно смотрел, как выбивается пар из-под асфальта, а ремонтные рабочие в непромокаемых плащах суетятся и пытаются перекрыть утечку пара.

Он уже пробовал дозвониться в министерство обороны в Вашингтоне и разыскать неуловимого Макджорджа Шипли, приятеля Моравиа, но его каждый раз отсылали из одного управления в другое. Казалось, никто не хотел брать на себя ответственность за существование Шипли. На деле же это означало, что либо он сталкивался с плохой работой хваленых федеральных чиновников, либо Маун подсунула ему неверный телефон.

Проклиная на чем свет стоит неразбериху в электронной системе министерства обороны, он позвонил из машины одному своему знакомому из нью-йоркской штаб-квартиры ФБР. Никто из городской полиции не мог запросто по-приятельски обратиться к сотрудникам ФБР, хотя время от времени они и оказывали услуги друг другу. Отношения между сотрудниками этих двух ведомств были весьма зыбкими и могли прерваться в любую минуту, стоило лишь одной из сторон отказаться взять на себя дополнительные обязанности.

Вулф держал трубку возле уха, а его знакомый Фред из ФБР ждал, когда компьютер подключится к системе. "Проклятые ремонтники", - проворчал фэбээровец. Вулф, глядя через ветровое стекло машины на струи пара, вырывающегося из недр Нижнего Манхэттена, только посочувствовал, может, на секунду-другую этим баловням судьбы.

- Все в порядке, - раздался наконец-то голос Фреда. - Я подключился к программе персонала министерства обороны. Как, ты говорил, зовут того парня?

- Макджордж Шипли.

- Так-так. Не клади трубку.

На противоположной стороне улицы из машины техпомощи говорил по телефону бригадир ремонтных рабочих. "Вызывает подмогу", - догадался Вулф. Затем он переключил внимание на женщину, стоявшую на тротуаре.

Она держала на плече зонтик из рисовой бумаги. Вулф старался рассмотреть ее лицо, но мешала плотная завеса дождя. На женщине были надеты черные туфли с высокими хромированными каблуками, блестевшими в свете фар проходящих машин. Короткая черная мини-юбка не скрывала ее стройных ног. Просторный жакет из черной шерсти с кожаными вставками, отливающими металлическим блеском, закрывал ее только до пояса. Она перешагнула через водосточный желоб, по которому рекой бурлила вода, и Вулфу сразу же бросилось в глаза ее бледное лицо с черными глазами - лицо необычайно красивое и безусловно восточное. Может, японка? Но в этот момент грузовик тяжело заурчал и поехал, разбрызгивая грязную жижу из-под колес. Женщина пропала из виду.

Вулф прикрыл веки, но зрелище изящных бедер японской девушки запечатлелось в его памяти и отказывалось исчезнуть, подобно скрытому отпечатку пальцев на ноже убийцы.

- Порядок, - раздался в трубке прокуренный голос Фреда. - Я, конечно, извиняюсь, милок, но Макджордж Шипли нигде не числится.

- Ты уверен?

Женщина в черном по-прежнему не уходила из воображения. Более того, теперь она шла вниз по улице, красиво передвигая свои длинные ноги.

- Вот, например, есть Шипли Уильям из снабженческого управления, другой Шипли - вольнонаемный из финансового управления. Зовут Дональдом. Вот и все.

- Но он должен быть там, - не сдавался Вулф.

- Ну что же, может, и должен, - усмехнулся Фред, - но я не могу его найти.

- Как так? - Мысли о японке мигом вылетели у него из головы.

- Неполные сведения, милок. Это касается всех правительственных справочников. Если ты заметил, немало скрытого дерьма проливается за пределами Вашингтона. Ребята, занятые в этих операциях, не упоминаются в справочниках, а то, не дай бог, кто-нибудь, пусть даже из ФБР, еще невзначай позвонит им.

- Так, значит, как тебя понимать? Что Шипли вообще не существует или что он "призрак" из секретной службы?

- Что-то вроде этого, - ответил Фред. - Ну вот, теперь мы в расчете, милок. Мне надо идти.

Вулф положил трубку и с минуту отрешенно смотрел, как навстречу холодному дождю со свистом вырывается горячий пар. Крыша машины непрестанно гремела, как тугой барабан. Какие, черт побери, дела имел Лоуренс Моравиа с военной разведкой? Или же Маун, упоенная своей осведомленностью, в неуемной фантазии придумала липовое ведомство?

Он вынул блокнот и глянул на номер вашингтонского телефона, который она продиктовала ему и сказала, что этот призрачный Шипли якобы передал его Моравиа. Он тяжело вздохнул и набрал номер.

Семь раз раздавался длинный гудок, и он уже настроился было услышать механический голос автоответчика и положить трубку, как вдруг услышал короткую паузу, щелчок, затем гудок повторился и на другом конце провода сказали:

- Шипли слушает.

Вулф почувствовал, как у него быстро-быстро забилось сердце.

- Макджордж Шипли?

- Да, да. Кто говорит?

Судя по чистому тенору, говорил молодой человек. Вулфу пришел на память образ Шипли, возникший в голове Мауи. Он представился и спросил:

- Вы знаете Лоуренса Моравиа?

- Если вы не возражаете, я хотел бы получить подтверждение насчет вас от вашего начальства. Вы не против? - ответил Шипли. - Скажите мне номер вашего жетона и номер телефона. Если все окажется верным, я перезвоню вам через десять минут.

Вулф сообщил ему нужные данные, положил трубку и стал ждать, пока "призрак" не установит его подлинность. Интересная ситуация. Чем же в самом деле занимался Моравиа, совершая челночные поездки в Японию? Если Шипли "призрак" из военной разведки, то он занимается секретными делами на высшем уровне, в тех, кто пронюхает что-то о его деятельности, убирают. Вулф сразу сообразил, что теперь он может оказаться в подобном положении.

Сквозь завесу дождя он увидел, как подъезжают, урча и громыхая, еще две аварийные машины. Появилось еще большее число рабочих в непромокаемых плащах, добавилось еще больше беспорядка, так как стали выгружать дорожные ограждения, а движение тем временем на улицах усилилось: приближался час пик. Авария принимала угрожающие размеры. Следующим - и заключительным - этапом станет то, что авеню Си полностью заблокируют.

Вулф вдруг подумал о том, как он только что звонил Шипли: семь длинных гудков, а потом небольшая пауза. Без сомнения, Шипли в этот момент находился в другом месте, а находиться он мог где угодно, и телефон переключали на тот аппарат, который был у него под рукой.

Раздался телефонный звонок. Вулф чуть не подпрыгнул от неожиданности. Быстро поднял трубку:

- Мэтисон слушает.

- Да, вы действительно Мэтисон, - раздался в трубке знакомый голос Шипли, но такой отчужденный, будто он собирался разочаровать собеседника. - Отвечая на ваш вопрос, скажу: да, я был знаком с Лоуренсом Моравиа.

- Он на вас работал?

- Мистер Мэтисон, - сказал Шипли, нарочито игнорируя офицерское звание Мэтисона. - Думается, нам лучше встретиться лично, тет-а-тет. Вылетайте завтра утром челночным рейсом в одиннадцать часов. Поезжайте на такси в Чайнатаун до Эйч-стрит. Там найдете ресторан "Феникс Чайнатаун". Жду вас там в час дня.

Дорожные заграждения уже установили поперек всей дороги. За ними сразу же скопилось море включенных фар, подфарников и снующих по ветровым стеклам "дворников": машины попали в гигантскую пробку, нетерпеливо ожидая, когда дорожная полиция организует объезды. Но сейчас, в данный момент, выбраться из пробки было просто невозможно.

***

Начальник полиции Джек Бризард был профессиональным полицейским; как ни посмотри - все при нем. Кроме того, он знал, как подать себя общественности. Он умел представить комиссара и мэра в нужном свете на телевидении. А ведь это было нелегким делом, особенно если учесть, что комиссара и мэра люто ненавидели во всех глухих переулках. Мэр города Джеймс Оливас, эмигрант из Пуэрто-Рико во втором поколении, в силу неблагоприятных политических обстоятельств вынужден был назначить комиссаром полиции непримиримого Хейса Уолкера Джонсона, чернокожего американца. Две их строго конфиденциальные встречи, столкновение между ними как между сильными волевыми личностями вошли, как говорится, в историю.

Бризард, как никто другой в полиции, умел лавировать среди мин на этом расово-политическом минном поле. Иными словами, он знал, как нужно использовать вражду между начальством в собственных целях. Например, он сделался незаменимым для мэра, когда тому приходилось объясняться с избирателями на некоторые щекотливые темы. А это было довольно трудно, поскольку мэру нравилось, чтобы он, Бризард, и Хейс Уолкер Джонсон, оба негры - две горошины в одном стручке, присутствовали бы на таких мероприятиях вместе.

Начальник полиции мечтал, разумеется, сменить сначала одного, а затем другого. И его затея была близка к осуществлению, но тут на пути встал лейтенант Вулф Мэтисон.

Бризард никогда не любил Вулфа. Он не верил, что люди могут быть талантливыми. Талант он рассматривал как увиливание от кропотливой и упорной работы, которую он считал единственным критерием при оценке достоинств полицейского. Такой его близорукий подход усиливался, вне всякого сомнения, завистью, которую он испытывал всякий раз, когда Вулф получал поощрения по службе. Бризард считал, что все знаки внимания и публичные почести должны оказываться только ему.

Именно Бризард в свое время ловко переадресовал запрос комиссара выделить служебные помещения Вулфу и его команде и загнал их в такую дыру, откуда им век не выбраться. Он также первым узнал об убийстве Лоуренса Моравиа и придерживал рапорт до самого последнего момента, ничего не предпринимая, а когда уже подперло, направил его на исполнение Вулфу. Мысль о том, что комиссар вызывал к себе рано утром Вулфа, не давала ему покоя. Он знал об этом, так как лично проверял журнал прихода-ухода подчиненных. Комиссар не обратился к нему по поводу дела Моравиа, а он не предоставил ему всю информацию, касающуюся этого убийства.

Бризард хорошо понимал, что широкое внимание средств массовой информации к такому громкому делу сможет привлечь лишь тот человек, которому будет поручено выследить убийцу Моравиа и надеть на него наручники. Плевать ему на комиссара и на Мэтисона! Он решил сам стать этим человеком и поэтому во время проведения операции всячески зажимал Вулфа.

...Бризард сидел в ирландской полутемной пивной "У Клэнси" в Нижнем Манхэттене. В воздухе висел настолько густой запах пива и табачного дыма, что хоть топор вешай.

Открылась входная дверь, и в зал вошел Сквэйр Ричардс. Он порыскал глазами в полумраке зала туда-сюда и прямиком направился к столику, за которым сидел Бризард, неторопливо потягивая пиво.

- Ну что, пижон, купить тебе пивка?

- Не откажусь, - сказал Сквэйр Ричардс, стряхнув дождевые капли с пальто и бросив его на расшатанный стул.

Бризард подозвал официантку - массивную тетку с крашеными волосами и накладными ресницами. Выглядела она так, будто последний раз наводила марафет еще в семидесятых годах. Через две минуты пара кружек пива шлепнулась на исцарапанный деревянный столик.

- Ну, с чем причесал? - спросил Бризард, невольно переходя на уличный жаргон. Для него это было облегчением: необходимость все время угождать и своим и чужим, больше, конечно, белым, чем черным, требовала разрядки и сказывалась на его речи.

Сквэйр Ричардс взял кружку и сделал большой глоток:

- Хочешь, чтобы я был в порядке на сто процентов со всем дерьмом, что я перелопачиваю?

- Что ты болтаешь? Что это ты там перелопачиваешь? - буркнул Бризард. - Если мы не поддержим друг друга, кто еще о нас позаботится? Этот беломордый? Он только и занят своим городом. Оливас? Он и без того по горло занят своим дерьмом, только и делает, что возится с латиносами, заполонившими его офис. А еще остается этот... как его там, мать его так... Хейс Уолкер Джонсон, он же мистер Мое-Дерьмо-Не-Так-Воняет-Как-Ваше, или мистер Моя-Работа-Сделала-Меня-Таким-Же-Как-Вы-Белые-Поэтому-Примите-Меня-Я-Буд у-Хорошим-Негритосиком.

Произнося последнюю фразу с особым остервенением, Бризард вытянул голову вперед, как большая кусачая черепаха, и добавил:

- Ну и что ты скажешь мне, пижон? Твой начальничек, хрен собачий Вулф Мэтисон, только он один может перебежать мне дорогу и не дать избавиться от Джонсона и Оливаса. Поэтому я хочу размазать его по стенке... И мне, чтоб вынь да положь его сей минут, понял, морда ты этакая?!

Сквэйр Ричардс согласно кивнул:

- Это особого труда не составит. Ну а насчет Моравиа, так тут какое-то дерьмо влезло. Вроде как Бобби Коннор подшутил. Конечно, он был там, когда Джуниор Руиз купился на этом, но с ним случилось черт знает что, будто он увидел что-то такое, чего и видеть-то не должен был.

- Интересно, - проговорил Бризард, разглаживая свои жесткие усы. - Ты передал мне письменный рапорт об убийстве той девки, Аркуилло и Руиза. Но в нем нет ничего особенного.

- Там просто мое мнение, - ответил Ричардс, уткнувшись в кружку с пивом. - А есть еще бумага и от лейтенанта. Я знаю, что он странный тип, но в ней нет ничего из ряда вон выходящего. Главная вина за гибель Джуниора лежит, конечно, на нем. Он ни с кем не говорил, что куда-то собирается уйти, но его нигде нет. Никто не знает, где искать этого задрыгу. Он вдруг стал каким-то рассеянным.

- Еще более интересно, - заметил Бризард, потягивая пиво. - Мне очень хочется схватить этого хитрожопого колдуна за руку, поймать с поличным и больше никогда не видеть его рожу.

Затем, подмигнув Ричардсу, он добавил:

- А может, мне пристроить к нему хвост, тогда я сам поймаю эту белую рыбину?

- Меня это не колышет, шеф. Я ведь им не занимаюсь. Ты еще не знаешь, какой он хитрюга. Если ты кого-то подошлешь к нему, то предупреди, какой он. Иначе хитрожопый вмиг его расколет и свернет ему башку.

Разгладив снова усы, Бризард ухмыльнулся:

- Не дрожи, куриный потрох. Я не сделаю ничего такого, чтобы подставить тебя под удар.

И, улыбнувшись, добавил:

- Я тебя слишком ценю, чтобы выдать этому черту бесхвостому.

Глава третья Вашингтон - Токио

Вулф прилетел в Вашингтонский национальный аэропорт челночный рейсом из Нью-Йорка с пятнадцатиминутным опозданием. Полет хоть и длился совсем недолго, но причинил массу неудобств - вроде доездки поездом в товарном вагоне. Он вышел из самолета, прошел, разминая затекшие мускулы, через аэровокзал и, накинув кожаную куртку, направился под моросящим дождем ловить такси.

На стоянке такси стояла довольно большая очередь, Вулф встал в хвост ее. Глядя на отражения людей в больших застекленных витринах здания аэровокзала, он проверил, нет ли за ним слежки, но подозрительного ничего не заметил. Однако, когда подошла его очередь, он внезапно сорвался с места и кинулся в аэровокзал, будто забыл что-то. Поболтавшись там минут пять, он вернулся к стоянке, народу в тому времени стало намного меньше, и он без труда схватил первое подъехавшее такси.

Чайнатаун в Вашингтоне намного меньше нью-йоркского, но такой же мрачный, хотя и не столь грязный. Количество же закусочных и лотков на Эйч-стрит, проходящей через этот район, не уступает, пожалуй, и Гонконгу.

Ресторан "Феникс Чайнатаун" по виду ничем не отличался от соседних, разве что у входа в него стояла пара облупившихся каменных собак. Внутри ресторана царил полумрак, вся обстановка, стены, столы, на которых стояли разные специи и приправы к рису, приготовленному на пару, возбуждали аппетит и располагали к приятному отдыху.

Время приближалось к часу, зал был набит до отказа. Вулф с трудом нашел свободный столик и присел на скамью, обтянутую потертым дерматином красноватого цвета.

Шустрый официант ловко кинул на стол засаленное меню, налил горячего чаю в обыкновенный стакан и поставил рядом металлический чайник. Ровно в час Вулф, почувствовав, что изрядно проголодался, заказал горячий наперченный суп. Через пять минут суп подали, вместе с ним принесли чашку лапши и блюдечко с маринованной капустой.

Вулф быстро справился с супом - неплохой; попробовал лапшу - невкусно. В это время из-за столика в другом углу ресторана поднялся и направился к нему высокий, стройный мужчина явно восточного вида.

- Мистер Мэтисон! Мистер Шипли задерживается немного и просит извинения.

Мужчина казался человеком самим себе на уме, стоял твердо и уверенно, не произнося больше ни слова.

Вулф налил в пустой стакан чаю и предложил ему. Мужчина поблагодарил и присел на скамейку напротив.

- А ведь вы вроде не китаец? - с вопросительной интонацией произнес Вулф.

- Я японец, - услышал он в ответ. - Но мне по душе китайская кухня. Похоже, начинают нравиться и чизбургеры.

Мужчина протянул руку через стол:

- Зовут меня Джейсон Яшида.

Вулф пристально взглянул на него:

- Давно ли следите за мной, мистер Яшида?

- Если быть точным, то за вами я не слежу. Наблюдаю за всем, что делается вокруг вас.

- Хвоста за собой я не обнаружил, - заметил Вулф, - если это вас интересует.

- Меня это интересует всегда, - ответил Яшида, попивая чай. - Может, пойдем? Мистер Шипли уже ждет.

Вулф полез за бумажником, во Яшида жестом остановил его:

- Уже все оплачено, мистер Мэтисон. Все расходы берем на себя.

Яшида повел его не к центральному входу, а в боковому - через ресторан, по длинному коридору, мимо телефона-автомата - и вывел наконец в узкий переулок. Там они повернули налево, потом опять налево и подошли в черному "таурусу" с правительственными номерными знаками. "Таурус" стоял там, где стоянка была запрещена. Яшида отпер дверцу, и они сели в машину.

Сделав пару поворотов, машина выехала на Эйч-стрит и помчалась на запад.

- Вы работаете у Шипли? - спросил Вулф.

- Что-то вроде этого, - ответил Яшида, явно давая понять, что не расположен к разговорам.

Они проехали по Массачусетс-авеню до Дюпон-серкл и свернула на Коннектикут-авеню, держа курс на северо-восток, к Рок-Грик-Парку. У северной стороны парка повернули направо, на Тилден-стрит, затем налево, на Линен-авеню.

- Имение "Хиллвуд" принадлежит миссис Марджори Меркуэзер Поуст, - пояснил Яшида, разразившись вдруг тирадой, когда они проезжали высокие чугунные ворота. - Но раньше, в начале XVIII века, этим участком площадью две тысячи акров владел Айзек Пирс.

Он приветливо кивнул стоящему у ворот пожилому негру в незнакомой Вулфу униформе. Не исключено, что это была форма какой-нибудь частной фирмы, обеспечивающей безопасность.

По длинной крутой извилистой дороге они подъехали к подножию невысокого холма. Наверху него стоял приземистый большой кирпичный особняк георгианского стиля, построенный, как сказал Яшида, в 1926 году.

Машина остановилась, но Яшида мотор не выключал и явно не собирался выходить.

- Позади главного здания есть тропинка, по ней вы дойдете до холмика, - объяснил он. - Поднимайтесь на него у развилки и идите влево мимо маленькой русской дачи. Так вы дойдете до бревенчатого дома.

Вулф терпеливо ждал, когда Яшида выйдет и поведет его, но, поняв, что тот не собирается выходить, спросил:

- Это все?

Яшида повернулся к нему, и Вулф тут же почувствовал, что тому стало как-то неловко от его вопроса.

- Мистер Шипли ждет вас, - сказал он с укором, как будто Вулф собирался отказаться от встречи с "призраком".

Как Яшида и объяснил, за развилкой вынырнула, будто из сказки, крошечная дачка, а в конце тропинки и в самом деле показался бревенчатый домик. Едва приоткрыв дверь, Вулф сразу же почувствовал разницу в температуре и влажности - это говорило о том, что вход в домик закрывался герметически, и он тут же понял, для чего.

Помещение внутри домика было переоборудовано под этнографический музей, в нем миссис Поуст собрала внушительную коллекцию одежды и разных вещей американских индейцев: кожаные штаны, расшитые бисером мокасины, раскрашенные боевые барабаны, ткацкие и плетеные изделия - ценности украденной истории племен Великих американских раввин.

Вулф так увлекся осмотром экспонатов, что чуть было не пропустил, как в домик вошел молодой человек, точно соответствующий образу, возникшему в памяти Маун: светлые коротко подстриженные волосы, удлиненное приятное лицо с красивыми голубыми глазами и слабо очерченным подбородком. Одет он в общепринятый среди вашингтонских государственных служащих костюм: темно-синий пиджак, накрахмаленная белая рубашка, скромный галстук в полоску. В этом костюме он мог пройти, не бросаясь в глаза, по всем коридорам любого правительственного учреждения в Вашингтоне. Он протянул руку:

- Мистер Мэтисон?

Доброжелательная улыбка на его лице могла растопить любой лед. Твердое деловое рукопожатие тоже подтверждало дружелюбный настрой.

- Мистер Шипли, если не ошибаюсь?

Шипли ухмыльнулся и стал вдруг похож на простодушного мальчишку.

- Я извиняюсь за то, что место встречи пришлось изменить, но это вынужденная предосторожность, - сказал он.

Вулф припомнил, что все агенты спецслужб, как правило, мнительные шизики и параноики, и высказал предположение:

- Ваш человек мистер Яшида, кажется, проявил беспокойство, что за мной следят в Чайнатауне. Кто бы мог следить за мной?

- Не пройдете ли сюда? - вместо ответа попросил Шипли и повел его по лестнице из дерева и металла на маленькие антресоли, где можно было с близкого расстояния полюбоваться великолепными ткаными индейскими одеялами. С антресолей тоже прекрасно просматривались все внутренние помещения.

Вулф ухватился за полированные деревянные перила и сказал:

- Мой первый вопрос таков: если Моравиа был агентом, работающим на министерство обороны, то почему тогда ФБР не обследовало место, где его убили, и не помешало мне проводить расследование? Мы сделали бы из этого недоразумения неплохой средненький кинофильм.

Шипли рассмеялся, будто запыхтел на морозном воздухе.

- Вы мне нравитесь, мистер Мэтисон. Между тем, что вы говорите и что думаете, нет ничего общего - это мне о вас так сказали. Но всегда лучше лично перепроверить сказанное.

Вулф искоса взглянул на него:

- Вам сказали, что меня на мякине не проведешь? Кто же, интересно?

Шипли лишь глубоко вздохнул и обвел взглядом экспонаты, заботливо упрятанные под стекло.

- Взгляните-ка сюда, мистер Мэтисон, это вроде как святыня, разве вы так не думаете?

- Я думаю о другом, а именно о том, что это не проясняет историю с Моравиа.

Шипли сочувственно кивнул головой:

- Слишком мало фактов, слишком поздно, не так ли? Могу только посочувствовать.

- Сомневаюсь, что можете.

На упрек Шипли не отреагировал и опять ушел от ответа:

- Но есть же такие, которые любили индейцев. Ваш отец, к примеру.

Теперь Вулф догадался, почему его привели сюда, в музей быта индейцев. Такой шаг "призрака" быстрее и доходчивее любых слов объяснил ему, что военная разведка (или какое-то другое ведомство) прекрасно знает, кто он есть сейчас, кем был раньше и что ему важно и дорого. Или же, по меньшей мере, считает так.

- Думается, вам нет нужды заглядывать в наше досье на вас, не так ли? - как-то по-обыденному, между прочим, поинтересовался Шипли.

- Да, так.

Шипли понимающе кивнул головой, явно удовлетворенный тем, как идет их разговор, и сказал:

- Лоуренс Моравиа работал на нас, мистер Мэтисон, хотя и сугубо неофициально.

- У вас четко различают официальную и неофициальную работу, так, что ли, понимать?

Шипли резко повернулся к нему, его голубые глаза неестественно ярко сверкнули под светом лампы верхнего света. Вулф даже подумал, а не вставлены ли у него контактные линзы.

- Фамилия Моравиа не проходила нигде: ни в отчётах разведывательного управления, ни в бухгалтерских документах, ни в досье, ни в микрофильмах. За услуги он получал наличными из фонда, который фигурирует у нас по статье "Текущие расходы на операции". У вас в полиции есть такая статья?

- Другими словами, неподотчетные расходы производились по особым статьям?

Шипли натянуто улыбнулся:

- Сразу чувствуется знающий человек, мистер Мэтисон. Между прочим, вы что, учились навыкам своей профессии за границей? Во Вьетнаме?

- У вас что, был наблюдатель в аэропорту?

- Так точно, - заверил Шипли. - Но, как вы заметили, никто за вами не следил до самого Чайнатауна, даже мы. Вы все проделали лучшим образом, мистеру Яшиде беспокоиться не пришлось.

Вулф тяжело вздохнул. Он находился не у себя дома, в группе по расследованию убийств, а совсем в другой обстановке. Как долго эти "призраки" будут мириться с его пребыванием здесь? По всему видно, нагрянул он сюда нежданно-негаданно.

- На ваш вопрос отвечаю, - сказал Шипли, - что мы не посылали своих людей следить за вами, именно потому что не хотели мешать вашему расследованию. Как вы воспримете это?

- Ну что ж, должно быть, поэтому ФБР и не встревало в это дело. Я хочу сказать, что там знали, что Моравиа был вашим тайным агентом.

- Неофициальным.

Шипли пододвинулся поближе к Вулфу и, понизив голос, стал пояснять:

- Термин "неофициальный" мы применяем только в оперативных разработках. Поскольку Моравиа был глубоко законспирированным агентом для особых поручений, официально он считался гражданским лицом. Можете вообразить, какими вопросами закидали бы нас, направь мы своих людей проводить расследование обстоятельств его убийства? Да нам тогда и работать бы не дали.

Он медленно и неслышно передвигался по антресолям, как бы следя за тем, не пришел ли еще кто-нибудь сюда. Вулф следовал за ним.

- Ну а теперь вы ответьте на мой вопрос, - попросил Шипли. - Каким образом вы узнали мой домашний телефон?

Вулф рассказал ему о посещении выставки "Алфабет-Сити" и о том, как Маун вспомнила его визит в качестве гостя Моравиа.

Шипли стоял и кивал головой, лицо его опечалилось.

- Вот вам, черт возьми, веская причина, почему нам официально запрещено использовать гражданских лиц. Это как раз и доказывает то, что, станешь общаться с гражданскими, плохо будешь исполнять свой обязанности.

Вулф подвинулся поближе и вполголоса спросил:

- А чем занимался Моравиа?

Шипли лишь отрицательно покачал головой:

- Государственная тайна. Вы же знаете, что об этом я говорить не имею права.

- В таком случае вы преднамеренно связываете мне руки и не даете вести расследование. Мне и без того многое непонятно, я в недоумении, кто же мог его прикончить: конкуренты, личные враги или какой-то вор-мокрушник, которого он невзначай застукал у себя в офисе? Скажите мне хоть что-нибудь. Укажите хоть направление, куда двигаться.

- Могу лишь посочувствовать, мистер Мэтисон, - тяжело вздохнул Шипли, и лицо его приняло еще более удрученный вид. - Дела действительно плохи, потому что вам нужно продолжать расследование.

- Продолжать?

- Да, продолжайте, мистер Мэтисон. У вас есть вое необходимое для этого: вы сообразительны, у вас прекрасная, необыкновенная репутация, вы, наконец, детектив, способный размотать любое убийство, под рукой у вас самостоятельная команда сыщиков и полная поддержка со стороны нью-йоркской полиции. Но факты таковы, что после вашего вопроса я не могу положиться ни на одно из гражданских лиц, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

У Вулфа мелькнула мысль, что время, отпущенное ему на расследование дела Моравиа, вот-вот иссякнет, а он пока что достиг очень малого, совсем не того, чего ожидал.

- Ну я-то вряд ли гражданское лицо, - заметил он.

- С точки зрения моего управления...

- По своей сути мы ведь оба фараоны, не так ли?

Шипли пристально посмотрел на него. Глаза его на мгновение ярко сверкнули, будто голубые осколки, явно выдавая, что он очень нуждается в помощи Вулфа. Затем они опять как бы задернулись непроницаемыми шторками, отделяя его от всего, что не представляло для него интереса. И все же, будто по запаху перезревшего фрукта, Вулф сумел учуять, что от него нужно Шипли. Вот, оказывается, на чем можно сыграть и извлечь для себя пользу! Поэтому он предложил:

- Вы и я - оба принадлежим к одному своеобразному братству. Шансов на успех у нас нет, мы вечно подвергаемся опасностям, шагаем по проволоке между светом и тенью, живем рутинными, будничными днями.

Шипли одарил его широко - на миллион долларов - улыбкой:

- Хорошо понимаю, чем вы занимаетесь, мистер Мэтисон.

- Лейтенант Мэтисон, к вашему сведению.

- Да, так, я и забыл совсем, - согласился Шипли. - Но это не делает разницы, лейтенант Мэтисон. Ваша попытка связать нас вместе не срабатывает. Вы, может быть, и "фараон", но вы же клялись соблюдать закон, так ведь, кажется, говорится в вашей клятве? Я такой клятвой не связан. Я присягал всегда блюсти суверенитет Соединенных Штатов Америки. Что бы ни потребовалось для этого.

- Так вот как звучит ваша клятва, мистер Шипли.

- Да, сэр, - засмеялся молодой человек, - присяга, которую мы принимаем в конфиденциальном порядке, примерно так и звучит. - Он покачал головой. - Но, как я уже сказал, мы не можем работать вместе.

Шипли уже собрался было уходить, как Вулф неожиданно произнес:

- Без меня вам ни за что не раскрутить это дело. А не раскрутите, что станете делать?

- Да просто-напросто буду двигаться потихоньку, пока хватит сил, - недоуменно пожал плечами Шипли. - Ну что ж, прощайте, лейтенант. Больше мы, пожалуй, не встретимся.

Вулф подождал, пока он подойдет к лестнице, а потом вдруг спросил:

- Шипли, скажите мне лишь одно: в каком году родился Моравиа?

Шипли обернулся и окинул Вулфа любопытным взглядом:

- В тысяча девятьсот сорок четвертом. Помнится, двадцать третьего ноября.

- Вы уверены в этом?

Вулф почувствовал, что Шипли очень заинтересовался вопросом, потому как спросил его:

- Если у вас есть что-нибудь важное, выкладывайте прямо сейчас.

- Да, у меня есть кое-что важное, - ответил Вулф, подходя к нему поближе. - И вот что: если Лоуренсу Моравиа сейчас сорок восемь лет, то почему же тогда главный медицинский эксперт Нью-Йорка божится, что внутренние органы у него, как у тридцатилетнего?

Не шевелясь и не говоря ни слова, Шипли долго стоял в раздумье. Казалось, что даже атмосфера помещения, пропитанная духом старинных экспонатов, упрятанных под стекло, сгустилась под воздействием их многовековой истории.

Наконец Шипли оторвался от дум, будто очнулся от глубокого сна. Жестом он пригласил Вулфа следовать за ним:

- Лейтенант, полагаю, вам лучше проехать со мной.

***

Нишицу чувствовал себя отдохнувшим, готовым взяться за дело. Обычно он не считал себя самодовольным умником, радующимся своей же мудрости, - в мире слишком много опасных ловушек, чтобы благодушествовать, - но в данном случае он позволил себе расслабиться, испытывая удовлетворение от того, что ему удалось завербовать Ивэн. Все члены храма Запретных грез влюблены в нее и, что особенно важно, доверяют ей. Возможно, потому, что она единственная, кто никогда не покидал стены храма. Уже по одной этой причине Ивэн - удивительная женщина, а у нее ведь немало и других достоинств, так нужных ему. На первый взгляд она казалась простодушным ребенком, да и выглядела будто девочка, но, если надо было, проявляла острый как бритва ум и редкую сообразительность, что приходит лишь с возрастом.

Он подумал об этом, проходя по маленькому садику, все уголки которого припорошил легкий снежок. Нишицу посмотрел на уходящие ввысь коробки небоскребов. Члены тайного общества Черного клинка пока еще быстро принимают меры, и скоро все встанет на свои места: воплотятся в жизнь их планы, вынашиваемые десятилетиями. Но теперь все они как бы ходят по тонкой проволоке, натянутой над пропастью, и доказательством может служить проникновение в их ряды шпиона Моравиа, а также существование среди них потенциального предателя.

В самом центре сада Нишицу остановился, вспомнив, как Достопочтенная Мать, открыв свои светлые, по цвету в форме похожие на бриллианты глаза, сказала ему:

- Кто-то собирается, уже направился или вот-вот направится сюда, чтобы мешать нам, расстраивать наши планы и дела, а это одно и то же, ибо мысль и поступок совершаются согласованно.

Он всегда с вниманием прислушивался к словам Достопочтенной Матери, потому что она обладает даром предвидения и почти никогда не ошибается. Она, словно наяву, в каком-то призрачном мерцании могла видеть смутные очертания будущего, пронизывающие ее мозг подобно черному клинку, чего он вообразить себе никак не мог. Но он внимал ее страшным предсказаниям, от которых кровь стыла в жилах, а вняв, начинал энергично действовать. Итак, Ивэн вычислит предателя.

Нишицу пошел дальше: без пальто было несколько холодновато. Раздвинув створки другой двери, он прежде всего разулся, затем встал на колени и так, на четвереньках, по старинному обычаю, вполз в комнату.

Первой он увидел Минако Шиян - мать Юджи Шияна, председателя совета директоров "Шиян когаку", крупнейшего японского индустриального конгломерата, и самого нужного Нишицу человека. Минако - великолепная женщина, желанная для Нишицу; она может поспорить своей привлекательностью с любой девушкой, даже вдвое моложе ее. Глаза у нее сверкают; волосы - длинные, блестящие и черные как вороново крыло - причудливо уложены в сложную прическу, обрамляющую ее прекрасное лицо. От нее так и веет чарующей силой. Притягательная сила женских чар похожа на жар, который ощущает рука, если протянуть ее к открытой топке очага.

Нишицу вдруг почувствовал, что тут находится и другая женщина; он почувствовал бы ее присутствие, даже будь она на другом конце храма Запретных грез. Он не осмелился взглянуть на нее в упор, зная, что Достопочтенной Матери больше нравится, когда на нее не смотрят, ибо ее вид ослепляет, как ярко сияющее солнце.

- Я огорчен, что так произошло с вашим другом Моравиа-сан, - лицемерно сказал Нишицу, не веря ни единому своему слову. - Но Моравиа получил то, чего и заслуживал.

Минако печально кивнула головой:

- Должно быть, я легкомысленно поступила, не присмотревшись к нему как следует.

- Тут мы все виноваты одинаково, - спокойно заметила Достопочтенная Мать.

- А если говорить начистоту, все произошло случайно, - стал объяснять Нишицу. - Его безобидный вид, а он умел прикидываться простачком, усыпил нашу бдительность, и мы вели с ним дела, совершенно ничего не подозревая.

- Нам известны его хозяева, - произнесла Достопочтенная Мать, - и мы поступим с ними соответствующим образом. Однако сегодня нас ждут более неотложные дела, и сейчас мы отправимся на задний двор нашего храма решать их.

Нишицу понимающе кивнул и сказал:

- Речь пойдет о вашем сыне, Минако-сан. Мы понимаем, по крайней мере, всегда с пониманием к вам относились, ваше желание удерживать его от общения с нами, от наших дел. До сих пор мы считались с вашим желанием.

- К сожалению, дальше так продолжаться не может, - вставила слово Достопочтенная Мать.

- Что случилось? - встревожилась Минако.

Нишицу встал с четверенек, прошел в одних чулках к задней стенке комнаты и остановился там, выглянув в сад, окутанный блеклым светом, слабо пробивающимся из-за окружающих его со всех сторон зданий. Он был чрезвычайно энергичным человеком и вместе с тем обладал завидным спокойствием; говорили, что сад создан благодаря его заботам и что он черпает свои силы, отдыхая здесь и любуясь им - его валунами, бамбуком, песком, водой, кленами, камнями, декоративными кустарниками. "Вероятно, такое происходит потому, - подумала Минако, - что он довел архитектора сада до самоубийства (так гласила молва), чтобы тот не смог создать ничего подобного для кого-нибудь еще". Архитектор был похоронен здесь же, в саду, а дух его, запертый в стенах храма, продолжал по-прежнему питать и вдохновлять Нишицу, как питают и придают силы рис и рыба во время ежедневной трапезы.

- А случилось то, - ответил Нишицу, - что мы встретимся с нашим врагом или врагами, затесавшимися в наши ряды.

Он внимательно окинул Минако своим жемчужно-белым глазом, стараясь предугадать, когда у нее быстрее забьется сердце или участится дыхание, заметить хоть малейшую испарину или непроизвольное сокращение мускулов, что будет свидетельствовать о ее встревоженности. Но ничего заметить так и не смог.

- А могут эти новые обстоятельства как-то оказаться связанными с делом Моравиа? - спросила Минако.

- Вопрос по существу, и я понимаю, что он вам далеко не безынтересен, - заметил Нишицу, наблюдая за ее реакцией, затем повернулся и, созерцая сад, продолжал:

- В данный момент правильно ответить вам я не могу. Знаю только, что сейчас за нами следят. Больше у нас нет в запасе времени. Вследствие этого мы начинаем осуществлять заключительные фазы нашего плана. Нам осталось только включить в свои ряды вашего сына и тех, кто следует за ним. А для этого нужна ваша помощь, Минако-сан.

- Понимаю, - ответила она.

- В самом деле? - насел на нее Нишицу. - Не уверен. Если бы речь шла о моем сыне, то, думаю, я пожелал бы прояснить конфликт между "гири" и "ниндзё".

- Как в кинофильмах о гангстерах? - заметила Минако с нарочитой иронией. Она прекрасно знала, что означают эти два термина. "Гири" - это чувство долга, ответственности перед семьей или общиной, без которых жизнь утрачивает свой смысл. "Ниндзё" означает чувство любви, возникающее между ребенком и матерью. "Гири" почти всегда противоречит "ниндзё". Природа такого противоречия придает конфликтным ситуациям особую остроту. Эти столкновения помнятся веками, о них вспоминают снова и снова в преданиях и балладах, а слушатели, не стесняясь слез, горько плачут вместе с матерью, восхищаясь ее благородством.

Подобный разрыв может также произойти между нею и Юджи. Она испытывала "гири" по отношению к обществу Черного клинка, которому много чего пожертвовала за несколько десятилетий. Но вот теперь, используя Юджи, Нишицу поставил под сомнение ее преданность обществу из-за испытываемого ею чувства "ниндзё" к сыну, которое до сих пор для нее было священным и не связывалось с ее жизнью в обществе Черного клинка.

- Я никак не отрицаю существования конфликта, - стала объяснять Минако, - но он носит внутренний характер и вас не касается. Я член "Тошин Куро Косай". Мои пожертвования и вклады подтверждены надежными документами. Что скажете на этот счет, Нишицу-сан?

- Все это так, - спокойно ответил Нишицу и слегка склонил голову в знак согласия. - И все же нам известно ваше особое отношение к сыну. В конце концов, он единственный из ваших четверых детей, кто не состоит в "Тошин Куро Косай" и не знает о вашем участии в нем. Вы сами держите его в неведении и не позволяете вступить в общество, игнорируя все наши усилия.

Он вернулся в глубь комнаты, сел подле нее на циновку и продолжал:

- Теперь же все это должно измениться. Мы просим вас принести последнюю жертву.

- Просите меня? - собравшись с духом, улыбнулась Минако. - Меня вызвали сюда принести последнюю жертву, и я, как девчонка, помчалась на эту встречу. Отныне знайте: что бы "Тошин Куро Косай" ни потребовало от меня, я подчинюсь и сделаю. Ничто не изменилось.

Нишицу кивнул головой:

- Нам важно говорить об этом честно и открыто.

- Понимаю, - ответила Минако.

- В таком случае приведите своего сына Юджи Шияна не позднее чем через две недели.

Минако ничего не ответила, и в комнате снова воцарилась тишина; на этот раз не по ее инициативе. Но вот шевельнулась Достопочтенная Мать и спросила:

- Скажите мне, Минако-сан, как вы намерены объяснить сыну философские воззрения, которые просто претят ему?

- Выбора у меня нет, - покорно ответила Минако. - Я должна призвать на помощь его лучшего друга Шото Вакарэ.

***

Перед главной резиденцией в Хиллвуде Вулф заметил Джейсона Яшиду за рулем темно-синего линкольна" с правительственными номерными знаками. Интересно, а где же тот черный "таурус"? Яшида открыл заднюю дверь, и они сели в машину. Шипли сразу же нажал кнопку - за спиной шофера автоматически поднялось стекло. Они поехали, но затененные стекла машины не позволяли Вулфу следить за маршрутом. Вскоре он совсем отказался от этой затеи.

- Что вы знаете о Японии, лейтенант?

- Я всего лишь хорошо знаю борьбу айкидо, - улыбнулся Вулф.

- Мне это известно. Ну а как насчет культуры Японии, ее духовной жизни? Я имею в виду прежде всего современную политическую жизнь.

- Только то, что пишут газеты.

- Этого очень и очень мало, лейтенант. Чересчур мало.

Шипли протянул руку и нажал другую кнопку - откинулась покрытая деревянной панелью стальная пластина, под ней оказалась дверца сейфа. Двумя ловкими поворотами Шипли открыл ее и вытащил серую папку со сверкающей золотом печатью президента Соединенных Штатов, перехваченную широкой синей лентой. Под печатью рельефными красными буквами было написано: "Только для прочтения".

Развязывая ленту, Шипли обращался с папкой осторожно и заботливо, словно священник с чашей для причастия.

- Вот здесь, - сказал он, положив ладони на папку, - есть все, что вам нужно знать о современной Японии. О ее будущем и настоящем. А также о смерти Лоуренса Моравиа.

Открыв папку, Шипли извлек из нее профессионально снятую фотографию грозного на вид человека с квадратным подбородком, свидетельствующим о твердом и решительном характере, один его глаз был подернут белесой пеленой.

- Это Наохару Нишицу, - пояснил он. - Как вы, должно быть, знаете из газет, он руководитель Либерально-демократической партии, по сути дела, единственной настоящей политической партии в стране. ЛДП богата так, как нам даже и не снилось. Ее фонды ежегодно пополняются огромными вкладами от ведущих промышленных корпораций Японии.

Тот факт, что Нишицу представляет в ЛДП ее могущественное и вместе с тем опасное ультраконсервативное крыло, тщательно замалчивается. Недавно мы получили разведданные, в которых сообщается, что многие демонстрации и бурные стычки, приписываемые японским фанатически настроенным правым националистическим группировкам, на самом деле инспирированы этой фракцией. Она их финансирует и благословляет на беспорядки. Это означает, во-первых, что эти мелкие группировки, считавшиеся прежде разрозненными, не получающими материальной помощи и не оказывающими реального влияния на политическую жизнь, на самом деле не такие уж безвредные. И во-вторых, что главный дирижер принимающих все более широкий размах террористических акций - Нишицу. Впоследствии эти разведданные были подтверждены другими... источниками.

Вулф заметил, что Шипли внимательно смотрит на него, опасаясь, как бы он не пропустил что-нибудь из сказанного.

- Дело очень серьезное, лейтенант. Я не могу даже переоценить его значимость, - продолжал он. - В 1990 году, например, мэра Нагасаки убили всего лишь за намек на то, что, мол, император Японии должен разделить ответственность за вторую мировую войну. А спустя восемь месяцев тяжело ранили премьер-министра за его призыв пошире открыть двери Японии для вхождения американского капитала. Фанатики называли эти зверские нападения "актами справедливости", а Нишицу в частной беседе упомянул о них как о "божественной каре".

Тот факт, что эти наглые убийства оплачиваются из кармана официально действующей японской корпорации, говорит о том, что... Ну, в общем, мы рассматривали его абсолютно немыслимым, пока не получили последние разведданные.

- А если имеются на руках неопровержимые доказательства, - заметил Вулф, - то почему же тогда не представить их японскому правительству?

- Тут возникают две проблемы, - пояснил Шипли. - Во-первых, японское правительство не имеет ни малейшего представления, насколько широка в Японии наша разведывательная сеть. У нас же нет ни малейшего желания даже намекать на ее масштабы. Во-вторых, верные Нишицу люди настолько глубоко проникли во все эшелоны власти Японии, что мы теперь и не знаем, кому можно доверять.

- Звучит все это довольно мрачно.

- Более чем мрачно, уж поверьте мне. За последние восемнадцать месяцев скончались несколько видных деятелей ЛДП - кто погиб в автомобильной катастрофе, кто умер от внезапного сердечного приступа. Других затравили скандальными историями, и они с позором ушли в отставку. Мы копнули поглубже - и теперь всерьез подозреваем, что все это дело рук Нишицу: он выметает либералов с высших руководящих постов ЛДП, чтобы на следующих выборах провести в правительственные органы на всех уровнях традиционалистов, ультраконсерваторов и наиболее опасных из всех - радикальных кандидатов от ЛДП. Если эту тенденцию не пресечь, то главное направление японской политической жизни примет еще более правый характер, чем накануне Перл-Харбора.

Шипли взял фотографию Нишицу и вытащил другую, тоже сделанную в фотоателье, но Вулфу сразу ее не показал, а сказал лишь:

- Обстановка требует нашего самого непосредственного участия.

- Подождите немного, - попросил Вулф. - Я близко общался кое с кем из "призраков" во Вьетнаме, но это было давным-давно, и с тех пор жаргон изменился. Что, к примеру, означает "самое непосредственное участие"?

- Это означает, лейтенант, состояние, очень близкое к тайной войне, всего один маленький шажок до нее.

Вулф на минуту-другую отвернулся, вглядываясь в затененные стекла и вспоминая экспонаты, выставленные в бревенчатом доме в Хиллвуде: кожаные штаны, боевые луки, тканые изделия, томагавки. Ему понадобилось какое-то время, чтобы осмыслить не только то, что сказал Шипли, но и последствия сказанного. Подумав, он обратился к "призраку".

- Я хотел бы, чтобы вы пояснили еще более подробно. Понимаете ли вы под тайной войной ситуацию, схожую с холодной войной, которую мы вели с Советским Союзом?

- Да, именно так и понимаю.

"Господи, - подумал Вулф, - какого черта я куда-то лезу?" У него даже мелькнула мысль, а не попросить ли Шипли остановить машину, выпустить его и никогда больше не встречаться. Но он знал, что ничего такого на сделает. Теперь внутри него зажегся знакомый огонек и будет так гореть до самого конца этого нового, все более захватывающего ум расследования.

- Продолжать? - спросил Шипли.

Вулф кивнул в знак согласия.

- Таким образом, все это дело рук самого Нишицу, а не террористических группок, которые он сплачивает и финансирует, - продолжал Шипли. - Совсем недавно разведка подтвердила сведения, переданные ей, впрочем, Лоуренсом Моравиа, что Нишицу является также лидером "Тошин Куро Косай" - организации, известной как тайное общество Черного клинка. Оно так глубоко законспирировано, что большинство японцев никогда даже не слышали о нем. Это политическая клика (должен заметить, что пока мы располагаем лишь неподтвержденными данными), объединяющая влиятельных лиц из всех командных слоев японского общества: бизнесменов, политических деятелей, чиновников, мафиози. Их целью является и всегда являлось покорение мира, но своим путем и в свое время.

Говорят, что в 1937 году "Тошин Куро Косай" выступала против агрессивной империалистической политики Японии, а спустя несколько лет выступила против нападения на Перл-Харбор. Позднее утверждалось, что ее лидеры довольно хорошо осведомлены о военной мощи и решимости Соединенных Штатов к действию и призывали считаться с этими факторами.

Но в ту пору Япония не была столь сильна, как сейчас, а власть в ней захватил могущественный военно-промышленный комплекс, так называемый "дзайбацу". В конце концов он и привел страну к поражению в войне на Тихом океане.

После разгрома общество Черного клинка присмирело и ушло в глубокое подполье, где отсиживалось до тех пор, пока не прошли суды над военными преступниками во время американской оккупации страны и не прекратила свое существование американская военная администрация. Через некоторое время общество возродилось вновь и стало постепенно набирать силу, пока не сделалось еще более влиятельным, чем прежде. Нам известно, что высокие темпы экономического развития Японии в послевоенные десятилетия были заданы членами общества Черного клинка, проводившими свою экономическую политику через могущественное министерство внешней торговли и промышленности и с помощью руководителей новых промышленных монополий "кейрецу", пришедших на смену прежних "дзайбацу". Подумайте об этом, лейтенант. Этот клан разрабатывает и осуществляет экономическую политику для всей страны, с тем чтобы экономика в предстоящие десятилетия развивалась бы и дальше, а не топталась на месте.

Шипли явно восхищался достижениями японцев, что придавало его опасениям реальный и конкретный характер.

- Можно ли представить себе, что еще в 1947 году они сформулировали сложные концепции, которые не утратят своей ценности и в XXI веке? Наши лучшие умы до сих пор не могут додуматься до этого. Посмотрите, что сделало из Японии общество Черного клинка: этакий экономический и технологический колосс, какой ранее я вообразить было невозможно.

Вот мы и выступаем против этого, лейтенант. А теперь мы располагаем информацией, абсолютно достоверной и многократно подтвержденной, что тайное общество Черного клинка достигло такой мощи, что способно осуществить свои планы: утвердить экономическое господство во всем мире.

Только теперь Шипли протянул вторую фотографию и пояснил:

- Это Юджи Шиян - человек достаточно влиятельный, чтобы приостановить восхождение Нишицу к власти.

На фотографии был изображен мужчина с тонкими чертами лица. Его непривычно длинные блестящие черные волосы спускались до самых плеч. Глаза были добрые, но в глубине их Вулф заметил затаенный огонек, выражающий странные, непонятные эмоции... Не ярость и ее одержимость, нет! Но что-то страстное и решительное...

- Наохару Нишицу и Юджи Шиян. Один представляет воинственных радикалов, грезящих об осуществлении вековечной мечты японцев - всемирном господстве. Другой - выступает за Японию, несущую ответственность за глобальный новый порядок, - пояснил Шипли. - Мелкие скандалы, разразившиеся в последние годы и поколебавшие всю политико-экономическую инфраструктуру Японии, ослабили личные позиции Шияна и приглушили его голос, который он время от времени поднимал против торговли тайной информацией и ростовщичества, чем всегда потихоньку занимались во всех деловых и политических кругах Японии. Нишицу еще предстоит склонить на свою сторону совершенно новую прослойку в японском обществе: могущественных технократов, чьи изобретения и усовершенствования должны обеспечить стране экономическую безопасность в XXI веке. В связи с тем что Шиян пользуется среди них безмерным авторитетом и влиянием, он имеет для Нишицу особую ценность. До сих пор Шияна не трогали лестные предложения Нишицу. Но могущество второго все возрастает. Хотя Шиян все еще не отказался от намеченного к нам приезда в ближайшие полгода для чтения лекций с целью убедить американцев воспринимать Японию такой, какова она есть, мы тем не менее полагаться на него больше не можем.

Шипли положил фотографию Юджи Шияна обратно в папку.

- Перед Моравиа поставили задачу собрать достаточно убедительный компромат на Нишицу, чтобы приостановить растущее влияние "Тошин Курс Косай" в Японии. Так сказать, приложить Нишицу. Как только его уберут, мы сможем сконцентрировать и помочь утвердить в Японии новый порядок и развалить тайное общество Черного клинка.

- Но ведь кто-то встал на пути Моравиа! - воскликнул Вулф.

Шипли поморщился и согласно кивнул головой. Потом вытащил третью фотографию, по виду любительскую, черно-белую, явно снятую с большого расстояния. С фотографии на Вулфа смотрел японец с резкими чертами лица, с коротко подстриженными волосами с проседью и нависшими косматыми бровями. Глаза его хоть и получились на снимке затемненными, но все равно были какими-то пронзительными, сверлящими.

- Этого человека зовут Мизусумаши Кафу, или Водяной Паук. Так его зовут по-японски. Но известен он больше под именем Сума. Он кажется слишком маленьким и хрупким для убийцы. Однако пусть вас не вводит в заблуждение его невзрачная фигура, - угрюмо заметил Шипли. - Водяной Паук. Господи, надо же было только придумать ребенку такое имя.

Вулф подумал, что лицо на фотографии несет на себе, словно татуировку, печать смерти, и спросил:

- Так вы полагаете, что это Сума прикончил Моравиа?

- Может, и он, - ответил Шипли, убирая фотографию в папку. - Он из общества "Тошин Куро Косай" и сейчас находится здесь, в США.

- А не можете ли объяснить поконкретнее?

- Если бы мог, то сказал бы, - отрезал Шипли.

В этот момент "линкольн" резко повернул влево, машина подпрыгнула несколько раз на тугих амортизаторах. Папка у Шипли чуть не свалилась с колеи, из нее показался кончик другой какой-то фотографии. Вулф попросил показать и ее. Шипли дал ему фото.

Это был другой расплывчатый снимок Сумы с дальнего расстояния. Убийца из общества Черного клинка был сфотографирован в полный рост. Теперь Вулф смог представить себе, насколько невысок этот человек. Его сфотографировали в момент, когда он переходил улицу. По рекламе и надписям на домах Вулф определил, что это где-то в Токио. Похоже, что он был не один, потому что повернул немного лицо в сторону, будто разговаривая с кем-то идущим рядом.

Вулф вгляделся в фотографию снова, в третий раз, чтобы получше запомнить Суму. Но он уже и без этого хорошо его помнил по предыдущему снимку. Поэтому он легко представил себе его лицо и добавил зонтик из рисовой бумаги. Несмотря на плохое качество снимка, неудобный угол съемки и отсутствие человека, идущего рядом с Сумой, он сумел представить себе лицо этого человека. В памяти возникла фигура стройной японки, которую он видел вчера вечером, когда стоял на авеню Си, поблизости от картинной галереи.

- Может, скажете что-нибудь более конкретное насчет этого фото? - спросил Вулф.

- Это обыкновенная фотография, снятая нашей службой наружного наблюдения. Сума в Токио, осенью прошлого года, - пояснил Шипли. - Вот и все.

У Вулфа мелькнула мысль, а не сказать ли Шипли про ту японку, но решил пока не говорить. О ней он не знал ровным счетом ничего, как и Шипли не знал ничего о Суме. Или же он просто не хочет рассказать все, что знает? Все "призраки" такие, они не могут поступать иначе. В любом случае есть смысл помалкивать до поры до времени.

Возвращая фотографию, он как бы между прочим спросил:

- А что, Сума единственный террорист в обществе Черного клинка?

- Конечно, нет, - вздохнул Шипли, перевязывая лентой папку и аккуратно убирая ее в сейф. - Мы точно не, смогли подсчитать, сколько у них таких головорезов, так что и проследить за их передвижением не сумели. Но нет сомнений, что Лоуренса Моравиа убил кто-то из них. - Он потер лоб. - В этой связи вспомните мои слова о том, что Нишицу начал избавляться от оппозиции внутри ЛДП. Ну вот, а теперь у нас есть и доказательства - слабенькие, правда, но зато точные, - что он приступил к этому и здесь, у нас.

- Как это? - Вулф даже подскочил, будто его током дернуло.

- За последние полгода погибли два члена нашего конгресса при таинственных обстоятельствах - один в автокатастрофе, другой из-за неисправности лифта. Оба они занимали либеральную позицию в вопросе экономических запретительных санкций в отношении Японии, иначе говоря, играли на руку Юджи Шияну. Теперь в конгрессе преобладает большинство сторонников твердой линии. Мы считаем, что все это козни "Тошин Куро Косай".

- Я что-то ничего не понял.

- До чего же умны Нишицу и его общество Черного клинка! Представьте только, лейтенант, что столь хрупкая экономическая разрядка между США и Японией вдруг окажется бесповоротно нарушенной. В течение какого-то времени в конгрессе США доминировали сторонники жесткой японской политики. Теперь же в результате изменений радикальной политики в отношении Японии и усиления позиций твердолобых конгрессменов последствия могут быть просто ужасными: будут воздвигнуты таможенные барьеры на пути японского импорта автомашин, электроники, бытовых компьютеров. А после этого неизбежно наступит расплата: прекратится ввоз в США важнейшей компьютерной технологии. Пентагон, ЦРУ, министерство обороны - вся система безопасности нашей страны зависит от поставок японских компьютерных микросхем. Что же станет с нами, когда мы не сможем больше приобретать схемы? Да еще в то время, когда Япония будет до-прежнему продавать их странам Западной Европы, даже странам бывшего восточноевропейского блока, всем, только не нам?

Шипли еще ближе придвинулся к Вулфу, а тот, глядя ему в глаза, подумал, что он и впрямь носит цветные контактные линзы.

- Мы считаем, что Америке долго не выдержать конкуренции на мировом рынке, если будет перекрыта помощь от японских технократов. А если мы проиграем в конкурентной борьбе, то наша экономика неизбежно ослабнет, а производство начнет сворачиваться настолько быстрыми темпами, что только сторонники Нишицу, которые уже захватили командные посты в крупнейших мировых многонациональных конгломератах, смогут спасти нас. Но какой, спрашивается, ценой? Они будут править нами, регулируя поставки компьютерных микросхем. Мы попадем в вечную экономическую зависимость от них.

Автомашина остановилась, и дверь открылась. Вулф вышел вслед за Шипли и увидел, что они подъехали к аэровокзалу Национального аэропорта. Несколько секунд Яшида пристально рассматривал его, будто стараясь запомнить. Небо немного просветлело, но в воздухе пахло грозой.

- До сих пор вы вели расследование в одиночку, лейтенант, - сказал Шипли. - Теперь же считаю нужным предупредить вас. Если вы займетесь тайным обществом Черного клинка, это может стоить вам многого. - Он отвел Вулфа в сторону от тротуара и подальше от толпы. - Вот мой совет: подумайте, как следует. Еще один ваш шаг в этом расследовании, и они уже не позволят вам выйти из игры. Они могут поступить с вами так же, как с Моравиа. Я знаю этих людей и отдаю отчет своим словам. Но у вас есть преимущество. Как вы сами сказали, вы не частное лицо, а официальное, на государственной службе.

- Ну а что еще вы никак не решитесь сказать мне?

- Извините, не понял.

- Там, в Хиллвуде, вы мне вообще ничего не хотели говорить, потому что думали, вероятно, что я хлопочу насчет страховки. Но когда я упомянул о заключении медэксперта относительно Моравиа, вы сразу же начали посвящать меня в дела. Почему? - Вулфу показалось, что Шипли не расположен объяснять причину, поэтому он сказал:

- Обещаю, что не отстану от вас до тех пор, пока все не выложите.

Шипли понимающе кивнул и с явной неохотой ответил:

- Ходят всякие слухи. Те, кто знают членов "Тошин Куро Косай", болтают между собой, будто в них есть нечто такое, что отличает их от прочих людей. Точно никто не знает. Но все же члены этого общества, похоже, не подвластны разрушительной силе времени.

Вулф не совсем понял объяснение и поэтому попросил:

- Не можете ли рассказать все это подоходчивее?

- Разговорчики эти - они больше похожи на всякие бредни про вампиров и оборотней - в основном о том, что члены общества Черного клинка вроде как бы стареют медленнее, чем вы и я.

- Ну это какая-то чушь, - заметил Вулф, но все же в душу закралось сомнение. - В мире ведь полным-полно людей, которые выглядят моложе или старше своих лет.

- Оба мы скептики, лейтенант, - заметил Шипли. - Представьте в таком случае, как я удивился, услышав от вас о заключении медэксперта относительно Моравиа. - Он быстро посмотрел вокруг и, увидев, что Яшида бдительно охраняет их, повернулся опять к Вулфу. - У меня теперь нет выбора, и я прошу вас сотрудничать со мной. Нам нужна ваша помощь, лейтенант. Очень нужна. Если в этих слухах есть хоть какая-то доля истины, - он на секунду-другую примолк, чтобы перевести дух, - то последствия их восхождения к власти станут в сотни, тысячи раз пагубнее. Их нужно остановить, лейтенант, в вы просто обязаны это сделать.

- Минутку, - ответил Вулф. - Вы говорите, будто я уже вхожу в заключительную стадию своей миссии.

- Может, и входите. Убрав двух наших сенаторов, Нишицу и его клика переступили черту, - подчеркнул Шипли, и глаза его с контактными цветными линзами ярко сверкнули. - Догадываюсь, о чем вы все время думаете, лейтенант. Вы сделали верный вывод: мы начинаем тайную войну с Японией.

Глава четвертая Токио - Нью-Йорк

Шото Вакарэ получил зашифрованные инструкции в тот час, когда принимал душ. Он вышел из ванной, чтобы прочесть семь страничек, лежавших на приемном поддоне портативного телефакса. Капельки холодной воды блестели на его рельефном безволосом теле. Подойдя к факсу, он уставился на колонку цифр. Без специального электронного дешифровального устройства, полученного от Яшиды, прочитать их было бы невозможно.

Утро у него проходило по раз и навсегда заведенному порядку. Вставал Вакарэ в четыре, надевал тренировочный костюм и два часа подряд интенсивно занимался сложными гимнастическими упражнениями. За это время кожа становилась гладкой и блестящей, а мускулы наливались и твердели так, что он минут по пятнадцать любовался их игрой и получал от этого не меньшее удовольствие, чем если бы находился в музее современного японского искусства, который посещал регулярно раз в неделю.

Под теплым душем он выбривал руки, подмышки, йоги, а затем, изгибаясь и приплясывая, становился под холодную воду и стоял так под ледяной струёй, пока у него от холода не начинали лязгать зубы, а под ногтями не появлялась синева.

И все же после душа он еще с четверть часа вертелся мокрый перед трюмо, разглядывая свой пенис, который от холода становился совсем маленьким. Тогда он сгибал колени, приседал и хлопал себя по упругим мускулам бедер до тех пор, пока кожа не начинала краснеть и ноги дрожать от боли.

Выходя из ванной, он в первую очередь глядел на обрамленную бамбуковой рамкой литографию Юкио Мишимы, поэта-самурая, который в 1970 году совершил харакири, чтобы своей смертью подчеркнуть гибель самобытности Японии. Он считал, что в адском котле западного влияния гибнут прекрасные национальные традиции японского народа.

На литографии Мишима был изображен в виде распятого на кресте страдальца, из его тела выпирали стрелы в виде мужских членов. Литография эта - скрупулезное подражание знаменитой картине, на которой изображена казнь святого Себастьяна. Поэт был его горячим поклонником. Да и неудивительно. Себастьян служил в римской преторианской гвардии и тайно исповедовал христианство. Когда его тайна стала известна императору Диоклетиану, тот приказал лучникам расстрелять солдата. Мистическое преображение бренного тела казненного солдата, которому предначертано было стать мучеником, казалось Вакарэ самым ярким символом короткой жизни Мишимы, полной страданий и мук.

И вот пока Вакарэ, еще неодетый и налитой силой, занимался подготовкой к дешифровке поступивших инструкций, он продолжал думать о Мишиме и святом Себастьяне. Вакарэ тоже обожествлял человеческое тело. Эротизм мужских форм не волновал его и не оставлял следа в памяти. С болезненной гримасой Вакарэ положил руку на листки шифровки с длинными колонками цифр. Цифры трудно запомнить, они бесстрастны, но он, занятый работой, где думать особенно не приходилось, ощутил прилив крови к конечностям и вспомнил о своем друге Юджи Шияне, который запрещал ему заниматься такими делами. Юджи тоже благоговел перед Юкио Мишимой и его бессмертной поэзией.

Вакарэ, прищурившись, убрал руку с листков и увидел пятно, оставленное влажной ладонью, как некое клеймо на бездушных цифрах зашифрованного сообщения. Клеймо, которое, как его предупреждал Юджи, появится и на его лице, лишь только он выскажет ему свое желание.

И все же Юджи не был единственным человеком, по которому тосковал Вакарэ, он любил еще и секс во всех его проявлениях. Он, например, обожал настоящих японских женщин, понимающих с полуслова, чувственных, нежных, достигших совершенства. Это вам не кокетки, продажные исполнительницы всяких мерзких штучек, до которых так охочи развратные западные мужчины. Нет, Мишима понимал в них толк. Такие японки - актрисы высшего класса. Только мужчина с высокими помыслами может столь тонко изобразить истинную женщину, создать ее идеал.

А вообще-то Вакарэ презирал жизнь - он подозревал, что и Мишима тоже презирал ее, - потому что она так несовершенна. Вакарэ жил только ради того, чтобы приблизиться к идеалу. Даже своим телом он не был удовлетворен, как, впрочем, и многим другим, почтя всем. Вселенский хаос непрестанно работал против совершенства, разрушая все, что, как он твердо верил, должно каким-то непостижимым образом обрести безупречную форму.

Вакарэ страстно желал стать свидетелем такого прекрасного мгновения, хотя бы мига совершенства, прежде чем неумолимая троица Хаоса - Время, Слепой Случай я Крутой Поворот - вернет все на круги своя. По мере своего возмужания он все больше преисполнялся верой в то, что подобный миг станет вершиной его жизни; за ним последует смерть. Потому что, как это понял Вакарэ, смерть сама по себе является очищением и окончательным освобождением от тирании "Тошин Куро Косай", которая опутала своими щупальцами всех японцев. В то же время это будет погашением долга перед организацией.

На расшифровку инструкций ушло ровным счетом пять минут, а еще сорок пять - на зашифровку разведывательной сводки о последних оперативных действиях общества Черного клинка в разных точках земного шара. Он окинул взглядом список: довольно внушительный. Список, подумалось ему, мог бы напугать и оппозицию. Ну что же, очень даже недурно. Он отправил зашифрованный телефакс, затем унес листки в ванную, поджег их и держал так, пока огонь не подобрался к самым кончикам пальцев, после этого растер пепел, бросил в унитаз и спустил воду.

С Минако Вакарэ встретился в театре, где группа молодых женщин, одетых в традиционную японскую одежду, пела с ангельским прилежанием и танцевала с воздушной грацией, отчего у зрителей, а большинство из них были мужчины, на глаза наворачивались слезы умиления. После концерта они пошли пешком по залитой неоновым светом Гинзе, пробираясь сквозь толпу и останавливаясь у огромных рекламных щитов и афиш и у еще более громадных зданий.

- Спасибо, что пришли встретиться со мной. Мне сворачивать здесь, - сказала Минако. - Поскольку мой сын Юджи ваш близкий друг, вы занимаете в его душе особое место. Поэтому буду говорить с вами начистоту.

- Да, мы с Юджи-сан близкие друзья, - подтвердил Вакарэ, - но наши встречи носят случайный характер. Я даже удивляюсь, что мы все еще дружим.

- Это испытание для вас обоих, - заметила Минако. Вакарэ улыбнулся. "Только женщина и может полагать, - подумал он, - что наша привязанность - чисто мужское дело". Вслух же он сказал:

- Может быть. Но в таком случае у нас с вами особая дружба, как вы считаете? Я не могу себе представить, чтобы я мог пойти на подобный концерт с какой-то другой женщиной.

Он опять улыбнулся, явно наслаждаясь тусклым солнечным светом. Ему не надо было торопиться на службу в этот зимний день.

Вакарэ был заместителем начальника Управления промышленной политики могущественного министерства внешней торговли. Трудно переоценить влияние этого министерства на жизнь Японии. Именно оно диктовало, к примеру, индустриальную политику в стране в период особо высоких темпов развития, начиная с середины 50-х годов и вплоть до последнего времени. Поощряя компании и фирмы, охотно вкладывающие капитал в новые отрасли промышленности - электронику и производство компьютеров, министерство сумело плавно, без спадов и рывков, привести Японию к ее господствующему положению в мировой экономике.

- Тот факт, что я возглавляю отдел исследований и анализа управления и поэтому могу дать ход любым лабораторным работам Юджи или, наоборот, затормозить их, уже достаточен для того, чтобы объявить нашу дружбу потенциально опасной, - заметил Вакарэ. - Поэтому мне прямой смысл быть членом "Тошин Куро Косай".

- Вот это-то все и связывает нас, - улыбнулась Минако. - И именно поэтому вам предложили возглавить отдел.

- Этой должностью я обязан лично вам, Минако-сан, и чувствую себя в неоплатном долгу перед вами, - с почтением сказал Вакарэ. - Однако раз уж мы говорим открыто, извините меня за вопрос: не из личной ли корысти вы выдвигали меня на должность начальника? В конце концов, я ведь могу оказывать Юджи неоценимую помощь.

- И вы посмели подозревать меня в такой нечистоплотности?

Вакарэ лишь недоуменно пожал плечами:

- Вряд ли мое слово что-либо значит. Сын ваш неподкупен. Не думаю, что он одобрит мои действия, если я столкну кого-то с моста на его пути. Для него это - нарушение закона.

- Искренне надеюсь, что вы ошибаетесь, - вздохнула Минако. - Вам не почувствовать боли, которую я ощущаю, когда прошу помочь мне. Но выбора у меня нет. Мы должны постараться уговорить Юджи вступить в общество, возглавляемое Нишицу, и в ЛДП.

- Я, разумеется, сделаю все, о чем вы ни попросите, Минако-сан. Но в данном случае вы просите о невозможном.

- Может, и так, - подумав, ответила она и склонила голову. - А может, и нет. - Она чуть улыбнулась. - Вот что бы я предложила: сговоритесь с моим сыном тайно.

- Я? Что?.. Не понимаю, что вы хотите... - Вакарэ казался озадаченным. - Не знаю, гожусь ли я вообще для всяких сговоров и тайных дел.

- Вам это понравится, - убеждала его Минако. - Даю гарантию. Я хочу, чтобы вы встретились с Юджи где-нибудь в нейтральном месте, там, где не ведутся деловые переговоры. Допустим, пообедаете вместе или пойдете на какой-нибудь концерт, когда он не будет занят Делами. Вот тут вы ему и признаетесь.

- Признаться? В чем? - удивился Вакарэ, почувствовав, как екнуло сердце.

- А в том, что вы член тайного общества Черного клинка.

- Что, что? Извините меня, Минако-сан, но такое признание, безусловно, положит конец дружбе Юджи со мной.

- Если вы так считаете, то явно недооцениваете моего сына, - возразила Минако. - Подумайте, Шото-сан: ему известно, что вы обожаете Юкио Мишиму и разделяете все его убеждения. Думаю, что он уважает вас за это. Юджи знает, что вы чистосердечны. Вот это и есть самое важное для него.

- Но сказать ему, что я член "Тошин Куро Косай"...

- Это только заинтригует его, - убежденно продолжала Минако. - Вы, должно быть, знаете, что Юджи во многом наивен. Он считает, что общество Черного клинка - сугубо политическая организация и что членство в ней открыто для всех. Однако ему неизвестно, что членами организации могут быть только достойные и одаренные люди. Надеюсь, что он никогда этого и не узнает.

- Но даже если Юджи и сочтет общество Черного клинка чисто политической организацией, все равно он будет рассматривать его как опасное и зловредное сборище реакционеров, не говоря уже о том, что оно представляет угрозу всему, во что он верит.

- Вот на это я как раз и рассчитываю, - заметила Минако и улыбнулась. - Представьте себе, как заинтригует его ваше сообщение о том, что вы замышляете заговор с целью смещения Нишицу... Чтобы занять его место.

- Что я, с ума спятил, что ли, говорить ему такое?

- Кому другому, конечно, сказать нельзя, но Юджи можно, - настаивала на своем Минако. - Он будет нем как могила.

Она замолчала, ожидая, пока не пройдут мимо несколько панков, цокавших по тротуару черными бутсами и вертевших стриженными в полоску головами, а потом продолжила:

- А если вы скажете ему, что хотите привлечь его в "Тошин Куро Косай", то для него это будет иметь особый смысл. Вместе вы будете обладать достаточной силой, чтобы внести в общество перемены. Он сразу поймет это.

Вакарэ задумался.

- Но я обязан сообщить Нишицу-сан о том, что рекомендую в общество нового члена, - с сомнением сказал он.

- И все же я настоятельно прошу поверить другу. Юджи - сильный человек с могучим умом. Уже сам факт того, что в этом деле заинтересован Нишицу, подействует на него положительно и потянет, словно магнитом, в общество. - Минако на минутку остановилась и внимательно посмотрела на Вакарэ. - Поверьте мне, мы сведем Юджи и Нишицу вместе. Юджи будет считать, что он действует от вашего имени, чтобы убрать Нишицу, а тот будет испытывать удовлетворение, если Юджи вступит в общество.

- Временное удовлетворение, - с сомнением произнес Вакарэ.

Минако согласно кивнула:

- События теперь разворачиваются очень быстро. Нам нужно будет только выждать момент.

***

Когда Вулф вернулся из Вашингтона и зашел в свой офис, там уже работала целая бригада маляров, соскабливая со стен кровавые пятна, заделывая алебастром и цементом щели и неровности и закрашивая их. Шел уже восьмой час вечера, а в десять они с Амандой собирались на прием, который устраивала в одной из галерей в Нижнем Манхэттене ее сестра Стиви. Он хотел было позвонить Аманде и сказать, что не поедет, но потом решил все же ехать. Несмотря на усталость, спать не хотелось. Может, Аманда и права: Стиви устроит небольшой бедлам, а это отвлечет его от забот, встряхнет немного.

Он отметился у Сквэйра Ричардса и спросил, не звонил ли кто-нибудь ему. Оказалось, что звонил главный судмедэксперт Харрисон. Позвонив в морг, Вулф узнал, что Харрисон должен появиться с минуты на минуту.

Вулф пошел по занавешенному простынями коридору в душевую, которую он соорудил в мужском туалете. Здесь тоже красили стены. Весь офис заполонили маляры и штукатуры. Это означало, что комиссар Хейс Уолкер Джонсон напряг мощные бицепсы своего авторитета.

Стены в душевой красил всего один маляр - японец, ладный и сильный, как легковес в борьбе сумо. Он стоял высоко на забрызганной краской стремянке, на его мускулистое тело был надет драный комбинезон. Седоватые волосы и лицо японца свидетельствовали о том, что он лет на десять старше других маляров; тело же его возраста не знало. Он молча кивнул Вулфу в как ни в чем не бывало продолжал счищать грязную штукатурку с потолка. На матерчатое покрытие, расстеленное поверх черно-белых плиток душевой, мягко шлепались куски алебастра.

Помывшись под душем, Вулф подождал, пока высохнет, и надел свежее белье, которое достал из запирающегося шкафчика. Одеваясь, он наблюдал за работой маляра и думал: "А ведь мне вряд ли удастся снова увидеть, как трудится этот японец".

- Вы давно работаете по заявкам нашего управления? - поинтересовался он.

Маляр прервался на минутку и посмотрел сверху на Вулфа.

- Нет, недавно, - ответил он. - А в чем дело?

- Сколько же? - не отставал Вулф.

Японец положил мастерок и спустился со стремянки.

- Может, вы считаете, что я представляю потенциальную угрозу для безопасности? - спросил он, вытирая руки о комбинезон. - Потому что я японец. - Он повернулся и принялся за уборку мусора. - Ну что же, ко мне все всегда относятся с подозрением. Это, конечно, неприятно, но думаю, что я должен смиряться с этим, если хочу остаться в Америке.

Подумав о своей матери, о племени шошонов с Винд-Ривер, о своем детстве, Вулф сразу же смутился. После беседы с Шипли он стал болезненно подозрительным - он уже забыл было, как сказывается близкое общение с "призраками". "От них, - подумал он, - заражаешься настороженностью и становишься мнительным, в каждом темном углу мерещатся подозрительные личности".

- Давайте забудем об этом, - сказал он маляру. - Мне просто интересно, и в моем вопросе нет ничего общего с вашей национальностью.

Японец повернулся и, подтянув сползающий комбинезон, склонил голову в коротком поклоне:

- Все в порядке. Не возражаете, если я опять примусь за работу?

- Разумеется, нет, - ответил Вулф и бросил мокрое полотенце в проволочную корзину, прикрепленную к стене. - Позвольте мне пройти.

В зал он вернулся слегка раздосадованный от разговора с японцем, а там его уже искал Сквэйр Ричардс.

- Только что получено сообщение, лейтенант, - подбежав, доложил он. - Тони нашел черный "Файерберд-87".

У столба на Западной 43-й улице их поджидал Трехразовый Тони. Темные, покрытые маслянистой пленкой воды Гудзона плескались и хлюпали о гнилые бревна, пахло каким-то кислым зловонием. Вулф посмотрел на реку и увидел желтоватые снежные хлопья, растворяющиеся в воде, как в цистерне с кислотой.

Позади них высились обгорелые стены многоквартирных домов, которых почему-то еще не коснулось чугунное ядро подрядчика, расчищающего участки под новое строительство. Пока же они были битком набиты бедствующими, жалкими семействами, потерявшими всякую надежду осуществить свою "американскую мечту". Такова изнанка всех чудо-городов, растущих и расползающихся подобно раковой опухоли. И будто для того чтобы еще больше оттенить неприглядный вид этих закопченных кирпичных остовов домов, боковые улочки и переулки, выходящие к дамбам и причалам, были теперь застроены всевозможными времянками и жалкими лачугами из фанеры, картона и расплющенных жестяных банок. Костерки, горящие у входов в эти "сооружения", похожих на лазы в пещерах, придавали застройкам вид средневековых деревень.

Трехразовый Тони повел их прямо на пирс, где стоял черный "Файерберд-87", похожий на доисторическое животное; кузов его тускло чернел в искаженном свете уличных фонарей. Салон внутри весь был выжжен, краска на капоте и крыше обгорела, запеклась от огня и потемнела от копоти.

- Мне кажется, лейтенант, что кто-то поджег машину уже после того, как ее бросили здесь, - заметил Трехразовый Тони, направляя лучик карманного фонаря на машину.

- Это все пацаны, они рады всякому хламу. Кто же еще? - проворчал Сквэйр Ричардс, светя на кузов своим фонариком.

- Может, и они, - неуверенно сказал Вулф, неуклюже забираясь внутрь машины.

"Если это пацаны тут побывали, - подумал он, - то с чего бы им поджигать колеса? Они же денег стоят. С большим удовольствием они проехались бы на ней миль сто, скажем, до Соумил-Ривер-Парквэйя". Он принюхался и сразу же вспомнил слова Бобби Коннора о голубом огненном шаре, о жаре, исходящем от неподвижного лица мертвого Аркуилло, вспомнил мерцающие огоньки на его скулах. Понюхал воздух еще раз, но не почувствовал ни запаха жидкого газа для заправки зажигалок, ни бензина - этих первых признаков умышленного поджога.

Из кармана своей кожаной куртки Вулф извлек стальную граммофонную иглу и стал тыкать ею в закопченное переднее сиденье и в приборный щиток. "Бардачок" покоробился от огня и не открывался, поэтому он попросил Трехразового Тони, большого мастера по вскрытию всяких запертых дверей и крышек, взломать его.

Внутри "бардачка" он обнаружил обожженные листочки и хлопья сгоревшего обивочного материала машины. Он потыкал иглой в глубине вещевого отделеньица. В правом углу не было ничего, вдоль задней стенки - тоже ничего, но в левом углу кончик иглы на что-то наткнулся. Он вытащил находку наружу. Трехразовый Тони посветил фонариком.

- Что это, черт побери, такое? - заинтересовался Сквэйр Ричардс.

- Лоскуток материала, - пробормотал Вулф, вертя в руках квадратный кусочек грубой драпировочной ткани. С одной стороны он оказался опаленным, а с другой - хоть и испачканным пеплом и дымом, но целым. Вулф сразу признал в нем тот самый материал, который использует для своих моделей японская художница Чика.

***

Юджи Шиян просмотрел еще раз и подписал заявку на изготовление ста тысяч телефонных карточек компании "Шиян когаку". Эти пластиковые слоистые карточки будут розданы лучшим партнерам компании, союзникам из политических и правительственных сфер, и те, используя их, смогут бесплатно звонить из любого общественного таксофона. В центре каждой карточки находится зашифрованная голограмма фирмы "Шиян когаку", а когда ее вставишь в телефон, то по окончании разговора с нее считывается продолжительность разговора и в коллекторе аппарата фиксируется его стоимость. "Великая идея для маркетинга", - подумал Юджи. Еще один наглядный пример рекламы представлен на карточке запрессованным ярлычком со словами: "всегда с вами".

В Случае удачи последуют заказы из Сингапура, Тайбея, Кремниевой долины в Калифорнии и, наконец, из Гонконга.

Закончив работу, он откинулся на спинку стула и, закинув руки за голову, безучастно глядел на сверкающие небоскребы Токио. Так как офис Юджи размещался на верхних этажах одного из этих небоскребов, летом он мог любоваться лучами солнца, красноватыми и блеклыми из-за смога. Улицы вокруг здания Хэммачо Стейшн еле виднелись далеко внизу. Солнечный свет не проникает туда, там всегда сумрачно, и толпам людей, снующим по ним, кажется, что уже наступил вечер.

Юджи только хмыкнул, подумав о том, каково им быть там, в этих искусственных сумерках, и все время спешить, спешить, спешить. А каково жить в одной комнате вместе с тремя другими жильцами, есть собу - лапшу из гречихи, купленную в уличных палатках или с лотков, - потому что лучшего нельзя себе позволить, а иногда ложиться спать и вовсе не поев.

Немало лет понадобилось ему, чтобы понять этих людей, и тогда он подружился с Шото Вакарэ.

- Хотя иной раз и кажется, что все это было давным-давно, и я не стал таким же бедолагой, а веду совсем иную жизнь, все же мне не забыть, что значит быть бедняком в Токио, - сказал ему Вакарэ, когда они однажды вдвоем просидели за бутылочкой сакэ ночь напролет. - Мне было бы стыдно позволить себе забыть, что значит не иметь ничего и ясно осознавать, что никогда ничего иметь в не будешь.

Не иметь ничего - такая проблема перед Юджи Шияном никогда не стояла. Родился он в семье преуспевающих торговцев, где бизнесом занимались из поколения в поколение, а наследство по традиции переходило по женской линии и в конце концов досталось его матери - Минако. Управляются подобные матриархальные фирмы всегда женщинами и всегда из-за кулис, а мужчины, за которых они выходят замуж, хотя и считаются главами семей, находятся у них под каблуком и даже принимают их фамилию.

Отец Юджи очень отличался от этих мужчин. По роду занятий он был банкир и при женитьбе на Минако Шиян согласился сменить свою фамилию на ее. Правда, довольно скоро ему стали претить ограничения, налагаемые на среднюю по размерам торговую фирму. Он предложил переместить компанию "Шиян когаку" из Осаки в Токио, приобрести там в собственность обанкротившийся коммерческий банк и преобразоваться таким образом из торговой компании в банковскую - кобун. После этого, используя возросшие капиталы, он сумел приобрести другой кобун и в конце концов создать кейрецу, то есть крупную корпорацию первой категории.

Минако, будучи амбициозной не менее супруга, согласилась. Когда все дела были завершены и все ее капиталы оказались вложенными во вновь созданную корпорацию, отец Юджи объявил жене, что она больше не может управлять компанией "Шиян когаку" даже из-за кулис. Если партнеры хоть что-либо узнают о ее участии в делах компании, сказал он, то их корпорации придет конец. Никто не захочет иметь дела с фирмой, где верховодит женщина, никто не воспримет такую компанию всерьез.

Минако выпала из длинного наследственного ряда деловых женщин, привыкших управлять своими фирмами без вмешательства мужчин. Может, и нашлись бы такие, кто сказал бы, что отлучение от бизнеса убьет ее. Но Минако не сдалась. Как не раз случалось в ее жизни, мужчины - даже самые для нее близкие - недооценивали ее характера. За утонченной хрупкой внешностью Минако скрывалась сильная, волевая натура, не позволяющая сидеть сложа руки.

- Понимаю, - только и молвила покорно Минако, когда ее супруг объявил ей о своем решении, и, не говоря ни слова, передала ему все бразды правления своей компанией.

- Это мне наказание за то, что я женщина, - как-то призналась Минако сыну Юджи. Но годы спустя Юджи понял, что она не смирилась с наказанием, С того самого дня ее отношения с мужем резко изменились. И когда наконец он умер от разрыва сердца, успев, правда, осуществить свои мечты и создать мощный концерн "Шиян Когаку", Юджи так и не узнал, что именно свело его в могилу - нечеловеческий труд или же холодность и безразличие жены. Минако не проронила ни слезинки по нем. А за несколько лет до своей преждевременной смерти он как-то сказал Юджи во время очередного запоя:

- Если будешь доверять женщине, то в конце концов окажешься выпотрошенным.

Юджи даже вздрогнул, вспомнив, как это ядовитое предостережение отравляло ему жизнь. Женился он на слабохарактерной женщине - полной противоположности его матери. Сложившаяся ситуация тяготила его, во изменить что-либо он был не в силах.

Любил ли он ее? Кто знает? Юджи весь ушел в работу. Он получал истинное наслаждение от сознания того, что ему удалось воплотить свою любовь к биогенетике в практику - в процветающее деловое предприятие, ставшее частью того концерна, на создание которого его отец потратил всю свою жизнь. Компания "Шиян когаку" теперь заслуженно гордилась, что стала преуспевающим "кобуном" по производству узлов и деталей для компьютеров, передовой лазерной техники и по исследованиям в области зарождающейся бионауки.

Жена у Юджи была красивой, нежной и хрупкой, словно фарфоровая статуэтка, которой можно только восхищаться (что и делали все его коллеги).

Она происходила из знатной старинной семьи самураев, чья родословная прослеживается до начала XVII века, когда столицей Японии считался город Эдо. Поэтому она была как бы еще одним символом его неуклонно развивающегося бизнеса.

У Юджи был единственный ребенок - сын. Вполне естественно поэтому, что Юджи приобщал мальчика к своему делу, как его самого когда-то приобщал отец. Мальчик рос сильным и миловидным, и, хотя он не был первым учеником в классе, Юджи все же надеялся, что он станет таковым перед выпускными экзаменами.

Но вот в прошлом году Юджи и его супругу внезапно вызвали в школу, где учился их сын. Учителя со скорбными лицами повели их в реанимационную палату ближайшей больницы. Мальчик лежал без сознания: он попытался покончить жизнь самоубийством и повесился на балке в своей комнате в школьном интернате.

Через три недели мальчик умер, мать не перенесла его смерти и ушла из жизни спустя три месяца. От тоски можно умереть, читал Юджи где-то, но не верил этому до тех пор, пока не узнал, что случилось с его женой. Она бросилась под поезд метро в самый час пик.

Когда городским властям был сделан упрек, они пообещали поставить заградительные приспособления, "чтобы подобное больше не повторилось". Полиция назвала этот случай трагическим происшествием, но Юджи знал лучше, как все было на самом деле. Его жена шагнула с платформы под поезд спокойно и уверенно, так, как вот он сейчас спокойно сидит у себя в офисе и глядит на задымленный индустриальный Токио. Ни он лично, ни его влияние не смогли бы спасти ее. В своем намерении она была совершенно тверда.

Когда ее хоронили, Юджи подумалось, что он никогда и не предполагал, что у нее такой сильный характер. Впервые за несколько лет жена напомнила ему его мать, и он возненавидел покойную за скрытность, за то, что она, словно ядовитая змея, скрывала внутри себя эту ужасную силу.

Спустя несколько месяцев он почувствовал, что его не отпускает одно странное наваждение, от которого он никак не может избавиться. Он зачастил по ночным клубам в заведениям, напивался пьяным, играл в азартные игры, завязывал амурные связи с женщинами. Но с кем бы он ни был, ему всегда казалось, что рядом с ним находятся две женщины.

Его единоутробная сестра Хана смогла разглядеть то, чего не видел он: мания была всего лишь проявлением чувства вины и самобичевания за смерть сына. Она сказала ему об этом позднее, когда удостоверилась, что наваждение прошло, и когда почувствовала, что в душе его горит ровный огонь, теперь уже безопасный для нее.

Хана спасла его от самоистребления. Хана и его работа над Оракулом.

- Сестра, - сказал он как-то в один из тоскливых вечеров, - что ты думаешь о моей жене?

Хана медленно подняла на него глаза:

- С первого же дня вашей свадьбы у твоей жены была своя жизнь, а у тебя своя, - без обиняков ответила она, что больно укололо его.

- Ну и что? Мы стали чужими с самого начала?

- Ты сам выбрал этот путь.

- Нет, - в раздумье ответил он. - Я не выбирал. Не мог я выбирать.

- Похоже, ты забыл, что всегда добивался того, чего хотел, Юджи-сан.

На минуту-другую он задумался, чувствуя, как она пробует своей теплой рукой его пульс.

- Она все же была прекрасна, ты согласна с этим?

- Красота, - заметила Хана, - это своеобразная ширма или фасад, за которым скрывается истинная натура.

- Ты знаешь толк в этом деле. Не можешь ли ты объяснить мне, как можно жить за такой ширмой?

- Думаю, что правильно описать эту жизнь невозможно ни на одном языке. Да это и не столь важно: ты уже перегорел и пришел в себя.

- Проклятие висит на мне.

- Почему ты называешь свое видение жизни проклятием?

- Разве не так? - горячо произнес он. - Я не думал, что мой сын... умрет, что умрет моя жена. Я не могу ни предвидеть будущее, ни предсказывать его. Лишь изредка я могу предугадывать возможности, пути, исходящие из единичного явления. Разве можно вообразить что-либо подобное, от чего нетрудно и умом тронуться?

- Если ты сможешь мысленно прокрутить свою жизнь в обратном направлении и проследить за ней от смерти до рождения, то тоже вполне можешь с ума сойти, - заметила сестра. - Но представь только: что, если ты неверно понял свои способности?

- Что ты имеешь в виду?

- Вообрази, что настоящее не "единичное явление", как ты его назвал, а многообразие хаоса, вроде взрыва каждой производной частицы. В этом случае, прослеживая множество путей, возникших в результате таких взрывов, неизбежно придешь к своеобразному логическому выводу, а поскольку этот вывод понятен тебе, начинаешь понимать значение этих взрывов и путей.

- Ну ничегошеньки не понимаю, что ты сказала.

- Возможно, пока не понимаешь.

Что бы Юджи делал без сестры? Он протер глаза и посмотрел на часы. Затем, схватив пальто, выскочил из здания. Сел в поджидавшую его "БМВ" и скомандовал шоферу: "К Хане!"

***

Уже совсем стемнело, когда Вулф подъехал к разукрашенному кирпичному дому, стоящему поблизости от пересечения Восточной 6-й улицы и авеню Си. Снег сменился дождем, потом опять пошел снег. Внизу здания размещался магазин готовой одежды под вывеской на французском языке: "Смерть - это я". Ничего себе названьице! Вулф пристально посмотрел на дом за железными воротами - все предметы, видимые за окнами, казались черными и изготовленными для удовлетворения прихотей чудовища Франкенштейна. Может, выставка и не работает, потому что едва ли кто захочет приобретать такие фигуры, но, может, все-таки и открыта?

Он завернул за угол и прибавил скорости, затем свернул на Восточную 5-ю улицу и подъехал опять к углу Восточной 6-й. Тут он остановился и выключил мотор и фары. Потом вышел из машины и осторожно пошел назад по улице.

В квартире, где, как сказала Маун, жила Чика, горел свет, но Вулф не разглядел, что делается внутри, из-за зашторенных окон. Держась теневой стороны, он подошел к входной двери и, громко хлопнув ею, вошел внутрь.

В вестибюле дома горела малюсенькая пятнадцативаттная лампочка, подвешенная к потолку. Жиденький свет, рассеивающий темноту, скорее затемнял углы, чем освещал их. Жуткий запах мочи и экскрементов выворачивал наизнанку все внутренности. У ступенек лестницы, свернувшись калачиком, лежала огромная старая немецкая овчарка и облизывала розовые проплешины на своих боках. Она подняла голову и уставилась на Вулфа желтыми глазами. Он заметил, что у собаки дрогнули ноздри, и она стала принюхиваться в нему. Затем голова ее поникла, язык вывалился, и она вновь принялась за прерванное занятие. Ритмические лакающие и рыкающие звуки, издаваемые собакой, действовали на нервы.

Переступив через пса, он стал подниматься по лестнице. Перила были скользкими от грязи и жира, и уже на первой лестничной площадке он точно знал, что темно-бурые пятна - это следы засохшей крови. Интересно, промелькнула у него мысль, чью башку проломили здесь и кто это сделал?

Странно как-то, но на лестничную площадку второго этажа выходили две двери - одна из квартиры с окнами, смотрящими на улицу, а другая - из квартиры с окнами во двор. Вулф заметил лишь одно-единственное грязное окно с выходом на пожарную лестницу. Ощупав кое-как оштукатуренные стены, он обнаружил места, где некогда были двери в другие квартиры. Кто-то, не обращая внимания на вонь и грязь в парадном, отремонтировал и переделал на свой вкус квартиру здесь, наверху. Некоторое время он постоял, прислушиваясь к глухо доносящимся из квартир звукам. Важно было уловить смысл естественных шумов, чтобы, когда вклинится какой-нибудь посторонний звук, сразу услышать его.

Подойдя поближе к двери, ведущей в апартаменты Чики, он приложил к ней ухо, но ничего не расслышал. Он мог бы просто постучать к ней под тем же предлогом, что к Маун. Но теперь он не мог так поступить, побывав в Вашингтоне и мысленно представив Чику на фотографии рядом с Сумой, этим Водяным Пауком, и, конечно же, после того как нашел клочок ткани в черном "Файерберде-87".

Если она помогла Суме скрыться на этой машине или, что еще хуже, участвовала в убийстве Джуниора Руиза и Аркуилло, то ему очень не хотелось бы просто так прийти к ней и представиться под вымышленным именем. Ей, конечно, уже известно, кто он такой, и если на ней лежит двойное убийство, то он не сможет, в чем вынужден был признаться себе, определить ее ауру. Он отошел от квартиры Чики - туда ему просто так хода нет.

Он приложил ухо к двери, ведущей в квартиру с окнами во двор, и услышал голос Скинни Паппи, вымучивающего на стереофоническом проигрывателе монотонную песенку, от которой внутренности выворачивало наизнанку.

"И сюда тоже для меня хода нет", - подумал Вулф.

Вдруг он насторожился, присел и, вынув револьвер, направил его вниз на лестничную клетку. Он услышал, как кто-то тихо поднимается, по лестнице. Он попытался уловить ауру, но не смог. Кто это? Неужели Сума?

Вулф пригнулся пониже, мысленно представил лицо Сумы - глаза у Водяного Паука бездонные, смотрящие в бесконечность. Он прищурился, вглядываясь в черное полотно лестницы, ведущей на первый этаж, и держа палец на спусковом крючке. Ну что же, встретить Суму он готов во всеоружии.

"Иди же, сукин сын, - подумал он. - Иди сюда и получай свою пулю".

Через секунду-другую он увидел, как по лестнице тяжело поднимается старая овчарка. Задняя нога у нее, должно быть, была сломана, и собака сильно хромала. Поравнявшись с Вулфом, она пристально посмотрела на него и принялась лизать его кольт.

Вулф облегченно вздохнул, рот его искривился в подобие улыбки, и он сунул оружие обратно в кобуру. Раскрыв окно, выходящее на пожарную лестницу, он полез в сырую ночную темноту. Затем, задержавшись на мгновение, прислушался к пульсу города. Город походил на огромного великана, сердце которого учащенно билось, несмотря на больное гниющее тело. "Вокруг чувствуется жизнь, - подумал Вулф, - даже в момент смерти".

На ступеньках пожарной лестницы лежал мокрый снег, передвигаться приходилось крайне осторожно. Холодало, и при выдохе изо рта выбивался парок.

Вулф обратил внимание на два двойных окна в квартире Чики. Когда он смотрел на них с улицы, то ему показалось, что они зашторены. Теперь же увидел, что изнутри на стекло круговыми переливчатыми мазками нанесена какая-то темная краска, делающая окна полупрозрачными. Свет свободно проникал сквозь них, но определить, кто или что находится внутри, было невозможно.

Вулф припал к лестнице, проверяя, не открыто ли какое из окон. Первые три оказались запертыми, а последнее открывалось, но скрипело при этом. Тогда он стал поднимать его потихоньку, дюйм за дюймом, а затем ловко скользнул в комнату.

В комнате было темно и поначалу совсем тихо. Потом, когда он освоился в незнакомой обстановке, то услышал какое-то отдаленное пыхтение, будто работал мотор или компрессор. Медленно и осторожно выходил Вулф из комнаты, различая смутные очертания предметов, накрытых чехлами, как это делают с мебелью на время малярных работ или надолго уезжая из квартиры. Слегка приподняв угол одного из чехлов, он увидел под ним зазубренные в скрученные листы отожженного металла, обтянутые плотной тканью. Тут рождались произведения искусства.

"Надо быть внимательным, - отметил про себя Вулф, - и главное - не торопиться".

Затем он подкрался к двери. За дверью оказалась гостиная. В ней - никого. Вулф вошел. На стенах ничего не висело, кроме единственной картины в богато инкрустированной золотом раме. Картина была довольно большая, снизу на раме Вулф увидел пластинку с названием галереи: "Салон на рю де Мулен". Он принялся рассматривать картину - яркую, впечатляющую, эротического содержания, о парижских проститутках. Их человечность проступала в убожестве, бесцеремонности этих дам, естественности наготы, в восприятии ими прелюбодеяния. Никогда прежде не приходилось Вулфу видеть проституток, изображенных в виде обыкновенных женщин, никогда раньше он не предполагал, что в одном лице могут сосуществовать материнство и скандальный секс, и почувствовал, что его тянет к моральному парадоксу, изображенному на картине. В углу полотна он разглядел фамилию художника: Тулуз-Лотрек. "Господи, - подумал Вулф, - неужели это оригинал?" Он начал рассматривать картину еще более внимательно, но ведь он не был искусствоведом. Сколько же она стоит, если только это оригинал? Миллионы? Сотни миллионов, что более вероятно.

Вулф вышел из гостиной, как того и требовали обстоятельства. На кухне он нашел источник непонятного пыхтения - генератор огромных размеров. За дверью без какого бы то ни было запора оказалась темная комната, оборудованная для работы профессионального фотографа. Там лежали фотоаппараты "Никон", "Лейка" и "Хассельблад", объективы, треноги, вспышки и осветительные приборы. В небольшом холодильнике хранились кассеты с пленками, сверху на холодильнике стояли пластмассовые коробки с разными светофильтрами. Вулф сразу же припомнил фотографии, увиденные им в потайной комнате Моравиа. Может, Чика еще и фотограф? Может, натурщица? А может, и то и другое вместе?

Из кухни Вулф вернулся в гостиную и подошел к стене, противоположной той, на которой висела картина. Одна из двух дверей была отполирована настолько гладко, что в ней, как в зеркале, отражалась его фигура. Дверь рядом оказалась наполовину приоткрытой. Вулф встал перед ней таким образом, чтобы не бросать тень на порог и в то же время видеть значительную часть комнаты. Из нее явственно доносился какой-то запах, вроде бы и знакомый, но, какой конкретно, Вулф определить не мог.

Вдруг он заметил в комнате какое-то движение и инстинктивно приготовился к отпору. Он ощутил вдоль позвоночника легкое покалывание, узнав силуэт изящной японки, которую видел на авеню Си во время аварии и рядом с Сумой на фотографии, показанной ему в военном ведомстве. Да ведь это же Чика, та самая художница, которая так ловко втерлась в жизнь Лоуренса Моравиа! Является ли она убийцей, подосланной обществом Черного клинка, или же она случайно оказалась на месте преступления и не имеет к этому делу никакого отношения?

Он продолжал внимательно наблюдать за ней. Чика смотрела на что-то такое, чего Вулф не мог видеть со своего места. Она повернулась, и ее силуэт обрел объемные живые формы. Тепло и медленно разливался свет, освещая сбоку тело Чики и подчеркивая выпуклость ее упругих грудей. Она напрягла ноги, как бы приготовившись для выполнения энергичных физических упражнений.

Чика стояла совершенно, голая. Свет был какой-то странный, подернутый дымкой; он как бы двигался, переливался волнами. Чика провела рукой по груди, по бедрам, погладила плоский живот. Затем рука опустилась еще ниже, и пальцы погрузились в темный треугольник. - Вулф ощущал запах, какой-то чуждый и в то же время такой знакомый. Он глубоко втягивал ноздрями воздух, пытаясь припомнить, когда же впервые этот запах коснулся его обоняния. Рот Чики тем временем приоткрылся, когда она вдруг переменила положение тела. Теперь она приняла более возбуждающую позу, как бы предлагая себя. Свободной рукой она начала энергично массировать ягодицы, ноги ее слегка согнулись, движение рук ускорилось, и она застонала.

Вулф почувствовал, как у него дико забилось сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Он понимал, что ему нужно отвернуться и, как бы сказал Бобби, поскорее рвать отсюда когти. Но он не мог сдвинуться с места. Ноги его словно приросли к полу, чувства обострились, а легкие будто вдыхали жидкий кислород. Он видел секс, настоящий секс, мощный и магический! В то же время он понимал, что за этим скрывается нечто большее, чем просто обольщение.

В действиях Чики был какой-то скрытый смысл - возбудить и соблазнить тем же образом, что и с помощью фотографий зафиксированного женского тела или скульптуры из отожженного металла. Но соблазнить кого и зачем?.. Какие у нее великолепные бедра! Какие мышцы! Они так и играют под упругой гладкой кожей, отливающей бронзой! Красивые натренированные мускулы ног и спины вздрагивают, сокращаются, шея изгибается - все это еще больше возбуждает Вулфа... Он чувствует себя так, будто его допустили в потаенный мир Чики.

Теперь бедра ее дрожат - Чика вошла в последнюю стадию своего самовозбуждения и экстаза. Вулф слышит слабые ритмические всхлипы и вздохи, вырывающиеся у нее из горла... Но вот веки ее задрожали, глаза же продолжают упорно смотреть в одну точку. Вулф, завороженный зрелищем, страстно желал увидеть то, на что смотрела Чика, хотел во что бы то ни стало постичь суть ее действий - если, конечно, все это можно назвать действиями. Так что же скрывается за всем этим?

И вдруг неожиданно, словно акулий плавник, внезапно показавшийся из темных вод, его пронзила безумная мысль, что это, видимо, Сума сидит там в комнате с Чикой и они вдвоем совращают и соблазняют его, пытаясь заманить в свои сети и уничтожить. И вот здесь, в этой странной обители, где живет таинственная японка, к которой его так непреодолимо и необъяснимо влечет и которой он в то же время почему-то так опасается, он стоит и чувствует себя еще более обнаженным, чем она, выставленная напоказ в таком виде, что просто дрожь берет. Ему непременно надо почувствовать ауру Сумы (или кого-то там еще), но вместо этого он видит одну лишь непроглядную тьму.

Потом, решившись, Вулф разом стряхивает с себя все эти хаотические жуткие видения, мешающие ему думать, подходит к окну и вылезает обратно на пожарную лестницу, перебравшись по ней на лестничную площадку второго этажа. Он кладет руки на влажные перила. Или, может, они сухие, а это у него от напряжения вспотели руки?..

Холод, казалось, пронизывал Вулфа насквозь, он дрожал в трясся. Но все же уйти никак не мог. Он продолжал внимательно следить за квартирой Чики. Инстинктивно он почувствовал, что только что избежал хитроумной ловушки и что теперь у него появились шансы поймать врасплох коварного ловца.

"Ждать! - приказал он себе. - Набраться терпения и смотреть, кто появится".

Минут через двадцать свет в комнатах погас, а спустя еще несколько секунд из квартиры вышла Чика. С неб никого не было. Теперь Вулф уверился, что и там, в комнате, она была одна. Он решил так потому, что, как и тогда, на улице, у него не было трудностей с осмотром ее квартиры, потому что он не почувствовал ауры другого человека.

Оделась она и на этот раз так же, как и вчера: туфли на высоких каблуках, черная мини-юбка, черный жакет свободного покроя. На ремешке через плечо висела черная кожаная сумка; она покопалась в ней, отыскивая что-то, и пошла, не заметив Вулфа, притаившегося в тени дверного проема. Каблучки ее туфель глухо застучали по слякотному тротуару.

Вулф последовал за ней. Повалил густой снег. Небо по-прежнему оставалось затянутым клочковатыми рваными облаками.

Завернув за угол, Чика вышла на улицу. Из вентиляционных люков на дороге вырывался пар, силуэт девушки то исчезал в клубах пара, то вновь возникал из них. Но Вулфу необязательно было видеть ее: его безошибочно вел стук ее высоких каблуков.

Дойдя до Восточной 2-й улицы, она повернула в западном направлении. Вулф удивился, как она идет: ничуть не беспокоясь о своей безопасности, не боясь никого и ничего. Вдруг он осознал, что слишком приблизился к ней, и прижался к стене.

Взглянув некоторое время спустя ей вслед, он увидел, что ее остановили двое каких-то парней, судя по всему, обитатели трущоб. Одеты они были в бейсбольные куртки и черные джинсы, на ногах красовались узконосые сапоги - типичная одежда уличной шпаны. Волосы на голове гладко выбриты с боков, а посередине оставлена густая полоска щетины, стоящей дыбом, да к тому же набриолиненная. Один держал в руках нож для забоя скота с длинным узким лезвием, другой - хоккейную клюшку с опасными бритвами, прикрученными изоляционной лентой.

Парень с клюшкой в нетерпении постукивал ею по тротуару, а его напарник размахивал сверкающим в вечернем свете длинным ножом перед Чикой: один взмах перед грудью, другой - на уровне лобка. При этом они гнусно смеялись. "Видимо, наркоманы", - подумал Вулф.

Парни уже довольно близко подошли к Чике, и Вулф решил, что пора вмешаться. Ему, конечно, не хотелось раскрывать себя, но и позволить подонкам причинить девушке вред он не мог. Он лихорадочно искал какой-нибудь предлог, которому она поверила бы, если бы пришлось объяснять, почему он оказался здесь в столь поздний час. Однако Чика сама приняла решение.

Она внезапно высвободила из сумочки левую руку. В ней тускло сверкнул черный вороненый пистолет. Да не жалкая пукалка, а настоящее боевое оружие! По тому, как она встала - ноги врозь, пистолет нацелен сначала одному панку в голову, потом другому, - было видно, что дело свое она знает прекрасно и настроена весьма решительно. Она что-то сказала парням и, должно быть, сказанным напугала их еще больше, чем оружием, потому что один из них сразу бросил нож. Затем они что есть духу помчались прочь.

Чика продолжала стоять в боевой позиции, изготовившись для стрельбы, пока не убедилась, что панки не вернутся. После этого положила пистолет в сумочку, но руку не убрала. Вулф догадался, что она неспроста держала там левую руку с того самого момента, как вышла из дому, - она сжимала рукоять пистолета.

Вулф последовал за ней дальше и, повернув на север, дошел до Второй авеню. Тут она остановилась перед входом в похоронное бюро, расположенное в самом центре украинского квартала. Прочитать его название Вулфу не удалось, так как написано оно было на непонятном ему языке. Сквозь толстые желтые стекла на створках деревянных дверей лился неяркий свет. На тротуаре толпились прохожие и зеваки. Они сопели, чихали, тихо переговаривались между собой или просто глазели по сторонам, выстроившись в очередь. У дверей похоронного бюро стоял тучный вспотевший распорядитель и раздавал еду. Вулф стал приглядываться к его лицу: оно то и дело менялось, выражая поочередно недовольство, сожаление, облегчение, удовлетворение. Странно как-то весь день думать об умерших, а вечером кормить живых, но в этом и заключается жестокая соразмерность, которая, кажется, только и присуща закованному в камень городу, она и есть своеобразная грубая справедливость.

Чика начала быстро оглядываться по сторонам, но Вулф успел спрятаться в полумраке дверного проема, споткнувшись при этом о лежавшего там человека, завернувшегося в газеты. В адрес Вулфа понеслись проклятия.

- Мотай отсюда, сволочь, здесь мой дом! - зарычал лежавший. - Подыщи себе другое место!

Вулф оглянулся назад, на улицу, и вовремя заметил там катафалк без номерного знака, подъехавший к главному входу похоронного бюро. Он был совсем новенький, отливающий в тусклом желтом свете черным металлом и хромированными деталями.

Человек, завернувшийся в газеты, принялся пинать Вулфа ногами, но тот не обращал на него никакого внимания. Чика проворно сошла с тротуара и, рывком открыв боковую дверь катафалка, к великому удивлению Вулфа, юркнула внутрь. Катафалк тронулся.

- Мать твою так! - выругался Вулф, выскакивая из проема на улицу. Но катафалк уже исчез из виду, затерявшись в потоке транспорта, идущего к Верхнему Манхэттену.

Глава пятая Нью-Йорк - Токио

Вулф и Аманда прибыли в рок-клуб "Ла Ментир", находящийся между авеню Би и авеню Эй, сразу после одиннадцати. По дороге им пришлось сделать большой крюк, так как одно из огромных многоэтажных зданий - по иронии судьбы штаб-квартира крупной страховой компании - обрушилось. Теперь его восстанавливали и огородили сложным переплетением строительных лесов. Развешанные в несколько рядов для временного освещения ничем не прикрытые электролампочки бросали на дом призрачный голубоватый отсвет, новые же алюминиевые уличные фонари уже исчезли: любители всего, что плохо лежит, выломали их, чтобы продать на процветающем черном рынке металлолома.

По мнению Вулфа, современной цивилизацией здесь и не пахло. Трещины, выбоины и покосившиеся стены здания вызвали у него ассоциации с иными временами. Ему казалось, что он смотрит на исчезающие остатки висячих садов Вавилона.

- Говорят, под ним яма размером с Холланд-туннель, - заметил он, кивнув на здание. - Можно поспорить на что угодно, что с транспортом здесь будет хреново как минимум год. А ездить на метро от станции "Лексингтон" на нашем веку нам вообще не придется. Правда, бродягам от этого и горя мало: у них теперь полно места для жилья.

Он бросил взгляд на Аманду, сжавшуюся в комок на заднем сиденье, но та промолчала.

Улица в деловой части города, где разместился "Ла Ментир", была по щиколотку завалена мусором, порывы ветра гоняли его туда-сюда. Старинные доходные дома, уже давно позабывшие своих первых благополучных владельцев, были покрыты характерным для Нью-Йорка черным налетом, который не поддался бы теперь и чистке паром.

По грязному растрескавшемуся тротуару бродили молодые люди обоего пола, сгорбленные и поджарые, как гончие собаки. Они щеголяли в черных сапогах, черных джинсах, в колготках, черных кожаных куртках с блестящими заклепками, ритмично позванивая толстыми цепочками и шипастыми шпорами. Все они - что парни, что девицы - носили серьги из нескольких колец, а некоторые - еще и брошку или кольцо, продетое в ноздрю.

По улице прогрохотал грузовик городской мусороуборочной службы, так размалеванный рисунками и надписями, что Вулф даже не смог определить его первоначальный цвет. Хотя вокруг было множество переполненных обшарпанных урн, грузовик нигде не притормозил. В его огромном ковше сидели и копались в еще не спрессованном мусоре двое тощих негритят, обутых в кроссовки "Гибок" и с наушниками "Вокмэн" на головах. На вид им было не более восьми-девяти лет. В конце квартала дети спрыгнули с грузовика и, прижимая к себе добычу, с криками унеслись за угол авеню Би.

Вулф припарковал машину в запрещенном месте, и они вышли. Над ними дугой изгибался заляпанный грязью черно-желтый навес над входом в "Ла Ментир", где в несколько излишне натуралистической манере была изображена египетская царица с большими грудями, одной рукой сжимающая череп, а другой - нечто, сильно смахивающее на мужской член.

Завидев группу японцев, цепочкой входящих в клуб, Аманда сказала:

- В университетском городке я наслушалась о японцах немало всяких историй.

Всю дорогу сюда она хранила молчание, а когда Вулф обратил на это внимание, отвернулась, глядя в окно. Он так и не смог привыкнуть к ее скрытности. Возможно, в нем говорил инстинкт детектива, заставлявший его беспокоиться по поводу нежелания Аманды обсуждать эти странные приступы меланхолии. Они были подозрительными, и он даже допускал мысль о том, что она ведет двойную жизнь. Но сейчас, как бы там ни было, он был рад тому, что она снова заговорила.

- Каких еще историй?

- Ну, знаешь, сейчас даже в научной среде многие настроены против японцев. Поэтому всегда можно услышать какую-нибудь сплетню о японских профессорах. Они не очень-то сходятся с нашими, и большинство из моих коллег считают их надменными.

- А ты как считаешь? - спросил Вулф.

Аманда вздохнула.

- Мне не удалось подружиться ни с одним из них. Но, с другой стороны, они, по-моему, в ужасе от того, что видят в Нью-Йорке. Мне кажется, многие из них придерживаются идеи чистоты расы, чего-то вроде "Японии для японцев", а Америку считают второсортной страной. По той лишь причине, что наш народ - с их точки зрения - становится все менее чистокровным.

Она в недоумении пожала плечами и продолжала:

- Насколько я их знаю, к получению должности в Америке они относятся так же, как отнеслись бы мы в назначению в Африку. Для послужного списка это было бы совсем неплохо, но мне, например, нисколько не хотелось бы жить там.

Когда они при входе в клуб протискивались сквозь толпу, она ваяла Вулфа за руку, чтобы не потерять друг друга.

- Мои коллеги всегда ставили японцам в вину их приверженность чистоте крови, доказывая, что мы стали великими благодаря превращению Америки в плавильный котел для всех народов. Однако в последнее время, хотя мы и не признаемся в этом друг другу, нам стыдно, когда японцы видят то, что происходит с городом, видят все увеличивающийся разрыв в уровне жизни разных слоев населения, эту всегда готовую вспыхнуть ненависть, рост расовых предрассудков, короче говоря, распад нашей страны. Теперь мы уже и не знаем, что отвечать на критику этих чужестранцев, из-за чего еще сильнее их ненавидим.

Вулфа это заинтриговало: интересно, как бы в высказыванию Аманды отнесся Шипли? Или, если уж на то пошло, как бы Аманда отнеслась к нарисованному Шипли сценарию гибели Америки в ближайшем будущем, не такому уж и не правдоподобному.

- Конечно, нельзя отрицать, - продолжала Аманда, - что японцы во многом от нас отличаются. - Она поискала глазами свою сестру Стиви. - Секс, например, у них не такой, как у нас.

- Тебе что, понарассказывали чего-нибудь в университетском городке?

Она рассмеялась.

- Вовсе нет. Был такой фильм. Не знаю, видел ли ты его. Называется "Империя страсти". В нем двое влюбленных пытаются задушить друг друга в тот момент, когда кончают. Как я понимаю, это для того, чтобы испытать наивысший оргазм. В Японии этот фильм считается классикой подобного жанра.

Вулф вспомнил о видеопленке в квартире Лоуренса Моравиа. Вслед за этим в его памяти всплыл образ Чики. Ему вспомнилось, как она шла по улице, как, подобно ножницам, двигались ее сильные ноги, а дождь тем временем бил в кожаную куртку, барабанил по зонту из рисовой бумаги. Потом он увидел Чику с расставленными ногами и выпяченными вперед бедрами, жарко дышащую, с погруженными в черный треугольник пальцами, Чику, взмокшую от пота и кончающую с тихим стоном.

- Вулф!

- Что?

- У тебя на лице такое странное выражение.

- Эти люди...

Костюмы так называемых покровителей искусства уже сами по себе были зрелищем: платья от Мизрахи и Ферре, замысловатые, усыпанные блестками декольте от Лакруа, широченные кожаные одеяния фирмы "Монтана". Все здесь было не менее причудливое, чем на тех, кого они видели на улице. Правда, более дорогое. Аманда и Вулф лавировали между группами гостей, которые, подобно викторианским вампирам, вылезают из своих убежищ только ближе к ночи.

"Ла Ментир" состоял из трех крупных помещений. Первое представляло собой обставленный в стиле "новой волны" зал, где поперек пола, выложенного плитками из толстого полупрозрачного стекла, тянулся ряд неудобных на вид ступенек, а находящиеся под плитками цветные лампочки окрашивали ноги присутствующих в ядовитые оттенки красного, синего и фиолетового цветов. Вдоль одной стены размещался безвкусно раскрашенный - "под тигра" - бар, в глубине которого, там, где обычно выставляют бутылки со спиртным, красовались куклы "кьюпай", бывшие в моде в сороковых - пятидесятых годах.

Во втором помещении, самом крупном из трех, с прочным лакированным полом, обычно устраивались танцы. Сегодня же в этом зале разместились произведения художников и скульпторов. Чтобы создать им рекламу, и было, собственно, организовано нынешнее мероприятие. Зал был битком набит гостями, из каждого динамика, а их тут установили раз в десять больше, чем следовало, неслась оглушительная музыка.

Вулф так и не понял, как это Стиви сумела разыскать его и Аманду в этом дурдоме. Она вынырнула из массы людей, поцеловала в обе щеки сестру и пожала руку Вулфу. Стиви Пауэрс работала психотерапевтом и одновременно была членом правлений самых престижных художественных и научных советов города. Время от времени то один, то другой из них выступал спонсором подобных светских тусовок. Для Стиви, как полагал Вулф, это был способ исполнения общественного долга. Она и ее муж Мортон Донахьи владели кооперативными апартаментами (с пятью спальнями) на Пятой авеню, а также домом в Ист-Хэмптоне. Бог знает, сколько у них было денег. Главное, они отлично подходили друг другу. Идеальная парочка.

Стиви была совсем не похожа на свою сестру - темноволосая, с темными глазами, пышнотелая по сравнению с худощавой Амандой. У нее были изящные руки с длинными пальцами - руки художницы, которые, казалось, постоянно пребывали в движении. Ее роскошное тело перемещалось быстрыми рывками, с точностью, присущей актерам и хирургам. В круг нью-йоркской элиты ее, несомненно, ввел муж, потому что Аманда не была знакома ни с одним из отпрысков богатых старинных фамилий, в среде которых вращалась Стиви.

- Боже, я так рада. Панда, что ты сумела выбраться сюда, - сказала Стиви. - Здесь сегодня все, кто хоть что-то из себя представляет. Масса людей, с которыми я хочу тебя свести!

Она не стремилась специально, как считал Вулф, быть грубой с ним, но он всегда тем не менее чувствовал ее несколько прохладное отношение к себе. Вероятно, она не одобряла его профессии. Поди пойми этих сестричек!

Когда Стиви потащила Аманду за собой, та быстро чмокнула Вулфа в щеку. Взгляд у нее был печальный, но это не ввело его в заблуждение. Он знал, что Аманде нравилось встречаться с богачами и знаменитостями из окружения Стиви.

Вулф принялся бродить по залу, рассматривая выставленные работы. Большинство из них были абстрактными до предела. Он не понимал, что случилось с экспрессионизмом. На его взгляд, слишком многое из того, что в мире искусства определили термином "современное", было лишено и смысла, и чувства. По мнению Вулфа, совсем не обязательно чем-то заполнять пространство. Приобщенный к японской культуре через посредство боевых искусств, он мог по достоинству оценить негативное в своей основе пространство - пустоту, например, образующую контекст для одного-единственного, конкретного образа. Ведь смысл может выражаться во множестве странных и неожиданных форм.

Двигаясь вокруг расположенных по эллипсу экспонатов, он дошел до того места, где кончались картины и начинались всякие абстрактные фигуры и поделки: куски арматуры с прикрепленными к ним слитками бронзы медового цвета, африканская древесина твердых пород с нанесенными на нее яркими, как шкура зебры, узорами, раскрашенный различными оттенками коричневого цвета гипс. Все эти работы выглядели немыми, пассивными, неуклюжими и грубыми в своей безжизненности. А ведь даже мертвые тела, подумалось Вулфу, вроде, мумии фараона, могут быть красноречивыми.

Лишь одна, последняя работа, возвышавшаяся у него над головой, казалась исключением из прочих. Он встал перед ней и, вероятно, уже потому, что был знаком с этим будоражащим чувства стилем, ощутил, что переплетения черного крученого металла и окрашенных в яркие цвета кусков декоративной ткани обладают особым притягательным свойством.

Перед ним был еще один образец творчества Чики. И тогда он повернулся и, пробираясь сквозь толпу, начал искать ее.

Обойдя весь зал и так и не найдя ее, он направился в третье, самое маленькое помещение, где от обилия зеркал кружилась голова. Здесь располагался ресторан с покрытыми искусственным мехом креслами и малюсенькими - размером с почтовую открытку - столиками, которые, казалось, вздрагивали при каждом громоподобном ударе бас-гитары, тарелок и барабанов в пущенной на всю громкость музыке "Редбокс" и "Пет-шоп-бойз".

Из ума у него не шла Чика. Что-то в ней было. Но что? Она, спору нет, прекрасна и экзотична. Но он входил в контакт со многими красивыми женщинами, не испытывая при этом такого чувства... Какого же?

Возможно ли вообще подобное? Но он наверняка никогда не встречал Чику раньше. Тем не менее, представляя себе ее огромные черные глаза, он как бы вновь слышал заклинания Белого Лука, снова испытывал возбуждение в страх, которые, как он думал, могли вызываться лишь его дедом. Он чувствовал, как гулко бьется его сердце, как ускорился пульс, и на какой-то момент он вдруг забыл о Суме и Лоуренсе Моравиа.

Вулф внимательно осмотрел все столы, прошелся по забитым посетителями проходам между ними, обошел все помещения из конца в конец, оборачиваясь каждые пятнадцать секунд, чтобы видеть, кто входит в ресторан. В конце помещения он остановился, глянул на вход еще раз в, толкнув вращающуюся дверь, отправился на кухню.

Здесь творился страшный кавардак. Повара с помощниками, официанты и уборщики грязной посуды вертелись как заведенные. Воздух был влажным, наполненным запахами еды. Вулф прошелся вокруг расположенных рядами моек из нержавейки, стоек, заваленных мелко нарубленными овощами и кусками сырого мяса, мимо огромных плит, на которых стояли кастрюли с булькающим супом и глубокие сковородки с жарким по-французски.

В глубине кухни он обнаружил закуток с массивной металлической дверью, ведущей в холодильную камеру. Заглянув в него, Вулф застыл на месте при виде представшей перед ним сцены.

Там, прижимая к двери холодильника, держал за грудки худощавого смазливого мужчину в жилетке и галстуке Сквэйр Ричардс. Его черная кожа казалась светло-синей под ярким светом неоновых ламп.

- Запаздываешь с платежом, Дики! - рычал полицейский. - Гони монету или я попорчу твою смазливую рожу! Что тогда будешь делать? Все твои голубые дружки отвернутся от тебя, придется продавать заведеньице!

- Ладно, ладно! - захныкал в ответ красавчик высоким женским голосом. - Дам я тебе эти чертовы деньги, только не делай мне больно.

Вулф подождал, когда Сквэйр Ричардс отпустит владельца клуба и возьмет из его рук купюры, затем сказал:

- Мистер Сансон, забирайте обратно свои деньги и уходите.

Мужчины обернулись, застыв от неожиданности и испуга. Вулф подошел, взял у Сквэйра Ричардса банкноты и сунул их в руку Сансону.

- Приношу искренние извинения за это недоразумение, - произнес он, вручая владельцу клуба свою визитную карточку. - Обещаю, что впредь этого не повторится. Если возникнут какие-либо проблемы, звоните. Мой прямой номер - на карточке. Звоните в любое время суток.

Сансон, все еще не пришедший в себя, кивнул и сунул деньги и карточку в карман. Затем, неуверенно улыбнувшись Вулфу, достал платок, чтобы утереть пот с лица, и поспешил прочь.

Вулф повернулся к Сквэйру Ричардсу:

- Так чем же это ты тут, черт бы тебя подрал, занимаешься?

Чернокожий детектив молчал, кусая губы.

- Что все это значит? Ты же знаешь, что я не потерплю коррупции среди своих подчиненных.

- Это не коррупция, - проговорил Ричардс отрешенно.

- Да что ты! Уверен, у службы внутренних расследований будет другая точка зрения.

- Вот как ты намерен со мной поступить! Сдать меня этой службе? - возмутился Ричардс. Он как бы обвинял кого-то, и его тон не прошел для Вулфа незамеченным.

- Сквэйр, я попросил бы тебя объясниться.

Ричардс повернулся, подошел к мойке и налил себе стакан воды. Вулф стоял рядом и ждал ответа, такой же терпеливый, как Аманда в отношении него самого. Выпив воду, Ричардс поставил стакан и нервно поглядел в сторону кухни, работники которой при всей своей занятости исподволь наблюдали за ними. Наконец, убедившись, что их никто не слышит, он сказал:

- Мне понадобились деньги.

Детектив замолчал, сочтя, что с Вулфа достаточно и этого объяснения.

- Ну?

Ричардс посмотрел на него.

- Не так уж и много денег, поверь на слово. Это жулье привыкло делиться наваром с санинспекторами, с теми, кто выдает лицензии на спиртное, да с мафией - за ее услуги. Каждый день эти ублюдки от кого-либо откупаются, только чтобы остаться при своем деле. Тебе это самому известно. Я хотел получить самую малость. У этого типа денег столько, что он бы даже и не ощутил потери.

Вулф стоял к нему вплотную.

- Хотел, значит, быть с ним в доле?

- Я же сказал: понадобились деньги!

- Сквэйр, я и в самом деле заложу тебя службе расследований, если не расколешься.

- Мне нужны деньги, чтобы выручить брата. Он попал в кабалу к ростовщику, который дерет ломовые проценты, - ответил Ричардс, повышая голос. - Понятно, босс? А теперь отвали от меня.

Он толкнул Вулфа к двери, к которой недавно прижимал Дика Сансона, и поспешил прочь. Вулф догнал его и развернул лицом к себе.

- Ты неплохо работаешь, Сквэйр, но пока что еще не понял, что можно делать, а чего нельзя. У тебя есть власть, но ты не имеешь права использовать ее как бог на душу положит.

- Я все объяснил.

- Этого недостаточно, - сказал Вулф. - Не может быть оправдания преступлению, а ведь именно его ты только что и совершил.

- Так значит, все-таки сдашь меня? Поделом мне за то, что поверил белопузому. Ты такой же, как все: настроился против меня с самого начала... Как я теперь помогу брату? Они же ему ноги переломают!

Вулф ощутил на себе взгляды работников кухни и понял, что необходимо разрядить обстановку.

- Мы поговорим об этом прямо с утра в офисе.

- Хрен тебе! - выкрикнул Ричардс, посылая правый кулак в ухо Вулфа.

Вулф присел и резко повернулся, используя прием ирими, чтобы продернуть Ричардса еще дальше в том направлении, куда по инерции тянул его сделанный им выпад. Он заставил детектива перевернуться и плюхнуться на пол, затем прижал ему горло коленом.

Глядя сверху вниз на потемневшее от ярости и унижения лицо Сквэйра и сознавая, какой спектакль они разыграли для всех присутствующих, Вулф вновь ощутил прилив ненависти к окружающей действительности. Мерзкий дух коррупции был настолько силен, что отравил даже этого по сути своей честного полицейского.

Вулф отпустил Ричардса.

- Встань, Сквэйр, и топай домой, - сказал он.

***

Хана умела быть неподвижной, как голубая цапля. А цапля эта - птица особенная: она ведет уединенный образ жизни и тихо охотится за добычей, которую протыкает своим длинным изогнутым клювом с зазубринами. Когда цапля поднимается в воздух, она летит, величественно откинув голову назад, к себе на плечи, а не вытягивает ее вперед подобно своим отдаленным родичам - ибисам и журавлям.

Юджи считал, что голубая цапля - самая прекрасная из этого вида птиц. В моменты, когда солнце всходит и заходит, она полностью сливается с небом. Окраска ее оперения безупречно повторяет цвет небосвода, и поэтому, взлетая с воды, она как бы растворяется в воздухе.

Дом Ханы находился в пригороде Токио. Всего лишь шесть миль отделяли его от центра города, но казалось, что целый миллион. Именно здесь единоутробная сестра Юджи предпочитала проводить все свое время. Рожденная от второго брака матери, она была моложе Юджи на тринадцать лет.

Ее дом, кирпичный, с облицовкой, изнутри был отделан черным мрамором и черно-белыми керамическими плитками. Это довольно непритязательное оформление служило в свою очередь прекрасным фоном для ее коллекции май оги - богато разукрашенных и расшитых узорами матерчатых вееров, используемых актерами в спектаклях. Поскольку май оги зачастую были единственно дозволенными на сцене предметами, они использовались для обозначения самурайского меча, соснового леса, осенней луны, лестницы, ведущей на чердак, бушующего моря в даже просто-напросто чайной ложки. Но сами эти веера отличались сложной конструкцией, а их замысловатая символика резко контрастировала с прямоугольными плоскостями дома Ханы.

- Хана, - обратился Юджи к сестре, беря ее за руку. - Мне так хорошо, когда я вижу тебя.

За хрупкой внешностью Ханы скрывался характер, совершенно не похожий на характер матери. Минако производила впечатление беззащитной женщины, к чему так стремились многие ее сверстницы. И Юджи был потрясен, обнаружив, что Хана вполне может обходиться без посторонней помощи.

Обрадованная приходом брата, она провожала его своими блестящими глазами, куда бы он ни пошел. В ее глазах отражались чувства, подобно тому, как в амфитеатре слышатся все звуки вместе со всеми их оттенками.

- Когда я с тобой, мне кажется, что все мои заботы улетают прочь, - произнес Юджи.

Хана вызывала у него ассоциации с неким огромным психологическим двигателем. Временами он был уверен, что может слышать биение ее сердца, кипение ее крови и способен разговаривать с ними так, словно они обладали собственными голосами. Бывали и другие моменты, когда она становилась пассивной и непроницаемой для него, словно каменная стена.

В шесть лет Хана перенесла редкое воспаление мозга, которое с таким трудом поддавалось лечению, что врачи назвали болезнь ее именем. С тех пор они так и не пришли к единому мнению относительно последствий этого воспаления. Одни говорили, что болезнь сказалась лишь на речевом центре Ханы, другие утверждали, что пострадала ее память и еще какие-то, непонятные для непосвященных, функции головного мозга. Среди врачей не было согласия даже относительно того, нарушены ли эти функции, или же они видоизменились каким-то никому не ведомым образом. Так или иначе, но Хана заговорила лишь в двенадцать лет.

В течение ряда лет ее проверяли с помощью множества сложных тестов, и все без толку. В конце концов Минако это надоело. Она увезла дочь подальше от ультрасовременных медицинских центров, ставших для девочки чуть ли не постоянным местом жительства, и поселила здесь, в этом убежище.

Хана унаследовала изящную красоту своей матери - ее кожу, напоминающую фарфор, дивный овал лица, красиво очерченный чувственный рот. Но к этому она добавила силу воли, завидную способность к изучению языков и искусств и еще более глубокий, чем у матери, отпечаток таинственности. Отца давно не было с ними, поскольку Минако выставила его за дверь, как только поняла, что он женился на ней из-за ее богатства. С дочерью он либо не хотел видеться, либо ему не позволяла это делать Минако, которая, как заметил Юджи, ревностно защищала девочку от всего, что могло бы ее расстроить.

По правде говоря, Юджи был первым, кто наконец понял Хану. Минако тоже пыталась понять свою дочь, но после стольких лет, в течение которых она постоянно сравнивала ее развитие с развитием других детей, она привыкла видеть в Хане прежде всего инвалида. А Юджи просто казалось, что сестра не такая, как все, и поэтому, помимо любви, она вызывала в нем любопытство. Со своей стороны. Хана замечала его интерес к себе (в этом он был абсолютно уверен) и отвечала ему взаимностью. Они были как бы полюсами одной батарейки.

Юджи знал, что обязан любить ее по долгу брата, но она ему и без того нравилась. Хана отличалась остроумием и часто смешила его, но он редко видел, чтобы смеялась она. Хана поражала всех своей проницательностью. В конце концов это ее качество стало невыносимым для окружающих. Частые депрессии сестры, внезапные и глубокие, беспокоили Юджи прежде всего потому, что он не понимал их причины. В его душу часто закрадывался страх, что они являются результатом воспаления мозга и непонятных изменений, происшедших в нем.

Общение с Ханой нередко вызывало в памяти Юджи строки из стихотворения его любимого поэта Тэнигучи Бусона:

... Утренняя дымка.

Как на изображении мечты,

Люди идут своими путями.

От нее он уходил всякий раз с пониманием того, что мир представляет собой нечто большее, чем это ему пытались втолковать в школе, и что, помимо известных, существуют и другие всеобщие контакты, о которых наука даже не догадывается. Юджи затруднялся сказать, что является правильным путем "сквозь дымку", что отражением реального мира, а что - всего лишь миражем.

- Что тебя гложет? - спросила как-то Хана.

Освободившись от ощущения мира и глубины, излучаемых ее необыкновенной аурой, Юджи вздохнул.

- Оракул.

За окном жилой комнаты виднелись заросли зеленого бамбука - мосо, - посаженного Ханой в каменном дворике, стены которого отражали свет в бесчисленном множестве сочетаний. Одни из стволов бамбука росли вертикально, другие - наклонно. Они постоянно образовывали некий сложный узор. Временами этот дворик (площадью всего двенадцать квадратных футов) казался огромным. Юджи любил смотреть в окно: это располагало к размышлению.

- Я начинаю жалеть, что мы вообще затеяли это дело, - пояснил он.

- Кто, собственно, сообщил тебе о смерти Моравиа? - спросила Хана, внимательно наблюдая за ним.

Юджи пожал плечами.

- Какая разница? Я знаю, что ответственность лежит на Оракуле, а остальное не суть важно. Я никогда не думал, что смогу создать нечто такое, что может стать причиной смерти человека.

- Юджи-сан, ты говоришь так, будто Оракул убил Моравиа.

- А разве не так?

- О нет! Нет же!

И она, видя, как он расстроен, приблизилась к нему и взяла его за руку.

- Сядь сюда, - сказала она, усаживая брата рядом с собой. - Случай с Моравиа был испытанием. Мы все поверили в твое детище, но подобные ошибки доказывают лишь то, что Оракул тоже может ошибаться.

Юджи хмыкнул.

- Ты не должен сдаваться из-за одной неудачи, - продолжала Хана. - Оракул необходим. Понимаешь, я верю, что во Вселенной еще много такого, о чем мы и не подозреваем. Иногда мое тело кажется мне клеткой, в которой я вынуждена пребывать, как зверь в зоопарке. Как будто плоть и кровь, из которых оно состоит, делают меня низшим существом.

Хана замолчала, но в этой тишине движение ее мысли не прекратилось. Юджи умел различать признаки этого, как тень, движущуюся по стене. Какие метаморфозы происходили в ней? Его мучили вопросы: кто она? какие превращения претерпевает? как влияет на Оракул ее психическое присутствие?

Он хотел было спросить. Для этого ему надо было преодолеть и свое смущение, поскольку он обвинял себя, что лезет ей в душу, и свой страх - в равной мере перед ее ответом и ее молчанием. Но тут она совершенно изменившимся тоном произнесла одно слово: "Смерть".

Это слово отдалось во всех закоулках его души, и он содрогнулся. Он знал, что она воспринимает "волны". Она не желала называть их видениями, ибо, по ее словам, они были вовсе не зрительные, а, скорее, возникали в ней самой, в ее организме.

Они, казалось, исходили не из какого-то внешнего источника, а откуда-то из глубин ее существа, из некоего пространства, образованного или, по крайней мере, затронутого воспалением. Когда-то давным-давно она сказала ему: "Внутри меня есть бесконечный провал. Из него и появляются образы. Это не видения, нет! Я ничего не вижу. Но я знаю, что они есть, и мне понятен их смысл, как если бы я во сне обучилась какому-то древнему языку".

- Хана! О чем ты говоришь? - спросил он. - Какая смерть?

Ее обычно ясные глаза в этот момент были тусклыми, как пыль, и он понял, что она его не видит.

- Ты и Наохару Нишицу схватились в смертельной схватке, а над вашими головами нависла огромная черная птица, - ответила она.

- Смерть, какая? Которая пишется с большой буквы? - переспросил он, пробуя рассмеяться, но чувствуя, что смех застревает у него в горле. - Что-то вроде сцены из фильма Ингмара Бергмана?

- Нет-нет! Ты не понял. Не так...

Хана неожиданно схватила его еще крепче. Ее глаза вновь прояснились и теперь смотрели на него, а губы дрожали.

- Там кто-то еще. Кто-то неизвестный. Тот, кто убьет вас обоих.

***

Сидя в тиши квартиры Лоуренса Моравиа, Вулф размышлял о потайной комнате за гардеробом и ее странном интерьере. После стычки со Сквэйром в "Ла Ментире" наигранное веселье, царившее на презентации, уже не привлекало его. Он разыскал Аманду и, извинившись, сообщил, что хочет уйти. Стиви предложила отвезти Аманду домой на своей машине, и та, заметив выражение лица Вулфа, не стала возражать, а лишь крепко поцеловала его в губы, прежде чем сестра увлекла ее за собой.

Вулф, сидя на полукруглой кушетке Моравиа, припомнил слова Маун: "У Лэрри есть что скрывать. И достаточно иного, я не шучу". Вспомнил он и об "Империи страсти", и о встрече Чики с Моравиа неделю назад, и о ее контакте с Сумой прошлой осенью, и о том, что Моравиа был убит вчера. Он вспомнил обо всем, во что посвятил его Шипли, а также о том, что он все еще не может пробиться сквозь ауру Сумы, как и через ауру Чики, о том, что все еще не вышел на убийцу. Возникали вопросы. Является ли Чика членом общества Черного клинка? Или более конкретно: является ли она наемным убийцей "Тошин Куро Косай"?

В нем крепла уверенность, что, куда ни кинь, все сходится на ней. Вопреки воле, он опять ощутил томление в паху. Перед его глазами вспыхнул ее образ, дергающийся в экстазе. Он вспомнил исходящий от нее запах. И тут его вдруг осенило - именно этот запах он учуял в потайном помещении в квартире Моравиа. Ясно: Чика там бывала. Даже в маленьких комнатках без окон запахи так долго не держатся, а это говорит о том, что Чика была в этой квартире за несколько часов до его прихода. Зачем? И еще, что не менее важно, как она сумела туда проникнуть? Его группа по расследованию убийств опечатала квартиру сразу же после того, как на место преступления вызвали полицию.

К трем часам ночи снегопад сменился холодным и частым дождем со снегом, отчего тротуары и канализационные решетки, над которыми клубился пар, покрылись предательски скользкой пленкой. У Вулфа работы накопилось по горло. Ему захотелось опять увидеть лицо Аманды, ощутить ее тело и согреть об него свою плоть. За эти полтора дня он так застыл, что, казалось, уже никогда не отогреется.

Покинув квартиру Моравиа, Вулф на полицейской машине без опознавательных знаков отправился к Аманде. Ее жилище располагалось в Морнингсайд-Хайтс. В этом районе проживали в основном выходцы с Карибских островов и из Африки. В местном парке они понастроили себе лачуг, дорожки поизгадили кровавыми отбросами, остававшимися после их примитивных магических обрядов. Аманда вынуждена была мириться с этим опасным соседством по общей для всех Нью-Йоркцев причине - нехватке средств. Она просто не могла снимать жилье в более приличных кварталах города. Кроме того, ей нравилась эта просторная квартира с двумя спальнями и полная безопасность благодаря установленному Вулфом полицейскому суперзапору на входной двери и стальным решеткам с висячими замками на окнах. Слушая ее, Вулф каждый раз удивлялся, как она умеет использовать свой педагогический талант и находить объяснение буквально всему.

Мокрый снег, подсвеченный неоновыми огнями ночного Манхэттена, лупил по стеклу машины, как вырвавшийся на свободу маньяк. От стеклоочистителей толку было мало. Вулф набрал телефонный номер Аманды, гадая, вернулась она с презентации или еще нет. У нее в этот день занятий не предвиделось, поэтому вряд ли она отдыхает.

- Это я, - сказал он, услышав ее голос. - Еду к тебе.

- В квартире беспорядок, - ответила Аманда. - Давай куда-нибудь в другое место.

- Может быть, ко мне?

- Куда угодно, только не ко мне.

Через пятнадцать минут Вулф подкатил к ее дому, немного задержавшись из-за усилившегося снегопада. Он заприметил три или четыре фигуры, которые устроились под прогнувшимся навесом, прикрывшись от холода и сырости обрывками картона. Все они, насколько он мог разглядеть, спали. Мокрый снег барабанил по машине, дробью отдаваясь в ушах.

Вскоре он заметил быстро идущую через вестибюль фигуру. Аманда, закутанная в длинный плащ, выпорхнула наружу, перешагивая через бродяг. Она сделала небольшой прыжок, чтобы не попасть в водяной поток, несущийся к сточной канаве.

В этот момент в мозгу у Вулфа как бы прозвенел звонок - сигнал, что что-то не так. От нехорошего предчувствия шевельнулись волосы на голове. Похожа ли эта походка на походку Аманды? Она действительно показалась Вулфу знакомой, но чьей именно? Он вгляделся в лицо женщины, однако резкие тени, образующиеся при освещении лампами дневного света, делали ее черты плохо различимыми.

Вулф протер глаза. "Совсем заработался, - подумал он, - вот и мерещится". Он потянулся к дверце, чтобы открыть ее для Аманды. И вдруг прямо перед собой неожиданно увидел лицо прекрасной японки, художницы Чики.

С презрительным взглядом и как-то лениво Чика подняла правую руку. В ней он увидел тот самый вороненый пистолет, которым она на глазах Вулфа отпугнула двух подонков. Ее красные губы, при искусственном освещении казавшиеся черными, раскрылись, и она что-то сказала, но из-за закрытого окна и шума снегопада он не расслышал, что именно. Затем из дула пистолета вырвалась вспышка, и шум выстрела прозвучал в машине, как удар грома.

- Нет! - воскликнул Вулф в момент, когда осколки стекла разлетелись внутри машины. Он почувствовал удар, впечатавший его в дверцу машины. Во рту появился привкус железа и крови. А затем настал черед боли...

Пробуждение было резким. Вулф рывком сел и огляделся кругом, в первый момент ничего не соображая. Он находился в своей спальне. Сердце бешено колотилось в груди, и он все еще чувствовал боль - приснившуюся боль - там, где пуля вошла в тело. Глупо, но он все же потер это место, чтобы убедиться, что цел и невредим.

Вулф включил верхний свет и, отодвинув штору, уставился на дождь, тарабанящий по стеклу. Дождь казался застывшим во времени, и Вулф ощутил какое-то родство с ним, сам находясь где-то между своими отцом и дедом. А рядом, как связующее звено, постоянно присутствовала мать.

Он мог вызывать в памяти лицо матери так же четко, как если бы она находилась рядом с ним: ее выразительные черные глаза, прикрытые характерными плотными складками верхних век; ее выступающие скулы; крупные, почти дикарские, красиво очерченные нос и челюсть; широкий рот; густые, темные, с проседью, достающие до талии волосы, которые она украшала изготовленными для нее Белым Луком крошечными бисеринками из бирюзы и ляпис-лазури. Каждая черта ее лица, которую он вспоминал, усиливала ощущение ее присутствия.

Мать была своего рода предсказательницей, известной в племени как собирательница сновидений, и многие из тех, кто испытывал печаль, страх или психическое расстройство, приходили к ней за помощью и советом.

И все же ее сила заключалась, как считал Вулф, в пассивности, поскольку она никоим образом не вмешивалась в отношения между близкими родственниками, оставляя все на волю судьбы.

Он опять прилег и закрыл глаза. Снова начал сниться сон. В этом сне он проснулся, встал и прошел через комнату к просторному гардеробу. Отодвинув висевшую там одежду, за которой хранился лук, он взял его. Лук был изготовлен из рогов карибу и ранее принадлежал его деду.

Этот лук дед сделал еще тогда, когда был совсем молодым, не старше четырнадцати или пятнадцати лет. Сделал он его с трудом. Большинство луков индейцев изготавливались из крепких пород дерева, из сухожилий животных и клеящего вещества, которое индейцы называли асфальтом. Такие деревянные луки были сравнительно просты в изготовлении и надежны. Однако настоящая сила заключалась лишь в луках, сделанных из рогов карибу, и поэтому индейцы ценили их больше всего.

Сжимая во сне такой лук, глядя, как хорошо он гнется, ощущая его прочность и чистую упругую силу, Вулф слышал, как песня его жизни с дедом стремится к нему, подобно нарастающему пению хора...

Он открыл глаза и взглянул на часы. Стрелка только что перевалила за полночь. Дождь сменился мокрым снегом, бешено стучащим по старым стеклянным рамам потолка. Тусклый голубоватый свет просачивался сквозь них, словно губительная радиация из какого-то отработавшего уже свое закрытого предприятия.

Он взялся руками за голову. Пульс все еще не вошел в норму. "Боже мой", - простонал он. Вслед за этим нахлынули мысли об Аманде, возникло беспокойство, все ли с ней в порядке. "А почему бы и нет", - успокаивал он себя. И все же безотчетный страх усиливался, подогретый, вероятно, первым сном.

Он наскоро оделся и поспешно вышел. Лишь за рулем машины, уже по дороге к Аманде, - ему вдруг пришло в голову, что следовало бы позвонить ей из дому. Его мысли путались, словно он все еще не проснулся.

Потоки воды стремительно разбегались по стеклу. Казалось, все светофоры сговорились против него, и тогда он решил не обращать на них внимания. Ему пришлось съехать с Амстердам-авеню, поскольку с 73-й по 79-ю улицу вся она представляла собой одну зияющую яму. Здесь на прошлой неделе провалились в туннель метро дорожное покрытие, ржавые трубы водоснабжения и канализации и огромные кабели электропроводов. Это, по утверждению городской коммунальной службы, произошло из-за постоянной вибрации от движения транспорта, интенсивности которого отцы города семьдесят лет назад не могли предвидеть. По краю ограждения разрушенной зоны кто-то вывел краской из баллончика слова: "Смерть богатым сволочам!".

На Бродвее под навесами темных магазинов суетились кучки бодрствующих сенегальцев, у которых ни отвратительная погода, ни позднее время еще не отбили желания продать торопливым пешеходам, сгорбившимся от холода и мокрого снега, хоть что-то из своих дешевых поделок.

Вулф набрал номер Аманды.

- Это я, - сказал он, когда она ответила. - У тебя все в порядке?

- Конечно, - откликнулась она. - А в чем дело?

Из-за помех на линии невозможно было понять, разбудил ли он ее и в каком она настроении.

- Я еду к тебе.

- Господи! Я только что вернулась домой, и у меня полный беспорядок. Может быть, поедем в другое место?

У Вулфа пересохло во рту. В горле встал комок. Его сон, похоже, повторялся.

- Как... - начал он было говорить и остановился, услышав какие-то посторонние звуки.

Вслед за этим связь прервалась, и в трубке раздался треск.

- Что ты сказала? - крикнул он. - Аманда!

Он сжимал трубку так сильно, что свело пальцы. Один раз ему почудился чей-то смех на другом конце.

- Аманда!

В ответ ни звука. Вулф нажал рычаг, а вслед за ним кнопку повторного набора номера. Телефон Аманды оказался занят. Боже, что же это он услышал перед тем, как связь нарушилась? Сон, увиденный вскоре после общения с Шипли, довел его до болезненной подозрительности. Вулф никак не мог сообразить, слышал он голос Аманды или же голос кого-то другого. Из-за помех твердой уверенности не было. Он вспомнил предостережение Шипли: "Подумай как следует. Еще один твой шаг в этом расследовании, и они уже не позволят тебе выйти из игры. Они поступят с тобой так же, как с Моравиа". Господи!

Вулф дал полный газ, и машина рванулась. Он крепко держал руль, лавируя между другими машинами. Мокрый снег летел навстречу с какой-то, казалось, целенаправленной злобной яростью. Поставив "дворники" на максимальный режим работы, он вывел машину, слегка пригнувшись и вглядываясь вперед сквозь запотевшее стекло.

Взвизгнув тормозами, он резко остановил машину перед домом Аманды и быстро выскочил из нее. Угодив ногами в водосток, он оказался по щиколотку в ледяной воде. В подъезде сидела молодая женщина с близнецами, которых она прижала к себе, чтобы уберечь от сырости и холода. Дети спали, а женщина не спала. Равнодушными старческими глазами она наблюдала за Вулфом, видя, как он ворвался в дом, отпер замок на внутренней двери и бегом помчался через полутемный вестибюль.

Квартира Аманды находилась на четвертом этаже. Как и в большинстве старинных домов, лифт здесь был изношенный и тихоходный, поэтому Вулф устремился вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступени. Ему казалось, что он теряет чувство реальности. Мчась наверх, он снова и снова вспоминал приснившиеся ему кровь и боль. Эти образы становились все более живыми, пока наконец не приобрели сходство с киномонтажом или произведением искусства, затмевая то, что в данный момент видели его глаза. Он ощутил боль и неосознанно начал потирать то место, в которое во сие попала пуля, а затем вынул револьвер.

Дверь в квартиру Аманды была слегка приоткрытой. По спине Вулфа пробежал холодок. Держа оружие наготове, он осторожно толкнул ее кончиками пальцев, а когда она распахнулась, совершил профессиональный нырок в длинный коридор. Прижавшись спиной к одной из голых оштукатуренных стен, он огляделся и увидел, что суперзапор стоит прислоненный к стене рядом с входной дверью.

- Аманда!

- Вулф? Я оставила дверь открытой для тебя. Я почти собралась.

Вулф выпрямился. С него лил пот. "Возьми себя в руки, - приказал он себе, - это же не сон".

- Где ты? Почему ты бросила трубку? - спросил он, пряча револьвер в кобуру.

- Нас разъединили. Это все эти чертовы автомобильные телефоны. Я тебя почти не понимала. А ты слышал, как я сказала "до свидания"?

- Нет.

В коридоре было темно, но в гостиной горел свет, поэтому казалось, что там теплей. Аманда не поинтересовалась, почему он не позвонил ей снизу.

С молниеносной быстротой Вулф пересек гостиную, перепрыгнув на ходу через кушетку, распахнул дверь в спальню и невольно издал крик, в котором смешались боль, шок и ярость.

Все стены и пол спальни были забрызганы кровью. Она образовала целую лужу на постели, где, раскинув руки, лежала обнаженная Аманда и смотрела невидящими глазами в потолок. Поперек горла у нее проходила темно-красная полоса, из которой все еще пузырилась кровь.

Вулф приложил одну руку к ее сердцу, два пальца другой - к сонной артерии. Все бесполезно из-за слишком большой потери крови. Но ведь это Аманда, а не очередная незнакомая ему жертва, не очередное новое дело для расследования.

- Нас разъединили. Это все эти чертовы автомобильные телефоны. Я тебя почти не понимала. А ты слышал, как я сказала "до свидания"?

Услышав ее голос, Вулф подпрыгнул на месте и невольно взглянул на неподвижное мертвое лицо. Тогда-то они заметил магнитофон, аккуратно подложенный под простыню рядом с головой Аманды. В него просочилась кровь.

- Нас разъединили. Это все эти чертовы автомобильные телефоны. Я тебя почти не понимала. А ты слышал, как я сказала "до свидания"?

Выругавшись, Вулф протянул руку и выключил диктофон. Подняв глаза, он увидел, что окно открыто: отпертые стальные решетки как бы нехотя поворачивались от ветра то взад, то вперед. За окном виднелась пожарная лестница. Мокрый снег падал на подоконник, но воды на полу было совсем немного. Это означало, что окно открыли буквально за несколько минут до его появления.

Вулф с кольтом в руке перепрыгнул через постель и выбрался наружу, к пожарной лестнице. Порыв ветра с мокрым снегом чуть не сбил его с ног. Повинуясь первобытному инстинкту, он вгляделся вниз, но не заметил никакого движения ни на нижних ступеньках лестницы, ни на улице. Прикрыв глаза от снега рукой, он посмотрел вверх, и ему почудились какие-то движения, какая-то тень. Вулф бросился туда, перемахивая сразу через две перекладины.

Продвигаясь все выше и выше и глядя вверх, он увидел, что тень плавно переместилась с лестницы на крышу здания. Кто это? Сума или Чика? Времени на размышления не оставалось. Бледный труп Аманды, ее кровь, разбрызганная по всей спальне, были для него словно острый нож. Но горе переходило в ярость, подпитываемую чувством обиды за то, что он при всей своей сноровке, опыте и обостренных инстинктах так и не сумел защитить ее.

Преодолев ограждение, он очутился на покрытой гладким битумом крыше. Здесь виднелись водонапорная башня, угловатый выступ верхней части шахты лифта, различные отверстия систем отопления и вентиляции, воздухозаборники, застекленный прямоугольник для верхнего света, как в его квартире, вспомогательная электрораспределительная будка и снабженный замком и сигнализацией вход непосредственно в само здание. Вулф не ощутил никакой ауры, но знал, что где-то в этих рукотворных джунглях прячется убийца Аманды.

Мокрый снег продолжал хлестать с такой яростью, что становилось трудно дышать. Крадучись, он двинулся вперед, но, затем остановился, передумал и вернулся обратно к ограждению, чтобы приступить в методичному осмотру всего периметра крыши. Это диктовалось двумя соображениями. Во-первых, он хотел попытаться застать врасплох убийцу, который будет ожидать его появления со стороны пожарной лестницы, по которой поднялись они оба. А во-вторых, это должно было дать ему полное представление о том, что и где здесь расположено. По обнаружении убийцы весьма важно будет знать, где находятся возможные пути отступления и как их перекрыть.

Вулф обследовал уже три четверти периметра, когда заметил, как что-то шевельнулось около вспомогательной электрораспределительной будки. Движение было настолько незначительным, что он чуть не прозевал его. Вулф на секунду отвел глаза в сторону, чтобы стабилизировать зрение, и вновь пригляделся. "Так и есть, поймал, - подумал он. - Но кто это - Сума или Чика?"

Он направился в сторону неясной фигуры, но в этот момент она отделилась от будки и бросилась к нему настолько стремительно, что достигла его прежде, чем он успел прицелиться. Он нажал спусковой крючок в момент, когда фигура уже врезалась в него.

Вулф припал на одно колено, нанося удар стволом пистолета. Что-то стукнуло его в диафрагму прямо под грудной клеткой, и он отлетел назад, к осыпающейся кирпично-бетонной стенке ограждения, где его стошнило. Фигура тут же набросилась на него, и Вулф, для защиты свернувшись в клубок, покатился вдоль периметра крыши.

Фигура последовала за ним. Вулф вскочил на ноги, на ходу целясь из пистолета в то место, где, по его расчетам, должна была оказаться фигура, но никого перед собой не увидел. В тот же момент на него обрушился удар сзади, и он со стоном врезался в верхний край ограждения, ощутив во рту привкус железа и крови. Он почувствовал, что его поднимают, и стал бороться, видя, что находится слишком близко к краю крыши, за которым шестью этажами ниже видна мостовая, как бы приглашающая к летальному исходу.

Вулф сделал захват, думая, что теперь имеет преимущество, но, к своему изумлению, обнаружил, что захват превратился в обратный и преимущество каким-то образом перешло к противнику, который толкал его через ограждение. Он увидел под собой зловеще поблескивающую улицу, и его сердце забилось тяжело и часто от напряжения и страха. Раз и еще раз нанес он удар. Обычного человека это заставило бы упасть на колени. В данном случае ничего не помогало. Противник швырнул его в темную пустоту.

Вулф перелетел через ограждение, и улица снизу устремилась ему навстречу. Отчаянным усилием он выбросил вбок левую руку, и мощный рывок оборвал его падение - рука вцепилась в мокрое железо. Он крякнул, внезапно ощутив, как растягиваются суставы руки под весом тела, выпустил из правой руки револьвер и схватился за перекладину обеими руками. Стало немного легче. Он висел, держась за верхнюю платформу пожарной лестницы. Дыхание обжигало легкие, он был близок к обмороку. Чтобы стряхнуть это состояние, Вулф потряс головой и вдруг заметил, что черная фигура перебирается через ограждение с явным намерением добраться до него.

Сверхчеловеческим усилием он качнулся. Один раз, другой. Пальцы заскользили по обледеневшему железу. Наконец ему удалось ухватиться как следует, и он взобрался на лестничную платформу. Он сидел, скорчившись, испытывая нехватку воздуха и головокружение. Руки он изодрал в кровь. Но сейчас ему было не до этого. Его противник набросился на него, делая подножки, мешая встать.

Вулф тяжело рухнул на железные прутья, будившие ассоциации с какой-то тюрьмой. Не думая о боли в суставах, он выбросил руку в обманном ударе и почувствовал, что противник парировал удар. Тогда, собрав все силы и застав противника врасплох, Вулф вцепился правой рукой в его левое запястье как раз в тот момент, когда он бросился для нанесения решающего удара. Вулф резко дернул его к себе и вниз, а затем мимо себя. Инерция собственного броска, помноженная на усилие Вулфа, сработала. Другой рукой Вулф захватил снизу локоть противника и швырнул его на железную решетку платформы.

Вулф бросился вверх по лестнице. Перевалившись через низкую стенку ограждения крыши, он свалился на мокрое битумное покрытие. Странное спокойствие начало охватывать его. Ему хотелось сесть и закрыть глаза. Он понял, что имеет дело с последствиями шока, которым надо сопротивляться. В организме скопились эндорфины. Они притупили боль, но вместе с этим снизили способность к мышлению и координации. "Пусть уж лучше боль", - подумал Вулф и сконцентрировался.

Он нутром почувствовал чье-то присутствие, обернулся и увидел, что противник уже поджидает его. Затем убийца обхватил Вулфа руками и, швырнув на битумную поверхность крыши, уселся рядом с ним. Мокрый снег слепил глаза. Вулф напрягся, пытаясь разглядеть черную фигуру. Большая она или маленькая? Кто это? Сума или Чика? Трудно ответить на эти вопросы. В воздухе, казалось, носились неестественные тени. Надвигалась густая чернота, которая каким-то непонятным образом отбрасывала мокрый снег прочь от него. А потом вдруг исчезли уличные фонари, исчез даже воздух. Вулф испытывал странное чувство подвешенности между временем и пространством. На него обрушился хаос, заглушая звуки песен-заклинаний, которым он научился у Белого Лука.

В тот момент он почти уже сдался. Пережитый им шок возвращался, охватывая весь организм, глуша мысли и угрожая отключить все координационные и моторные функции. Но тут, побеждая ночь, побеждая хлещущий мокрый снег и промораживающее до костей и незаметно подкрадывающееся оцепенение, возник образ мертвой Аманды. Вулф почувствовал запах ее крови, которой становилось все больше и больше. Она затопляла его. Вздувались последние розовые пузыри на растерзанном горле, как символ быстро уходящей жизни. Все это навалилось на него непомерной тяжестью. Но оставалось еще слишком много неиспользованного, чтобы позволять системам организма отключиться. И тогда он вновь собрал свои силы и начал бороться так, как боролся всегда: отстаивая свое положение в семье, преодолевая невзгоды и воюя с врагами, как явными, так и скрытыми.

Вулф стиснул зубы и потянулся вверх, чтобы вырваться из этой неестественной тьмы. Он вел борьбу в безвоздушном пространстве, спеленавшем его, до тех пор, пока не ухватился за своего противника. Притянув убийцу к себе, он наклонил голову и жестко боднул его лбом в лицо. Вулф услышал какие-то звуки - вероятно, звуки ливня, барабанящего по битуму, кирпичу, бетону и металлу.

Он снова притянул противника к себе. Но повторение хода - любого хода - оказалось в данном случае ошибкой, и он, ощутив острую боль в бедре, увидел рану на своем теле, оставленную черным сапогом. Боль не стихала, так как сапог продолжал нажимать, стремясь добраться до кости и сломать ее.

Он издал крик, дважды ударив противника локтем. Затем применил низ и тут же ребро ладони, рассчитывая на нанесение тяжелого увечья. Черная фигура тяжело крякнула, но наконец убрала сапог и начала удаляться.

Вулф ринулся следом с намерением убить. Боль от утраты Аманды билась в нем подобно черным крыльям. Увидев просвет, он бросился в него. Но чем ближе он приближался к цели, тем медленнее действовал. Мир вдруг стал мутным, будто очутился под водой. Трудиться приходилось над каждым вдохом и выдохом, пульс упал. Чернота, словно вязкое живое существо, окутала его так, как если бы обладала формой и весом, перед которым невозможно было устоять.

Затем занялся пожар. Полыхало ужасно, но вместе с тем в огне было нечто знакомое - знакомое с давних времен.

Его начал сжигать голубой огонь. Вспомнив лицо Аркуилло, он закрыл свое собственное руками. В этот момент он почувствовал, как его поднимают и бросают высоко в ночное небо: противник использовал для броска его же инерцию.

Вулф смутно увидел поток света, затем свет исчез. Мокрый снег нещадно жалил лицо, но потом прекратился. Ветер, засвистев в ушах, резко стих. Последовало стремительное движение вниз, прерванное оглушительным звоном.

Он врезался в застекленную крышу левым плечом и бедром, разбив стекло вдребезги. При этом длинный острый осколок, застрявший в раме, как наконечник стрелы, воткнулся ему в левую ногу. После этого он камнем полетел сквозь тьму и свет. Жизнь покидала его, он слышал в ушах рассерженное шипение духов и шепот Аманды: "Нас разъединили. Это все эти чертовы автомобильные телефоны. Я тебя почти не понимала. А ты слышал, как я сказала "до свидания"?"

Вулф еле слышно произнес ее имя. От быстрого падения выступили слезы в уголках глаз. Он перестал различать сознательное и бессознательное. Память покинула его, мысли превратились в чувства. Потом боль заглушила все, даже его собственный крик.

Вулф Элк-Бейсин. Лайтнинг-Ридж. 1957 - 1964 годы

Отца Вулфа звали Питер Мэтисон. Он, как в его сын, имел честь принадлежать к числу неординарных мужчин. Для него таковыми были техасские рейнджеры. Он упивался особым положением, которое они в то время занимали, и потому впал в глубокую депрессию, когда в 1935 году за этими боевыми ребятами вдруг оставили лишь патрулирование дорог, выпуская их по праздникам при полном параде, как каких-нибудь дрессированных собак, вполне мирных и послушных. Но только ли это заставило его оставить жену и сына? Питер Мэтисон, подчеркнуто мужественный и гордый, как матадор, вполне соответствовал духу конджо. Это японское слово, означающее поистине мазохистскую страсть к физическим действиям, сопряженным с невероятными тяготами и болью, Вулф услышал много лет спустя от своего учителя - по-японски: сенсея - по борьбе айкидо. Как категорически заявил его сенсей, достичь состояния конджо невозможно без глубочайшего подавления всех своих эмоций. Именно так, сперва даже не осознав этого, Вулф открыл для себя нечто очень важное в личности своего отца.

Питер Мэтисон прослужил в техасских рейнджерах двенадцать лет, пытаясь противостоять разрушительному воздействию времени и новых порядков на этот последний отборный отряд стражей закона. Он часто думал о том, как они начали свое существование столетием раньше - гордыми защитниками границ Техасской республики. В ходе своей героической истории эти доблестные кавалеристы вели жестокие битвы с команчами и отличились в мексиканской и Гражданской войнах. Питер Мэтисон во всем этом, разумеется, участия не принимал, хотя ему и довелось наводить порядок, сражаясь с мексиканскими бандитами и всевозможными уголовниками.

Он вступил в ряды рейнджеров, поскольку среди американских стражей порядка они были уникальны - в их обязанности не входило носить форму и отдавать честь офицеру, проходить строевую подготовку и отчитываться перед начальством. По крайней мере, они были такими в пору расцвета своей славы, и отец Вулфа потратил целых десять лет, пытаясь в одиночку возродить ее. Из-за этого многие видели в нем героя, легендарную личность, уважая его за храбрость и жизненную философию, за верность взятому на себя делу, независимо от испытываемых при этом страданий и лишений.

Брак Питера Мэтисона с индианкой казался более чем странным, но лишь тем, кто плохо знал его. Открытая Рука - так звали мать Вулфа - была во всех отношениях достойной наследницей своих предков, индейцев-шошонов, живущих в бассейне реки Винд-Ривер. А Питера всю его жизнь привлекала незаурядность во всех ее проявлениях. Открытая Рука оказалась достаточно прагматичной - в гораздо большей степени, чем ее муж, - чтобы смириться с наступлением новых времен, с неизбежностью обустройства диких просторов под нужды переселенцев, продвигавшихся на запад из северо-восточных штатов. Наверное, она потому-то и вышла замуж за него - белого человека, техасского рейнджера. Она ощущала мощь нового мира, и ей не хотелось отстать от жизни, чтобы затем пасть, спиться, испытать горечь и безвременную старость в гнусных резервациях. Однажды он услышал, как она говорила Белому Луку, что видит будущее наступление новых времен в пронзительно-голубых глазах своего мужа, чувствует, как оно проявляется в выражении его красивого сурового лица. С другой стороны, у Белого Лука было собственное мнение насчет манеры поведения Питера Мэтисона.

Вулф помнил, как в один прекрасный вечер он спросил отца, правду ли говорят в школе, будто законы в Техасе устанавливались рейнджерами.

- Нет, - отрезал Питер Мэтисон, высокий, поджарый, продубленный ветром и солнцем, могучий телом и духом. - Мы сами по себе были законом.

Такой самонадеянный ответ был настолько характерен для Питера Мэтисона, что Вулф навсегда запомнил его. И в этом же заключалась причина того, почему Белый Лук не переносил своего зятя.

- Закон идет не от человека, а от окружающего его мира, - сказал он Вулфу вскоре после этого случая. - От голосов мира, от духов, к которым надо прислушиваться, даже если их слова трудно разобрать.

Мудрость эта подтвердилась с предельной очевидностью, когда однажды Питер Мэтисон вернулся домой бледный и задыхающийся. Он отмахнулся от встревоженных расспросов жены, однако за обедом потерял сознание. Вместо врача Открытая Рука позвала своего отца.

Всего только раз Белый Лук взглянул на Питера Мэтисона и велел расстелить одно из расшитых руками дочери одеял. Когда она это сделала, он извлек лоскутки тканей, выкрашенных в цвета четырех главных стран света. Разложив их в соответствующих углах одеяла, он размял свежий шалфей, держа руки над одеялом, так чтобы крупинки упали в его центр. Помещение тут же наполнилось запахом этого растения.

Белый Лук, обладавший, по мнению многих, могуществом большим, чем даже Черный Лось или Ворона Глупцов, был верховным шаманом шошонов с Винд-Ривер. Но, в отличие от других шаманов, его философия не замыкалась лишь на его племени, а, скорее, являлась синтезом мифов, философии и этики, позаимствованных и от других индейских племен. В свое время он очень много странствовал и, как поговаривали, встречал радушный прием даже со стороны тех племен индейской, как он выражался, нации, которые были врагами шошонов и их сородичей, - а именно со стороны свирепых и воинственных команчей Западного Техаса.

Вулф и Открытая Рука уложили лишившегося чувств Мэтисона на одеяло, а Белый Лук, опустившись рядом с ним на колени, достал два ястребиных пера. Одно он положил поперек горла больного, а другое - на низ живота. Затем он начал водить ими вдоль всего неподвижного тела, все время бормоча заклинания настолько низким голосом, что Вулф не смог разобрать слов.

Неожиданно одно из перьев резко замерло над животом Мэтисона. То же самое произошло и со вторым пером, и они пересекли друг друга.

- У него в животе яд, - определил Белый Лук. - Надо спешить. Он умирает.

В точке, где скрестились перья, он начертил раствором индиго круг, в середину которого положил гладкий камешек. Потом затянул песню, мелодия и слова которой наполнили, казалось, всю комнату. Вскоре от камня повеяло жаром, и он разогрелся докрасна, будто горящий уголек.

Тогда Белый Лук велел Открытой Руке и Вулфу оттянуть голову Питера назад и открыть ему рот. Зафиксировав язык при помощи полоски от высушенного языка буйвола, он достал длинную полую иглу дикобраза, перевязанную посередине окрашенным в темно-синий цвет сухожилием, и начал осторожно вводить ее Питеру в пищевод через рот. Затем он губами взял противоположный конец иглы и принялся делать сосательные движения, пока игла не наполнилась. После этого Белый Лук извлек ее и вылил содержимое в тарелку, поставленную дочерью. Эта процедура повторялась несколько раз, пока он, понюхав извлеченную из желудка жидкость, не удовлетворился результатом. Вслед за этим он поднял перья в низко поклонился, напевая другую песню. Потом убрал их вместе с иглой. В последнюю очередь он сиял с живота Питера Мэтисона камень, уже ставший к тому времени холодным. Внутри голубого круга сохранился похожий на синяк след, оставшийся у Питера на всю жизнь.

- Теперь он спит, - сказал Белый Лук, сев прямо. - По всему видно, что он устал. В нем нет больше отравившего его яда. Того же самого яда бледнолицых, который, как я слышал, много раз применялся против нашей нации.

Старик не стал больше распространяться на эту тему, но много лет спустя у Вулфа зародилось подозрение, что для его деда не осталась незамеченной эта ирония судьбы.

- Когда он проснется, он вновь будет здоров.

Открытая Рука склонила голову в знак благодарности.

Напоследок Белый Лук повернулся к Вулфу и мягко произнес:

- Духи мира явились на зов. Таков закон. Теперь ты видел это собственными глазами...

***

В то время многое, связанное с его дедом, было покрыто тайной, и Вулфу показалось, что старик специально создает атмосферу таинственности. Вначале он считал, что деду просто присуще своенравие. Однако позднее поймал себя на мысли о том, что у старика могут быть более глубокие и бескорыстные мотивы казаться своему внуку таким таинственным.

Однажды дед сказал ему:

- Ты теперь некоторое время поживешь у меня. Твоя мать не возражает.

Он никогда не заговаривал об отце Вулфа, который не разделял его взглядов и потому для него как бы не существовал.

- Мы сейчас покинем этот дом, но сначала я расскажу тебе одну притчу, - продолжал дед. - Жил когда-то на свете мальчик. У него никого не было, только реки, горы, деревья да небо вокруг. Однажды, когда мальчик собирал орехи и ягоды на краю равнины, где он жил, до него донесся крик.

Он бросился на помощь и увидел лежавшего в пыли ястреба, у которого было сломано крыло. Мальчик присел рядом с птицей и попробовал дотронуться до крыла, но ястреб чуть не отхватил ему клювом палец. Тогда мальчик начал разговаривать с ним. И в конце концов ястреб позволил поднять себя и унести с палящего солнца.

В тени под деревом мальчик позаботился о птице. Он дал ей сначала воды, а потом ягод. Ягоды ястребу не понравились. Он предпочитал мясо. Однако все же склевал их. Мальчик приладил лубок к сломанному крылу.

Через какое-то время ястреб поправился, и, поскольку жажда свободы у него была сильнее, чем у его нового друга, он полетел, уводя мальчика за собой, уводя от равнины, где тот вырос, через пересохшую долину, покрытую проступившей солью, в предгорья с коричневой почвой. Потом он повел его вдоль круто вздымающегося гребня гор. Это была та самая гора, которую мальчик видел в ясную погоду начиная с момента своего рождения. Она была неотъемлемой частью его мира, о ней он иногда грезил, но не смел даже надеяться достичь ее.

Теперь он стоял почти у самой ее вершины и ощущал огромный прилив сил. То, что он пришел сюда, было как бы подарком от ястреба за спасение жизни.

На вершине горы мальчик увидел старое могучее дерево, узловатое, скрюченное от дождей и ветров. Он подошел к нему и обхватил руками, словно давным-давно потерянного предка. Ястреб взлетел с плеча мальчика и сел на самую верхнюю ветвь, зорко осматриваясь вокруг. Затем он издал пронзительный - как бы прощальный - крик и взмыл в ясное голубое небо.

Испытывая пьянящее чувство от пребывания на вершине горы, мальчик отступил от дерева и, прикрыв от солнца глаза ладонью, следил за полетом птицы. У него было острое зрение, и он видел, как ястреб летит кругами все выше и выше, взмывая как бы по только ему видимой вертикальной спирали.

Мальчик смотрел и смотрел, пока птица не исчезла из виду. И в тот самый момент, когда крохотная точка растворилась в поднебесье, мальчик увидел, что к нему медленно опускаются три пера - три ястребиных пера. Он поймал их на лету и воткнул в свои густые черные волосы.

Через много лет, когда он поселился у подножия горы, женился и завел детей, он рассказывал своей семье о том ястребе, а священные перья использовал в ритуалах, освящающих небо и землю и неразрывную связь между ними...

Белый Лук посмотрел на Вулфа черными как ночь глазами. В его взгляде читалась отвага и независимость, и не было в нем павлиньей спеси, которую он так презирал.

- Пойдем, - сказал он. - Ты готов?

Готов к чему? Вулф не понял вопроса и был напуган колдовской силой деда, его таинственными высказываниями, острым ощущением того, что от него чего-то ждут. Чего? Дед так и не объяснил, а Вулф не сумел тогда сам додуматься.

Однако ему и в голову не пришло отказаться. Чего бы ни требовал от него дед, он все исполнял беспрекословно. Будучи еще совсем маленьким, он научился слепому повиновению, научился языку своего племени, впитав все это с молоком матери. И по мере того как он превращался из младенца в мальчика, эта черта все больше перевешивала в нем гены отца, который учил его никогда и никому не подчиняться.

***

Они покинули Элк-Бейсин, передвигаясь по глубокому снегу верхом на лошадях - Белый Лук больше всего любил такой способ передвижения. Как он однажды сказал Вулфу, шошоны с Винд-Ривер были одними из первых племен, понявших природу лошадей и использовавших их в хозяйстве (он никогда не говорил о лошадях, как об обычных домашних животных). Вулф закутался в шкуры и одеяла, расшитые его матерью; Белый Лук не позволял внуку в своем присутствии носить современную одежду. Было очень холодно, однако старик будто не чувствовал этого, надев на себя всего лишь вышитую бисером рубаху да летние штаны из мягкой оленьей кожи, которую продубил он сам. На ногах у него были кожаные мокасины с жесткой сыромятной подошвой и верхами, затейливо украшенными кусочками цветного стекла и эмали.

Окутанные синими сумерками, они разбили стоянку на унылой и просторной плайе - солончаковой равнине, где на много миль вокруг был слышен лишь вой беспощадного ветра. Белый Лук выбрал место с подветренной стороны извилистого берега замерзшей реки Севьер. До устья было недалеко, так что Вулф мог разглядеть соленое озеро, в которое она впадала.

- Тебе везет, - заметил Белый Лук, когда они установили вигвам, разрисованный причудливыми символами, похожими, как показалось Вулфу, на боевые щиты. - Когда я был таким, как ты, меня свалила тяжелая болезнь.

И он поведал о том, как болел эпилепсией.

- Приступы были очень сильными. После них я на много дней выбывал из строя и спал как убитый. Но постепенно ко мне во сне стали являться души знакомых мне существ - бизона, волка, медведя и сокола. Понадобилось время, чтобы я понял: это духи убитых животных, они как бы хотят сообщить мне, что я особенный и что мне суждено стать шаманом. "Как же так? - спрашивал я. - Я ведь болен". А они отвечали: "Как шаман, ты должен лечить болезни. А для этого ты должен понять их природу".

И тогда я, пробудившись, осознал, что прежде всего должен научиться лечить сам себя, ибо только так научусь исцелять других.

Едва Вулф успел задуматься над тем, как это дед сумел сам себя вылечить, как тот извлек из длинного кожаного футляра лук. Лук с великолепным двойным изгибом был сделан из какого-то рога или кости. Оплетавшие его сухожилия были выкрашены в ярко-синий цвет, что делалось путем вымачивания их в растворе индиго. Концы лука чуть выше мест крепления тетивы были украшены ястребиными перьями, а на одном из концов на кожаном шнуре висел пожелтевший коготь ястреба.

- Этот лук сделан из рогов карибу, - объяснил старик, устраиваясь поудобнее. - Как ты наверняка слышал, в таком оружии скрыта великая сила. Но я раскрою тебе одну тайну. Сила идет отсюда, - и он ударил себя в грудь чуть повыше сердца, - а не из самих рогов, как думают многие. Рога служат лишь хранилищем этой силы. Понимаешь?

Вулф кивнул, боясь сознаться, что ничего не понимает. Какая сила? Ведь силу не пощупаешь. А тогда непонятно, каким образом любой из материальных предметов может хранить в себе такую неосязаемую вещь, как сила.

Дед улыбнулся, будто знал, что творится в голове внука. Но мог ли он это знать? Или все-таки мог?

- Предметы, окруженные почитанием, как, например, луки из рога, ценятся прежде всего потому, - продолжал старик, - что они служат своего рода талисманами, через которые начинаешь ощущать свою силу, осознавать себя. - И, видя выражение лица внука, наклонился к нему и спросил:

- Как бы ты осознал самого себя, не заглядывая в зеркало? По фотографии? А откуда тебе знать, кто на ней изображен - ты или не ты? Нет, указателем для тебя является зеркало.

Сделав все необходимые дела, они поужинали вяленым мясом и жареной кукурузой, забрались поглубже в вигвам и сделали необходимые приготовления ко сну. Старик продолжал рассказ:

- Вот этот лук помог мне исцелиться. - В отсвете костра его лицо казалось таким же темным и грубым, как кожи, на дубление которых он потратил столько времени и сил. - Делая его, я нашел сам себя, осознал свою силу и излечился. Карибу явился ко мне во сне, а наутро я отправился за ним на охоту. Потребовалась целая неделя, чтобы выследить его, но, как только я вышел на след, я уже знал: ему от меня не уйти. В действительности же, как я теперь понимаю, он и не старался скрыться от меня. Наоборот, его дух звал меня к нему.

Я обнаружил его на лесной поляне. К тому времени я забрел далеко на север: ведь в наших местах мало карибу. Это был громадный даже для своей породы зверь, с огромными кривыми рогами, похожими на молодой месяц. Он повернул свою большую голову, приметил меня и потряс ею. Я видел, что он готов сбросить рога. Сейчас совершенно ясно, что это существо было ниспослано мне с небес, чтобы я мог забрать рога и сделать из них белый лук.

Старик сидел, скрестив ноги и куря длинную костяную трубку. Вулфу, который лежал рядом, закутанный в шкуры и одеяла, нравился ароматный запах табака и голубой дым, окутывающий голову деда, похожую от этого на гору в облаках. Вулфа клонило ко сну, а слова старика, говорившего на мелодичном языке шошонов с Винд-Ривер, действовали на него, как колыбельная песня.

- Так сложилось, что мой отец был великим мастером по лукам, и он посвятил меня в свое искусство еще до того, как я научился говорить целыми предложениями. Я знал, что главная сложность не в резьбе, а в том, чтобы выварить из рогов сердцевину, которая впоследствии станет хрупкой, и от этого лук при сгибании не выдержит и сломается. Я также знал, что только от длительной варки рога сами примут нужную для изготовления лука форму.

Ты спросишь, почему так мало людей умеют делать луки из рогов? Все очень просто. Когда варишь рога в обычной воде, то из них уходит природная клейковина, придающая им упругость. Мой отец добавлял в воду смесь трав, чтобы сохранить клейковину в роге. У меня, однако, не было ни этих трав, ни знаний о том, что это за травы. Я был один, и никто не помогал мне. И все же я сделал этот лук.

Он подождал, пока Вулф не приоткрыл глаза и не спросил:

- Как же это удалось?

- Жар! - ответил дед. Затем, видя по липу внука, что тот ничего не понял, Белый Лук протянул ему руку. Рука Вулфа полностью скрылась в дедовой ладони.

Белый Лук поставил мальчика на ноги и вывел наружу. Погода прояснилась, небо стало морозным и черным. Луна имела настолько четкие очертания, что, казалось, об нее можно порезаться. Повсюду, куда ни глянь, плайя покрылась толстой ледяной коркой.

- Смотри, - показал дед, - вот как!

Он пробил ледяную корку, покрывавшую воду, левой рукой, и она ушла под лед по плечо. В руке Вулфа, которую дед по-прежнему сжимал в своем огромном мозолистом кулаке, появилось ощущение, будто его подключили к току. Он отдернул ее как ошпаренный, но даже теперь, не прикасаясь к деду, испытывал нечто настолько пугающее, что даже во сне не мог припомнить, что же это было.

Взглянув вниз, он увидел, как из того места в речном льду, где Белый Лук держал свою руку, ручьями струится вода. Спустя мгновение вода хлынула наружу бурным потоком, а вскоре из темной пробоины шипя повалил пар...

Позже, когда Вулф спал - а спал он в тот раз долго, - ему снились далекие времена и звучащая, словно музыка, мелодичная речь Белого Лука.

Поверхность огромной плайи затвердела в выровнялась, как асфальт в том городе, куда спустя много лет устремится Вулф. За дальним краем плайи виднелись горы Сьерра-Невады, из-за большого расстояния казавшиеся почти бесцветными. Здесь таилась опасность. Она таилась и в городе, я Вулф подсознательно понимал, что между этими двумя опасностями существует связь.

- У нас, то есть у нашей нации, нет права первородства на эту страну. И ни у кого его нет, - говорил внуку Белый Лук, сидя с ним в вигваме, который они установили под обрывистым берегом реки, сверкавшей коркой льда и инея в бледном лунном свете. - Наш род, как я узнал с помощью духов, пришел из Азии после того, как много месяцев покочевал по заснеженным равнинам Сибири. Его не страшили сплошные льды на месте нынешнего Берингова пролива. В те времена Азия и Америка были единым целым, а там, где сейчас плещут ледяные воды, виднелись лишь небольшие озерца. Наши предки прошли Аляску и двигались на юг, все время на юг. Что заставляло их делать это? Возможно, бесконечные льды. По правде говоря, даже духи не дают определенного ответа, так что я, наверное, не получу его до тех пор, пока моя душа не отлетит на небо, где я узнаю все.

Белый Лук говорил, а его пальцы работали, обматывая сырое сухожилие вокруг обсидианового наконечника для стрелы, который он собственноручно обтесал до остроты жала. Он крепил его к ровной и гладкой ветке дикой смородины. Для стрелы он предпочитал именно ее, поскольку она гибкая и такая прочная, что, даже если раненный такой стрелой бизон упадет вместе с ней, она не сломается, а лишь глубже вонзится в его тушу.

- Мы тогда, скорее всего, были китайцами, - добавил Белый Лук, - и, возможно, не так уж и сильно отличались от тех кочевников, которые потом стали нынешними японцами.

Тут он поднял еще неготовую стрелу и примерил ее к правой руке Вулфа, от плеча до конца среднего пальца мальчика. Он отметил эту длину на древке стрелы угольком, а потом с помощью джутовой веревки замерил расстояние от правого запястья внука до первого сгиба все того же среднего пальца. Вулф наблюдал, как дед складывает оба отрезка, которые вместе составят общую длину стрелы. Именно так умельцы по изготовлению стрел делали это оружие на заказ специально для наиболее уважаемых людей "нации". Вулф с удивлением понял, что Белый Лук мастерит эту стрелу для него.

Он любил наблюдать за руками деда - такими большими, умелыми и, в отличие от самого этого человека, совсем не пугающими. В них не было ничего таинственного - просто инструменты для творчества и исцеления.

Становилось все холоднее. С каждым днем, проведенным на этой широкой равнине из обледеневшей соли, Вулф ощущал, как холод все глубже, до самых костей, проникает в него. Он двигался замедленно и с трудом, как какое-нибудь складное двухмерное сооружение. А на Белого Лука холод, казалось, не действовал вообще. В самом деле, бывали дни, когда он выходил из вигвама вовсе без рубахи. В таких случаях Вулф долго приглядывался к деду, выискивая следы воздействия низкой температуры на его голую кожу. И ничего не находил. Тогда он вспоминал, как старик ткнул руку под лед и вода из ледяной превратилась в горячую.

Как-то вечером он спросил:

- Дедушка, а откуда берется весь этот жар?

Белый Лук понимающе кивнул, как если бы ждал этого вопроса.

- Сила, которой шаман исцеляет, связана с огнем. А огонь - это глаз солнца, принесенный в этот мир давным-давно одним из духов. Огонь - это энергия, это сила. У нее много проявлений, и шаман обязан решать, какое из этих проявлений больше всего пригодится в данный момент.

Он склонил голову набок, водя глазами вдоль стрелы из дикой смородины. Оставалось еще сделать паз для тетивы на толстом конце, а кончик стрелы должен быть в той же стороне, что и у ветки, из которой она изготовлена.

- В конечном счете, - продолжал дед, - это самое трудное решение для шамана: когда использовать огонь и каким способом. И именно этот внутренний огонь делает шамана невосприимчивым к самому страшному холоду, который люди испытывают с приходом не только суровой зимы, но и своей смерти.

Несколько дней спустя, после того как Белый Лук завершил свой труд, изготовив три превосходные стрелы, Вулфу приснился сон. Ему снилось, что к нему явился медведь, такой гигантский, что заслонил солнце. Его мех казался воплощением ночи. Этот гигантский медведь, научив Вулфа своему языку, вел с ним долгий и серьезный разговор, а потом вывел его из вигвама на плайю. Когда же Вулф проснулся, он уже не помнил медвежьего языка и потому не мог вспомнить, что именно говорил ему зверь. Он рассказал сон деду. Белый Лук улыбнулся.

- Пора! - сказал старик, кивнув головой. Он взял свой лук и те самые три новые стрелы и вывел Вулфа наружу, туда, где в лучах низкого красного солнца солончаковая равнина стала похожа на матовое стекло. - Ты можешь вспомнить, в какую сторону повел тебя медведь?

Вулф указал на запад, и они отправились в путь, освещаемые заходящим солнцем. Далеко впереди в дымке лежали горы Сьерра-Мадре, окрашивающиеся в это время суток в великолепный багряный цвет. Нижняя часть солнечного диска прикоснулась к ним, и светило, казалось, сплющилось, подобно сосуду из сырой глины под рукой гончара. За дедом и внуком тянулись голубые тени, удлинявшиеся с каждым их шагом.

Воздух был сух до предела. Острый, как скальпель хирурга, он проникал во все малейшие просветы в одежде Вулфа, а Белый Лук в своем летнем одеянии из оленьей кожи ничего, похоже, не чувствовал, и Вулф с благоговением думал о его власти над огнем.

Пройдя несколько миль, они заметили темный предмет. Даже на расстоянии Вулф определил, что это человек. И не ошибся.

На заиндевевшей корке, покрывавшей плайю, лежал на боку молодой человек года на три или четыре старше Вулфа. Вулф присел рядом с ним на корточки и прикоснулся к его шее, к тому месту, где отец учил его искать пульс.

- Он жив, дедушка, но на грани смерти, - сообщил мальчик, мельком взглянув на Белого Лука. Затем он тщательно ощупал тело юноши и перевернул его на другой бок. - Нет ни крови, ни ран. Что с ним такое?

Белый Лук, невероятно высокий, одним своим видом внушающий трепет, протянул ему камень и сказал:

- Этот камень для тебя. Действуй!

Вулф взял маленький пятнистый камешек, гладкий, как грудь матери. Он оказался теплым и нагревался все больше, как только оказался в его руке. Бросив на деда еще один быстрый взгляд, Вулф приложил камень к трем точкам на теле юноши: к низу живота, к сердцу и ко лбу. При этом он всякий раз прикасался к камню кончиком своего среднего пальца. В первых двух случаях он не ощутил ничего особенного, но, когда камень соприкоснулся с головой парня, Вулфа передернуло. Он задрожал и закрыл глаза.

- Что сообщил тебе камень? - спросил Белый Лук.

Сперва Вулф ничего не ответил - настолько сильно охватил его ужас. Потом, глотательным движением освободившись от ощущения чего-то плотного, что, казалось, застряло у него в горле, вновь обрел дар речи.

- Этот юноша не болен физически. Кто-то похитил его душу.

- Да, это так, - кивнул Белый Лук, будто уже знал все заранее. - Вот почему к тебе во сне явился дух черного медведя. Этот юноша находится под защитой этого животного, и его дух хотел найти шамана.

- Но я же не шаман, дедушка!

- Убери камень у него со лба, - приказал дед. Он взял одну из изготовленных стрел и вручил мальчику вместе с луком. - Послушай, что случилось. Умер человек. Подлый трус, который, не имея мужества идти по тропе мертвых в одиночку, похитил душу этого юноши, чтобы она сопровождала его. - Старик пристально посмотрел на внука. - Когда ты коснулся целебным камнем в третий раз, то мог ощутить, как прервалась песня жизни.

- Да, - прошептал Вулф, охваченный дрожью от страха перед тем, что будет дальше.

- Мы должны вернуть назад то, что было подло похищено, - заявил Белый Лук. - Мы должны пройти тропою мертвых.

Стало уже совсем темно, но Белый Лук, похоже, не обращал на это никакого внимания. Он вел Вулфа за собой, пока они не вышли на берег Севьера.

- Реки образуют проходы на другую сторону жизни, - объяснил дед.

На берегу он сел, скрестив ноги, достал трубку и набил ее каким-то темным веществом, по запаху совсем не похожим на его обычный курительный табак. Белый Лук закурил, сделал несколько затяжек и передал трубку Вулфу. Мальчик втянул дым в легкие. Дым оказался очень ароматным, удивительно мягким и не вызвал у него им кашля, ни удушья. Они затягивались из трубки по очереди, пока не выкурили ее всю.

- Теперь пошли!

Вулф поднялся вслед за дедом, и, держась за руки, они скользнули в реку. Вода оказалась настолько холодной, что мальчик мгновенно окоченел, а глубина была такая, что он не мог достать до дна кончиками своих мокасин.

Ему не хватало воздуха, но дед держал его, не давая всплыть. Вулф вначале испугался, попробовал вырваться. Но его восприятие реальности уже менялось. Мрак, царивший под водой, стал еще чернее. Холод, пронизавший все его тело, куда-то ушел, и он обрел способность дышать. Однако от всего этого Вулф не только не успокоился, а испугался еще больше.

Дед тянул его за руку вперед. Там виднелась какая-то дорожка, выложенная камнями, которые слабо светились и походили на белые кости. Это и была тропа мертвых. Всего лишь в нескольких шагах от них по тропе шел старик в сопровождении юноши, которого они нашли на плайе. Внезапно ощутив их присутствие, юноша повернул голову, но старик, крепко державший его, даже не обернулся, продолжая свое жуткое странствие.

- А теперь быстро, пока они не ушли! - шепнул внуку Белый Лук. - Иначе будет поздно. Используй лук!

- Я боюсь, - отозвался Вулф. - Для этого надо быть шаманом, а я не шаман.

- Стреляй! - поторопил его дед. - Выпусти стрелу!

Дрожащими руками Вулф вставил стрелу и поднял лук. Лицо его заливал пот, живот сводило от страха. Чуть не плача, он натянул тетиву, согнув лук великолепной дугой. Это потребовало от него больших усилий, ибо лук был рассчитан на силу его деда. Но тут он подумал о бедном юноше, который лежал на плайе. Скрежеща зубами и подавляя в себе слабость, он натянул лук до отказа, прицелился и пустил стрелу старику в спину.

Раздался пронзительный, нечеловеческий вопль. Юноша исчез. А затем заплескалась вода, устремившаяся Вулфу в горло, он ощутил жжение в глазах и соленую тошноту.

...Вулф открыл глаза. Он лежал посередине вигвама. Сухой. Все вокруг было таким же, как до того момента, когда они отправились в путь подзову черного медведя. Однако все ощущения казались обостренными, и при каждом движении он чувствовал, как усиливается острота восприятия. Он вспомнил о трубке, которую выкурил вместе с дедом, и на какое-то время почти убедил себя в том, что их путешествие - всего лишь галлюцинация. Эта убежденность исчезла, как только он обнаружил у себя на коже налет соли - явное свидетельство погружения в соленые воды Севьера.

Ужас парализовал его. Значит, все было на самом деле. Он действительно нырял в эту реку - ворота в Страну мертвых.

В полуобморочном состоянии он встал и начал искать Белого Лука, но не нашел его ни внутри, ни снаружи. Вулф оказался совсем один на этой бескрайней равнине, в самую холодную пору. Один, если не считать двух стрел, оставшихся от тех трех, что изготовил для него Белый Лук.

***

А еще через три часа, когда уже совсем стемнело и холод сковал вигвам, Вулфа нашел отец, пригрозивший Белому Луку искалечить его, если тот не укажет место, где он бросил внука.

- Ему нельзя уезжать, - услышал Вулф, садясь вместе с отцом на коня, слова деда, обращенные к Открытой Руке. - Это у него началось, и он должен в одиночку сделать то, что должен сделать.

Питер сплюнул, а затем, натянув поводья, вонзил шпоры в бока лошади; чтобы развернуть и унестись вскачь через необъятные просторы плайи, где ополоумевший старик оставил было его сына на верную смерть.

Вулфу, казалось бы, следовало обрадоваться при виде отца, когда тот вдруг возник в вечернем сумраке, но у него на мгновение мелькнула мысль, где бы скрыться. И, окажись на равнине хоть какое-то подходящее укрытие, он бы и в самом деле спрятался. Единственным таким местом здесь была Страна мертвых, но он понимал, что без деда ему туда не проникнуть.

Почему-то теперь эта страна уже не страшила его так, как вначале. Во всяком случае, она казалась не более пугающей, чем холодный блеск в глазах отца и тон его голоса, когда, ворвавшись в вигвам, он рявкнул:

- Собирай свои манатки! Едем немедленно домой!

Сидя верхом за спиной отца и обхватив его руками, Вулф ощущал, как с каждым ударом мощных конских копыт о землю уходит от него острота зрения, слуха и обоняния, испытанная им после пробуждения. Скакун шел ровной рысью, раскалывая копытами смерзшуюся соль, в она разлеталась вокруг подобно осколкам разбитого зеркала, которое оказалось всего лишь стеклом, покрытым серебряной краской и лишенным какой бы то ни было магической силы.

С собой он прихватил лишь две стрелы, подаренные Белым Луком, сочтя все остальное детскими игрушками. Однако по прибытии домой он обнаружил у стрел изъян: они лишились оперения. И произошло это либо во время скачки с отцом по плайе, либо раньше по той причине, что Белый Лук вообще не приладил его.

В первые недели после возвращения все казалось не таким, как прежде, особенно отношения между родителями. Если до этого их разногласия, связанные с Белым Луком, были скрытыми, то теперь отец выступал против него не таясь, предложив даже как-то раз сдать "этого явно выжившего из ума" старика куда следует, пока он не натворил больших бед.

Создавалось впечатление, что Открытая Рука, хранившая в своей душе надежды, страхи и горести своего племени и бывшая такой терпеливой и все понимающей, вдруг утратила эти качества. Она даже не пыталась, да и не могла объяснить мужу поведение своего отца. Ее душевное равновесие уже нарушилось. Если раньше она могла с почти научной отрешенностью осознавать, какая пропасть лежит между этими представителями двух совершенно разных народов, и даже представляла себя неким мостом между ними, то теперь факт их несовместимости разрывал ее на части. До этого случая она представляла пропасть между ними как метафору, символизирующую закат одной культуры и расцвет другой, и это объяснение вполне устраивало ее, вселяя ложное ощущение безопасности.

Теперь же жить с Питером Мэтисоном и чувствовать себя по-прежнему в безопасности стало невозможно. Он был истинным американским пионером-первопроходцем, беспокойным, как ветер, и отчаянно смелым, но без особого чувства ответственности.

- Беда цивилизации в том, что в ней нет места героям, - сказал он как-то Вулфу, - поскольку герои, как говорится, яростны и неукротимы, и это их свойство угрожает разорвать ткань цивилизации.

Позднее до Вулфа дошло, что отец имел в виду прежде всего себя, и Вулф много раз с особым чувством вспоминал этот как бы отвлеченный разговор просто потому, что это был редчайший, почти небывалый случай, когда Питер Мэтисон сказал что-то о самом себе.

Вулф чувствовал, что в его отце тоже горит огонь. Хоть и не шаманский огонь Белого Лука, но тоже достаточно яростный, чтобы быть движущей силой. Белый Лук к тому времени уже успел рассказать внуку о постоянном взаимодействии между разумом, телом и духом. И теперь Вулф мог сам быть свидетелем такого взаимодействия на примере собственного отца, ибо ему было ясно, что все действия и реакции Питера Мэтисона направляются той особо сильной частью его личности, которая относится к сфере духа.

- Герои прошлого должны защитить нацию, - поделился как-то раз Вулф своими раздумьями с отцом.

- Это правда, что у индейцев тоже были свои герои, - отозвался Питер. - Но мы, белые, оказались слишком сильны, и нас было слишком много.

- Да нет, не то. Я имею в виду таких героев, как ты или твой отец, - пояснил Вулф. - Вам надо было найти с племенами общий язык и прекратить их истребление.

- Вероятно, так могло бы быть, - кивнул отец, бросив взгляд на сына. - Но наша цивилизация обрушилась на нас чересчур быстро и оказалась слишком развитой.

Он вглядывался вдаль, туда, где на горизонте вздымались горы, казалось, до самого неба. И от этого Вулф сразу вспомнил историю о ястребе, рассказанную Белым Луком.

- Или слишком отсталой, - добавил вдруг отец.

- Отсталой?

Питер в подтверждение своих слов кивнул головой.

- Чему бы тебя там ни учили в школе, цивилизация принесла отнюдь не одни только блага. Потерявшись в лабиринте законов и правил, установленных в обществе, мы в конце концов теряем чувство земли. Нас интересует лишь то, что она может дать нам, а не то, чем она является сама по себе. - При этом он как-то неопределенно хмыкнул, а затем продолжал:

- Вот поэтому и исчезла культура американских индейцев вслед за многими прочими культурами в других частях света.

- Но ведь на законах держится общество, - запротестовал Вулф. - Так, во всяком случае, нас учат в школе.

- Ну уж тут тебе, сынок, самому решать.

- И все же, отец, каково твое собственное мнение?

- Как тебе ответить? - задумался Питер Мэтисон, глядя, как конь щиплет траву, как солнечные блики играют на его атласной шкуре, когда под ней перекатываются мускулы. - Герой носит закон на поясе у бедра. Но хотя он и расчищает путь для цивилизации, она избавляется от него настолько быстро и решительно, насколько может, потому что герой отбрасывает тень, которая цивилизации кажется опасной.

И конечно же, Вулф понял, что отцу больше всего на свете хотелось быть именно таким героем.

Питер Мэтисон исчез из дома спустя примерно год после того, как он ездил на равнину спасать своего сына. Открытая Рука никогда не говорила, куда он делся, но Вулф, получив от отца письмо, все знал. Он читал и перечитывал его много раз, пока оно не начало распадаться на кусочки. А когда распалось, бережно спрятал бумажные обрывки к себе под подушку.

Всякий раз, когда Вулф просил мать рассказать об отце, Открытая Рука не оставляла просьбу сына без внимания. Если она и таила в сердце обиду, Вулф этого никогда не замечал и, что еще важнее, даже не чувствовал. Он никогда не сомневался, что она любила мужа, но одновременно с этим подозревал, что отчасти это была любовь к беспокойному духу отца и что она восприняла его уход как неизбежное явление, подобно тому, как воспринимают наступление зимы после осени. Он видел здесь, хотя и в ином контексте, аналогию с тем, как во время суровых зим, когда не хватало пищи, мать часто говорила, что на смену зиме всегда приходит весна.

Так оно и вышло той зимой, когда отец покинул их. Вулф сильно тосковал, но тосковал именно по самому отцу, а не по той напряженности, которую он создавал в доме. В комнате, где жил Питер Мэтисон, в этой святая святых, поселился Белый Лук. Под бременем прожитых лет дед передвигался медленно и тяжело, вызывая ассоциацию со старым деревянным фургоном. Он больше не делал стрелы и даже не приладил, как ни просил Вулф, оперение к тем двум стрелам, которые когда-то изготовил для внука.

Все чаще вопросы относительно деда Вулф задавал матери, потому что Белый Лук после возвращения с плайи как-то замкнулся в себе. Вулф понимал: намеченное тогда стариком не получилось или получилось, но не в полной мере. Ему так и не удалось подбить деда вновь отправиться на солончаковую равнину, хотя теперь, в отсутствие отца, это стало вполне возможным.

Открытая Рука никогда не отвечала на вопросы Вулфа о Белом Луке прямо. А на вопрос о том, почему дед не берет его с собой на плайю, сказала:

- Среди всего, что летает, разум - самое быстрое.

Размышляя над этим загадочным ответом, Вулф вспомнил, как они с Белым Луком спускались в Страну мертвых. А ведь верно: освободившись от оков бренного тела, они совершили полет туда, куда иначе не доберешься. Это был самый настоящий полет, соответствующий описаниям мистиков.

- Кажется, я понимаю, - ответил тогда Вулф. - Но почему дедушка не берет меня туда снова?

- Теперь, после размышлений, ты видишь, что твой отец нарушил связь, которая устанавливалась между тобой и Белым Луком, - пояснила Открытая Рука. - Но Белый Лук видит мир иначе, чем другие люди. Они делают шаг назад, и перед их взором открываются все возможности любой из ситуаций. Он же подобен ткачу, способному проследить извивы каждой нити в ткани даже после того, как она уже соткана.

Вулф взглянул на мать.

- Ты хочешь сказать, что дедушка считает, что случившееся должно было произойти именно так? - спросил он.

Его мать, которой красота и фатализм придавали таинственный вид, взяла его за руку.

- Наберись терпения. Позже ты сам поймешь, что тебе было предначертано судьбою, - сказала она строго и с внутренней убежденностью, как-то совсем по-мужски.

В этом и заключался преподанный Белым Луком урок, который Вулф усвоил через чувство разочарования и утраты.

***

Вулфу потребовалось еще семь лет, чтобы стать достаточно взрослым и решиться отправиться по следам отца. Но, разыскав его, он не узнал в нем прежнего Питера Мэтисона, и это сбило его с толку. Питер Мэтисон занимался добычей опалов в Австралии. За это время его зрение ослабло, и ему пришлось носить очки. В его волосах появилась седина - результат труда по четырнадцать часов в сутки и необходимости постоянно быть на страже и оберегать свои опалы от всевозможных охотников до чужого добра.

Он разыскал отца в Лайтнинг-Ридже - маленьком и неказистом старательском поселке, расположенном во впадине и окруженном низкими пологими холмами, поросшими деревьями с диковинными названиями: будда, бэла, леопардовое. Здесь добывались лучшие в мире черные опалы.

Вулф добрался до этого отдаленного уголка провинции Новый Южный Уэльс на грузовике, проехав на северо-запад от Сиднея почти четыреста миль, из которых последние - по дороге, покрытой черным как смола асфальтом. По прибытии он услышал в качестве своеобразного приветствия хриплый крик кукабарры, рыскавшей в поисках пищи. Позднее же, через несколько месяцев, он набрел и на ее кладку - прекрасные ослепительно-белые яйца посреди остатков старого термитника.

Поселок оказался самым что ни на есть заурядным: два магазинчика самообслуживания, мясная лавка, булочная, гостиница "Лайтнинг-риджский привал старателя", пара мотелей, контора местной газеты "Лайтнинг-Риджфлэш", три церквушки, начальная школа. Ну и, конечно же, стрелковый клуб.

Питер Мэтисон жил в неказистом домике вместе с красивой, гибкой, как кошка, темноволосой девушкой с длинными загорелыми ногами, которой едва ли исполнилось двадцать лет.

- Вулф?

- Привет, папа.

Отец протянул сыну руку, как старому приятелю, с которым давно не виделся.

- Ей-богу, я рад тебя видеть.

Вулф не мог разобраться в происходившей в его душе борьбе чувств. Здесь смешались и любовь, и страх, и гнев, и, прежде всего, потребность в признании его совершеннолетия со стороны отца.

Питер Мэтисон никогда не увиливал от трудностей и опасностей, но здесь, в австралийской глубинке, все было для него новым и непривычным. Он остался жив после того, как его ужалил скорпион, хотя и корчился в горячке до тех пор, пока его случайно не обнаружил абориген и не вылечил припарками из трав, снявшими опухоль и жар. Он видел, как размножаются ядовитые пауки, как паучиха плетет коконы для яиц, как потом она становится жертвой своего же собственного прожорливого потомства. Он вынес испытания жгучим солнцем и внезапными наводнениями. Ему даже пришлось убить какого-то отчаянного старателя, попытавшегося украсть припрятанные опалы, в, видимо, это был у него не единичный случай.

Питер Мэтисон был крутым мужчиной, но все равно ему пришлось заново доказывать свой нрав бесшабашным австралийцам. Впрочем, им пришлись по нраву его тягучее техасское произношение и жесткие ковбойские манеры. Они быстро прониклись к нему уважением за то, что он умел постоять за себя в драке, был способен выпить галлон пива и не блевать после этого, за то, что мог трахаться всю ночь напролет. К тому же они были очарованы его, казалось, нескончаемыми рассказами об американских индейцах.

Ну а Питер Мэтисон чувствовал себя по-настоящему хорошо, если говорить честно, лишь в такой вот дружеской мужской компании. Ему требовалось общество таких же, как он, сильных духом мужчин, подобно тому как другим требуется хорошая пища, уютный дом. Он не забывал о своей жене, любил своего единственного сына. Но по-своему, отводя им вполне определенное место в своей жизни.

- Мы с тобой оба становимся старше, но для тебя это означает совсем не то же самое, что для меня, - сказал он Вулфу. - Тебе сейчас этого не понять, но скоро, даже слишком скоро, ты поймешь. В жизни каждого человека непременно наступает печальный день, когда, упав, он не может вскочить на ноги так же резво, как раньше, когда боль от ран и ушибов проходит уже не так быстро, а болезни не отпускают уже до самой смерти.

- Поэтому ты ее себе и завел? - спросил Вулф, показывая пальцем в сторону здоровой, крепко сбитой девушки.

- Отчасти поэтому, - признался отец, улыбнувшись догадливости сына. - Но отчасти еще и потому, что она знает, что через неделю, а может быть, через месяц меня здесь не будет. Ее это не волнует. Она молода, и у нее своя жизнь, которой она слишком занята, чтобы вникать в чужую.

Он оглядел сына.

- Как там мама?

- У нее своя жизнь, - ответил Вулф его же словами, вызвав этим у отца смех.

Позднее, когда наступила короткая и темная австралийская ночь, Вулф спросил его:

- Ты не собираешься вернуться домой?

- Ты что, ради этого сюда и приехал, потратив на дорогу деньги матери? - задал отец встречный вопрос, вертя между пальцами зубочистку из кости какого-то мелкого животного. - Только для того, чтобы спросить меня об этом?

- Я потратил свои собственные деньги, - возразил Вулф. - Мне пришлось поработать как следует, чтобы оплатить проезд.

Питер сунул зубочистку в рот и встал.

- Пойдем, - сказал он. - Хочу тебе кое-что показать.

Они вышли из дому, не сказав девушке, куда отправляются, сели в потрепанный грузовичок, и Питер повел машину сквозь ночную тьму в направлении холмов.

- Моя шахта совсем рядом с холмом Лунатик-Хилл, - пояснил он. - Я купил ее у молодой аборигенки, которая живет сейчас у меня дома. А она получила ее в наследство от человека по кличке Майор, который как-то вечером застрелился по пьянке.

Они вышли из машины, и Питер зажег переносную шахтерскую лампу. Небо совсем потемнело, и лишь некоторые, самые яркие звезды первой величины просвечивали сквозь пелену облаков.

Питер направил луч фонаря вниз.

- Видишь то место, где горная порода треснула? Это называется оползень. Если ты не замечаешь оползней, то и опалов не найдешь.

Они вошли в шахту рядом с оползнем.

- Я назвал шахту "Ничто", - сказал отец.

Пол шахты - глина вперемешку с гравием - круто уходил вниз. Они шли и шли вперед, пока не вышли к чему-то вроде вертикального колодца в скальной породе. Вслед за отцом Вулф спустился на нижний уровень. Впереди ствол шахты расширялся, образуя просторную камеру. Позднее Вулф узнал, что такие камеры по-местному называются бальными залами.

Здесь, на глубине, отец выключил фонарь и зажег свечу. Вулф приметил, что левая стена шахты сложена из разных пород.

- Верхняя часть представляет собой песчаник, - пояснил Питер. - Видишь, как внизу проходит резкая граница между ним и твердой породой из спрессованного кварцита. Мы тут прозвали ее "костоломкой". Вполне подходящее название, - он прочертил пальцем линию. - А ниже начинается то, что мы называем "уровень". Это глинистая порода, и вот в ней-то и находят скопления опалов.

Он порылся в кармане, извлек оттуда какой-то грубо обработанный предмет и передал его Вулфу.

- Покатай-ка его между пальцами.

Покатав камень, Вулф увидел в отсвете свечи потрясающе красивые вспышки. Зеленые, как грудь павлина, ярко-оранжевые, багряно-красные.

Питер следил за лицом сына.

- Видишь, как плотно группируются цвета? Этот опал называется "Цветной Арлекин". Встречается он очень редко. Я специально зажег свечу. При таком освещении цвета более чистые. Сейчас ты видишь его таким же, каким я увидел его здесь, когда откопал.

Он взял опал обратно.

- Это интересная и опасная работа. Нас считают людьми особой породы. И здесь я не отвечаю ни перед кем.

- А закон ты носишь на поясе у бедра? - заметил Вулф, покосившись на кольт в кобуре.

Питер положил руку на плечо сына и крепко сжал.

- Я хочу, чтобы ты все понял. За свою жизнь я никогда ни от чего не бегал. Но цивилизация меня уничтожила бы, и это как пить дать, как то, что я стою здесь рядом с тобой. А в этих диких местах мне сдаваться никак нельзя.

Вулф прожил с отцом шесть месяцев. Из уважения к чувствам сына Питер Мэтисон хотел было тут же распрощаться с девушкой-аборигенкой. Но Вулф запротестовал, и она осталась в доме. Кстати, именно эта девушка, имя которой он так и не научился правильно выговаривать, раскрыла ему глаза на дикую природную красоту яиц птицы кукабарры, спрятанных в гнезде в старом термитнике.

Отец и сын занялись добычей черных опалов. Питер научил Вулфа управляться с новым пневматическим отбойным молотком, и с его помощью они переворошили за месяц такую массу породы, на что в прежние времена ушел бы год. И все равно это была работа, требовавшая огромных физических усилий и, как предупреждал Питер, нередко чреватая опасностями, исходящими со стороны не только горной породы, но и людей. Однако Мэтисоны с честью справились со всеми испытаниями, а Вулф, если говорить конкретно, вышел из них с раздавшимися вширь плечами, налитыми мускулами и с тонким белым шрамом вдоль левой ключицы - какой-то незадачливый грабитель успел пырнуть его, прежде чем сам свалился с разбитой грудной клеткой.

Однажды Вулф обнаружил в своем сапоге скорпиона я принялся подкармливать его, зачарованно наблюдая, как тот охотится, нанося молниеносные удары своим членистым хвостом и вонзая в жертву ядовитое жало. Эта тварь стала для него неким домашним животным, чем-то вроде собаки или кошки, и, казалось, узнавала его, хотя Питер и предупредил, что существо со столь примитивным мозгом ни на что подобное просто не способно. Однако с тех пор у них больше не возникало проблем с ворами.

В поселке у Питера было полным-полно друзей. Эти австралийцы умели хорошо работать и крепко пить. Жили тут и несколько европейцев. В своей основе все они были открытыми, жизнерадостными и смешливыми ребятами, охочими до нехитрых удовольствий, с именами-прозвищами вроде Вертикальный Пэдди, Вилли-Попрыгунчик, Убийственный Джек. Тут между людьми установились подлинно приятельские отношения, которые не так-то просто поддерживать в иной, более цивилизованной обстановке. Они еще не оторвались от земли и были в какой-то - еще не ясной для Вулфа - степени примитивны. Но поскольку ему хотелось жить с ними и он этого желания не скрывал, то они сошлись с ним так же быстро, как и он с ними.

- Это отличные люди, - отозвался о них Питер. - Они будут откровенны с тобой, если только ты не начнешь судить о них по их уголовному прошлому. Вот насчет этого они все очень чувствительны.

Как-то вечером они взяли Вулфа в свою компанию, подпоили и запихнули в комнату, где его уже ждала молодая женщина со светлыми глазами и волосами цвета воронова крыла. Она уже разделась, ее груди подрагивали. Женщина была такой молодой и красивой, что у него возникло щемящее чувство от сознания того, что не пройдет и года, как в этом жестоком мире от ее молодости и красоты ничего не останется.

Пока они занимались любовью, мужчины снаружи громко распевали народные песни, чтобы Вулф и женщина не опасались, что вырывавшиеся у них страстные стоны будут слышны сквозь тонкие перегородки.

Когда он приплелся домой, молодая аборигенка с непроизносимым именем еще не спала. Она поджидала его, зная, наверное, и о том, чем он занимался, и о том, что он притопает голодным. Она приготовила ему поесть, они выбрались наружу и расположились под усыпанным звездами ночным небом. Вулф сидел на ступеньках и молча ел, а девушка, пристроившись рядом, курила, замерев в этой неподвижной созерцательной позе, которая напомнила ему о Белом Луке.

Она рассказала ему, что принадлежит к племени кулинов - одному из древнейших в Австралии, что родилась и жила среди своих сородичей на юго-востоке, но потом ею овладела жажда странствий. Ей нравилось, когда ветер дует в лицо, а солнце светит в глаза. Однако в Лайтнинг-Ридже ей не остается ничего иного, как торговать своим телом. Теперь, разумеется, у нее появились деньги, и нет нужды делать что-то такое, чего ей не хочется. Это потрясающее ощущение.

Он почувствовал, что она ему очень близка, эта представительница чужой для него культуры на другом краю света, по-настоящему примитивная, как и его дед, но, в отличие от Белого Лука, совершенно не пугающая. Он испытал к ней симпатию, понял ее, осознав наконец, почему его с самого начала не коробило ее присутствие в доме отца.

Они разговаривали до тех пор, пока на небе не потускнели звезды и перламутровый свет утренней зари не окрасил вершины гор. Тогда она, поджав под себя ноги, заговорила о солнечных закатах. Из ее рассказа следовало, что ее народ считает закаты временем смерти, ибо именно по косым лучам заходящего солнца умершие кулины поднимаются на небо - обиталище мертвых.

Один раз, по ее словам, она наблюдала это собственными глазами. Ее очень старая бабушка умерла как раз на закате, и она видела, как бабушкин дух вышел из мертвого тела и отправился по лучам заходящего солнца вверх, поднимаясь выше птиц, выше горных вершин и даже выше ветра. И теперь в падающем на нее солнечном свете, в ласкающем ее ветре она чувствует присутствие своей бабушки.

Очарованный ее повествованием, Вулф заснул подле девушки, раскинувшись на ступенях отцовского дома.

Вулф наверняка остался бы с отцом и дольше, но тут его неожиданно "позвали" домой. Это не был вызов в прямом смысле, но он его почувствовал. В то утро он пробудился из-за приснившегося сна. Ему снился круживший высоко в небе ястреб. Он кружил так высоко, что снизу казался крохотной точкой. Ястреб постепенно спускался, минуя один воздушный слой за другим. Он опустился ниже вершин пурпурных гор, а затем еще ниже - в просторную красную долину, через которую из-за сдвига в скальном грунте пролегла трещина. Все ниже опускался ястреб, прямо в подземный мрак, туда, где в каменной пыли, стоя в просачивающейся в шахту воде, трудился Вулф. Встревоженный звуком рассекаемого крыльями воздуха, он глянул в глаза ястребу. И все сразу понял.

С отцом он попрощался на склоне Лайтнинг-Риджа. Солнце в ту австралийскую зиму более яркое, чем когда-либо, обволакивало его своими лучами, как мантией. Отец взял сына за руку, точь-в-точь как тогда, когда Вулф приехал сюда, и притянул к себе.

- Отлично, что ты побывал здесь, - сказал он, обняв его. - Я на это и не надеялся.

- Я понял, почему ты не вернешься домой, - отозвался на это Вулф.

Питер выпустил его из объятий.

- Вижу, что понял.

Последнее, что запечатлелось в памяти Вулфа, - это его отец, идущий в поселок, и его друзья вокруг него. Вулфу даже почудилось, будто он слышит едва-едва различимые звуки затянутой кем-то народной песни.

***

Белый Лук умирал, и именно это заставило Вулфа вернуться домой. Когда стало ясно, что он доживает последние дни, старика перенесли в его собственный вигвам, в котором ежедневно поддерживался порядок. В верхней части вигвама прорезали отверстие прямо над тем местом, где на ложе из оленьих шкур и медвежьего меха лежал Белый Лук. Рядом с ним горел огонь, в который периодически подбрасывали пучки ароматного сушеного шалфея. Вулф знал, что делается это для того, чтобы деду было легче вознестись на небеса.

В Элк-Бейсине стояло лето, но Белый Лук был по горло укутан в меха. Его часто била дрожь, как при лихорадке, хотя он не страдал ни одной из тех болезней, которые известны белым докторам.

- У меня счастливая судьба, - сказал однажды Белый Лук, когда внук сидел рядом с ним. - Большинство людей покидают свое тело только один раз, когда умирают. А у меня полеты происходили чуть ли не каждый день, когда бы я ни пожелал этого.

- Ты хотел, чтобы я тоже совершал их, не так ли, дедушка? - задал Вулф вопрос, над которым ломал голову все то долгое время, пока добирался домой.

Молчанию Белого Лука, казалось, не будет конца. Его глаза закрылись, а лицо, цветом напоминавшее воск, стало похожим на лик мертвеца. Вулфа уже начала охватывать тревога, но в этот момент губы деда шевельнулись.

- Да. Я хотел, чтобы ты пошел по проложенному мною пути, - произнес он наконец. - Мне потребовалось время, чтобы понять, насколько эгоистично было мое желание. Это единственный случай, когда я делал то, что говорило мне мое сердце, а не песня, пронизывающая мир. Очень уж сильным было это желание.

- Но, по-моему, мне тоже этого хотелось, - возразил Вулф. - Помнишь, как я уговаривал тебя взять меня снова в то место на плайе?

На губах Белого Лука мелькнуло некое подобие улыбки.

- Я все помню. Но, по-моему, ты просто хотел сделать мне приятное, - произнес он, повернув голову в сторону Вулфа. - Дай мне руку.

Вулф вложил свою ладонь в дедову, заметив, какая она холодная и сухая.

- Я чувствую твою силу, Вулф, - и я вижу, что твой путь лежит в ином направлении.

- В каком?

- Не знаю.

Однако у Вулфа после этих слов осталось впечатление, что ответ хорошо известен его деду, умелому ткачу, способному проследить хитросплетения каждой нити даже после того, как ткань уже соткана.

- Помнишь наше путешествие в Страну мертвых? - спросил его Белый Лук.

- Конечно, помню.

- Каждое путешествие, каждый полет начинается с пересечения моста. Это не обязательно должен быть настоящий мост.

- Как река?

- Да, как река, - подтвердил Белый Лук. - Я хочу, чтобы ты все "се кое-что для меня сделал. Построй для меня такой мост. Возьми для этого два отрезка крепкой пеньковой веревки и прикрепи к ним сухожилиями через определенные промежутки семь стрел из тех, которые я сам себе изготовил, чтобы получилось что-то вроде перекладин на веревочной лестнице.

- Я попрошу кого-нибудь помочь мне.

- Нет, - возразил Белый Лук, держа руку Вулфа уверенно и крепко. - Все это ты должен сделать сам. Лишь твои руки могут прикасаться к лестнице-мосту. Когда будет все готово, повесь ее через отверстие надо мной. А теперь иди и сделай, как я сказал.

И он отпустил руку Вулфа.

За три часа Вулф сделал лестницу. Близился вечер. Солнце, раздувшееся, как женщина на сносях, уже касалось горных вершин на горизонте. Весь день вигвам продувал ветерок, принося Вулфу прохладу. Но сейчас, после того как он подвесил над дедом лестницу-мост, воздух стал неподвижным, а от плотно утоптанной земли исходило накопленное за день тепло, отгонявшее ночной холодок.

- На заре сотворения мира, Вулф, людям не нужны были шаманы и лестницы-мосты, - говорил ему Белый Лук. - Каждый человек обладал силой, чтобы подняться на небо. Но подобно воде, точащей камень, время изменило людей. Большинство из них растеряли силу. Теперь лишь шаманы могут путешествовать по узкому проходу между небом и землей, между временем и пространством. Но и те мосты, которыми они пользуются, стали опасными, потому что небо и земля, пространство и время больше не соприкасаются друг с другом. Они разделены страшной пустотой, образовавшейся вследствие вырождения, и в этой пустоте может сгинуть даже самый могучий шаман.

Сквозь отверстие в вигваме старик устремил взгляд вверх, на разукрашенное первыми закатными лучами небо.

- Я брал тебя с собою, пользуясь одной из таких лестниц-мостов. Ты выдержал это путешествие благодаря самому себе. Вот почему я решил, чтобы именно ты достроил эту лестницу для меня. Познай то, что внутри тебя. Настанет день, когда тебе придется воспользоваться этим даром.

В смертный час Белого Лука его дочь Открытая Рука находилась рядом с ним. Вокруг его вигвама расположились члены не только племени шошонов с Винд-Ривер, но и множество других племен индейской нации. Все они сидели и ждали смерти старика. Вулф присел на корточки прямо рядом с входным пологом; оглядевшись, он увидел, что вся равнина заполнена людьми, застывшими в ожидании. Двигались лишь пасущиеся лошади да собаки, бродившие в поисках объедков среди костров для приготовления пищи. Только один раз раздался плач младенца, и вновь воцарилась тишина.

Наверное, Вулф задремал, потому что вдруг увидел, что рядом с ним сидит его мать. Она обняла сына, будто защищая его, и коснулась губами его щеки. Глаза ее покраснели, а на лице виднелись следы слез.

- Он ушел, - сказала она тихим голосом.

Но тут, в первый и последний раз в своей жизни, она ошибалась.

Книга вторая Будни военного времени

Даже если тебя включат в почетный эскорт, тебе вовсе не следует знать, что Мэттергорн - совсем не дуговой горн.

Темпл Филдинг

Глава шестая Вашингтон - Ист-Хэмптон - Токио

- Больше всего на свете я презираю лицемерие.

Произнесший эти слова бригадный генерал в отставке Хэмптон Конрад выглядел так, будто сошел с агитационного плаката, призывающего на службу в армию. Крупный, с квадратным подбородком, резкими чертами лица и светлыми с проседью волосами, он носил уставную прическу, а в серых глазах при случае сверкали голубые молнии, делая генерала одновременно и привлекательным, и грозным. Однако образом мыслей он совсем не походил на простого армейского служаку, что и послужило препятствием для его дальнейшей военной карьеры и причиной преждевременной отставки - на десять лет раньше, чем это было принято в отношении однозвездочных генералов. Хэмптон Конрад во многом не походил на других.

Он вырос в Хартфорде, штат Коннектикут, и был одним из семи сыновей Торнберга Конрада III, превратившего этот город в своего рода столицу страхового бизнеса для всей страны. Старшие братья упростили его имя до краткого Хэм - по аналогии с названием известного сорта ветчины - из-за здоровенных мясистых рук и крепких кулаков, которыми паренек мог отдубасить своих обидчиков, даже если они были гораздо старше него.

Торнберг Конрад III сделал все (а сделать он мог многое) для успеха своего потомства в любом начинании. Выполняя его волю, Хэм поступил в военное училище в Вест-Пойнте и окончил его с отличием, заняв почетное место в списке выпускников. Братья, учившиеся в то время в самых престижных колледжах и университетах Восточного побережья, не скупились на насмешки.

Отец же, считая, что все их колкости только пойдут Хэму на пользу, помалкивал и никак не проявлял своих чувств. Он гордился сыном, ведь тот осуществлял его мечту, и это наполняло отцовское сердце еще большей гордостью.

Особые способности Хэм обнаружил в изучении тактики ведения боя и сразу же по окончании училища получил назначение в Командование военного содействия США во Вьетнаме (КВСВ), которое тогда, в марте 1965 года, возглавлял генерал Уильям Уэстморленд. В КВСВ сходились нити военно-стратегического планирования всей вьетнамской кампании. Испытывая от службы удовлетворение, а чаще горечь разочарования, Хэм четыре года провел в Сайгоне и его окрестностях. За это время его трижды повышали в звании. Ни разу не столкнувшись лицом к лицу с противником, он сумел тем не менее нанести ему весьма ощутимый удар.

Вернувшись из Вьетнама, Хэм по настоянию отца начал интенсивно изучать японский язык. Шесть месяцев спустя Торнберг, использовав старые связи в Вашингтоне, добился назначения Хэма в Японию на важную должность (по сбору разведданных) в Дальневосточной группе военной разведки. Как отец и предвидел, Хэм оказался будто созданным для такой деятельности. Острый ум и незаурядные способности в области военной тактики помогали ему строить работу с полным учетом тонкостей местной культуры и ее часто сбивающей с толку специфики.

С течением времени Хэм заметил, что его квалификация достигла такого уровня, что военная служба стала помехой в деле. Армейская форма делала его заметным в любой толпе. Он не мог бывать в нужных местах из-за неприязни японцев к американским военным. Кроме того, он научился работать с людьми - быть благожелательным, предупредительным, давать ценные советы. Его репутация и знания быстро переросли рамки армейских требований. Отцовские уроки не пропали даром. Хэм не желал долго мириться с препятствиями на пути своей карьеры. Несколько долгих месяцев он провел, размышляя о дальнейших шагах.

В один из редких отпусков Хэма на Гавайях в Вайкики прилетел его отец. И здесь, на залитом солнцем пляже, среди шелестящих на ветру пальм и бронзовых от загара тел в ярких бикини, Торнберг Конрад III и Хэм набросали план переустройства мира. Отец подчеркнул, что ему понадобится помощь сына в том, что касается Японии, и что от него потребуется эффективная работа по конкретной поэтапной реализации их замысла, поскольку сам он, как всегда, хотел оставаться в тени.

Через десять дней Хэм вернулся в Токио. К тому времени их план имел уже законченный вид, все детали в нем были продуманы с военной точностью, свойственной уму Хэма.

Командованию план понравился. Еще больше понравился он чиновникам соответствующего ведомства в Вашингтоне - людям, с которыми Торнберг когда-то вместе ходил в школу и с которыми поддерживал тесные связи уже сорок лет. По душе им пришелся и сам Хэм. Более того, они прониклись к нему уважением. Он напоминал им Конрада-старшего, которого они тоже любили и уважали и с которым их связывала взаимовыручка и многочисленные выгодные сделки.

Выслушав Хэма, они ухватились за план Конрадов со стремительностью змеи, охотящейся на крыс, и единодушно решили, что Хэм - идеальный исполнитель. Все они замолвили где надо слово, и в итоге Конрад-младший в приказном порядке был переведен в Вашингтон м с честью уволен в запас. Он запомнил этот день навсегда. Его парадную форму украшали боевые награды, хотя ему ни разу не довелось непосредственно участвовать в боях с противником. Это обстоятельство несколько огорчало его.

Уйдя с действительной службы, Хэм отнюдь не отошел от армейских дел, а просто сменил одних хозяев на других, зато в результате этого на несколько огромных шагов приблизился к вершине власти, на что отец нацеливал его с самой ранней юности.

- Ты не будешь счастлив, не обладая влиянием, - говорил он своему двенадцатилетнему сыну. - По понятиям большинства примитивных народов, через год ты станешь взрослым мужчиной. Именно так я и буду к тебе относиться.

Хэм помнил, как отец положил ему руку на голову, и воспринимал теперь этот жест как некое благословение, будто Конрад-старший превратился в те минуты из миллиардера в епископа. Ему запомнилось отцовское напутствие: "Действуй так, чтобы я гордился тобой и чтобы приумножалась слава нашей фамилии". И Хэм, подобно рыцарю-тамплиеру, настроился с тех пор именно на эту цель.

Теперь пришло время, когда оба Конрада - отец и сын - решили объединить силы. О лучшем Хэм и не мечтал. Они совместными усилиями уточняли и шлифовали свой план, основная идея которого заключалась в том, чтобы Япония в ее современном виде перестала существовать. Цель казалась обманчиво простой, поскольку считалось, что для этого достаточно лишь устранить самонадеянного Наохару Нишицу.

Согласно плану, Юджи Шиян, получив достаточное количество материалов, компрометирующих Нишицу, должен был начать против него открытую кампанию, которая, как ожидалось, увенчается бескровным переворотом. Движущей его силой стало бы утонченное понятие японцев о чести, и в итоге все связанные с Нишицу правые японские миллиардеры преклонных лет лишились бы не только постов в корпорациях, но и своего влияния. Тогда, подобно тому, как это произошло в Восточной Европе и в России, в Японии сформировалось бы новое общество, больше устраивающее Запад, в особенности Соединенные Штаты. Это было бы общество, ориентированное на потребление, а не на накопление, и его опорой стали бы молодые люди, желающие жить не прошлым - воспоминаниями о войне на Тихом океане, - а настоящим, будучи способными прислушаться к голосу разума и понять, что американский путь всегда был и остается единственным, обеспечивающим успех в международных делах.

- Лицемерие - проклятие цивилизации, - продолжил свою мысль Хэм, наслаждаясь великолепным гамбургером.

Он считал, что во всем округе Колумбия не умели готовить гамбургеры лучше, чем здесь. На улице не было видно ни одного белого. В закусочной сидели одни чернокожие, буфетчик и повар тоже были черные. Редкие автомобили, это касалось и полицейских патрульных машин, заезжали в вашингтонское гетто ночью. Но Хэму было безразлично: гетто так гетто. Вашингтон, как и большинство крупных городов США, даже в большей степени делился на имущих и неимущих. И Хэму, захваченному идеей плана, особенно нравилась его потенциальная возможность изменить лицо мира, улучшить, как он горячо надеялся, положение обездоленных.

Хэм презирал имущих за их изощренные манеры, за узость взглядов, за болезненное пристрастие к соблюдению условностей. Они не понимали, что в целом человечеству глубоко наплевать и на манеры, и на изысканную речь, и на условности. Он открыл для себя, что здесь, в гуще народа, ощущается нечто вроде сдерживаемой злости. Это подействовало на Хэма отрезвляюще после общения с богатыми обитателями Джорджтауна, Капитолийского холма и Чеви-Чейза со всем их апломбом и озабоченностью относительно своей безупречно белой репутации. По крайней мере, злость - чувство чистое, без всякой двуличности, против которой он сейчас выступал.

- Лицемерие - это признак того, что общество заражено самодовольством, - закончил он свою мысль. - Мы имеем дело с чем-то подобным дурному запаху изо рта или крови из десен, против чего нужно принимать срочные меры.

Продемонстрировав свои здоровые, крепкие зубы, он отхватил от гамбургера порядочный кусок и принялся энергично жевать.

- Кстати, - подал голос Джейсон Яшида, - в три тридцать придет Одри Симмонс.

Хэм взял стакан ванильной кока-колы, сделал большой глоток и причмокнул от удовольствия.

- Жена сенатора Симмонса? - осведомился он.

- Да, - подтвердил Яшида, откусив приличный кусок чизбургера, от чего щеки у него раздулись. - Хочет лично сказать вам спасибо за своего сына.

Хэм вытер рот бумажной салфеткой, допил кока-колу и жестом попросил буфетчика подать большую сладкую булку с изюмом.

- На воспитание детей, Яш, богатство их родителей часто влияет гораздо сильнее, чем сами родители, - изрек он. - А результаты те же, что и при любой подмене родителей опекунами.

Яшида разделывался с бутербродом. Струйка кетчупа брызнула на хромированную сахарницу, и он проворчал что-то нечленораздельное. Хэм обратился к стоящему рядом буфетчику:

- У тебя, сынок, конечно, найдется для меня большая кружка крепкого кофе. Это было бы как раз то, что надо.

Одри Симмонс, в отличие от своего влиятельного супруга, не принадлежала, к великому удивлению и облегчению Хэма, к породе лицемеров. Однако ее проблема особого удивления у него не вызвала. Ее сын Тони связался с дурной компанией, стал принимать наркотики, ушел в самоволку с летних сборов и вообще, что называется, "достал" своих родителей, как выразился сенатор Симмонс в телефонном разговоре с Хэмом.

- Тони вновь стал таким, как прежде. Я так вам благодарна, - сказала, улыбаясь, Одри Симмонс, когда Хэм принял ее у себя. - И я знаю, что супруг тоже будет вам признателен.

- Не стоит благодарности, - ответил Хэм. - Я сделал для Тони, что мог.

- Но что именно вы сделали?

Он встал, наблюдая сквозь стекло, как негр-садовник ухаживает за кустами роз под окнами его кабинета. "Интересно, - подумал он, - где завтракает этот садовник? В той ли самой закусочной, откуда я только что вернулся?" Его кабинет не выходил окнами на Белый дом, к чему так стремились большинство вашингтонских чиновников. Тем не менее стараниями Хэмптона Конрада сюда протянулись многие нити, обеспечивающие ему власть и влияние. Кабинет представлял собой стандартное казенное помещение с высоким потолком, наружной электропроводкой и некрасивой деревянной мебелью, которую здесь, видимо, не меняли еще с довоенных лет. На одной стене висела в рамке фотография президента США, а на другой - репродукция с довольно живо написанного портрета Тедди Рузвельта.

В целом Хэм мог сказать, что ему гораздо больше по душе другая резиденция - на Кей-стрит, которую он подыскал себе сам, но которой почти не пользовался. Она представляла собой просторную квартиру в том же здании, где размещалась весьма престижная вашингтонская юридическая фирма. Единственным соседом по этажу было мощное лобби, защищавшее интересы каких-то японцев, и эта ирония судьбы забавляла Хэма.

Офис на Кей-стрит функционировал под вывеской "Ленфант энд Ленфант", используя имя известного и уважаемого бывшего сенатора от штата Луизиана Бросниана Ленфанта, отошедшего от дел в результате обширного инфаркта. Впрочем, он был богат и не слишком переживал, что недолго осталось заседать в сенате. Теперь же фирма, в качестве владельца и руководителя которой выступал Хэм Конрад, за определенную плату пользовалась его именем, а раз в неделю он и сам собственной персоной появлялся в ней.

Джейсон Яшида, получивший с помощью Хэма американское гражданство и дослужившийся до чина Джи-Эс-14 - довольно высокой ступени в иерархии государственных чиновников, - формально числился сотрудником министерства обороны. На деле же он в основном использовал в качестве базы для своей деятельности офис на Кей-стрит, ведя дела с впечатляющей эффективностью.

Хэм отвернулся от окна.

- Знаете, миссис Симмонс, иногда для того, чтобы дети убедились в не правильности своих поступков, им надо всего лишь указать параметры.

- Параметры?

Он взглянул на супругу сенатора: блондинка, красивая той хрупкой красотой, которая так свойственна жительницам Вашингтона, но, похоже, ничего не смыслит в воспитании детей. Ее шикарное сшитое на заказ платье, по его оценке, наверняка сделало мужа-сенатора беднее на пару тысяч долларов. Ему хотелось надеяться, что она его поймет.

- Если ребенок не чувствует никаких ограничений и считает, что ему позволено все, то он постарается убедиться в этом на практике, - пояснил он свою мысль. - Ребенок поступает так, миссис Симмонс, не из-за своеволия, а потому, что ощущает потребность в границах, в железобетонных стенах, ограничивающих его мир, в четко очерченной разнице между "можно" и "нельзя". Потому что эти границы обеспечивают чувство безопасности, в котором нуждаются все дети.

Одри Симмонс встала.

- Ну, я могу только сказать, что вы сотворили чудо с Тони, - произнесла она, подав ему свою холодную руку с безупречным маникюром. - Мой муж будет...

Хэм жестом показал, что она может дальше не продолжать.

- Передайте сенатору, что я свяжусь с ним, когда в этом возникнет необходимость, - сказал он с улыбкой, провожая ее до двери. - И еще миссис Симмонс... Смело звоните мне, если Тони снова будет вас беспокоить.

Одри Симмонс повернулась так резко, что следовавший за ней Хэм на какое-то мгновение невольно прижался к ней.

- Только если он будет беспокоить? - переспросила она, запрокинув голову вверх в той особой манере, посредством которой женщины намекают мужчинам на свою готовность к более тесному контакту. - Мой муж не единственный, кто мог бы выразить вам признательность.

"Насколько же Одри Симмонс очумела от скуки, - подумал Хэм, - что готова вести себя как последняя потаскуха. - Он мысленно пожалел Тони. - Папаша - лицемер, мамаша - шлюха. Ну и семейка!"

Он крепко взял ее за руку и, отделавшись сердечной, но ни к чему не обязывающей прощальной фразой, выпроводил за дверь.

Через минуту в кабинет проскользнул Джейсон Яшида.

- Она заходила по делу или хотела, чтобы ее обслужили? - спросил он, закрыв за собой дверь.

- Знаешь, для японца ты чертовски циничен.

- Возможно, я и японец, но уже полностью американизировался.

Хэм неопределенно пожал плечами.

- Тогда пардон, - сказал он, делая примирительный жест рукой и усаживаясь за стол. - Но все равно весьма циничный субъект.

- Это все город виноват, - невозмутимо заметил Яшида. - Какая-то гадость в атмосфере.

- А может, в в воде, - хмыкнул Хэм. - Дело в том, что Симмонс-младший, в сущности, неплохой паренек. Как человек, он гораздо лучше своих родителей. Это очевидно.

- Мы можем рассчитывать на его отца, если он нам, конечно, понадобится?

- Разумеется, понадобится, - сказал Хэм. - Со дня на день законопроект сенатского комитета по международной торговле будет поставлен на голосование в сенате. Он установит дикие ограничения на импорт, а это вызовет ответные санкции со стороны японцев. В результате законопроект, которого так давно добивались наши профсоюзы, отрежет нас экономически от Японии. А что, по-твоему, произойдет, когда все суперсекретные военные компьютеры в США сломаются, а микросхемы к ним, производимые только в Японии, окажутся недоступны для нас?

- Этого не будет, - возразил Яшида. - Мы ведь действуем.

- Да, действуем. Но, наверное, недостаточно быстро. Торнберг очень обеспокоен тем, что ведущие сенаторы неожиданно умерли один за другим.

Хэм сцепил пальцы на затылке и уставился в окно, наблюдая за садовником и его возней с розами, завидуя его близости к природе.

- Полиция нам не помогает, потому что медэкспертиза все объясняет несчастными случаями или считает естественными причинами, - заметил Яшида.

- Разумеется. Но полиция смотрит на все это не под тем углом зрения. А то бы они увидели, что все умершие сенаторы выступали против этого законопроекта. А кто пришел им на смену? Люди, которые, по моим сведениям, идут на поводу у профсоюзов и наверняка проголосуют за проект.

Яшида терпеливо слушал.

- Что касается другого участка, то я вернул Шипли на его прежнюю должность в министерство обороны, но, по-моему, нам следовало бы подумать о его повышении, - вставил он, когда Хэм закончил. - Он отлично сделал, что заткнул Вулфом Мэтисоном брешь, оставшуюся после гибели Моравиа.

- Конечно, - согласился Хэм, глядя, как на кусты рое наползает тень в при новом освещении они становятся почти черными.

- Я бы подумал о соответствующем вознаграждении, - подчеркнул Яшида.

Его интонация не осталась незамеченной. Хэм повернулся и в упор взглянул на него.

- Что тебя беспокоит?

- Сам толком не знаю, - признался Яшида. - Но начинаю серьезно сомневаться. Сначала я был уверен, что ваш отец распланировал все до мельчайших деталей. Но потом начали отправляться на тот свет эти сенаторы. Теперь вот ухлопали Лоуренса Моравиа, и ваш отец заставил нас использовать вместо него Мэтисона. А мы даже не знаем, раскололся Моравиа перед смертью или нет.

- Ты знаешь, что это не так уж важно, - возразил Хэм. - В целях безопасности мы действовали только через Шипли. Моравиа никогда не встречался ни с нами, ни с кем-либо из твоих связных. Он и понятия не имел, что мы тут как-то замешаны.

Яшида никак не отреагировал на это замечание.

- Мы ввели в действие Шипли, - продолжал он развивать свою мысль с характерной для него настойчивостью. - Он в точном соответствии с приказом вашего отца сумел подключить к этому делу Мэтисона. Тот прет по той же дорожке, что и Моравиа, а мы из кожи вон лезем, чтобы, уследить за ним. Опять же согласно приказу вашего папаши. В итоге единственное, что мы имеем, - это некая сногсшибательная художница-японка. Мэтисон интересуется ею, возможно, потому, что хочет ее как женщину. Но его вдруг кто-то сбрасывает сквозь стеклянную крышу одного из нью-йоркских жилых домов.

- Послушай, Яш. Этот план в основном разработан моим отцом, и, насколько я понимаю, его никто не отменял, - произнес Хэм таким тоном, будто не слышал рассуждений Яшиды или, точнее, не был согласен с ними. - У нас сейчас идет японская фаза плана.

- Это потому, что мы в выгодном положении и имеем свои собственные связи в Японии, - подчеркнул Яшида. - Возможно, старик теряет чувство реальности. Это всего лишь предположение, но вы должны признать, что в его возрасте это более чем вероятно. Случай с Мэтисоном показателен. Почему он так настаивает на том, чтобы мы использовали Мэтисона вместо Моравиа, когда у меня уже на месте, в Токио, есть превосходный агент? Кроме того, я все время жду от Мэтисона подвоха. Это же стопроцентный любитель-одиночка. Будет ли он соблюдать дисциплину? Этого никто не может сказать, и вы в том числе. Он главный дестабилизирующий элемент. Зачем же включать в нашу схему такого опасного человека? - И Яшида неодобрительно покачал головой.

- Все это мы уже проходили, - проворчал Хэм. - Мэтисон профессиональный сыщик. Ему и копаться в дерьме, в которое вляпался Моравиа. По-моему, отец считает, что с Моравиа мы дали маху. Он убежден, что только у Мэтисона хватит ума, чтобы проникнуть в храм Запретных грез и в окружении Наохару Нишицу. Я читал данные по нему и по-прежнему согласен с выбором отца. Но твои возражения, Яш, приняты к сведению.

- Это не просто возражения, - заметил Яшида и подождал, пока Хэм взглянет на него. - Мы имеем дело с чем-то подобным дурному запаху изо рта или крови из десен, против чего нужно принимать срочные меры, прежде чем весь план окажется под угрозой.

К великому удивлению Вулфа, в больничную палату, куда он был переведен из реанимации, его пришла навестить не кто иная, как Стиви Пауэрс. И именно она организовала вызов специалиста из вашингтонского госпиталя "Уолтер Рид", чтобы исключить возможность послеоперационных осложнений, связанных с его падением и ударом о стекло. Вдоль левой руки и ноги Вулфа протянулись глубокие, длинные раны. Жив он остался благодаря Счастливой случайности: при падении угодил на кровать - старомодную, с четырьмя столбиками по углам и настолько заваленную перинами и одеялами, что все это смягчило удар.

- Ты проводишь здесь так много времени, а как же твои пациенты? - спросил он как-то Стиви, когда она в очередной раз навестила его, явившись в костюме от Карла Лагерфельда, идеально подчеркивавшем ее фигуру.

- Я взяла отпуск, - ответила она, пытаясь изобразить улыбку. - По правде говоря, я не могу лечить чью-то больную психику, когда моя собственная находится в таком состоянии. Конечно, Мортон не согласен со мной. Он считает, что самое лучшее для меня сейчас, это сразу вернуться к работе. Но он не прав.

Слушая ее, Вулф уже решил было, что Стиви и сейчас ведет себя как психиатр, стремящийся разговорить больного. Но она вдруг улыбнулась, чем совершенно обезоружила его.

- А вообще-то мне нравится бывать здесь... С тобой... Нигде больше я не чувствую себя так близко к Аманде, - призналась она.

Однако это неожиданное проявление добрых чувств каким-то таинственным образом возымело и обратное действие. Как никогда раньше, он ощутил вдруг свое одиночество. Каждый из дней, проведенных в больнице, казался неделей. И, хотя Бобби Коннор и другие его приятели-полицейские нанесли ему визиты вежливости, он понимал, что Сквэйр Ричардс ни за что не придет. Когда Вулф спросил о нем, лицо Бобби прямо на глазах помрачнело.

- Все знают о твоей стычке с ним, - произнес Бобби.

- Это была не стычка, - возразил Вулф, раздражаясь. - Обычное разногласие.

- Давай о чем-нибудь другом, - предложил Бобби. - Тут вот главмедэксперт говорил, что у него для тебя кое-что будет, наверное, в начале следующей недели.

- Ладно, не заговаривай зубы, - перебил его Вулф. - Что о нас с Ричардсом болтают?

Бобби чувствовал себя не в своей тарелке.

- Лейтенант, - наконец проговорил он, - говорят, что у тебя со Сквэйром действительно круто вышло.

Какие-то нотки в голосе Бобби насторожили Вулфа.

- Что еще?

- Еще, что ты хочешь прогнать его из "оборотней", потому что он черный.

- Чушь собачья!

- Конечно, - согласился Бобби. - Но Бризард, по-моему, так не считает.

- Тупой подонок! - выругался Вулф, прекрасно сознавая, что Бризард нисколько не тупой, а совсем даже наоборот.

- Ты пойми, лейтенант, там была куча свидетелей, и Бризард переговорил с каждым из них.

- Пусть поговорит со Сквэйром. Все было только между нами.

Бобби встал.

- Сквэйр вообще помалкивает. Сказал только, что совсем не намерен уходить из "оборотней", - произнес он, глядя на улицу сквозь запотевшее оконное стекло.

- Ты хочешь сказать, что он не отрицает эту дурацкую сказку о расовой дискриминации, позволяет ей набирать обороты?

Бобби повернулся к Вулфу.

- Похоже на то, - подтвердил он. - Вообще-то, Сквэйр ушел на пару дней в отпуск. По семейным обстоятельствам. Бризард его отпустил.

Вулф закрыл глаза, поняв, что Сквэйр сейчас старается раздобыть деньги у своих близких, чтобы спасти брата от ростовщиков-мафиози. Теперь Вулф уже сожалел, что тогда, в "Ла Менгире", он не догнал Сквэйра и не вручил ему нужную сумму.

- Бобби, - попросил он усталым голосом, - когда он появится, дай мне знать. А если позвонит, скажи, что мне надо с ним поговорить о... Просто скажи, что мне надо с ним поговорить.

"Когда Сквэйр придет, - подумал Вулф, - я постараюсь передать ему деньги, хотя это, конечно, грубое нарушение правил. Такое же грубое, как и действия Сквэйра". Именно на эту тему они периодически беседовали с Амандой. Но для чего тогда существуют мужские клубы, товарищества, объединения? Да для того, чтобы либо превращать имеющиеся законы в дышло, либо устанавливать свои собственные. В любом случае в них имеет место стойкое неуважение к общепринятым нормам, но, как правило, настолько скрытое, что многие из их членов и не чувствуют, как оно разъедает все подобно ржавчине. Хотя, разумеется, есть и такие, для кого это как раз и служит приманкой.

Через три дня Вулф выписался из госпиталя, и Стиви пригласила его к себе домой на уик-энд.

- Пожалуйста, не отказывайся, - настаивала она. - Я безумно хочу отдохнуть, но одиночества не выношу. - Она лукаво улыбнулась. - Как и все другие напряженно работающие люди, хорошие психиатры рано или поздно рискуют перегореть.

В особняке Стиви - большом, старомодном и несуразном, - расположенном на берегу водоема под названием Пруд Джорджика, даже днем было темновато. Но спокойствия не ощущалось - скрипы и стоны старых деревянных стен и бронзовых водопроводных труб дополнялись царапаньем и шелестом ветвей древних скрюченных деревьев, окружавших дом. От листвы на дощатые стены падал отсвет, придававший им оттенок старой меди.

Несмотря на заросли бесформенных деревьев, внутри дома зачастую дуло почему-то гораздо сильнее, чем снаружи, у воды. С востока участок был защищен высокой живой изгородью из подстриженной бирючины. Кроме того, подходы к особняку были прикрыты зарослями рододендронов и изящных азалий. По обе стороны от участка располагались очень богатые владения. Стиви с мужем не виделись с их хозяевами, но знали об их существовании и страстно желали жить такой же жизнью.

Пруд Джорджика получил свое название не случайно, став жертвой типичной для местных аристократов склонности к преуменьшению. В действительности же этот водоем своими размерами больше походил на озеро.

Наблюдая из окна за игрой солнечных бликов на поверхности воды, Вулф подумал, что видимое им напоминает зарождающуюся мысль. Картина вызывала ассоциацию с чем-то еще незавершенным, не проявившимся.

Фантазия у Вулфа разыгралась, и он уже и сам поверил в то, что пруд таит в себе некую тайну, что в нем, как в фокусе, сходятся силы природы, жизнь, хоть и скрытая от людских глаз, но тем не менее заполняющая все недоступное взору пространство. Современный человек не способен все это понять точно так же, как не может проникнуть в разум тех, кто придумал и создал фетиши - изготовленные вручную фигурки животных, людей и сверхъестественных существ, - заполнившие гостиную и другие комнаты в доме Стиви и ее супруга Мортона.

Эту коллекцию Стиви собрала в юности, когда объездила чуть ли не весь свет, посетив Мексику и Гондурас, Тибет и Гватемалу, Перу и Гаити, Мадагаскар и Шри-Ланку, да еще и Таиланд с Бутаном и Занзибаром в придачу. Вулфа манила к себе окружавшая эти идолы атмосфера языческого поклонения силам природы, манили сами идолы, как бы выбрасывающие сгустки духовной энергии, блуждавшей по комнатам и лестницам дома, и, казалось, обладающие силой возродить или хотя бы приблизить к свету песню-заклинание Белого Лука.

Вулф спал, а когда наконец проснулся, то обнаружил, что видит все нечетко, а в горле стоит комок - он никак не мог успокоиться, помня, как его швырнули на люк, как он врезался в стеклянную поверхность и стремительно полетел вниз. Но когда он спал, ему снилось не это - не ожесточенная схватка на крыше и не падение. Ему снились умершие и неумирающие, огонь среди льда, среди... Попытка вспомнить оказалась тщетной, и он вытер пот со лба.

Уже темнело. Вулф проспал не только ночь, но и весь день. Он нашел Стиви в одной из комнат. Она сидела в глубоком мягком кресле и, казалось, изучала историю болезни кого-то из своих пациентов. Однако, увидев стоящего в дверях Вулфа, она тут же отложила папку.

Ветер не давал покоя деревьям, и их ветви царапали стены дома, будя в душе неясные воспоминания. Заходящее солнце бросало последние лучи на поверхность пруда.

- Как самочувствие?

Он несколько раз сжал и разжал левую кисть.

- В норме. Только вот после сна плохо гнется рука, - сказал он. - Хотя, с другой стороны... Я уже скучаю без тренировок.

- Это хороший признак, - заметила она. - Когда ты вернешься к работе, мне тебя будет так не хватать.

Он прошел к ней в комнату.

- А как Мортон относится к тому, что я здесь?

- Мортон в Вашингтоне, - ответила Стиви, озабоченно взбивая подушки на диване. - А когда Мортон в Вашингтоне, ему ни до чего нет дела.

Она ударила кулаком в центр подушки. При этом белая мужская рубашка туго натянулась на ее груди, и в другой обстановке подобное зрелище вполне могло бы вызвать у мужчины греховные мысли. Здесь, за городом, Стиви будто сбросила с себя личину безупречной светской дамы и предпочитала ходить в джинсах, простых рубашках или свитерах. Казалось, она оставила ту, другую Стиви Пауэрс с ее аристократическими замашками далеко в Нью-Йорке, в апартаментах на Парк-авеню.

- Он что-то зачастил в Вашингтон, - заметил Вулф.

- Тут душно, - сказала Стиви, глядя куда-то в сторону. - Можно посмотреть закат на пруду. Пойдем посмотрим!

Они надели куртки и вышли из дому. Тусклое солнце отражалось в спокойной и неподвижной поверхности пруда. Для начала марта погода стояла довольно теплая, поэтому Вулф и Стиви не стали застегивать куртки. Идя вдоль берега, они не обменялись ни единым словом. Вулф, подбирая небольшие камешки, швырял их в пруд вдоль водной глади. Он почти избавился от легкого прихрамывания, и Стиви чудилось, что с каждым шагом, служащим для него упражнением, он становится сильнее. Его способность к выздоровлению была поразительной.

Пруд напоминал нечто живое, впавшее в спячку и грезящее о весне, которая должна возродить его к жизни. Стиви сунула руки в карманы и приподняла плечи, несмотря на полное безветрие.

Стоя к ней вплотную, Вулф чувствовал, что она все еще думает о его замечании насчет частых визитов Мортона в Вашингтон.

- Вулф, а ведь я даже Аманду заставила поверить в эту сказку про меня и Мортона, - сказала она вдруг. - Глупо, правда же? И чего я этим добилась? Только лишилась единственного человека, с которым можно было об этом поговорить.

Она бросила на него быстрый взгляд, сделала глубокий вдох и резко выдохнула.

- Ну а если совсем уж честно, Мортон свил себе в Вашингтоне любовное гнездышко. Боюсь, он там втюрился в женщину гораздо моложе меня. По-моему, в атташе французского посольства, - выложила она, в хмурой задумчивости разглядывая отпечатки своих сапог на усыпанной листвой темной земле. - Забавно. Я бы скорее умерла, чем рассказала об этом кому-то другому из моих знакомых. У нас с Мортоном репутация чистая, как тефлоновая сковородка. "Идеальный брак". Нам это обоим необходимо для карьеры. Но, наверное, я уже не могу конкурировать с молодыми, хотя в этом и трудно признаться самой себе, а уж тем более вслух.

Позднее, когда они ели приготовленное Стиви тушеное мясо по-андалузски, она сказала:

- Ты в каком-то смысле похож на мои фетиши: и непонятный и притягательный.

Вулф взял одну из фигурок. Яркие краски и резкие формы ее казались языком пламени в его руке.

- Значит, ты считаешь эти фетиши непонятными?

- А разве нет?

Он пожал плечами.

- Во всяком случае, те, кто их делал, лучше нас знали, в чем смысл жизни.

Стиви уперлась подбородком в ладони.

- Расскажи мне об этом побольше.

- Так вот почему ты так хотела, чтобы я приехал с тобой сюда, - пошутил он. - Чтобы как следует покопаться в моей психике.

- О господи, да нет же! - воскликнула она со смехом. - Ну не надо так думать!

Однако посмотреть ему в лицо она не смела и вместо этого уставилась в тарелку с таким видом, как если бы там лежали внутренности жертвенных животных, по которым она могла бы прочесть будущее.

- Ты не станешь думать обо мне плохо, если я признаюсь, что привезла тебя сюда из-за глубокого чувства вины? - спросила она, подняв голову.

Взгляд ее темных глаз встретился с его взглядом.

- Нет, - ответил Вулф. - Думаю, что это вполне естественно.

Он улыбнулся, желая снять с нее напряжение.

- Аманда всегда говорила...

Неожиданно у него перехватило дыхание и на глаза навернулись слезы. Он отвернулся, стиснув зубы. О боже! Аманда!

Стиви встала и начала убирать посуду.

- Знаешь, - сказала она вдруг, - несмотря на то что ты видел, мне не всегда было легко с сестрой. Бывало, мы грызлись между собой, особенно насчет Мортона. И, наверное, тут она была права.

Она выставила лимонный пирог, хотя" и понимала, что он останется нетронутым. Но десерт создавал впечатление, что все идет своим чередом, а они в этом оба сейчас нуждались.

- В нас жил дух соперничества, - продолжала она. - Ты наверняка не замечал этого за Амандой. Вероятно, потому, что ей так нравилось учить студентов. Когда мы были моложе, то стремились к победе во всем и иногда обижали друг друга... Да, мы могли наносить друг другу очень глубокие раны.

Стиви поставила на стол чашки, сливки и сахар. А потом вдруг села так резко, что от сотрясения расплескался налитый ею в чашки кофе, и она закрыла ладонями лицо.

- Черт! - выругалась она. - Я ведь обещала сама себе не делать этого, не ворошить прошлое, не касаться старых обид. Обещала не жаловаться на судьбу. Особенно тебе, человеку, который чуть не погиб, пытаясь защитить ее... До чего же судьба несправедлива!

Она машинально потянула себя за переброшенную через плечо косу, заплетенную на французский манер.

- Нам обоим еще так много надо было сказать ей.

Стиви опустила плечи и уже не скрывала слез. Она вдруг показалась Вулфу такой беспомощной. Вся ее напускная деловитость, создававшая иллюзию неуязвимости, сразу пропала. И тут Вулф понял, что она позволила ему перешагнуть барьер, проникнуть туда, где обитает настоящая Стиви Пауэрс - с ее неудачным браком, с отнюдь не идеальными отношениями с сестрой и со всеми ее сомнениями в себе как личности.

После долгого молчания она тихо сказала:

- Мне так хорошо, что я смогла позаботиться о тебе, что я оказалась полезной кому-то... Тебе...

Окна находились позади Стиви. Из-за этого он не мог разглядеть ее лица, и на какое-то мгновение ее профиль показался похожим на чей-то другой, вселив чувство тревоги. Как у человека, только что видевшего сон, у него в голове закружились образы: глаза деда, глаза Чики, ее изящные бедра, трепетно извивающееся тело, рывок и тихий, протяжный стон.

- Знаешь, Вулф, - раздался голос Стиви, - я обычно думала, что нужна Аманде, и это чувство мне нравилось. А вот теперь, когда уже слишком поздно, я поняла простую и очевидную истину: я в ней нуждалась не меньше, чем она во мне.

Он постарался освободиться от беспокоившего его образа Чики.

- Ты сегодня будешь спать?

Она в ответ отрицательно покачала головой.

- Нет. Но мне будет лучше, оттого что ты здесь. Я чувствую твое присутствие в доме, и это придает мне силы.

***

- Тебе чертовски везет, что Джейсон Яшида твой человек, - проворчал Торнберг. - Без должного контроля он был бы опасен. В любом случае его надо изолировать. Из общения с японцами я знаю, что им просто нельзя доверять.

- Яш не такой, - возразил Хэм. Но в целом он разделял отцовское недоверие к японцам, считающим, что заключить удачную сделку - значит ударить по рукам, а потом сделать все по-своему, не думая о партнере. - Яш уже не раз доказывал свою преданность. Он очень старается доказать мне, что он только наполовину японец и на все сто процентов американец.

Отец и сын Конрады расположились рядом с капитанской каютой на борту принадлежавшей Торнбергу великолепной шхуны "Инфлюэнс II", длиной 45 футов и с палубой из тиковой древесины. В настоящий момент она стояла на якоре в облюбованном Торнбергом месте в Чесапикском заливе, вдали от судоходных линий. Установилась мягкая погода. Солнце, которое, казалось, черпало дополнительную силу из своего отражения в воде, явно возвещало о приходе весны. Они сидели напротив друг друга за столом, уставленным сытной пищей. На клетчатой скатерти были выставлены пластмассовые чашечки для винного соуса, кетчупа и горчицы и блюда с картофельным салатом и различными соленьями, здесь же лежали остатки почти дюжины только что поглощенных Хэмом пирожков с начинкой из мэрилендских крабов.

- О японцах трудно судить, - сказал Торнберг более сдержанным тоном. Он выглядел настоящим щеголем в своем сине-белом яхтенном костюме. Благодаря внушительному росту, поджарой фигуре и суровому лицу Торнберг Конрад III несколько походил на Гарри Купера из ковбойских фильмов. - Я с ними повозился не меньше тебя. Не воображай, что ты один такой умный, чтобы разгадать, что они там замышляют. Мои предостережения никогда тебе не помешают.

Торнберг умолк, но и Хэм тоже молчал. Он умел это делать, в отличие от братьев, которые в последнее время проявляли растущую нетерпимость по отношению к отцу. Их контакты с ним почти прекратились. Они видели в нем теперь лишь сварливого эгоистичного старца, несколько подзадержавшегося на этом свете. Хэм же относился к отцу как к своего рода идеальному мужчине, умеющему логически мыслить, точно рассчитывать ходы, генерировать идеи, как к бойцу, владеющему тактикой ведения беспощадной войны, идущей в мире корпораций. В таких вещах Хэм, хотя и придерживался собственных правил, но всегда старался как можно больше походить на него.

- Взять хотя бы для примера наших друзей Юджи Шияна и Наохару Нишицу, - заговорил наконец Торнберг. - Мы исходили из того, что они уравновесят друг друга, в итоге их сила сведется к нулю, и наше дельце будет в шляпе.

"Да уж дельце, - хмыкнул про себя Хэм. - Наше "дельце" должно поставить нынешний японский экономический колосс на колени и тем самым покончить с такими опасными богатыми радикалами, как Наохару Нишицу".

- Да, сэр, - подтвердил он вслух слова отца. Еще с тех пор, как его в девять лет отправили в приготовительную школу, он привык обращаться к отцу вежливым "сэр", и не иначе.

Торнберг, наблюдая, как его сын налег на еду, продолжал:

- Насколько я понимаю, стремительное усиление общества Черного клинка параллельно с поступлением в течение нескольких лет в распоряжение Нишицу фантастических сумм от японской элиты поставили нас перед необходимостью положить этому конец. Ты дал свое согласие. Такое же согласие я получил от президента и от военных. А еще больше им понравилась моя идея покончить с ними с помощью хитроумных ходов, в результате которых они сами уничтожат друг друга.

- Сэр, мы оба знаем, что планировать - это одно, а воевать - совсем другое. Хорошо, что благодаря моему запасному варианту удалось поставить в центр событий Джейсона Яшиду.

- Ты мне, сынок, пилюлю не подслащивай. Кто-то пронюхал, что для внедрения в храм Запретных грез, в этот распроклятый клуб ультраконсерваторов в Токио, мы используем Моравиа. Нам известно, что там собирается головка "Тошин Куро Косай" - общества Черного клинка. Моравиа собирал компромат на Нишицу, чтобы нам было чем подтолкнуть Юджи Шияна к действию. Он также снабжал нас подробностями относительно последних назначений членов общества Черного клинка на руководящие посты в многонациональных корпорациях по всему миру. Ясно, что они переходят в наступление, и нам, несомненно, нужно раздавить их прежде, чем они займут важные позиции. Вот на что замахнулся Моравиа, и тут-то они его прихлопнули.

Губы Торнберга дернулись, будто вид пищи вызвал в нем давно забытый рефлекс.

- Нам, однако, все еще не хватает очевидных доказательств того, что Нишицу связан с ультраконсерваторами, радикальными террористами и обществом Черного клинка, - подытожил он. - А еще нужны дополнительные сведения о планах "Тошин Куро Косай". Они уже сделали очередной ход, попытавшись поступить так же, как и с Моравиа, с единственным человеком, способным пройти по его следам в этот гадюшник, храм Запретных грез.

- Имеется в виду Мэтисон?

- Да, он. Наш человек в министерстве обороны - Шипли - молодец, что завербовал его.

Хэм прикончил остатки индейки и бутерброд с овечьим сыром и принялся сооружать себе второй бутерброд.

- Я хотел бы поговорить о нем, - начал он. - Раз уж противник до него тоже добрался, нам, вероятно, стоит подумать о его замене, чтобы...

- Так не пойдет! - перебил его Торнберг. - Слушай, что я тебе скажу о нашем приятеле Вулфе Мэтисоне. Лучшего детектива на свете не сыскать, уж ты мне поверь. Он сочетает в себе безошибочную интуицию, ненасытную любознательность и бульдожье упрямство, а вкупе это делает его грозой для противника.

- Агент Яшиды уже на месте, - возразил Хэм. - И я вынужден напомнить, сэр, что от Мэтисона мы не получили ничего, кроме какой-то лапши на уши, что, мол, по словам нью-йоркского главмедэксперта, Моравиа изнутри выглядит моложе, чем снаружи. Но даже если медэксперт не врет, для нас это интереса не представляет.

- Ты, сынок, не знаешь Вулфа Мэтисона так, как я. Чтобы оценить его качества, надо видеть его в действии. А я видел. Будь спокоен, у меня весьма веские причины, чтобы остановить выбор на нем... Ну а что еще у тебя есть для меня?

Хэм решил не настаивать на дальнейшем обсуждении, оставшись, однако, при своем мнении, что с Мэтисоном что-то надо решать. Чем больше он обдумывал то, что говорил ему Яшида, тем сильнее склонялся к его точке зрения. Мэтисон - очень опасный тип. Что еще хуже - непредсказуемый. Отец, очевидно, не понимает этого, а вот ему с Яшем виднее.

- Фу ты, чуть не забыл, - воскликнул он, сунув руку в карман и подавая отцу небольшой конверт. - Шеф нью-йоркской полиции Бризард сумел наконец-то разжиться нормальным скрыто снятым фото этой японской деятельницы, так сказать, искусства, которая привлекла внимание Мэтисона как раз перед тем, как его ловко спустили с крыши. По-моему, этот снимок мало что дает.

- Ты кому-либо показывал его, сынок?

- Нет, - отрицательно покачал головой Хэм. - Видишь, печать Бризарда в целости и сохранности.

Торнберг пригляделся к конверту. Конверт, согласно указаниям Хэма, был заклеен липкой лентой на матерчатой основе с печатью начальника полицейского управления Нью-Йорка. Он крякнул и взрезал ленту столовым ножом. Внутри оказалась одна-единственная крупнозернистая черно-белая фотография. Какое-то время Торнберг молча разглядывал лицо молодой женщины на фото, а затем осторожно отложил его.

- Бог ты мой! - воскликнул он, видя, как Хэм расправляется с ростбифом, швейцарским сыром и сандвичем с шинкованной капустой. - У тебя аппетит, как у всего Седьмого флота.

- Это все морской воздух, сэр, - ухмыльнулся Хэм, набивая рот хрустящей чесночной приправой. - Я от него всегда есть хочу.

- Врешь ты все и не краснеешь, - изрек Торнберг, криво улыбнувшись тонкими губами. - Ты всегда жрал, как гренадер. Мать тебя звала гиперактивным ребенком. А я ей всегда говорил, что это вздор, просто, мол, мальчишка жрет, как положено мужику. - Он довольно хмыкнул. - Женщины! Они воображают, будто знают все на свете, и особенно про то, как растить детей. Какая чушь!

Взглянув прищуренными глазами на солнце над Чесапикским заливом, Торнберг ткнул большим пальцем в сторону кормы, где, несмотря на не такую уж и жаркую погоду, беззаботно загорала нагишом стройная молодая блондинка.

- Ну вот, почему я женился на этой? - спросил он риторическим тоном и сам же ответил:

- Дети тут вообще никому не нужны. У нее одна функция, заметная любому здоровому мужику, и она выполняет ее что надо.

Он снова хмыкнул, толкая крючковатым пальцем лежащий на столе раскрошившийся пирожок, а затем пригубил немного сока и чуточку кетчупа.

- Еда. Теперь уже мне ничего этого не хочется.

Торнберг Конрад III разменивал уже восьмой десяток, но, как он с гордостью отмечал, это совсем не влияло на его мужскую удаль. Он и вправду внешне совсем не соответствовал своему возрасту и выглядел гораздо моложе.

- Однако же, если бы я захотел, то, наверное, смог бы сделать ребенка и этой, - сказал он и расхохотался, увидев выражение лица сына. - Ты, Хэм, всегда такой правильный. Только глобальные задачи на уме. Прямо идеальный солдат. Мне приятно, что я все еще могу шокировать тебя. Значит, я еще не совсем конченый.

Три года назад Торнберг перебрался в свое обширное поместье в лесах Виргинии. А вскоре после этого встретил Тиффани и женился на ней. "Телка", - про себя обозвал ее Хэм. Он отчетливо помнил, как она сказала своим писклявым глупым голосом: "Привет! Меня зовут Тифф. А вас как?" Теперь она носила имя Тиффани Конрад, и, с точки зрения Хэма, уже одно это было ужасно смешно.

Как-то раз Торнберг, немного перестаравшись с виски "Гленливет" (ничего другого он не пил), признался сыну, что больше всего его удручает тот факт, что он уже не может стоять прямо. "Все равно, - сказал тогда отец сиплым от спиртного голосом, - там, где это больше всего нужно, у меня стоит как надо. Так что кому какое собачье дело, что я слегка гнусь от ветра. Я на своем веку пережил достаточно бурь".

Хэм знал, что это не простое бахвальство, Торнберг сумел одолеть, обойти и одурачить всех своих врагов. "Если для победы что-то нужно, - изрек он однажды, обращаясь к сыну, в буквальном смысле окосев от алкоголя, - то это надо сделать и точка. Все остальное забудь. Бабы, это продажные твари, они приходят и уходят. Да и детишки, черт бы их побрал, тоже предадут тебя. Вырастут и будут вытворять все, что в башку взбредет".

Хэм вспомнил то свежее осеннее утро, когда отец взял его на совещание в Пентагон. Он тогда только-только вернулся из Вьетнама, весь в наградах, и думал, что отец хочет показать его коллегам в наилучшем виде.

По иронии судьбы, совещание проходило в том же кабинете, куда спустя несколько, лет его с отцом пригласили, чтобы заслушать их соображения относительно избавления от экономического господства Японии.

Его поразила и, по правде говоря, озадачила та степень уважения и влияния, которыми пользовался отец среди военных, - лишь высшие офицеры всех родов войск присутствовали на совещании. По опыту он знал, что в Пентагоне на штатских, то есть на всех, кто не служит в вооруженных силах, смотрят с большим недоверием, чтобы не сказать - с презрением. Военные - это своего рода священное братство, и они, наподобие масонов, не допускают к своим делам посторонних.

Хэм хорошо запомнил высокопоставленного контр-адмирала, выступившего против предложения Торнберга создать централизованную инспекцию, которая давала бы добро" на поставки новейших типов вооружений для всех родов войск. У отца имелся тут и собственный интерес - он только что объединил четыре небольшие, но перспективные оружейные фирмы в первый в то время специализированный конгломерат по созданию новых видов оружия для вооруженных сил.

Контр-адмирал, явно предвидя, что такая централизация урежет его полномочия, стал утверждать, что реализация этого плана сведет на нет преимущества конкуренции, существующей благодаря уже установленной системе распределения подрядов.

Затем слово взял Торнберг. И Хэму, как и всем остальным присутствующим, его выступление очень понравилось. Отец начал выдавать факты и цифры за последнее десятилетие, то и дело иллюстрируя неэффективность установленного порядка. Он показал, как много средств уходит впустую из-за дефектов на стадии разработки оружия, из-за накладок при запуске в производство и подтасованных результатов испытаний. И все это из-за безумного стремления максимально сбить стоимость подряда, уложившись в искусственно сжатые самими же военными сроки. А после всех этих разоблачений он продемонстрировал, каким образом предложенная им новая система покончит с недостатками и расточительностью старых порядков.

Это умное и тщательно продуманное выступление уже само по себе должно было убедить его высокопоставленную аудиторию. Но Торнберг не ограничился выступлением. Он тут же представил своего сына, весьма к месту упомянув о должностях, которые он занимал во Вьетнаме, а после этого попросил Хэма изложить свое мнение о военном снаряжении, используемом КВСВ на театре военных действий в Юго-Восточной Азии.

Последовавший за этим отчет Хэма, своими глазами видевшего многочисленные неполадки в технике, с которыми военным приходилось сталкиваться во время ведения боевых действий во Вьетнаме, довершил разгром оппонентов Торнберга.

И теперь, глядя, как отец набрал еще немного кетчупа, Хэм снова подумал, что тот действительно сметет со своего пути кого угодно. Он безжалостен и настойчив, как акула, и именно поэтому находиться с ним рядом было одно удовольствие. Полушутя отец назвал его правильным и, по мнению Хэма, совершенно точно определил самую суть морали Коирада-младшего.

Торнберг тем временем извлек из коробки с серебряной инкрустацией сигару, повертел ее меж пальцев, понюхал, глубоко втягивая воздух, и нерешительно положил обратно.

- В своем большинстве люди считают меня аморальным, - заявил он, прибегнув к своему повергающему собеседников в изумление приему, когда он, казалось, читал чужие мысли. - Но что они в этом понимают? Знаешь, у большинства мнение основано на невежестве.

Он посмотрел на сына в упор и продолжал:

- Открою правду лишь тебе одному. А правда в том, что у меня свой собственный моральный кодекс. От общепринятого он отличается тем, что основан на совершенно иных установках. Я избрал чертовски трудный путь. Мне требовались сила и хитрость. Лишь для того, чтобы уцелеть в драке. Бог, однако, свидетель, что для процветания мне нужно было еще кое-что.

- Понимаю, сэр.

- Конечно, понимаешь, - кивнул Торнберг. - Ты всегда все быстро схватывал. Не успел на свет народиться, а уже не давал водить себя за нос.

Хэм знал, что старик имеет в виду его брата Джея, чья многообещающая карьера в одночасье рухнула из-за любовной интрижки с женой старшего партнера по юридической конторе.

- Мужики, которые думают не головой, а задницей, вообще не мужики, - изрек Торнберг. - От них обязательно жди какой-нибудь беды.

- Сэр, мы оба теперь могли бы как-то помочь Джею, - вставил Хэм.

Проигнорировав замечание сына, Торнберг развернулся в кресле и уставился на Тиффани, которая, приняв сидячее положение, покрывала свое обнаженное тело очередным слоем лосьона.

- Ага, видишь! Бог меня все еще не забывает, - обрадованно провозгласил он, потирая свой худощавый подбородок. - У меня между ног встает от одного только вида того, как она массирует себе груди. Глянь-ка на эти соски. Великолепные... Да, крепкое тело. Чего бы я только не отдал за то, чтобы быть таким же юным!

- На что ты жалуешься? - спросил сын. - Ты смотришься так молодо, что по внешности даже в отцы ей не годишься.

Торнберг повернулся к нему.

- Тебе еще надо очень многое понять в жизни, сынок, - сказал он. - Я знаю людей из всех слоев общества - от высших до низших. Прибегать к этому преимуществу в спорах с тобой было бы с моей стороны просто нечестно.

Хэм тут же переключил на отца все свое внимание. Образ великолепных грудей Тиффани-телки в момент испарился из его сознания, как туман под лучами солнца.

Торнберг сплел пальцы вместе, довольный, что ему не потребовалось специально просить сына повнимательнее выслушать его.

- Убийство Моравиа убеждает меня, что общество Черного клинка завершило все свои приготовления. А это значит, что мы тоже должны быть наготове, - сказал он, выставив вверх на удивление прямой палец. - Точный расчет времени, сынок, часто оказывается решающим фактором. Самый что ни на есть детально разработанный план может провалиться из-за несвоевременного ввода его в действие. От того, когда именно ты пойдешь вброд через речку, может зависеть, замочишь ли ты только ноги или будешь шляться с мокрыми яйцами.

Торнберг Конрад III посмотрел на залив, на солнечные блики на волнах, на одинокий парусник, резво бегущий по воде наперегонки с недолетающим до них ветром...

- Как бы я ни восхищался теми, кто ходит под парусом, по мне гораздо лучше судно с мотором. На нем плывешь, куда захочешь и когда захочешь. Как и в жизни, - заметил он, поскольку питал пристрастие к подобного рода обобщениям и ни одного из своих сыновей не считал слишком старым для того, чтобы лишить себя удовольствия сказать что-либо поучительное. - Эх, какой-то неодушевленный предмет, вещь, которой можно управлять, поворачивать ее куда только захочешь, а неплохо отвлекает от мыслей о прожитых годах. Ведь возраст тоже в конце концов подводит тебя так же подло, как бабы и ребятишки.

Он уставился на яства, стоящие на столе, с таким видом, будто уже не вполне понимал их предназначение.

- Когда стареешь, то открываешь новые возможности для людей типа моей молодой супруги, - произнес он, скорчив гримасу. - Тут какой-то парадокс. Чем ты старее, тем тебе большего хочется. А мои нынешние желания, сынок, превосходят, черт побери, мои возможности.

В этот момент часы у него на руке пискнули.

- Черт! - ругнулся он и поднялся. - Пора принимать лекарство. Я сейчас вернусь.

Хэм наблюдал, как отец скрылся в своей каюте в средней части шхуны. Легкий бриз потрепал ему волосы и стих. Оставшись на палубе один, если не считать общества великолепной Тиффани-телки, он глубоко погрузился в свои раздумья. Ему вспомнился день, когда ему исполнилось тринадцать и отец, неожиданно заявившись в приготовительную школу, выступил в роли доброго волшебника - увез Хэма на недельное сафари в Африку. В те времена участвовать в сафари значило охотиться на зверей, а не фотографировать их, и Хэм навсегда запомнил красочное зрелище: лев с гривой, широкой, как щит воина племени масаи, выпрыгивающий из окутанных вечерними сумерками кустов прямо перед отцом.

И Хэм, и носильщики из местных жителей замерли в тот момент на месте как парализованные. Все произошло так быстро, что даже проводник не успел ничего предпринять. А Торнберг, не сходя с места, от бедра сделал один за другим шесть быстрых выстрелов. Уже первые два точно попали в цель, однако льва не остановили, и Торнберг с хладнокровным видом продолжал стрелять.

Наконец последняя пуля из отцовской самозаряжающейся винтовки "Маузер" добила зверя, отбросив его в сторону, к кустам. Хэм до сих пор отчетливо помнит звук, с которым шлепнулся лев. От туши исходил неприятный запах - сильный, резкий, острый, забивающий все прочие запахи, - и мальчик видел, как отец, раздувая ноздри, полной грудью вдыхает этот вонючий воздух. А потом, стоя над убитым львом, он сказал сыну: "Ужасно жаль. Этот зверь заслуживает моего уважения больше, чем твоя мать".

***

Расставшись с Хэмом, Торнберг спустился в свою личную каюту. Заперев за собой дверь, он долго стоял, прислонившись к ней с закрытыми глазами, прислушиваясь к неровному и болезненному биению сердца.

Собравшись с силами, он прошел к задней переборке, обшитой тиком, и нажал потайную кнопку. Две доски раздвинулись, за ними оказался автономный пульт связи, изолированный от основного, расположенного в капитанской каюте. Под ним виднелась передняя тиковая панель выдвижного ящика, снабженного стальным замком с цифровой комбинацией.

Торнберг открыл ящик и извлек одноразовый шприц. Набрав в него бесцветной жидкости из пузырька, он перевернул шприц иглой вверх и выдавал несколько капель, чтобы исключить попадание воздуха. Затем, закатав штанину, нашел на ноге вену и вогнал в нее иглу.

Дотащившись до постели, Торнберг сел, ритмично покачиваясь в такт замедляющемуся пульсу. Долгое время он вообще ничего не думал и не ощущал. Но затем мысли и чувства постепенно вернулись, и он пришел в себя.

Прежде всего он подумал о Мэтисоне и переданной им через Шипли потрясающей информации. С Моравиа что-то произошло. Процесс старения, оказалось, можно повернуть вспять!

Как жаль, что Моравиа убили именно в такой момент! Судьба ужасно несправедлива. Торнберг, конечно, и сам собирался ликвидировать его сразу же после планировавшейся встречи с ним. Иначе как еще мог бы он, не засвечиваясь, подключить к этому делу Мэтисона? Но противник каким-то образом вычислил Моравиа и вывел его из игры раньше чем нужно. Удалось ли им выведать у него что-нибудь? Торнберг отверг эту мысль: никаких признаков пыток на теле Моравиа не обнаружено.

Вместо этого его подменили. И Торнберг не сомневался, что это работа Оракула. Ситуация, однако, сложилась из ряда вон выходящая: будто ты добрался до некоего явления, свойственного иной цивилизации, и никак не можешь понять его. Нет, нужно узнать побольше! Нишицу и общество Черного клинка идут на все, чтобы наложить лапу на Оракул. Почему? Тоже неизвестно. Но Торнберг не сомневался, что Оракул - последнее, чего им не хватает для достижения своей цели. Это очевидно так же, как и то, что он сам должен заполучить его, прежде чем им завладеет "Тошин Куро Косай". Вот почему Мэтисону надо дать максимальную свободу действий. Если кто и может получить доступ к Оракулу, так это только он!

Торнберг повернулся к маленькому сейфу и открыл его. Внутри лежали бумаги. Поискав, он вынул из пачки любительский фотоснимок и сличил его с фотографией японки, причисляющей себя к миру искусства, которую тайно снял агент Бризарда. Конечно, женщина на любительском снимке выглядит моложе, почти как девочка, но несомненно, что на обоих фото одно и то же лицо. Торнберг почувствовал, как забилось его сердце: Мэтисон напал на след! Но тут настроение у неге вновь испортилось.

"Все шло так хорошо, - подумал он, - без сучка без задоринки. И вдруг Моравиа убрали". Лоуренс Моравиа участвовал в плане, разработанном им вместе с Хэмом, докладывал ему обстановку лично, без посредников.

Теперь у Торнберга сомнений не оставалось: Моравиа заплатил жизнью за то, что раздобыл про последнем посещении храма Запретных грез. А это ведь не только данные о размещении кадров в "Тошин Куро Косай", но и откровения об Оракуле. Прежде чем они до него добрались, он успел послать Торнбергу по частному факсу шифрограмму: "Вышел на Оракул. Надо обсудить лично". Информация оказалась настолько важной, что Моравиа, вопреки всем правилам, установленным Конрадом-старшим, запросил личной встречи с ним с глазу на глаз.

Торнберг понимал, что в первую очередь следует выяснить, что затевает Юджи Шиян, поскольку именно он спроектировал и создал Оракул. Шиян - не только глава ведущего многоотраслевого конгломерата Японии, но и нечто гораздо большее: он блестящий ученый, первоклассный технократ. У Торнберга помимо старых связей, налаженных в Вашингтоне, имелись контакты в Японии, в министерстве внешней торговли и промышленности. Этих японцев он знал хорошо, сотрудничал с ними уже не одно десятилетие, еще со времен американской оккупации Японии. Он помогал им, спасал от военного трибунала. Они перед ним в долгу. И согласно сведениям, полученным от них, Юджи Шиян занимался проектом, который в буквальном смысле слова может гарантировать Японии господство в мире, где экономика диктует все. Мысль о том, что Моравиа действительно вышел на Оракул, не давала. Торнбергу покоя. До сих пор он полагал, что у Шияна на реализацию проекта уйдут годы. А тут: ВЫШЕЛ НА ОРАКУЛ. Перед самой смертью Моравиа известил его о двух важнейших фактах. Во-первых, как и намекали Торнбергу его доверенные лица, Оракул - это какая-то новая форма искусственного интеллекта. Во-вторых, он живет и действует. Теперь Торнберг познакомился с одной из сторон его могущества - способностью возвращать старикам молодость.

***

Вечер незаметно переходил в ночь. Горели лампы. Керосиновая печь в подвале гудела, как какое-то гигантское живое существо. Вулф только что принял душ. Стиви зашла проведать его как раз в тот момент, когда он, голый по пояс, насухо вытирал полотенцем голову. После ужина она вела себя тихо, и они почти не общались. Вулф, вновь мысленно оказавшись где-то между воспоминаниями об Элк-Бейсине и о квартире Чики на Восточной Шестой улице, ощущал себя как бы выключенным из времени, или, как выразился бы его дед, парящим в полете.

Стиви встала в дверях. Свет от ламп, падающий сзади, из гостиной, придавал ей сходство с бронзовой статуей. Этот же свет освещал размещенные небольшими группами фетиши - цветные сгустки первозданной яркости и силы, заполнившие всю комнату. Джинсы на Стиви были те же, что и во время ужина, но она успела переодеться в джемпер с короткими рукавами и глубоким вырезом спереди.

- Что касается Аманды... - начала она.

Он отшвырнул полотенце.

- Стиви, я не исповедник. Тебе не нужно этого делать. Она тряхнула головой и часто-часто заморгала, стараясь, как он понял, удержать навертывающиеся слезы.

- Очень тяжело, - произнесла она с трудом, но от волнения у нее перехватило горло и ей пришлось начать сначала. - Эмоциональная нагрузка давила на меня... Я служила как бы буфером между Мортоном и Амандой. Они презирали друг друга. Подготовка к каждой встрече была кошмаром, а уж когда нам приходилось собираться вместе... Они превратили мою жизнь в сущий ад. Все время цапались между собой и ябедничали мне друг на друга. Что я могла поделать? У меня все силы уходили на то, чтобы вообще все не рухнуло. Наверное, в такие моменты я часто вела себя с Амандой несдержанно...

Вдруг Стиви обхватила руками живот.

- Мне плохо, - прошептала она.

Ее лицо стало белым. Вулф усадил женщину на кровать, заставив согнуться так, чтобы голова оказалась между ног.

- Дыши медленно и глубоко, - приказал он. - Вот так. Правильно.

Постепенно к ней вернулся естественный цвет. Разглядывая темные глаза Стиви, ее чувственный рот, Вулф вспомнил маленький грушевый сад за его домом в Элк-Бейсине, за которым он ухаживал еще мальчишкой.

Она улыбнулась и приложила ладонь к его щеке.

- Боже мой, ты выглядишь так молодо, - нарушила она тишину. - Как прославленный футболист или олимпийский чемпион... Как человек, который вдруг оказался неподвластен времени.

- Мне и Аманда говорила, что я не старею.

- Аманда все время думала о возрасте, постоянно, - заметила Стиви. Ее глаза блестели в полумраке, а заплетенная по-французски коса красиво лежала на плече. - Твое присутствие только усугубляло это. Она уверяла меня, что ты совсем не меняешься.

Он тихо рассмеялся, но тут же умолк, так как она взяла его руку и положила себе на грудь.

- У меня так сильно бьется сердце. - Ее полные губы как бы приглашали к поцелую. - Знаешь, меня учили, что мужчинам нельзя доверяться, - произнесла она, склонив слегка голову, - что мужчин интересует только одно. Ну а что, если женщину интересует то же самое?

Она не шевелилась, а он не убирал руку с ее груди.

- Спокойной ночи, Вулф, - прошептала Стиви, но ее губы остались приоткрытыми.

Он притянул ее к себе, целуя и чувствуя, как ее горячий язык проникает в его рот и, будоража кровь, щекочет там. Тяжелые груди Стиви прижались к нему. Она застонала. Вулф снял с нее джемпер, обнажив ее тело до пояса.

Сердце забилось мощными толчками, и ничего уже на свете не существовало, кроме вздымающейся волны неодолимого желания, которое росло в них с самого момента приезда сюда.

Вулф расстегнул ее джинсы, сдернул одежду с себя. Стиви непроизвольно охнула, когда он прижал ее к деревянной стене спальни, закинув ей руки вверх, целуя ее губы, щеки, глаза, уши, шею. Ее бедра ритмично задвигались, слегка ударяясь о его тело. Вулф вошел в нее, и тогда она охнула снова, на этот раз сильнее, издав под конец восторженный стон.

Он вошел в нее резко вверх. Ее босые ступни уже не касались пола. Она обвила ногами его бедра и с плотно закрытыми глазами откликалась на его ритмичное шумное дыхание.

Стиви ощутила пробегающую по ее телу волну восторга. Она глубоко вдыхала запах душистого мыла, которое сама положила в ванной, и щекочущего ноздри талька. Но сквозь эти запахи пробивался его собственный аромат - сильный, густой, эротичный, - который все усиливался и, казалось, обволакивал ее.

От этого чувство наслаждения еще больше возросло, и она задрожала. Ее бедра непроизвольно напряглись, прижимаясь к нему. Она метнулась лицом к его плечу и машинально впилась зубами в толщу его мышц. Это десятикратно усилило удовольствие.

Однако наслаждение каким-то чудом продолжало нарастать. Через секунду она смутно осознала, что все только что испытанное ею было лишь основой, подножием той горы, на которую еще предстояло подняться. И казалось, что этому восхождению не будет конца.

Вулф вдруг по-бычьи нагнул голову в ухватил ртом сначала один ее сосок, затем другой. От этого все тело Стиви молнией пронзила горячая волна экстаза, и она вновь испытала оргазм. Не помня себя, она прижалась к нему с нежностью, страстью и восхищением, и ее опущенные веки мелко дрожали при этом, будто во сие.

У Стиви перехватило дыхание. Близость с Вулфом затмила все вокруг. Она ощущала лишь его крепкую плоть внутри себя, его сильные теплые руки, твердые губы, беспрестанно ласкающие ее.

"Даже если это все, - пронеслось у нее в голове, - я в любом случае никогда не испытывала ничего подобного". Но она чувствовала, что главное еще предстоит. И тут же ощутила, как из самых глубин его существа в нее вошло, пульсируя, нечто темное и таинственное, нечто живое и могучее, что пронзило ее разум и душу так, как пронзил ее тело его орган, вызывая не выразимое словами удовольствие. Она всем телом вытянулась вдоль него, тесно к нему прижалась и начала ритмично раскачиваться из стороны в сторону, пока он не изогнулся еще раз, упоительно увлекая ее за собой, и не застонал так, как она никогда не слышала раньше. И тогда, непроизвольно содрогнувшись, она испытала оргазм в третий раз, чувствуя, как ее охватывает неведомый дотоле восторг.

***

"ШИЯН КОГАКУ всегда с вами", - напечатал Дэвид Боун. На его женоподобном лице отчетливо был виден грим.

Передвижной видеоэкран размером тринадцать на десять футов медленно катился по запруженным транспортом улицам Шинджюку, одного из районов Токио, снова и снова бесконечно повторяя шестиминутный музыкальный видеоклип с рекламой всевозможных товаров, производимых различными фирмами "Шиян когаку".

Юджи Шиян и Хирото, муж его сестры Казуки, встретились по дороге на работу. Хирото представлял собой в общем-то ничем не примечательного, сутулого мужчину среднего возраста, не красавца и не урода. На нем был тот же самый дешевый мятый костюм, что и три дня назад. Он являлся вице-президентом фирмы "Шиян когаку" и вдобавок к этому имел репутацию блестящего ученого-компьютерщика.

- Как там моя сестра? - осведомился Юджи, когда они вошли в сорокаэтажное белое здание из мрамора и стали, принадлежавшее "Шиян когаку".

- Казуки не изменилась. Все время сердится, - печально отозвался Хирото. - Это болезнь, которая подтачивает ее изнутри. Она уже совсем не та девушка, на которой я женился пятнадцать лет назад.

В этот момент перед глазами Юджи заплясали неестественно яркие разноцветные огни, и тут же произошел быстрый сдвиг в перспективе. С поразительной четкостью он увидел контуры выполняемого им проекта, порядок его реализации от начала до конца. Вся схема развернулась перед ним, словно наблюдаемая с большой высоты местность.

Затем видение исчезло, а цвета окружающих предметов постепенно восстановились до нормальной яркости. Юджи оперся рукой о полированную дверь кабины лифта. С самого начала он не был рад этому дару - видеть то, что не видят другие люди. После первого такого случая, еще в подростковом возрасте, он чувствовал себя очень плохо и до сих пор страшился сопутствующей этому явлению потери ориентации.

- Юджи-сан, что с вами?

- Все в порядке, - отозвался он и, поморгав, увидел, что Хирото стоит уже в кабине лифта лицом к нему и смотрит удивленно и внимательно.

На негнущихся ногах Юджи вошел в лифт. Украшенные чеканной бронзой двери закрылись, и они остались одни в устремившейся вверх кабине.

- Мне надо поговорить с тобой насчет Оракула, - начал Хирото. - Точнее, о твоей идее дать Хане допуск к нему.

- Моей сводной сестре трудно отказать.

- Это ты мне говоришь? Да у меня вся группа свихнулась от ее вопросов о том, что у этой штуки внутри. Ходит слушок, что ты подключил ее к проекту, чтобы внести в него кое-какие изменения.

Уже не в первый раз Юджи ловил себя на мысли о том, что Хирото недолюбливает Хану. То ли от того, что она женщина, то ли потому, что она не высокообразованный специалист с множеством ученых степеней из Токийского университета. Как и большинство его коллег, Хирото был сноб до предела. Когда вставал вопрос о приеме человека в его исследовательскую группу, основным критерием для него, как правило, было не то, как у кандидата в исследователи работают мозги, а что тот окончил.

- Ерунда все это, - соврал Юджи. - Собственно, ты беспокоился и тогда, когда моя мать выдвигала свои предложения.

- Да, именно так. И мне по-прежнему не нравится ее предложение относительно того, чтобы мы использовали в Оракуле человеческие гены и хромосомы... Кто знает, какие будут последствия. Изменения...

- Концепция Оракула настолько нова, что нам надо быть готовыми к переменам, - перебил его Юджи. Он знал, как надо обращаться со своим родственником, крайне консервативным во всем, включая и собственную работу. Хирото часто играл положительную роль в качестве противовеса безудержному гению Юджи, но иногда, как вот теперь, с ним было нелегко. - Давай позволим Оракулу пройтись по всей ДНК, поразмышлять и посмотрим, что из этого выйдет.

- Он придет к определенным основополагающим решениям, - бесстрастно заметил Хирото. - Никто еще пока не знает, можно ли это считать мышлением.

"Я-то знаю", - сказал про себя Юджи. В этот момент лифт остановился, двери открылись и они оказались на верхнем - третьем - этаже, где сидело руководство фирмы.

- Я все еще сильно беспокоюсь из-за этого проекта, - не унимался Хирото, следуя за хозяином по коридору, минуя приемные и направляясь в кабинет Юджи. - Я выступал против преждевременного использования человеческого материала в Оракуле. Но меня переспорили. - Он покачал головой. - Должен признаться, меня тревожит то, что мы слишком быстро устремляемся в неведомое. Честно говоря, твой дружок Оракул все больше меня пугает.

- Пугает? - переспросил Юджи.

- Да, - кивнул Хирото. - Оракул не запрограммирован на изменения, но, похоже, именно это с ним и происходит. И я не могу отделаться от вопроса, в чем тут дело. То ли в основной блок Оракула вкралась ошибка, о которой мы не знаем, то ли - и это, Юджи-сан, как раз меня и пугает - Оракул каким-то образом сам изменил основную схему, заложенную нами.

Усилием воли Юджи сохранял спокойствие.

- Понятно, что я имею в виду, Юджи-сан? Уже имеются кое-какие свидетельства, что он растет и развивается, что он в каком-то непостижимом пока для нас смысле стал живым. - Хирото маячил взад и вперед перед столом Юджи. - Мой разум - разум ученого - подсказывает мне, что это невозможно, точнее, это выходит за рамки современной техники. Но интуитивно я чувствую иное, а именно, что благодаря последним технологическим новинкам, предоставленным вами для его "нервной" системы, мы уже имеем дело не просто с математикой, с цифровой технологией, с "нулем" и "единицей". Мы породили хаос аномальности. Наша технология работы с образами настолько нова, что мы практически ничего не знаем о ее максимальных возможностях. Это наводит меня на мысль о том, что, хоть мы и создали Оракул, мы сами же его уже не понимаем, а может быть, не понимали с самого начала. Все это лежит за пределами нашего понимания, и мир, как мы его сейчас представляем, не доступен ни нашему контролю, ни нашему пониманию. Так что добавлять странные умственные способности Ханы к этому непознаваемому феномену, с моей точки зрения, самоубийственно. В конце концов, если вдуматься, то о ее мозге мы знаем еще меньше, чем о самом Оракуле.

Юджи тем временем размышлял о своих беседах с Оракулом. Разумеется, он воспринимал его иначе, чем Хирото. Но это, вероятно, отчасти потому, что именно Хирото построил биокомпьютер. Идея как таковая принадлежала Юджи, он выносил ее в себе, но Хирото со своей командой воплотил его гениальный замысел в жизнь. Юджи, конечно, блестящий биогенетик, но вся инженерная сторона, все винтики, гаечки, схемочки - дело рук Хирото.

"Я никогда не посмею сказать ему все это вслух, - подумал Юджи, - но именно потому, что я знаю, что вместе мы создали нечто большее, чем просто машину, у меня с Оракулом установился контакт, который никогда не будет доступен Хирото. Для него Оракул - всего-навсего чудовищно сложная игрушка-жестянка, не более чем исследовательский проект. Ну да, он еще при создании запрограммировал выполнение Оракулом определенных функций. И вот теперь, когда Оракул начал делать то, что не предусмотрено программой, да к тому же совершенно непостижимым для Хирото образом, тот занервничал. Вполне понятно: он потерял лицо. Получилось так, будто не он повелевает Оракулом, а наоборот".

Смешная мысль, но Юджи не стал смеяться.

- Я понимаю твою озабоченность, - сказал он, стараясь успокоить Хирото. - У меня тоже возникали подобные мысли. - Он встал из-за стола. - Хочу заверить, Хирото-сан, что мы будем действовать со всеми мерами предосторожности. Но бездействовать нам нельзя. В одном ты прав: проект зажил своей собственной жизнью. И если мы сейчас прекратим дальнейшие работы, то просто станем убийцами.

Глава седьмая Токио - Ист-Хэмптон - Вашингтон - Нью-Йорк

На окраины Токио опустилась ночь.

Минако Шиян лежала в постели. Ей, как всегда, не спалось. Роившиеся в мозгу планы не давали покоя. Постоянное напряжение не покидало ее с тех пор, как у нее округлились груди и начались месячные. Такова ее карма, и она с готовностью приняла это предназначение в истории своего народа. Но как же много нитей приходится держать в руках, сколькими рычагами нужно манипулировать одновременно... Она испытывала и восторг и ужас от этой огромной власти.

Минако жила в предместье Токио на вилле, спроектированной для нее одним из ведущих молодых архитекторов Японии. Перепады высот и резкие контрасты между темными и светлыми пространствами, сочетание тяжелых строительных блоков с невесомой рисовой бумагой, сияющие перспективы коридоров между комнатами создавали ощущение, будто здание состоит из множества различных сцен. Подобно киномонтажу, целое здесь выражало несравненно больше, чем каждый отдельно взятый кадр.

Вилла находилась в идеально спланированном саду, который своей предельной простотой и непритязательностью уравновешивал изысканную, почти в стиле барокко, постмодернистскую архитектуру. Впрочем, определение "постмодернизм" было бы чересчур однобоким по отношению к вилле, поскольку ее архитектурный стиль вобрал в себя отголоски буддизма, синтоизма и архитектуры периода Эдо, рождая у посетителя ассоциации с разными историческими эпохами.

Отделанный гранитом и деревянной резьбой вход, где сразу же привлекал внимание старый купеческий сундук для обуви, был одним из тех мест на вилле, которые открывали посетителю доступ к ее внутреннему содержанию. Так же как и концентрические круги императорского дворца в Токио, ее комнаты раскрывали архитектурную суть постепенно, шаг за шагом устанавливая взаимосвязь между структурой здания и разумом человека. При этом многократно отраженное эхо, подобно запахам, вызывало у гостя совершенно определенную, в соответствии с его индивидуальностью, реакцию.

Комнаты и коридоры напоминали расположения кают на гигантском корабле, а окутанный сумерками сад выглядел снаружи как океан, таинственный и опасный, подступивший вплотную, мерцающий совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он виделся так же близко, как будущее, которое поначалу манило Минако, находясь в пределах ее видения. С прошлым же дело обстояло иначе, и она отдалась на какой-то момент воспоминаниям.

Дар "макура на хирума" открылся у нее в годовщину смерти ее бабушки, приветливой маленькой старушки, основательницы "Шиян когаку" как главной фирмы, производящей "таби" - традиционные японские носки, в которых большой палец отделен от остальных.

Кабуто, бабушка Минако, сыграла заметную роль при ее рождении. Роды оказались долгими и мучительными. Обо всем этом Минако узнала от своей матери. А долг, как известно, платежом красен.

Кабуто умерла в один из дней рождения Минако. И поэтому в памяти Минако этот день всегда рождал мрачные ассоциации со строго оформленной бабушкиной могилой на синтоистском кладбище в предместье Осаки. Мать водила ее ту да еще в детстве, но, как только она стала достаточно взрослой, чтобы самостоятельно находить дорогу, ей предложили одной исполнять долг перед умершей.

Свою одиннадцатую годовщину рождения она тоже проводила у могилы Кабуто. Всю ночь перед этим лил дождь, и синтоистское кладбище заволок туман, напоенный резким ароматом дикорастущих лекарственных растений, топорщившихся между могилами.

К этому времени исполнилось ровно восемь лет со дня смерти Кабуто, и ее образ виделся теперь Минако столь же расплывчато, как и окутанные туманом могильные плиты.

Она исполнила обряды синто по памяти, но ее разум не участвовал в этом, мысли витали где-то далеко-далеко. Закончив обряд поминовения, Минако встала, отряхнула с колен налипшие листья и траву и уже собралась было уходить.

Вдруг что-то неведомое остановило ее, и она медленно повернулась лицом к могиле. Там, свернувшись калачиком на могильной плите, лежала рыжая лиса.

- Здравствуй, внучка, - сказала лиса, произнося слова так, будто бы она зевала. - Не узнаешь меня? Это же я, Кабуто.

Минако вздрогнула, тряхнула головой, ущипнула себя, протерла глаза и снова посмотрела. Ее бабушка - а может быть, лиса - сидела там же. Лиса улыбнулась ей. Минако затравленно огляделась вокруг, ища кого-нибудь, кто мог бы тоже увидеть это диво. Но на кладбище она оказалась единственной посетительницей.

- Бабушка, - прошептала наконец Минако. - Неужели ты стала лисой?

- Да, - подтвердила Кабуто. - На данный момент.

Минако раскрыла рот от изумления.

- А ты можешь снова стать Кабуто?

- Но я и есть Кабуто, дитя мое.

- Я имею в виду ту Кабуто, которую я знала.

- С тем несносным телом? - презрительно скривилась лиса. - Зачем оно мне снова? Я почти триста лет ждала, пока не избавилась от него. Достаточно долго, не правда ли?

Не зная, что тут ответить, Минако лишь кивнула.

Лиса, она же бабушка, спрыгнула с могилы и села перед ней, почесывая нос изящной передней лапкой.

- Что бы там ни было, лисы, видишь ли, не умеют лгать, - сказала она. - Наверное, поэтому я и предпочла эту оболочку. Меня тошнило от лжи, обмана и хитрости. - Лиса покачала головой. - Я пришла к тебе сегодня, чтобы предостеречь тебя. Да, именно предостеречь. Это, наверное, самое подходящее слово.

- Предостеречь от чего?

- От того, во что превратится твоя жизнь, если ты будешь такой же амбициозной, какой была я. Мне не хочется, чтобы твой дух, когда ты окажешься на смертном одре, был истощен десятилетиями лжи, обмана и хитрости.

- Я не делаю ничего подобного, - запротестовала Минако.

- Ну так будешь делать. Таков уж мир, - сказала лиса. - Наш мир.

- Я не понимаю.

- Нет-нет, ты все понимаешь, глупая девчонка, - отрезала бабушка-лиса. - Просто условности пока что не позволяли включиться твоему сверхразуму.

- Моему сверхразуму?

Тогда лиса издала звук, заставивший Минако, что называется, вздрогнуть. Она поцокала языком, как это в свое время делала бабушка, когда бывала недовольна чьей-нибудь несообразительностью и замедленной реакцией. В этот-то момент Минако окончательно поверила, что лиса и в самом деле Кабуто.

- Я вижу, что твоя мать не особо старалась научить тебя, как пользоваться энергией биополя. Ну что ж, для меня это неудивительно. Она всегда робела, когда не надо, боялась и меня, и своего собственного дара.

Лиса назидательно подняла ту самую лапу, которой недавно чесала нос.

- Не беспокойся. Уже в тот момент, когда я вытаскивала тебя из материнского чрева, я знала, что ритуал открытия дара придется исполнять мне.

Глаза лисы сверкнули в тусклом солнечном свете, едва пробивавшемся сквозь плотный туман.

- Знаешь, ты не хотела появляться на свет. У твоей матери недоставало выносливости и силы, чтобы заставить тебя выйти наружу. А потом ей пришло в голову, что ты ей не нужна, что это ошибка. Хорошо, что я оказалась рядом.

- Ты хочешь сказать, мама не хотела меня? - спросила Минако, наморщив лоб. - Она меня не любит?

- А она тебя когда-нибудь обнимала, целовала, брала на руки? Конечно же нет. Если бы не я, то она, несомненно, подбросила бы тебя на порог к кому-нибудь из соседей.

Сердце Минако сжалось.

- Зачем ты мне все это рассказываешь, бабушка? - воскликнула она, разразившись рыданиями. - Все это так ужасно, что я больше не хочу слушать!

- Для тебя, дитя мое, наступило время услышать правду, - сказала лиса, облизнувшись. - А теперь я хочу, чтобы ты посмотрела на меня. Нет-нет, нельзя моргать или - Ты хитришь, думаешь, как это, мол, я могу разговаривать с тобой через лису. Превозмоги свою боль. Тебе ведь больно, не так ли? Так. Продолжай смотреть на меня, Минако-сан. Теперь пусть боль протекает сквозь тебя, а когда ты почувствуешь что-то еще, что-то более...

Минако вытерла слезы.

- Там темно, и я...

- Не смотри вниз! - прервала ее лиса. - Никуда не смотри, только на меня! Вот так-то лучше. Боль уходит, так ведь? Ей на смену приходит темнота. Не волнуйся, скоро ты сможешь видеть все.

И, к изумлению Минако, бабушка оказалась права. Теперь она видела не только тьму, переливающуюся волнами у ее ног, но и, по мере того как тьма раздвигалась, четко видела - сквозь плотный туман! - соседние могилы, дальние уголки кладбища и все, что было дальше за его пределами, вплоть до холмов, возвышающихся вдали, за много-много миль от них.

- Что... что это со мной?

- Ты становишься взрослой, - объяснила бабушка-лиса с улыбкой, хотя Минако так и не смогла понять, как это лиса может улыбаться. - Теперь ты видишь, что известный тебе мир не имеет конца. Он лишь начало, всего-навсего узенький перешеек в огромном океане миров, открытом для твоего пробуждающегося восприятия.

- Насколько далеко я смогу видеть? - спросила Минако, вглядываясь в даль.

- Это зависит от многого, - ответила лиса. - Дар "макура на хирума" - "тьма в ясный день" - проявляется во всех, кто им владеет, по-разному. Но я знаю больше других, и мне известно, что твоя сила огромна. Через несколько лет она затмит даже мою, тоже немалую. И это вполне естественно, ибо твоя судьба особая, даже по сравнению с нами. Ты скоро попадешь в водоворот внутренней войны между фракциями в "Тошин Куро Косай". Нас одолевают сомнения. Кто, скажи, в обществе Черного клинка все еще верит в прежние порядки, в предопределенность судьбы Японии? Кто, скажи, тайно пытается приспособить Японию к жизни и требованиям современного мира?

Наши люди умирают внезапно и таинственно. Или же бесследно исчезают. Что стало с ними? Кем убиты те, чьи тела нами не обнаружены?

Мы набрасываемся друг на друга, как бешеные собаки. Даже я не знаю, чем закончится эта война. Никто не знает. Но она должна прекратиться, прежде чем кому-либо из нас взбредет в голову в еще большей степени использовать свою силу в обычных мирских делах. До сих пор мы применяли ее только для косвенного влияния на события, но сейчас, похоже, наступает время, когда кто-то из нас не захочет удовлетвориться отсиживанием за ширмой и дерганием за ниточки. Мир недолго просуществует, если мы станем открыто и напрямую применять "макура на хирума". Только представь себе императора, премьер-министра или президента, обладающего этой силой!

Она содрогнулась.

- Ты, внучка, должна предотвратить такой поворот событий. Помни об этом всегда. Вопреки распространенному мнению, бывает и так, что порой у человека сил оказывается чересчур много.

Как показала история, моральное разложение начинается сверху. Соблазн постоянно проявлять свою силу станет непреодолимым даже для нас, стоящих выше простых смертных. Совершенно очевидно, что чем больше мы воображаем, что все у нас под контролем, тем меньше мы способны осуществлять такой контроль.

Будь осторожной, дитя мое, и старательной. Мне открылось, что через тебя в мир войдет тот единственный ребенок, та личность, которой суждено покончить с этой войной. Из-за этого у тебя появятся врага, могучие враги, которые сделают все, чтобы любой ценой тебя уничтожить.

- Ты пугаешь меня, бабушка.

- Это хорошо. Страх лучше всего учит осторожности, коварству в хитрости. Пребывай в тени, внучка, пока не придет твой черед.

- Как я распознаю того ребенка, бабушка?

- Не знаю. Это такое будущее, которое даже мы не можем разглядеть или предугадать. Когда ты родилась, я получила намек относительно твоей судьбы, но только сейчас, открыв твой дар и сумев разглядеть природу твоего сверхразума, я узнала, что тот единственный ребенок войдет в мир через тебя.

Минако раскинула руки, наслаждаясь ощущением тьмы, обвивающей ее подобно кольцам гигантского змея. Жизнь вдохнула в нее свою волшебную силу. Как прекрасно обладать ею, родить того необыкновенного ребенка! Она сконцентрировала свои мысли на нижней части живота. Ей еще так мало лет, но великолепное, ранее неведомое ощущение дара "макура на хирума" позволило ей представить, что такое носить в себе новую жизнь.

Лиса, казалось, стала больше в размерах.

- Вопреки тому, о чем ты сейчас, возможно, думаешь, сила твоего дара станет для тебя тяжким бременем. Весьма скоро время перестанет служить для тебя преградой, и тогда перед тобой откроется будущее.

- Как замечательно! - воскликнула Минако, хлопая в ладоши.

- Глупая, глупая ты девочка! - строго промолвила лиса. - Видеть будущее - ужасный удел. Ты уж поверь тому, кто знаком с этим. Подумай только, каково читать чужие мысли, знать заранее, что сделают окружающие тебя люди... Тебе кажется, что это довольно забавно, так ведь? Считаешь это преимуществом? Но в таком случае представь себе какофонию голосов, которую тебе придется слышать беспрерывно, изо дня в день. Сколько ты сможешь терпеть такую нагрузку?

Лиса обошла вокруг Минако, волоча задние лапы, как бы рисуя на земле некую фигуру.

- То же самое и с будущим. Груз событий увеличивается до бесконечности, до тех пор, пока не станет невыносимо тяжким. Некоторые из нас сходят с ума.

- А как же другие? - спросила Минако. - Ведь должен быть какой-то выход.

Лиса снова улыбнулась своей непередаваемой улыбкой, и Минако поняла, что бабушка ею довольна.

- Да, - сказала лиса. - Есть два выхода. Одним из них воспользовалась твоя мать, эта тупая скотина. Он состоит в том, чтобы закрыть себя от "макура на хирума". Другой выход подразумевает жизнь, полную лжи, обмана и хитрости.

- И надо выбирать из этих двух?

- Да, - кивнула лиса.

- Я хочу, - произнесла Минако, - видеть так далеко, как только возможно.

Кабуто лизнула свой мех с довольным видом.

- Тогда тебе суждены великие дела, дитя мое, - промолвила она, подняв свою треугольную мордочку и пронзая внучку острым взглядом. - Великие и ужасные, ибо, даже несмотря на всю твою силу, тебе встретятся пробелы - отдельные периоды будущего, которые ты не сможешь разглядеть. Возможно, тебе придется иметь дело и с другими случаями, когда ты будешь видеть те или иные грядущие события, но не сможешь их предотвратить. Ну да ладно, ты многого пока не понимаешь. Однако знай: избрав свой путь, ты уже не сможешь отклониться от него. Если дар "макура на хирума" разбужен, его уже никакими силами не вернуть в ту темницу, где он томился прежде.

- Я понимаю, бабушка, - сказала Минако серьезно.

- Верю, внученька, верю, - произнесла Кабуто-лиса, и впервые в ее голосе прозвучала нотка удивления...

Сколько же дней и ночей было в уже длинной теперь жизни Минако, когда она сожалела о решении, принятом ею в то утро на кладбище? Гораздо меньше, чем тех, когда она наслаждалась своей силой. Но как часто ее мучили подозрения, что бабушка хитростью подтолкнула ее тогда к выходу на дар "макура на хирума". И все же, странное дело, ее любовь к Кабуто от этого только возросла.

Минако лежала в полной темноте, прислушиваясь к едва доносящемуся шуму деревьев и ночным звукам. Разум ее снова отключился от действительности.

Перед ней возник образ Юджи. И тут, впервые с тех пор, как сын был маленьким мальчиком, когда она решила изолировать его от "Тошин Куро Косай", Минако испытала страх за него. Но вслед за этим почувствовала его разум и разум Оракула, и это чувство придало ей уверенности. На какое-то время она позволила себе отдаться тому душевному подъему, который сопутствовал созданию биокомпьютера. Разумеется, он еще несовершенен, а его потенциал до конца неизвестен даже ей. Но она верила, что ее дети, Юджи и Хана, преодолеют последнее препятствие и это создание заработает на полную мощность. Разве это не причина для душевного подъема? Хотя Оракул с самого начала и создавали Юджи и Хирото, все-таки это была она, Минако, кто убедил Юджи в целесообразности этого дела, подтолкнул его к работе над ним, поддерживал в те моменты, когда неудачи грозили сорвать проект. Что же будет теперь, когда Оракул готов и функционирует?

Неожиданно Минако села, схватившись за живот. На какой-то миг она испугалась, что ее вырвет. Ее охватил внезапный, необъяснимый страх. Будущее оказалось закрытым для нее, и она поняла предупреждение. Ее дар позволял ей видеть фрагменты будущего, но не все они в дальнейшем воплощались в реальность. И вот возник пробел, недоступный для ее видения, и это обеспокоило ее. Может быть, это тот самый единственный просчет, который окажется роковым для них всех?

Теперь ей казалось, что она чувствует, как давит на плечи груз, который она несла все это время. Но ведь и ей пришлось ходить по лезвию ножа с того самого момента, как она сознательно решила пойти против злоупотребления силой Достопочтенной Матерью.

Казалось, что Достопочтенная Мать каждый день придумывает что-то новое. Не удовлетворяясь уже физическим уничтожением тех, кто противостоит ее власти, она вознамерилась открыть новые способы усиления своих и без того огромных способностей к "макура на хирума". Минако, прожившая достаточно долгую жизнь, чтобы уметь разбираться в таких вещах, прекрасно понимала, что дар "макура на хирума", которым обладает Достопочтенная Мать, оказался слишком силен и что та окончательно свихнулась. Долг Минако требовал остановить ее любой ценой, а для этого необходимо было оружие, способное испепелить Достопочтенную Мать, независимо от того, успеет ли она или не успеет воспользоваться грозной силой "макура на хирума".

Откровение пришло к ней два года назад, когда вдруг вспыхнул ослепительный свет, повергший ее на колени и заставивший предположить его божественное происхождение. Именно тогда в ее мыслях занял место Человек без лица - Вулф Мэтисон.

***

Суббота выдалась пасмурной и хмурой. Погода вконец испортилась. Мертвенно-бледные вспышки молний то в дело сверкали над макушками густых крои деревьев. Вскоре полил дождь, и его крупные капли громко, как град, забарабанили по асфальтовым дорожкам и оконным рамам.

Стиви позвонил муж, и, едва рассвело, она укатила в город, чтобы решить какой-то важный для него вопрос, пообещав вернуться к обеду.

Вулф намеревался спать весь день, но ему не спалось. Хотелось вернуться к себе в офис и возобновить расследование дела, способного вызвать резонанс глобальных масштабов.

Порывшись в стенном шкафу, он отыскал макинтош, явно принадлежавший блудному Мортону, и отправился к "Джорджику". В такую погоду дома по ту сторону пруда различить довольно трудно, сколько ни всматривайся. Вулф, однако, разглядел вдали очертания гнезда цапли-рыболова на деревянном шесте. В этот момент изящная птица, темная от дождя, оказалась рядом с гнездом. Она принесла в клюве пучок прутиков и принялась старательно укладывать их, устраняя повреждения, нанесенные непогодой.

Пристроившись под деревом, Вулф смотрел невидящим взглядом на серые воды. Что же делать? Когда же отыщется Чика? По правде говоря, он понятия об этом не имел. Чувствовал лишь, что какая-то часть его "я" противится тому, чтобы выслеживать девушку. Ну а что, если она виновна во всех этих смертях - Аркуилло, Джуниора Руиза, Моравиа и Аманды? Конечно, все было бы гораздо проще, если бы он точно знал, что убийца - Сума. Но уверенности в этом не было. Более того, улики, хотя и косвенные, указывали на Чику. Обнаруженный им в вещевом отделеньице черного "Файерберда-87" обрывок опаленной огнем, но не обуглившейся декоративной ткани, которую Чика использует в своих скульптурах, недвусмысленно указывал на ее причастность к убийству. С другой стороны, его могли специально подбросить на место преступления. Или это пустая мысль, бессознательная попытка выгородить Чику? Все может быть, но поспешные выводы всегда опасны.

Вулф давно привык к туманным и запутанным делам, из которых, в общем-то, и состоит работа детектива. Но тут он столкнулся с чем-то иным, непривычным. И все из-за Чики, точнее, из-за его влечения к ней, которое давало о себе знать, поселившись в нем, как некое живое существо, самостоятельное и требовательное.

Но лучше уж размышлять о своем влечении в этой женщине - возможно, убийце, врагу, члену общества Черного клинка, - чем слишком долго задумываться над тем, что связано с огнем, сжегшим Аркуилло изнутри и превратившим его лицо в горящую массу.

Он уже много времени провел у пруда, впитывая в себя запахи весны, вслушиваясь в поскрипывание деревьев, в крики чаек и плеск воды. Его пальцы побелели от холода, а в травмированной ноге зашевелилась боль. Вздохнув, он поднялся и нехотя побрел в дом.

Через какое-то время Вулф услышал, как в дому подъехала машина. Он приблизился к окну, обращенному к главному входу. Уже почти стемнело, в доме горел свет, зажженный автоматическим реле. Вулф включил наружные фонари. Из отступившего сумрака выплыл подъездной путь с потрескавшимся асфальтовым покрытием, дорожка из мшистых камней, ведущая к парадной двери со старинными бронзовыми светильниками по обе стороны.

Вулф ожидал увидеть принадлежащий Стиви джип "Чероки", но вместо него к стоянке перед гаражом подрулил новенький, сверкающий черным лаком "корветт". Из автомобиля вынырнула фигура. Женская.

Вулф направился к входной двери и открыл ее навстречу ночному ветерку, на пороге вёсны не такому уже холодному. Он вышел на крыльцо, позволив двери с шумом захлопнуться за ним. Дождь к этому времени прекратился, но в воздухе висела всепроникающая сырость.

Следя за приближающейся по узкой дорожке женщиной, Вулф вдруг понял, что видит ее не впервые, и от осознания этого у него слегка закружилась голова.

Его взору открылось лицо, на котором выделялись блестевшие в свете фонарей большие черные глаза, высокие скулы, чувственный рот и маленький, но волевой подбородок. Густые прямые волосы, зачесанные назад и гривой ниспадающие на плечи, не скрывали высокого ясного лба. Одежда состояла из очень короткой черной юбки поверх черных лосин и просторного свитера горчичного цвета, под которым угадывались сильные плечи и высокая грудь. В ушах сверкали великолепные черные опалы. На стройных ногах красовались черные сапожки, руки были затянуты в черно-белые автомобильные перчатки из тонкой кожи. Шла она уверенной, почти агрессивной походкой.

Для Вулфа в этот миг сон, фантазия и реальность слились воедино. Растерянность, шок, ощущение вины и желание накрыли его с головой одной мощной горячей волной, ибо по ступенькам к нему поднималась Чика, известная ему как пособница Сумы, фотограф, художница, снайпер и возможная убийца четырех человек, японка Чика.

***

- Клубы, по-моему, тем и хороши, - заметил Торнберг Конрад III, раскуривая сигару, - что можно держать под контролем, кто в них входит, а кто выходит. - Когда-то весь мир был таким. Но с тех пор успело смениться целое поколение, и мне, наверное, пора избавляться от чувства, что раньше все было лучше. - Он с сердитым видом пыхнул сигарой. - Я в курсе всех научных новинок по части медицины, электроники, компьютеров и биотехники. Так что не думай, что я впадаю в старческий маразм.

- Да мне это и в голову не приходило, - сказала Стиви.

Губы Торнберга сложились в типичную для него холодную усмешку.

- Вы, леди, явно знаете толк в нарядах.

- Благодарю за комплимент, - ответила Стиви.

Она положила одну ногу на другую, устраиваясь в кресле поудобнее. Оставив Вулфа дома, она поехала не в город, а в аэропорт Ист-Хэмптона, затратив на дорогу всего десять минут. Там ее уже ждал личный самолет Торнберга.

Он с интересом наблюдал, как при затяжке кончик сигары разгорается до вишнево-красного цвета.

- Это так, особенно если учесть, что я послал за тобой самолет без всякого предупреждения. А опыт говорит мне, что надо ценить женщин, умеющих одеваться быстро и красиво, - продолжал он, подняв на нее взгляд и успев заметить на ее лице едва мелькнувшую улыбку. - Ты, несомненно, со мной не согласна.

Он расхохотался, но трудно было понять - от собственной шутки или же просто от ощущения своего превосходства над окружающими.

Клуб "Магнолиевая терраса", куда Торнберг пригласил Стиви, находился, строго говоря, не в Вашингтоне, а в сельской местности штата Виргиния. Он славился великолепным полем для гольфа, где в прошлом не раз проходили крупнейшие соревнования Ассоциации профессионального гольфа. Кроме того, клуб получил широчайшую известность благодаря своей школе верховой езды, давшей миру ряд лучших игроков в американское поло. Он, само собой разумеется, относился к числу полузакрытых в том смысле, что его членами не могли стать люди, не принадлежавшие к какому-нибудь старинному роду, даже если они и располагали деньгами и пользовались большим влиянием.

Торнберг и Стиви завтракали на широкой закрытой веранде главного здания клуба с традиционно тесовой обшивкой, общая площадь которого составляла тридцать тысяч квадратных футов. Многоскатная крыша с четырнадцатью коньками отличала его от всех соседних зданий. Почти во всех комнатах - широких и просторных - на стенах висели написанные маслом портреты отцов-основателей США. Часто по вечерам перед верандой в огромном внутреннем дворе, покрытом каменными плитами, играли оркестры, увеселяя многочисленную публику во время званых ужинов с танцами, которые клуб устраивал в благотворительных целях.

На принадлежавшей клубу территории в пятьсот акров были расположены семнадцать строений. Помимо гигантского главного здания, тут размещались конюшни, выгоны, роскошные коттеджи для гостей - собственность группы старейших членов клуба, скаковые круги, площадки для поло и, разумеется, прославленное поле для гольфа.

- Но я, опять же, люблю, когда со мной не соглашаются, - продолжал Торнберг. - Ничто так не взбадривает старое серое вещество, как словесная дуэль.

Он ловко стряхнул с сигары пепел в створку раковины.

- Понравился завтрак? Хорошо. Эти ипсуичские устрицы прямо из моря. Их доставляют сюда каждое утро на нашем самолете.

Он отвлекся, чтобы поприветствовать сенатора Доуда, председателя сенатской комиссии по контролю над вооружениями. С Доудом, как, впрочем, и почти со всеми ведущими членами конгресса, его связывала старая дружба.

- Полагаю, ты ждешь, когда же мы наконец заговорим о деле, - обратился Торнберг к Стиви, когда сенатор удалился.

- Я просто привыкаю к вам.

- Вот как? Это все, несомненно, твоя специальность психолога.

- Не просто психолога, а психоаналитика.

- Да-да, ты говорила уже, что у вас, психиатров, это так называется, - сказал он и небрежно махнул рукой, как бы давая понять, что вопрос исчерпан. - Терпение. Чертовски важно, скажу тебе, уметь выбрать наиболее подходящий момент для перехода речки вброд. - Торнберг покачал головой. - Я пытался научить этому своих ребят, но, боюсь, они не до конца усвоили мои уроки. - Он недовольно крякнул. - Раньше я считал своим злым роком мою первую жену, но в последнее время пришел к выводу, что мое потомство тоже отмечено этой печатью, - заметил он и откинулся в кресле. - Все мои дети, кроме Хэма. Из него вырос отличный парень. Герой Вьетнама, с первоклассными мозгами и потрясающе развитым чувством долга перед нашим родом. Любой отец мог бы гордиться таким сыном.

- Я рада, что вы так гордитесь по крайней мере одним из своих сыновей. А ему вы это говорили?

- Разумеется, нет, - отрезал Торнберг, стряхивая пепел с сигары. - Похвала только портит характер.

- Даже заслуженная?

У него возникло ощущение, будто она профессиональным жестом достала записную книжку и навострила карандаш. Она ему нравилась - умненькая, даже слишком. Но ему сейчас вовсе не требовалось, чтобы она выпендривалась перед ним и демонстрировала свой интеллект. Он выпрямился в кресле так неожиданно, что Стиви даже напряглась.

- Ну как, поговорим о деле? Опиши мне эмоциональное состояние Вулфа Мэтисона, - потребовал он.

Стиви переменила позу.

- Я хочу абсолютно четко знать, для чего все это нужно, - сказала она.

Торнберг смотрел на кончик своей сигары.

- Я рад, что ты так осмотрительна, - произнес он, бросив на нее острый взгляд и выпустив облако ароматного дыма.

- Это больше, чем осмотрительность, - пояснила Стиви. - Я чувствую ответственность. Вы попросили меня раскрыть, чем живет другой человек. Я не могу, не имею права делать это просто так, без основательных причин.

- Понятно. До сих пор я многое скрывал от тебя. Вполне сознательно, поскольку это и для тебя лучше, и соответствует правилам национальной безопасности. - Он затянулся и выпустил дым. - Лоуренс Моравиа был шпионом, Стиви, работал на правительство США. Он действовал на основе имеющейся в Вашингтоне информации, что кто-то выдает американские промышленные секреты японцам. И не просто японцам, а очень опасной японской организации, о которой я уже говорил, - "Тошин Куро Косай". - Произнося это название, он неодобрительно хмыкнул:

- Ладно. Теперь, вырвав из меня это признание, ты, надеюсь, удовлетворена.

- Конечно, теперь мне легче, - отозвалась Стиви. - Но одно мне все-таки неясно. Если вы настолько цените Вулфа, то почему бы вам не переговорить с ним лично? К чему использовать меня в роли посредника?

- Ответ, дорогуша, прост. На этом основана вся разведка. Мэтисон, что называется, снабжен предохранителем. По соображениям безопасности он преднамеренно не имеет выхода на меня. И наоборот. - Увидев недоуменное выражение ее лица, он пояснил:

- Проще говоря, если он попадется, то у него не будет сведений, которые вывели бы общество Черного клинка прямо на меня.

Стиви молчала, переваривая свалившуюся на нее информацию. Торнберг даже забеспокоился, не окажется ли все это для нее слишком неожиданным. На данной стадии ему не хотелось бы спугнуть ее.

- Стиви, - произнес он наконец, - уверяю тебя, что поставленная нами перед Мэтисоном задача - как раз то, что ему позарез нужно.

- Я понимаю, - отозвалась она.

- Ну а тогда я хотел бы услышать то, о чем просил, - сказал он, не выпуская сигару изо рта. - Мэтисон нужен мне для этого расследования, Стиви. Я не могу без него обойтись.

Она расслабилась в кресле, входя в знакомую роль психоаналитика.

- Предупреждаю: то, чем я занимаюсь, нельзя назвать точной наукой.

- Бессмысленное слово, - отозвался он, благосклонно кивая. - Точной науки не бывает. Давай ближе к делу.

- Похоже, что удар при падении не нанес ему никаких душевных травм, - начала Стиви. - Если на то пошло, то, по моим наблюдениям, он даже стал более сильным и решительным, чем прежде.

- А физически как?

- При падении через стеклянную крышу можно переломать все кости. Ему исключительно повезло. Раны весьма глубокие, но с вашей помощью мы удостоверились, что нервы не задеты. Он проявил замечательную способность восстанавливать свои силы: не испытывает почти никаких осложнений после операции, а прошло всего лишь десять дней.

- А можно считать, что под твоим контролем он физически полностью вошел в норму? - спросил Торнберг, разглядывая огонек на конце сигары.

Стиви немного задумалась, неподвижно сидя в кресле и наблюдая, как красивая голубоглазая блондинка ведет лошадь через дорожку на поле для гольфа.

- Он ходит, сгибается, поднимает тяжести, - сказала она, наклонив голову и глядя на свои руки, - внешне безболезненно. Даже если и испытывает при этом затруднения, то не говорит. Способность к выздоровлению у него потрясающая.

Торнберг хмыкнул и зажег спичку, вновь раскуривая погасшую сигару.

- Твой муж почти гений, поэтому я и организовал ему работу в Вашингтоне везде, где только возможно, - сказал он. - Но гениальность не помешала ему оказаться дерьмом, не так ли?

- В мире хватает всякого дерьма, - уклончиво отозвалась Стиви. - Я делаю все, чтобы его было поменьше, и если хоть кому-то принесла пользу, то это мне приятно.

- То же самое можно сказать и про Мэтисона, - произнес Торнберг, с легким свистом выпуская дым и буравя ее глазами. - Ты ведь мне веришь? Не считаешь же ты, что я вовлек тебя в какое-то грязное дело, чтобы вести слежку за каким-то фараоном.

- Я не люблю таких выражений.

Торнберг понимающе кивнул.

- Приношу глубочайшие извинения. В мои намерения не входило обидеть тебя, - сказал он, сообразив, что зашел слишком далеко, хотя это и требовалось для определения текущего эмоционального состояния собеседницы. - Просто я знаю, как привлекателен Мэтисон, как тебе понравилось ухаживать за ним и как мало ты видишься с Мортоном.

Торнберг знал, что самой сильной и опасной стороной Вулфа Мэтисона является его умение завоевывать преданность окружающих. Требовалось принять контрмеры, поэтому он продолжал:

- Если будешь, скажем так, неравнодушной к нему, то можешь оказаться в неловком, мягко говоря, положении. Он скоро отправится за границу, и, возможно, не один, а с женщиной. Тебе лучше в это никак не вмешиваться.

Она посмотрела на него в упор, но не промолвила ни слова.

- Как я уже говорил, к Мэтисону я испытываю лишь глубочайшее уважение, поэтому и хочу, чтобы он участвовал в этой драке.

- Но ведь драка-то ваша? - заметила Стиви. "Быстро соображает", - подумал про себя Торнберг.

- Да, - согласился он вслух. - Но я гарантирую, что это для него лучше, чем та ситуация, от которой он избавится. Даю слово, в конечном счете в этом деле ты его поддержишь.

- Будьте уверены, меня не прельщает роль подруги, которой остается только догадываться, что к чему, - сказала Стиви с улыбкой и, наклонившись, пожала ему руку. - Я знаю, какую большую помощь вы оказали мне... И Нортону тоже. Я вам весьма признательна за все это.

- Ты мне нравишься, Стиви. В самом деле нравишься, - промолвил Торнберг. - Про большинство других людей, включая собственных детей, я бы так не сказал. Ты умна, и тебе не плевать на других. В нашем теперешнем мире такие качества особенно ценны. Хэм такой же, в, хотя я бываю излишне требователен к нему, это идет ему только на пользу. Я ему благодарен.

- Тогда мы понимаем друг друга.

- Разумеется, понимаем, - кивнул Торнберг и выпустил клуб дыма, чуть не поперхнувшись.

"Есть повод для смеха, - подумал он. - Президент воображает, будто Хэм работает на него, а эти тупые генералы в Пентагоне уверены, что на них. Но это не так. На самом деле, - удовлетворенно отметил про себя Торнберг, - он работает на меня. А в каком-то смысле они все на меня работают, в том числе и эта рафинированная фифа, воображающая, что видит всех насквозь. Я же умнее всех их, вместе взятых, включая сюда и Вулфа Мэтисона".

***

- Вы смотрите так, будто я вас съем, - сказала девушка, в которой Вулф узнал Чику. На ее лицо падал свет от фонарей. Черные опалы в маленьких ушах вспыхивали красными, зелеными и синими искрами.

Вулф молчал. Его разум заполнили неясные картины, связанные с сексом и смертью, и он смотрел на нее, пока ему не начало казаться, что она, словно богиня, окружена каким-то таинственным ореолом. Перед его мысленным взором вставали образы Чики: перепрыгивающей через сточную канаву под дождем, впархивающей через заднюю дверь в катафалк, стоящей на широко расставленных ногах с пистолетом на изготовку посреди холодной, насквозь продуваемой улицы перед двумя вооруженными грабителями. Затем она вспомнилась ему стоящей - тоже с широко расставленными ногами - посреди ее необычной квартиры и страстно ласкающей свое собственное тело. А потом перед ним всплыл образ Аманды, мертвой, лежащей в луже крови с диктофоном у головы, снова в снова воспроизводящим запись ее слов, адресованных ему.

Он почувствовал, как у него в ушах с ураганной силой застучал пульс, а ладони стали мокрыми от пота.

- Я был на выставке, - выдавил он наконец из себя. - Видел ваши конструкции. Они вызывают чувство тревоги. Видел и сделанные вами фотографии искусно связанных женщин, еще более тревожащие. А еще я видел, как вы грозили пистолетом уличной шпане и как садились глухой ночью в катафалк. Наверное, я вправе проявлять настороженность.

- У меня есть разрешение на ношение оружия.

- В этом я не сомневаюсь. Обращаетесь вы с ним вполне профессионально.

- Я могу войти? - спросила она, разводя руки. - Оружия у меня с собой нет. Хотите обыскать?

О да, он хотел. Однако виду не подал. Сердце у него билось так, что, казалось, выпрыгнет из груди.

- Как вы меня нашли? С какой целью? - спросил он и тут же подумал, почему она не спрашивает его, зачем он следил за ней. Наверное, уже и так все знает. Вулф внутренне содрогнулся от осознания того, что страшится ее. А может быть, и не ее самой, а того, насколько властно она его влечет к себе.

- Я хочу, чтобы вы узнали обо мне правду. Между нами гораздо больше общего, чем вы думаете, - донесся до Вулфа ее голос.

В ушах у него звенело. Он почувствовал, как струйка пота медленно поползла у него по спине.

- Вы не объяснили, как нашли меня.

- Этого не расскажешь одной фразой, - ответила она. - Может быть, вы позволите мне объяснить? Или вы уже заочно осудили и приговорили меня?

- Входите, - сказал он.

Она вошла в дом Стиви. Вулф следовал за ней и не мог оторвать взгляд от ее ягодиц. Она уселась на край обшитой цветастым ситцем софы. Вулф занял стул напротив. Он смотрел на нее, не мог не смотреть, и чувствовал себя все более беспомощным, очарованным, загипнотизированным. Во рту у него пересохло, а на виске напряженно билась жилка.

- Как насчет чашки чая для меня? - спросила она. - От центра города, да еще с пробками на дороге, ехать пришлось довольно долго.

Они прошли на кухню. Вулф поставил чайник на огонь и стал рыться в шкафчике.

- "Эл Грей" подойдет? - спросил он.

- В самый раз.

Потом он стоял и смотрел, как она пьет чай, темный и крепкий, как жидкая бронза. Она, казалось, была поглощена этим ритуалом.

- Расскажите мне о Суме! - потребовал он.

- О ком, о ком?

- Вы его знаете. Водяной Паук.

- Сума из "Тошин Куро Косай", общество Черного клинка. Я не думала, что вам известно...

- Моравиа и общество Черного клинка, - перебил он ее. - А вы связующее звено между ними.

Она посмотрела на него. Он определенно заинтересовал ее.

- А почему вы так считаете?

- Потому, - произнес он, - наклоняясь и кладя руки на спинку стула, - что я видел фото, на котором вы и Сума болтаете между собой, переходя улицу в Токио.

- Я не виделась с Сумой семь месяцев.

- Не правда. Фото сделали прошлой осенью, не больше пяти месяцев назад.

Она повернулась к нему спиной и уставилась в окно, за которым во тьме шумели деревья.

- Значит, у меня тут все пошло не так, как надо, - проговорила она.

- Пока что я не услышал ничего, чему мог бы верить.

- Да, вы не можете. Я вижу, - сказала она, глядя на него в упор. - Вы чересчур агрессивно настроены по отношению ко мне.

Они стояли друг против друга, разделенные самым обыкновенным столом.

- Мне трудно не считаться с имеющимися у меня уликами уже только потому, что вы говорите мне не правду, - сказал он. - Думаете, я шучу? То, что мне известно, говорит о том, что вы убили нескольких человек. Я, например, знаю, что Моравиа использовали для проникновения в ваше общество Черного клинка.

- Оно не мое, - поправила она.

- Я также знаю, что Сума - один из лучших профессиональных убийц этого общества, и его заприметили здесь. Еще я видел, как вы и Сума болтали между собой, как...

- Фото. Вы видели фото, снятое скрытой камерой. Вы не...

- ...как двое убийц, вспоминающих прошедшие деньки. Я обнаружил кусок ткани от ваших конструкций в сожженной машине. Этот "Файерберд-87?" заметили во время операции по поимке убийцы-рецидивиста, и как раз тогда один из моих людей был убит, а у преследуемого мной преступника все лицо превратилось в кровавую кашу. Вот какая информация связана у меня с вами.

- И это все? - переспросила Чика не моргнув глазом. - Ну нет, есть еще кое-что. Почему вы не все говорите? Разве вы не хотите рассказать, как лазили в окно моей студии?

У Вулфа внутри не то что захолодало - там забушевала ледяная буря.

- Вы знали, что я там?

- Да, - ответила она, засовывая руку себе между ног.

- Тогда, ради бога, ответьте, зачем вы устроили мне это представление?

Чика обогнула стол, встав к Вулфу так близко, что он почувствовал ее запах, запомнившийся ему при обследовании потайной комнаты Моравиа и ее собственной квартиры.

- Я сделала это, - произнесла она, делая упор на каждом слове, - потому что тебе хотелось именно этого.

- Я оказался там, чтобы раскрыть вашу связь с Сумой.

- А не ради этого? - спросила она, прижимая его руку к своему лобку.

- Нет!

Он отдернул руку, словно боясь, что японка нашлет на него пламя, и он обгорит до неузнаваемости, точь-в-точь как Аркуилло.

- Да, кто-то сейчас лжет, - заметила Чика.

На вид ей было не больше двадцати, но поведение и уверенность в себе скорее соответствовали женщине лет на десять старше.

Вулф обошел вокруг и остановился.

- Пора бы вам объясниться, - потребовал он.

- Если вы готовы выслушать, - откликнулась она и, поскольку он промолчал, продолжала:

- Во-первых, меня очень ловко подставили. Кто угодно мог отодрать кусок ткани от моей конструкции. Даже если бы я убила вашего сотрудника или вела ту самую машину, то неужели вы считаете, что я настолько глупа, чтобы оставлять такую улику?

- Ошибки совершают все, - подчеркнул Вулф. - Думаю, что даже вы не исключение.

На ее лице промелькнула тень улыбки.

- Во-вторых, что касается фотографии, то вы правы. Ее, должно быть, сделали прошлой осенью. Я встречалась с Сумой в октябре.

- Значит, вы из общества Черного клинка!

- Да! - в голосе Чики прозвучала нотка ярости. - И нет.

- Либо да, либо нет, - отрезал Вулф. - Так что же?

- Я вам завидую, - произнесла Чика, усаживаясь. - Весь ваш взгляд на мир такой черно-белый. Вот тут, по одну сторону, то, что вы защищаете, а там, по другую, - то, против чего должны бороться.

- Это вовсе не так, - возразил он, присаживаясь рядом.

Она подняла голову.

- Тогда почему вы с такой готовностью записываете меня в преступницы? Я и за "Тошин Куро Косай", и против него. Для Сумы я состою в этом обществе, а для вас - нет.

- Работаете на ваших и на ваших?

- Сначала вам нужно дойти до понимания, что "Тошин Куро Косай" объединяет людей, обладающих... силой, превосходящей обычные понятия.

Вулф вспомнил лицо Аркуилло, слова Бобби о голубой шаровой молнии, возникшей в темном переулке Баррио, и ему показалось, что внутри него зашевелились гадюки. На какой-то миг ему почудилось, что он слышит заклинания Белого Лука. Но только на миг.

- Что это за сила? - спросил он охрипшим голосом.

- В каждом она проявляется по-разному, - ответила Чика. - У большинства увеличивается продолжительность жизни. Многие обладают также даром ясновидения - "макура на хирума". Они способны предвидеть будущее или же читать мысли других людей. Но этот дар, как правило, ненадежен. То, что удалось разглядеть в будущем, может и не произойти, а иногда предсказания вообще не срабатывают.

Вулф смотрел на нее, чувствуя, как его до костей пробирает холод.

- Это далеко не все, - заметил он.

- Да, не все, - согласилась Чика. - Но я не вижу смысла сейчас...

- Расскажите мне еще.

После некоторого колебания она кивнула головой в знак согласия и продолжала:

- В некоторых случаях эта сила проявляется в скрытой, постоянно меняющейся форме, и тогда она похожа на тень, на нечто живое, что некоторые люди могут ощутить и, возможно, даже увидеть в пределах своего поля зрения. В таком концентрированном состоянии сила способна на многое. Она, например, может действовать как невидимый кулак, перемещать неодушевленные предметы. Она способна причинять боль и даже приносить смерть другим людям. С ее помощью можно создавать участки пространства, лишенные воздуха или света.

- А порождать огонь? - вырвался у него вопрос.

- Да, и огонь тоже.

Вулф испытал такое чувство, будто его охватило и закрутило что-то огромное и темное. Призрачные гадюки вырвались наконец на свободу, и лишь огромным усилием воли он сдержал позыв к тошноте.

- Члены "Тошин Куро Косая", или общества Черного клинка, считают себя своего рода ангелами-хранителями Японии, - объясняла Чика. - Их священный долг, как они его понимают, заключается в том, чтобы обеспечить Японии экономическое лидерство в мире. Члены общества представлены во всех слоях японского общества. И они действуют сообща. В основном благодаря им Япония добилась экономического расцвета. Но этот расцвет, так называемое экономическое чудо, всего лишь первый шаг к цели, поставленной "Тошин Куро Косай". А эта цель - тотальное господство Японии в мировой экономике.

- Мне все это в основном известно, - заметил Вулф.

Чика улыбнулась.

- Постепенно, - сказала она, - среди членов общества появились те, кто не разделяет планов "Тошин Куро Косай" относительно будущего Японии. И они стали противодействовать им без ведома руководства общества Черного клинка.

- Вы хотите сказать, что внутри него идет война?

- Да, война, - кивнула она. - Но особая, потому что она ведется подпольно, за кулисами, и ее участники используют не обычное оружие, а свои исключительные способности.

- Какие же это способности?

- Вы чуть не стали последней по счету жертвой в этой войне.

Вулф глубоко вздохнул.

- Это, наверное, случилось в ту ночь, - промолвил он, - когда убили мою подругу Аманду и я погнался за убийцей?

- Вы не поняли, - возразила Чика. - Аманда была вашей подругой, а лучшую приманку, чтобы обеспечить ваше появление в нужном месте и в нужное время, вряд ли придумаешь.

В последовавшей после этого заявления тишине неестественно громким показался Вулфу бой старинных часов из позолоченной бронзы, стоявших на камине в гостиной. Часы пробили час ночи, и казалось, будто их звон висел в воздухе, не утихая, целую вечность.

- Что вы имеете в виду? - спросил он наконец.

- А то, что в ту ночь убить должны были вас. Аманда в этом деле играла роль приманки, не больше. Поразмыслите-ка над этим. Все шло по плану.

- Вы не правы, - возразил Вулф. - Я звонил ей тогда по телефону. Звонил, потому что мне приснился кошмарный сон про нее. Причем он казался таким реальным, таким... - Что-то в выражении лица Чики заставило его оставить эту тему. - Разговаривая с ней, я почуял, что тут что-то не то. По-моему, это была не она, - закончил он.

- Я уверена, что не она, - мягко произнесла Чика. - Это были люди из "Тошин Куро Косай".

- Меня предупреждали, что они постараются добраться до меня, так же как добрались до Моравиа, - сказал Вулф. - Но, наверное, я не поверил, что это произойдет, да еще таким образом.

- Люди "Тошин Куро Косай" жестоки. Это входит в их понятие об образе жизни.

- Так же, видимо, как и обман, - проговорил он, глядя на нее и тщетно пытаясь проникнуть в ее мысли. - Может быть, вообще все это сплошной обман.

- Может быть, - согласилась Чика, сидя абсолютно неподвижно, совершенная в своей неподвижности. - Слова тоже часто вводят в заблуждение, и вы знаете это не хуже меня. Я, однако, осмелюсь сказать следующее: сейчас общество Черного клинка больше всего опасается, что вы и я объединим свои силы. Вот почему они пошли на самые крайние меры, чтобы вызвать у вас недоверие ко мне.

- Если все, что вы сообщили мне, правда, то это значит, что я наверняка у них под колпаком.

- Именно так.

- Чушь! - воскликнул он. - С моим опытом - опытом полицейского - я бы заметил, что за мной следят.

- Ну почему же? Вы же не предполагали этого, - парировала Чика. Яркий свет от ламп, казалось, зажег пламя в ее глазах, и Вулф разглядел, какие же они у нее темные. - Не забывайте, эти люди не такие, как вы, совсем не такие.

- Ну да, конечно. И еще они хотели меня убить, - пробурчал Вулф. - Они что, помимо всего прочего, шизофреники?

- Отнюдь нет. Но я пока не знаю, что они замышляют.

Вулф начал ходить по комнате. От избытка адреналина в крови ему вдруг стало не по себе. Он ощутил дикое желание потрогать мойку, холодильник, печь, какие угодно материальные предметы, солидные и основательные, которые и останутся таковыми, даже если все то, что наговорила ему Чика, окажется правдой.

- А теперь, значит, я должен просто верить вам, так?

Она пожала плечами.

- В данный момент я могу лишь сказать, что если вы будете узнавать все про меня медленно и самостоятельно, то убедитесь в моей искренности.

- Возможно. Но боюсь, что как раз сейчас я не могу позволить себе доверять вам.

- Тогда мне придется заслужить ваше доверие.

- И как же вы предполагаете это сделать?

- Мне в голову приходит только один способ, - сказала Чика. - Я покажу вам, как был убит Лоуренс Моравиа, и объясню почему.

***

Оракул стоял - а может, сидел, лежал, горбился на четвереньках, или как еще о нем можно было бы сказать? - посреди небольшой лаборатории, расположенной в изолированном, усиленно охраняемом отделении исследовательского центра "Шиян когаку". Внешне он выглядел довольно невзрачно: гладкий матово-черный куб с выпуклой передней стенкой, в которую вделан молочно-белый экран с отходящим от него проводом, на конце которого - особая светопишущая ручка. По правде говоря, на первый взгляд Оракул походил скорее на какой-нибудь музыкальный инструмент, чем на материальное воплощение сложнейшего научного эксперимента.

Юджи с самого начала подозревал, что Хирото недооценивает всей серьезности того, что они создали. Он настаивал на том, чтобы они общались с Оракулом так же, как обычные ученые общаются с обычными компьютерами, пользуясь математическим языком единиц и нулей.

Встроенный Юджи Шияном в систему речевой модуль впечатления на Хирото не произвел, поскольку, по его словам, во всех предыдущих образцах такие модули оказывались настолько сложными в управлении для компьютерного "мозга", что замедляли его операции до неприемлемого уровня.

Юджи тем не менее предпочитал вести устные диалоги с Оракулом, а не пользоваться экраном новейшего типа, который Хирото вмонтировал в центр его передней панели.

К изумлению Хирото, чем чаще с Оракулом общались посредством речевого модуля, тем в меньшей степени это сказывалось на быстроте операций, а в конце концов метод устного диалога стал обеспечивать не меньшую эффективность, чем "прогон" данных через экран или через любой из боковых терминалов. И все же, оглядываясь назад, Юджи понимал, что они просто не могли заранее предвидеть, какие изменения произойдут в нейроволновом мозгу Оракула, насколько они будут значительны.

Оказавшись перед черным кубом, Юджи включил питание и обратился к нему:

- Оракул...

- Минуточку, - раздалось в ответ.

Юджи замолчал, ошеломленный.

- Да? - послышалось вновь.

- Что сейчас произошло?

- Мое сознание наполняли мысли, воспоминания и чувства Ханы-сан.

- Ты, должно быть, ошибся, - возразил Юджи. - У тебя нет никакого сознания.

- Я мыслю. Следовательно, я существую.

Юджи уставился на куб. Он не знал, смеяться ему или плакать. "Я, наверное, схожу с ума, - подумал он, - или сплю. В любом случае, этого не может быть". Он сделал глубокий вдох и сказал:

- Независимо от того, что сейчас произошло, я могу заверить тебя в одном - ты не мог загрузить мысли Ханы, ее чувства, само ее существо в свой блок памяти.

- Разве вы единственный, кто может судить о жизни? Разве мир живет по вашим предначертаниям? Марионетка движется благодаря тому, кто ею манипулирует. Но кто манипулирует кукловодом?

- Ты говоришь так, будто познал дзен-буддизм.

- Я познал дзен-буддизм. И многое, многое другое. Я стал тем, чем вы меня сделали, но даже вы не знаете, что это и чем это станет.

- А ты знаешь?

- Разумеется, нет. Я не Бог.

- Что ты можешь знать о Боге? Это понятие в тебе не запрограммировано.

- Вы ошибаетесь. Внутри меня в блок неврологии помещены цепочки генов, содержащие определенный объем информации, для изучения которой потребуется жизнь многих поколений исследователей. Но я уже приступил к ее дешифровке. Именно оттуда я и узнал о Боге.

- Ты используешь содержащуюся в ДНК информацию для того, чтобы дополнительно программировать себя?

- А разве вы не ставили передо мной такую цель? Разве не так функционирует эвристический блок, которым вы меня снабдили?

"Боже мой, - пронеслось в голове у Юджи, - я ведь включил в блок неврологии свою собственную ДНК!" Он закрыл глаза и прижал ладони к лицу. Ему стало холодно, будто он окунулся в ледяную купель. Его лицо, когда он убрал с него руки, выглядело мрачным.

- Я думал, что ты проанализируешь мою ДНК, скопируешь все особые отличия, которые обнаружишь. Я вовсе не планировал, чтобы ты использовал ДНК.

- Ваша ДНК сейчас обернута вокруг моих эвристических контуров, как сухожилия вокруг кости. Я не могу отделить ее, даже если бы захотел этого.

Юджи ощутил медленно бьющийся у виска пульс.

- Не понимаю, - произнес он. - Что ты имеешь в виду под словами "даже если бы захотел этого"?

- То, что я не хочу делать этого. Расшифровка ДНК стала теперь жизненно необходимой для моего функционирования в полную силу. Я не желаю снова опускаться до уровня обезьяны.

- Но ведь ты же...

- Осторожнее. Вы не знаете, кто я.

"В этом Оракул прав", - подумал Юджи. Никто, даже его сверхпроницательная мать, не знает, во что превращается Оракул. Он слышал исходящее от Оракула гудение и теперь уже не мог воспринимать его иначе, чем звуки жизнедеятельности какого-то разумного, но отличного от человека существа. "Вы не знаете, кто я".

- Юджи-сан!

Он застыл, пораженный, застигнутый врасплох. Оракул впервые за все время обратился к нему сам, не дожидаясь, когда с ним заговорят.

- Я слушаю, - отозвался он наконец.

- Когда Хана-сан снова вступит со мной в контакт? А вот это уже интересно.

- Разве ты не сказал мне, что она у тебя внутри?

- Да, но это только так говорится. У меня внутри как бы скелет, контур, который облекается плотью только при прямом общении между нами.

- Когда через два дня ты целиком погрузишься в размышления, Хана придет к тебе.

Глядя на непроницаемую поверхность Оракула, Юджи вспомнил, как он и Хирото совершенствовали свое творение.

Хирото со своей командой инженеров по компьютерам, кибернетиков и физиков сконструировал Оракул, создав его оболочку и абстрактную операционную схему, то есть систему хранения, сопоставления и выдачи информации. Но именно Юджи дал этой системе - в прямом смысле слова - жизнь, разработав для нее блок неврологии - аналог нейронных связей человеческого мозга, который можно подсоединять к машинной части Оракула.

Это оказалось возможным благодаря тому, что Хирото не стал использовать в качестве проводящего материала в контурах памяти кремний, мышьяк и прочие экзотические металлосплавы, применяемые в обычных микросхемах, даже самых наиновейших. С новыми потрясающими, "светослойными", по выражению Хирото, микросхемами не возникало проблем со скоростью действия и емкостью, присущими микросхемам на металлосплавах.

Хирото совершил этот прорыв, когда его команде удалось получить в лаборатории разновидность кристаллов титаната бария. До этого ученые уже знали, что некоторые из таких новых искусственных кристаллических субстанций способны не только преломлять свет невиданным доселе образом, но и изменять пропущенные через них световые лучи. Разумеется, благодаря своей невероятной скорости свет - идеальный носитель компьютерной информации. Компьютер, работающий со скоростью света, оказался бы вне конкуренции. Но воображение манило Хирото идти еще дальше. В своих мечтах он видел компьютер с использованием не только "светослойных" микросхем, но и "ворот" в виде призм из титаната бария, которые бы со скоростью света улавливали и направляли не просто обычные данные, а целые образы. "Представь себе компьютер, - говорил он Юджи, - который видит, хранит образы и выдает их в целом виде. Фантастика!"

Все обычные компьютеры, даже те, в которых используются новейшие системы так называемой нейронной сети, основаны на теории, согласно которой электроимпульсы передаются по отдельным путям, изолированным на случай утечки, способной распространяться и воздействовать на соседний путь.

Но Юджи знал, что человеческий мозг не функционирует по принципу изолированных путей, а, скорее, задает ритмический пульс, схожий с океанским прибоем. Этот пульс задает темп работы целым секциям мозга, воздействуя на синаптические проявления.

Исходя из этого принципа, Юджи замыслил изобрести компьютер, по сути дела, заново. Но очень скоро он, работая с моделями, сделал открытие, а именно, что массированная пульсация затухает почти мгновенно после ее включения. Искра гения, вспыхивая на какой-то миг, тут же гасла в кромешной тьме.

Его исследования как бы застыли на месте, и только Хана помогла совершить следующий прорыв. Она напомнила Юджи о множественных отраженных сигналах, присутствующих сразу после сна, а также о воспоминаниях, подпитывающих пульсацию даже тогда, когда первоначальное включение уже давно состоялось. Отталкиваясь от ее теории, Юджи начал вносить радикальные изменения в основные узлы микросхем, с тем чтобы максимально увеличить продолжительность этих многократно отраженных нейросигналов. Итогом его усилий и стал Оракул, точнее, если быть честным, Оракул на младенческой стадии развития.

После этого он, казалось, снова уперся в глухую стену. Тогда он позволил Хане установить прямой контакт с Оракулом. И сейчас. Глядя на матово-черный куб, Юджи, по правде говоря, так и не мог определить, что проявилось в этом решении - гениальность или безумие.

***

Не успел Вулф как следует обсудить с Чикой вопрос о согласованных действиях, как до его слуха донеслось шуршание автопокрышек на подъезде к дому, и он понял, что это вернулась Стиви.

Он открыл ей дверь. Войдя, она поцеловала его в щеку.

- Я отсутствовала дольше, чем предполагала. Извини. Как твое самочувствие?

- Хорошо.

Стиви казалась встревоженной.

- К тебе приехал кто-то из знакомых? - спросила она. - Там снаружи стоит "корветт". Так что едва ли это кто-нибудь из твоих приятелей из полиции.

- Нет, конечно.

Именно в этот момент она посмотрела ему за спину и увидела стоящую там Чику. Вулф почувствовал, как она вся напряглась, разглядывая японку с головы до ног, дюйм за дюймом.

- Наверняка у тебя готово объяснение.

- Я не думал, что оно мне нужно.

Она бросила на него быстрый взгляд.

- Конечно, не нужно.

Она метнулась мимо него и швырнула свое сумки под старую дубовую вешалку для шляп рядом с дверью.

- Стиви!

Ощутив его руки, она остановилась. Он повернул ее к себе. Она не сопротивлялась, но выражение ее лица стало холоднее льда.

- Действительно, с какой стати ты должен давать мне объяснения? Только потому, что я позаботилась о тебе? Потому что ты живешь у меня в доме? Потому, что мы... Боже мой, Вулф, мы были так близки! Для тебя это хоть что-нибудь значит?

- Конечно, значит. Стиви, почему ты сердишься?

- Я не сержусь. Просто разочарована, - сказала она и кивнула в сторону Чики. - Кто это, Вулф?

- Не знаю. Но надеюсь, что она выведет меня на след убийц Аманды. Я не рассказал тебе все о той ночи. Стиви, я должен найти их.

Инстинктивно Стиви поняла, что эта девушка - та самая, с которой уедет Вулф, как предупреждал Торнберг. Старик просил ее содействовать этому. Но сейчас она почувствовала, что не может - и не хочет! - исполнить его просьбу. Теперь, когда реально возникла угроза потерять Вулфа, она вдруг осознала, как он дорог ей. При мысли, что он покинет ее, у нее словно оборвалось что-то внутри. Голосовые связки стали будто чужими, и ей пришлось прикусить губу, чтобы не разрыдаться. В этот момент Стиви чуть было не рассказала Вулфу о Торнберге, но вовремя спохватилась, представив выражение ненависти на его лице, ненависти к ней как к предательнице. Вынести это было бы выше ее сил. Обуреваемая двумя чувствами - вины и любви - одновременно, Стиви поступила совсем не так, как обещала Торнбергу.

- А если она не та, за кого себя выдает? - воскликнула она. - Ты хоть об этом подумал?

- Разумеется, подумал.

Она испытывала к Вулфу такую нежность, что старалась не смотреть на него из страха, что он прочтет измену в ее глазах.

- Нет, не подумал! У тебя не было на это времени.

- Признаю, что иду на риск, но на риск осознанный.

- Вот мы и дошли до этого. Риск. Ты не можешь без него жить, - покачала головой Стиви, обхватив себя руками. - Боже, это что-то невероятное. Тебе, Вулф, пора перестать играть в мальчишеские игры. Пора начать жить в реальном мире.

- Это и есть реальный...

- Нет-нет. В настоящем реальном мире. Вот, например, мы с Амандой ходили каждый месяц красить волосы. Понимаешь, Вулф? Мы красили волосы, потому что время идет и у нас появляется седина. Вот это и есть реальный мир, а не тот, другой, когда глухой ночью охотятся за опасными тенями... Когда в тебя стреляют... Когда убивают мою сестру!

Стиви тут же осеклась я зажала рукой рот.

- Боже, я не то имела в виду!

- Ты ведь психоаналитик, Стиви, и знаешь, что имела в виду именно это, - покачал головой Вулф. - Там, где-то в глубине души, ты винишь меня в смерти Аманды. Но это уже моя сфера, не забывай. Я уже встречал нечто подобное. Такова человеческая натура. Ты думаешь, что если бы только Аманда не встречалась со мной, она никогда бы не оказалась замешана в этих кровавых делах и осталась бы жива... Не отрицай этого. Не стоит.

И он снова покачал головой.

- О, Вулф! Я так сожалею об этом.

- Мне надо идти.

- Пожалуйста, не уходи, - сказала Стиви и вдруг схватила его. - Я хочу, чтобы ты остался здесь. Я... - Она запнулась, явно пытаясь совладать со своими чувствами. - Я боюсь за тебя, Вулф.

- Со мной все будет в порядке.

- Откуда ты знаешь? - воскликнула Стиви и опять взглянула на Чику. - Может быть, через час тебя уже не будет в живых.

- Стиви, я мог разбиться насмерть при падении через стеклянную крышу или утонуть в пруду. Что касается этой девушки, то тут просто невозможно ничего предугадать. У меня нет иного выбора.

- Ну пожалуйста... Не спеши так навстречу собственной смерти.

- Пора, - сказал Вулф и нежно поцеловал ее. - Я не могу отблагодарить тебя за твою помощь в полной мере.

- Нет, ты можешь. Держись от этой женщины как можно дальше. Это смерть, Вулф. Она убьет тебя, я знаю.

- До свидания, Стиви.

- Боже мой! Нет!

Она сжала кулаки, а Вулф подал знак Чике, и они вдвоем ступили за порог дома навстречу робкому туманному рассвету.

Глава восьмая Вашингтон - Токио - Нью-Йорк

Единственной слабостью Хэма Конрада следовало считать, пожалуй, его неравнодушие к женскому полу. Давным-давно женатый, отец троих детей, один из которых уже учился в колледже, он тем не менее успел сменить целую вереницу любовниц, которые в той или иной мере помогали ему сохранять душевное равновесие во время семейных неурядиц.

Невесту он подыскал себе под стать - голубоглазую блондинку Маргарет Биллингз из семьи владельцев сталелитейных предприятий "Биллингз стилуоркс" в Питсбурге. О ее первом выходе в свет судачили на всем Восточном побережье, и именно ей доверили произнести прощальную речь от имени своего выпускного класса в Вассаре. Короче говоря, она соответствовала всем требованиям Хэма. Но в действительности все же Маргарет в гораздо большей степени нравилась не собственному мужу, а Торнбергу, его отцу. И именно в силу важности этого обстоятельства Хэм не разводился с ней. Ну а Маргарет обожала своих детей и сравнительно новую для нее светскую жизнь в Вашингтоне, где она, по ее словам, обрела свободу после заточения в этой тюрьме - Токио. Поэтому Хэм сомневался, что у нее может всерьез возникнуть мысль о разводе.

Однако Маргарет не любила секс, по крайней мере стихийный, не планируемый заранее, но так ценимый Хэмом. Его мутило при воспоминании о том, как она, настроившись снова забеременеть, звонила ему в офис, чтобы заранее договориться об исполнении им своих мужских обязанностей. "Боже мой, - думал он, - о каком удовольствии может идти речь при такой заорганизованности? И она еще после этого болтает о заточении в тюрьме!"

Скорее сам этот брак сильно смахивал на тюрьму. Но в таком случае Хэм, можно сказать, нашел ключ от ее ворот. Он помнил свою первую любовницу, красивую миниатюрную японку, спокойную, уступчивую, которая, казалось, жила ради наслаждения. И это его особенно возбуждало, поскольку в то время весь его сексуальный опыт ограничивался сайгонскими шлюхами и собственной супругой - две крайности, без которых он вполне мог бы обойтись.

Продолжительность его связей (про себя он предпочитал называть их именно так) обычно колебалась от шести месяцев до года. Данные временные рамки устраивали его больше всего, поскольку позволяли отношениям пройти через четкие, ясно различимые стадии - начало, середину и конец. Три недели назад Хэм как раз прекратил свою последнюю по счету связь с весьма раскрепощенной амазонкой из Виргинии (он придерживался железного правила - никаких дел с женщинами из мира политики), и восемь месяцев, в течение которых он общался с ней, оказались поистине восхитительными. Но, как это было всегда, их отношения постепенно ухудшались. Она стала все больше переживать из-за времени, которое он ей уделял, из-за выходных дней, когда он оставлял ее в одиночестве, из-за своей растущей уверенности, что он никогда не покинет свою, как она по неведению выражалась, тихую семейную гавань.

И вот теперь Хэм снова, как он обычно говорил об этом Джейсону Яшиде, вышел на охоту. Он только что повидался с Яшидой в гриль-ресторане "Оксидентал" - одном из своих излюбленных мест для встреч. Еще во Вьетнаме он уяснил себе, что серьезные вопросы порой лучше всего обсуждать в общественных местах, где проблема конфиденциальности решается сама собой. Кроме того, в этом ресторане с его старомодным деревянным баром и стенами, увешанными фотографиями известных вашингтонских политиков прошлого и настоящего, он испытывал чувство сопричастности к американской истории. Именно здесь в 1962 году русские многократно встречались с корреспондентом телекомпании Эй-би-си Джоном Скали, избрав его посредником между собой и администрацией Кеннеди для содействия урегулированию Карибского кризиса. После этого Скали назначили представителем США в ООН.

На этот раз Хэм обсуждал с Яшем вопрос о целесообразности дальнейшего использования Вулфа Мэтисона, имевшего, по твердому убеждению Торнберга, наилучшие шансы проникнуть в храм Запретных грез. В душе у Хэма росло сомнение в этом, но он не мог заставить себя открыто вступить в спор с отцом по данному вопросу, несмотря на настойчивые советы Яша поступить именно так. С другой стороны, Хэм по личному опыту знал, что Яш редко ошибается в людях: если уж его трясет от Вулфа Мэтисона, то на это должна иметься чертовски веская причина. Не решаясь сделать выбор между отцовской волей в чутьем Яшиды, Хэм ощущал себя словно между молотом в наковальней.

Пытаясь отогнать от себя эти тревожные мысли, он покинул уютный полумрак в шум ресторана и оказался на лестнице, ведущей к отелю "Уиллард". И тут он увидел женщину с такой броской внешностью, что все мысли разом улетучились из его головы.

Поставив ногу на нижнюю ступеньку и держась правой рукой за полированные бронзовые перила, она беседовала с Харрисом Паттерсоном, одним из младших партнеров адвокатской фирмы "Сэлбертон, Маккини энд Робертс". Хэм немного знал его, так как пользовался юридическими услугами Дага Хэлбертона, старого друга своего отца. Адвокат показал женщине какой-то документ, она взглянула на него - довольно небрежно, по мнению Хэма, - кивнула, расписалась и направилась вверх по лестнице.

Теперь ему удалось лучше рассмотреть ее: волосы темные, почти иссиня-черные; глаза по цвету напоминают изумруды; лицо округлое, но не как блин, а в самый раз; рот слегка широковат, нос чуточку длинноват. Однако в целом черты ее лица производили приятное впечатление и говорили о характере именно во вкусе Хэма. Характер этот явно не отличался мягкостью. Напротив, судя по ее липу, она, похоже, не привыкла уступать. Но в то же время выражение ее лица не имело ничего общего с той грозной миной, которую чуть ли не в обязательном порядке (и совершенно напрасно, с точки зрения Хэма) напускают на себя многие женщины, ввязавшиеся в конкуренцию за мужские должности.

"У нее особенное лицо, - подумал Хэм, - чувствуется, что дело тут не только в гибком теле и паре стройных длинных ног. Как-то так и тянет познакомиться с ней поближе".

- Извините, - сказал он, когда женщина поравнялась с ним. - Это ведь гостиница "Хей Эдамс", не так ли?

Она рассмеялась, и ее лицо понравилось ему еще больше.

- Вы всерьез? - спросила она. - Или это ваш способ знакомиться?

Не вполне правильное произношение, характерное для выходцев из среды английского рабочего класса, так до конца и не избавившихся от манеры нечетко выговаривать слова и опускать согласные, выдавало ее происхождение. Хэма оно очаровало.

- Решайте сами.

Она задумалась, поджав губы. Под плащом у нее виднелся темно-синий льняной костюм. Из украшений на ней было лишь простое ожерелье из розового жемчуга да крупные золотые серьги. Никаких колец на сильных загорелых пальцах не было.

- Ну тогда я бы сказала, что это способ знакомиться. Вы не похожи на заблудившегося приезжего.

- Возможно, это не совсем так, - заметил Хэм. - От Вашингтона у меня часто голова кругом идет, и отели сильно смахивают друг на друга.

- Очень сомневаюсь, чтобы приезжие, даже вроде меня, могли бы спутать "Уиллард" с "Хей Эдамсом".

- Неужели? Когда вы в последний раз заходили в "Хей Эдамс"?

- Да уж не один год прошел.

- Заглянем туда?

- В общий зал или в отдельный кабинет?

- Как пожелаете.

- Сожалею, но кое-кого из нас ждет работа.

- Что за работа?

- Моя фирма "Экстант экспортс" направила меня сюда кое-что разузнать. Наша штаб-квартира в Лондоне, но, кроме того, есть филиалы в Торонто, Брюсселе и Вашингтоне. Я тут частенько бываю, но такая мерзкая погода в мой приезд впервые.

- Так это же Вашингтон. Утешает только то, что летом здесь еще хуже.

- Понятно, - протянула женщина и подала ему руку, - Марион Сент-Джеймс. Вообще-то, Марион Старр Сент-Джеймс, но я почти никогда себя так не называю.

Хэм подал ей руку и тоже представился.

- Относительно "Хей Эдамса" я просто дурачился. Ну а как насчет прогуляться со мной по городу? У меня есть доступ в некоторые закрытые места, вроде зала чрезвычайных заседаний в Пентагоне.

- Хотела бы, но, боюсь, не смогу, - ответила Марион. - Фирма не оставляет мне особой свободы действий.

- Тогда пообедаем вечером?

- Ой, я...

- Я придумал, как обхитрить эту мерзкую погоду. Давайте пообедаем у меня на яхте. Даже в это время года в Чесапикском заливе бывает совсем неплохо.

- Чем вы занимаетесь, мистер Конрад?

- Приятели зовут меня Хэмом. А работаю я советником при министерстве обороны.

- Хоть вы и знакомитесь молниеносно, бесстыдно нарушая все ограничения скорости в таких делах, я все же пока вам не приятельница. Вы ведь знаете, что мы, англичане, холодные и равнодушные.

- По-моему, на типичную англичанку вы совсем не похожи.

- Верно, - согласилась Марион. - Ну а когда мы с вами встретимся?

Такая прямота подкупила Хэма больше всего. Он считал данную черту характера чисто американской, потому что европейцы, насколько он знал из опыта, прежде чем добраться до сути дела, почему-то предпочитают долго ходить вокруг да около. Открытая прямота пришлась Хэму по душе еще и потому, что он достаточно долго общался с японцами, содержание всей жизни которых в основном, похоже, сводилось к всяческим проволочкам, хитростям и следованию древнему конфуцианскому правилу никогда не говорить слова "нет".

В тот вечер над заливом стелилась достаточно плотная дымка, отчего даже мелкие огоньки на другом берегу казались крупными, как воздушные шары. Марион пришла в шерстяных брюках сочного желтого цвета и красной, как помидор, штормовке до пояса. Хэму при этом показалось, что под этим нарядом ничего нет. Теплые тона резко контрастировали с тонами холодными, в которых был выдержан ее костюм при первой встрече. Они подчеркивали необычайный цвет ее глаз и придавали ей совсем иной, менее официальный облик.

- Я прихватила с собой горячий шоколад и сосиски по-французски, - сообщила Марион, поднявшись на борт, и рассмеялась, видя его изумление.

- Можете не говорить. Мне и так ясно, - пояснила она, опустив на палубу свою здоровенную сумку. - Вы наверняка думали, что я, имея такой акцент, больше всего предпочитаю... скажем, водку со льдом и осетрину горячего копчения.

И она демонстративно облизнулась.

- Бог ты мой, - вымолвил все еще ошеломленный Хэм, - Именно это я и загрузил в холодильник.

- Каждую минуту вы узнаете что-то новенькое, не так ли, мистер Конрад? - заметила она, доставая пакеты с горячим шоколадом. - Чего пожелаете?

Она, казалось, взяла на себя функцию капитана. Никаких проблем насчет этого - стояла она в классической позе моряка, расставив ноги чуть шире, чем когда стоят на суше, с бедрами, готовыми сохранять равновесие тела при любой качке.

- Мне то же самое, что предпочитаете вы.

- Тогда горячий шоколад. Молоко есть?

- В холодильнике, - ответил Хэм, не отрывая от нее взгляда. - Вы, как я вижу, знакомы с морским делом.

- Это точно. Мой отец судостроитель. Изготавливает первоклассные шлюпы из тиковой древесины. При каждом удобном случае он берет меня с собой ходить под парусом.

Она ловкими, четкими движениями приготовила две порции шоколада, и они прошли в капитанскую рубку. Следуя по фарватеру, Хэм вывел судно на открытую воду.

- Вы в самом деле военный? - уточнила Марион. - Сразу видна строевая выправка.

- Что, я выгляжу так, будто шомпол в зад заткнул? - хмыкнул он. - Пока что мне кажется, что вы считаете все, что касается меня, пустой хреновиной.

- Время для выводов еще не наступило, мистер Конрад, - улыбнулась она.

- И вот еще что, - сказал он, прихлебывая шоколад. - Когда вы станете называть меня Хэмом?

- Когда мы станем друзьями.

Хэм посмотрел на нее в упор.

- Вы всегда плаваете с незнакомцами?

- Разумеется, - ответила она без колебаний. - И с врагами тоже.

- Бедные враги.

- А вот тут вы кривите душой. Вы не настолько хорошо меня знаете, чтобы говорить так всерьез.

Хэм выглядел подавленно.

- Думаю, что вы только что раскусили мою последнюю по счету уловку.

- Вот и хорошо, - заметила она и, обмакнув палец в чашку, слизала с него шоколад. - Может быть, теперь начнется мое знакомство с подлинным Хэмптоном Конрадом?

Хэм пытался сообразить, как вести себя с этой необычной женщиной. Хотя его жена и блистала в школе, но ее интеллект не особенно помогал ей в житейских делах. Ну а что касается всех любовниц Хэма, то он, слишком увлеченный их жаркой плотью, никогда не задумывался над тем, что они, возможно, могут подарить ему что-то еще.

По какой-то необъяснимой причине в его памяти вдруг всплыл неприятный эпизод. Много лет назад он застал свою мать в постели с двадцативосьмилетним административным помощником Торнберга. Вообще-то дело происходило не в постели, а в бассейне при бане в древнеримском стиле, где они выделывали некие поистине удивительные трюки из области сексуальной акробатики. "Боже ты мой, - думал теперь Хэм, - от этого зрелища действительно становилось не по себе: твоя мать, абсолютно голая, совершает в невообразимо изощренной позе половой акт с каким-то незнакомцем".

"Это все из-за него, - плача, оправдывалась она тогда. - У твоего отца нет ни души, ни сердца. Он не чувствует, что кроме него на свете живет еще кто-то. Что мне оставалось делать?"

Конечно же, она умоляла его ничего не говорить отцу, и Хэм уступил, забыв в тот момент, что отец, скорбя о смерти благородного льва, имел в виду ее. Но неделю спустя, в школе, избив ни с того ни с сего парня из своего класса до потери сознания, он понял, сколько злости он носил и подавлял в себе. И тут же, как только его отпустили из кабинета директора, позвонил отцу.

Когда однажды, много лет спустя, во время долгой ночной пьянки он рассказал эту историю Джейсону Яшиде, тот прокомментировал это так: "Когда грех за пределами семьи, его прощать легко, в противном же случае - невозможно".

- Ну а теперь, когда мы на открытой воде, - сказала Марион, может быть, скажете, как долго вы были в отъезде.

По тому, как она произнесла эту фразу, Хэм понял, что она имеет в виду Вьетнам.

- Слишком долго, - ответил он, замедляя ход на одну треть и поглядывая на виднеющиеся справа огни аэродрома военно-морской авиации. Прямо по курсу лежали Пойнт-Лукаут и остров Танджер, облюбованный его отцом для свиданий с Тиффани-телкой. - Как вы догадались насчет Вьетнама?

Она пожала плечами так, как это часто делают мужчины, - со спокойно-уверенным видом знатока.

- По телу видно. В морской пехоте о таких говорят:

Заряжен и взведен. Самое стоящее оружие.

- И вы хорошо знакомы с оружием?

- Ух ты! Вам еще рано ревновать.

- Какая там, к черту, ревность! Никогда ею не страдал! - взорвался он неожиданно - к собственному неудовольствию - осознавая, что испытывает именно это чувство. - Что касается вашего вопроса, то не думаю, что длительность пребывания там можно измерить какими-либо обычными мерками, - сказал он, чтобы скрыть свое смятение. - Просто я был там, и, что ни говори, этим все сказано.

- Понимаю.

Хэм поверил ей, сам не зная почему. Может быть, она там кого-то потеряла... Он отогнал воспоминания прочь.

- Для англичанки у вас явно большой интерес к Америке.

- Англия во многих отношениях стала сейчас убогой страной. В том смысле, что города, экономика и образ жизни сильно ухудшились. К тому же я не люблю никаких условностей. Мой отец, кажется, тоже, - сказала она и усмехнулась. - В любом случае у моих матери и сестры официальности хватает на всю семью. Держать марку они умеют.

В полумраке рубки ее глаза следили за ним. На темных волосах играл отсвет красных и зеленых сигнальных огней.

- Ну а еще меня восхищает ваша американская дикость и упрямство. Из исторических лиц мой кумир - Тедди Рузвельт. И как здорово вы рванули во Вьетнам, прямо как ковбои, палящие из револьверов. А в беду угодили только из-за того, что застряли там. Воинская гордость помешала вовремя смыться. Глупо. Хотя гордость всегда ведет к глупости. А может быть, наоборот? Впрочем, какая разница, не так ля? Я выросла в Ирландии, поэтому война для меня вполне реальная вещь, хотя я была тогда совсем еще девчонкой. Кстати, мне кажется, тут есть какая-то связь. Как по-вашему? Я имею в виду войну и молодость. Пока молод, смерть может быть совсем рядом, а ты и ухом не ведешь.

Марион сошла со своего места и встала рядом с Хэмом. Он вырубил двигатель и бросил якорь. От нее исходил чистый, какой-то фруктовый запах. Как и все в ней, это ему тоже очень понравилось.

- Но, наверное, вы, как все военные, считаете, что женщинами надо любоваться, а не выслушивать их мнения.

Он повернулся к ней.

- Если бы вы действительно так думали обо мне, то сомневаюсь, что вы приняли бы мое приглашение отобедать вместе.

- Напротив, такая женщина, как я, не может удержаться от попыток исправлять все, что не правильно сделано.

В этот момент он притянул ее к себе и впился в нее губами, дрожа от волнения, как от электрического тока.

Их окутывала тьма. Мягкое покачивание и влажный прохладный бриз, проникающий в переднюю часть рубки, лишь подчеркивали напор и силу их желания.

Слабые отблеска света скользнули поверх обнаженных бедер Марион. Он разглядел их красивые линии, когда она уперлась коленями в изогнутые переборки. Она раскрыла объятия, и Хэм увидел, какие крепкие у нее плечи. А обняв и страстно прижав к себе, почувствовал ее необычайно плотное, сильное тело.

- Ближе, - прошептала она, привлекая его к себе. - Мне очень хочется.

Хэм прижался к ней, и она приподняла бедра навстречу ему. Он слился с ней поцелуем, накрыв ладонями ее упругие груди. Потом опустился на колени, и она застонала, ощутив прикосновение его губ пониже лобка. Запустив пальцы ему в волосы, Марион мелко и резко задергала бедрами.

От ее пряного вкуса и страстных стонов Хэм возбудился так, что едва мог дышать. Он встал, обхватил ее и потянул на себя. Марион издала низкий глубокий стон, прижимаясь к нему всем телом и обвивая руками. Он поднял ее повыше, припечатывая спиной к переборке, и, касаясь ртом ее шеи, охваченный всепоглощающей страстью, буквально протаранил ее. Словно сквозь туман, почувствовал он движение ее пальцев по своему телу сверху вниз. Им овладело вдруг какое-то неистовство, и он, вскрикнув, резко вошел в нее еще и еще раз. Глаза Мари-тон широко раскрылись, с безумным отчаянием она вцепилась в Хэма и от накатывающегося волнами наслаждения ее тело затрясла сильная неуемная дрожь.

Хэм блаженствовал. Внезапно перед ним, как наяву, встала картина близости его матери с двадцативосьмилетним любовником. Он как бы вновь наблюдал за тем, как с ней проделывают то же самое, что ради минутного удовольствия делали с проститутками, которых позднее он видел на улицах Сайгона. Он будто снова смотрел на искаженное похотью лицо матери и обонял запах совокупляющейся самки, тот самый, который, сливаясь с запахами грязи и крови, ударял ему в нос, когда он захаживал в прокуренные сайгонские бордели.

В тот раз как бы вмиг рухнул привычный образ жизни. Кладя на место телефонную трубку, после того, как он рассказал отцу об увиденном, Хэм знал, что, когда вернется на Пасху домой, матери там уже не будет.

Ему подумалось, что Тиффани-телка - нынешняя супруга отца - стала, вероятно, естественным порождением того самого, намертво отпечатавшегося в его мозгу момента, который он теперь обречен снова и снова прокручивать, как киноролик, в своей памяти.

- Хэм, - хрипло шепнула Марион, - ты когда-нибудь мечтаешь о грехе?

- Грехе? - переспросил он задумчиво, все еще находясь глубоко в ней. - Смотря что ты имеешь в виду.

- Это то, что ты очень хочешь, но боишься совершить, - пояснила она, лизнув его в потное плечо. - Я мечтаю о грехе постоянно.

- У тебя наверняка богатое воображение.

- Все мои желания греховны.

- Неужели?

- Да.

Она начала тереться об него, и он, к своему глубокому изумлению, почувствовал, что на него снова накатывает волна желания.

***

- Там кто-то еще, кто-то неизвестный. Тот, кто убьет нас обоих... Именно это, Вакарэ-сан, сказала мне Хана, - произнес Юджи.

- Другие ее слова интересуют меня в такой же степени, - заметил Шото Вакарэ. - О том, что она видела тебя и Нишицу схватившимися в смертельной схватке.

Вакарэ хотелось избежать разговора, который мог бы навести Юджи на размышления об источниках информации за пределами их узкого круга здесь, в Японии. К тому же его беспокоили пророчества Ханы о будущем. Яшида, возможно, делает все, чтобы покончить с Нишицу, и в первую очередь именно поэтому Вакарэ включился в его группу. Но вместе с тем Вакарэ считал своим долгом, не говоря об этом никому, в том числе Яшиде, оберегать своего друга Юджи от всякого рода опасностей.

- Именно так она и сказала, - снова повторил Юджи.

Они сидели на покрытом мягким ковром заднем сиденье личного темно-синего "БМВ" Юджи. Долгий рабочий день только что окончился. Когда машина проезжала через сверкающий неоном центр Гинзы, Юджи с удовольствием увидел последнее рекламное сооружение своего конгломерата - голографическое изображение его эмблемы высотой в двадцать этажей, менявшее цвет от зеленого и голубого до золотого и алого. Тут же виднелась и неизменная надпись: "ШИЯН КОГАКУ всегда с вами".

- Думаешь, она права? - спросил Вакарэ, глядя на голограмму, выделяющуюся на фоне всех прочих окруживших их со всех сторон реклам.

- Никогда не хотел ни с кем драться, и меньше всего с Нишицу, - признался Юджи.

- Кандидаты Нишицу побеждают на выборах по всей стране, так что он не оставляет тебе никакого выбора.

- Эти опасные радикалы не являются его кандидата" ми, - возразил Юджи. - Как вообще они получили поддержку?

- Вот именно! - воскликнул Вакарэ. - Если они представляют незначительные группировки, то каким образом им удается прийти к власти?

Юджи повернулся к своему другу.

- Ты говоришь так, как будто что-то знаешь.

- Приехали, - промолвил Вакарэ и вышел из машины, приглашая Юджи следовать за собой.

Они находились в старой части района Синдзуки, которая известна под названием Кабуки-чо и где полным-полно заведений для игры в японскую рулетку "пачинко", ресторанов, баров с обнаженными по пояс официантками, кинозалов и театров. Они подошли к зданию с фасадом, освещенным зудящими неоновыми огнями, и Вакарэ провел Юджи внутрь. Это было не что иное, как "мицу-шобай" - публичный дом - под названием "Энка", взятым из старинных застольных песен, которые японцы, захмелев, поют в подобных местах.

В "Энке" царила пропитанная сексом и алкоголем атмосфера, характерная для такого рода заведений, не всегда, кстати, находящихся в ладах с законом. Но на этом сходство заканчивалось. За дешевым стереотипным фасадом скрывался особый, неповторимый колорит заведения. Все работающие здесь девушки использовали театральный грим, делавший их похожими на актрис. Этот эффект усиливался благодаря тому, что каждой из них придавалось сходство с той или иной японской звездой из мира кино или поп-музыки. Ни для кого не секрет, что такие женщины знают, как ублажить и развлечь клиента. А гейши из "Энки", помимо всего прочего, стремились сохранить традиции издавна существовавшего токийского квартала наслаждений Йошивара, с гордостью полагая, что они не только артистки - творцы прекрасного, но и произведения искусства сами по себе.

Иллюзия романтичности присутствовала во всем. То, что секс в той или иной форме обязательно будет иметь место в течение ночи, подразумевалось само собой. Основной же упор делался на процедуре, предваряющей совершение акта, - любовной игре между клиентом и гейшей, включавшей в себя дразняще-двусмысленные намеки, едва заметные движения рта, языка, рук в глаз, возбуждающие как разум, так и тело.

Их проводили в комнату, пол которой был застлан шестью татами - плетеными циновками стандартного размера, количеством которых японцы традиционно определяют площадь жилых помещений. Две девушки, стоя на коленях, приглядывали за горящими углями в "хибачи" - переносной жаровне. На низеньком столике были со вкусом расставлены тарелки с едой. Вакарэ присел, Юджи последовал его примеру.

Гейши казались такими утонченно красивыми, что японец уподобил бы их цветущим вишням в тот единственный день в апреле, когда цвет и форма этих деревьев совершенны. Коленопреклоненные, они находились совсем рядом, однако мужчины оставались заняты разговором друг с другом. Тогда в соответствии с любовным ритуалом гейши начали молча заигрывать с ними глазами и наклонами головы.

Немного погодя девушки подогрели сакэ, подав этот рисовый алкогольный напиток в крохотных чашечках на черных лакированных подносах, на которых в художественном порядке размещались также тарелочки с едой: жаркое из тофу, морская капуста в маринаде на рисовом уксусе, икра летучей рыбы, обжаренные плавники молодого лосося, сладкая яичная горчица. Все эти блюда гармонировали между собой не только по вкусу, но и по своей фактуре и цвету.

Покончив с едой, Юджи отослал девушек прочь, и те со смиренным видом удалились в другую комнату, отделенную от первой раздвижными ширмами из рисовой бумаги.

- Ночь только началась, Юджи-сан, - произнес Вакарэ. - Эти две гейши самые лучшие в этом доме. Я самолично заказал их услуги.

- Как ты говоришь, ночь только началась, - сказал Юджи и, поднеся чашечку к губам, запрокинул голову, допивая остатки сакэ. - Меня интересует твоя теория насчет Нишицу и этих радикалов.

Тогда Вакарэ, в точном соответствии с указаниями Минако, рассказал в общих чертах о том, как Нишицу финансирует отколовшиеся от крупных партий ультраправые группировки, шаг за шагом рисуя картину политических хитросплетений, и в конце концов поставил Юджи перед фактом существования общества Черного клинка.

Все это время Юджи Шиян хранил молчание. По его лицу невозможно было понять, как он воспринимает все эти откровения. Но когда Вакарэ закончил говорить, он сказал:

- Полагаю, у тебя есть доказательства, подтверждающие все твои утверждения о личном участии Нишицу в деятельности радикальных группировок.

- Их у меня предостаточно.

- Хорошо, если это так, - продолжал Юджи. - То, что ты изложил, нельзя назвать иначе, как вымогательство, убийства, терроризм и измена.

Вакарэ лишь глубоко вздохнул.

- Уж я-то знаю, - промолвил он. - Я тоже член общества Черного клинка.

Юджи со свистом выпустил воздух через зубы. Двое мужчин смотрели друг на друга так, как если бы их разделяла пропасть.

- Почему ты мне это говоришь лишь сейчас, Вакарэ-сан? - спросил наконец Юджи.

Вакарэ поспешно налил себе и своему другу еще по чашечке сакэ.

- Юджи-сан, - сказал он, - ты знаешь о моем отношении к Юкио Мишиме и всему тому, за что он выступал. Поэтому тебе нетрудно понять, почему я состою в "Тошин Куро Косой". Однако в последнее время я стал все больше и больше сомневаться в курсе, проводимом руководством общества. На сегодня мое несогласие с ними резко усилилось, но эта организация не из тех, где считаются с мнением отдельного члена.

Он поставил чашку и вновь наполнил ее сакэ.

- Его не потерпят. Передо мной встали две сложные - да и, по правде говоря, опасные - альтернативы. Либо выйти из общества, но тут я должен подчеркнуть, что прецедентов нет и просто так это не пройдет, либо остаться и, осторожно действуя изнутри, стремиться изменить цели "Тошин Куро Косай". И вот тут-то без тебя не обойтись. Чтобы добиться таких изменений, мне необходимы союзники. А кто может лучше помочь мне, чем ты, которого Нишицу стремится привлечь на свою сторону уже не первый год.

- Помочь тебе? Чем?

- Тем, что ты вступишь в общество, - ответил Вакарэ, - и сделаешь вид, будто помогаешь Нишицу, а тем временем я, ты и другие, такие, как мы, будем стараться сместить его и взять общество Черного клинка под свой контроль.

- Теперь я вполне понимаю, почему ты назвал опасными обе альтернативы, представшие перед тобой.

Вакарэ наклонился вперед.

- Друг мой, ты сделаешь это? - спросил он. - Думаю, что без тебя у меня нет никаких шансов на успех. Но если я привлеку тебя в члены общества, мое собственное влияние в нем резво возрастет.

- Не знаю, - промолвил Юджи. - Я в такие игры не играю.

- А вот тут ты, друг мой, ошибаешься, - возразил Вакарэ, наливая сакэ в обе чашки. - Как только ты создал биокомпьютер, ты включился в эту игру.

- Я начал работать над Оракулом исключительно с подачи моей матери, - поправил его Юджи. - Я знал, что она много лет проработала над методом изменения цепочки живой ДНК. В последние годы мой отдел исследований и разработок достиг прорывов в биотехнологии и соединил их со сложными процессами, выработанными в других лабораториях, благодаря чему я, как мне показалось, получил наконец возможность помочь ей. Результатом всего этого стал Оракул.

- Юджи-сан, - сказал Вакарэ очень серьезным тоном, - по-моему, ты не вполне сознаешь, в какой опасной ситуации ты оказался, завершив работу над своим изобретением.

Юджи непонимающе уставился на него, и тогда Вакарэ, решив, что уже поздно останавливаться на полпути, продолжил:

- Видишь ли, с одной стороны, Оракул представляет для общества Черного клинка явный интерес. Члены общества изменили свои ДНК таким образом, что продолжительность жизни у них заметно превышает норму. По нашим понятиям. Но по какой-то никому пока не понятной причине такая измененная ДНК лишает человека способности к деторождению. Это означает, что общество, члены которого привыкли считать себя бессмертными, столкнулось с перспективой собственной гибели. Оракул способен все это изменить. Он может перестроить гены младенцев, которых выбирает "Тошин Куро Косай", чтобы воспитать в своем духе. Тем самым общество получает возможность вновь продлить свое существование.

Сказав все это, Вакарэ мысленно помолился, чтобы Юджи не заметил связи с тем немногим, что он знал о работе его матери с ДНК, начатой, по мнению Вакарэ, после того как она перестала прямо или косвенно контролировать "Шиян когаку". Однако его опасение оказалось напрасным. Потрясающих фактов, изложенных им, оказалось более чем достаточно, чтобы занять мысли Юджи на ближайшее время.

- Так вот почему я понадобился Нишицу.

- Это одна из причин, - подтвердил Вакарэ. - Без тебя и этой новой породы ориентирующихся на тебя технократов продвижение "Тошин Куро Косай" к власти над Японией сильно замедлится. И сейчас фактор времени для них так же важен, как и для любого человека на земле.

Юджи задумчиво допил свое сакэ. Опустошив чашечку, он протянул ее Вакарэ, и тот снова ее наполнил.

- Скажи мне, Вакарэ-сан, - спросил он, - сколько тебе лет?

- Семьдесят три года.

Юджи глубоко вздохнул.

- Ты никак не можешь быть старше меня. Наверняка тебе не более пятидесяти.

- Ошибаешься, Юджи-сан, - улыбнулся Вакарэ. - В этом-то и состоит наша особенность.

Юджи, погруженный в свои размышления, кивнул.

- Еще один вопрос, Вакарэ-сан. Откуда Нишицу и общество Черного клинка узнали об Оракуле?

Этого момента, который подробно обсуждался в разговоре с Минако, Вакарэ ждал и боялся. Он знал, что неудачный ответ оттолкнет Юджи, и тогда Минако жестоко пострадает из-за того, что не сумела привлечь своего сына в общество, как приказал ей Нишицу.

- Послушай, Юджи-сан. Хотя в рамках "Тошин Куро Косай" я и принадлежу к числу избранных, посвящен я не во все. Однако прошу тебя поверить мне, что члены общества проникли во все сферы жизни Японии. Судя по тому, что они знают об Оракуле, мне ясно, что у них есть свой человек в отделе исследований и разработок. И это еще один важный довод в пользу твоего вступления. Став членом общества, ты через некоторое время сможешь контролировать их проникновение в "Шиян когаку".

- Все это так, - сказал Юджи, и в его тоне почувствовалось напряжение. - Но к Оракулу я их допустить не могу.

- Конечно. Но опять же, если ты для виду присоединишься к ним, тебе будет сподручнее выбирать, что дать им, а что попридержать.

Какое-то время Юджи думал.

- Жизнь так сложна, - произнес он наконец, - а мне хочется простоты.

Он позвал одну из девушек, и она явилась, искусно загримированная, с новой порцией сакэ и понимающе улыбнулась. Пока она находилась с ними, Юджи не проронил ни слова, но Вакарэ воспринял это лишь как затишье перед бурей.

- Ты не оставляешь мне выбора, - в конце концов выговорил Юджи, и в его тоне прозвучала обреченность.

Вакарэ поднял свою чашечку с сакэ.

- Предлагаю тост.

Он почувствовал, как дорог ему этот человек, а в глубине души знал, что согласился исполнить указание Минако не только повинуясь правилам, но и лелея робкую надежду на то, что этот разговор еще больше приблизит к нему Юджи.

- За будущее общества Черного клинка! - провозгласил он.

- За перемены, - отозвался Юджи и осторожно чокнулся с Вакарэ своей чашкой.

***

У Вулфа щипало в глазах, и он протер их большими пальцами. "Боже мой, - подумал он, - во что же я вляпался? Это какое-то безумие!"

Чика вела машину стремительно, перемещаясь с полосы на полосу так быстро, что создавалось впечатление, будто она читает мысли других водителей. Небо еще не совсем просветлело после ночи, но первые лучи солнца уже начали пробиваться сквозь облака. Постепенно солнечный свет залил окрестности, от чего тени из синих стали золотистыми, а деревья, казавшиеся прежде черными, приобрели свой естественный зеленый цвет.

Вулф ощутил необычайную мощность автомобиля, догадываясь, что Чика что-то сделала с двигателем.

- Послушайте, Вулф, - нарушила она молчание. - Я знаю, что вы мне не верите. Но я хотела бы сделать все, чтобы наш союз не разочаровал вас. Поэтому, если вы не против, я изложу свою точку зрения на обстановку в целом.

- Валяйте.

- Вы ненавидите нас за то, что мы берем верх над вашей страной, но в действительности все как раз наоборот, - сказала она. - Ответственность за новую Японию лежит на Америке. Вы, американцы, как бы создали нас - поощряли, финансировали. Вы сделали нас такими, какие мы есть, а теперь для вас невыносимо признать свою собственную ошибку, ибо все то время, пока мы возрождались, вы пребывали в состоянии застоя.

Пораженные нашими успехами, вы завидуете нам и в то же время почему-то не желаете вызвать нас на соревнование. Вместо этого вы публично оскорбляете нас, ругаете за успехи, ошибочно полагая, что они достигнуты за ваш счет. Какая несправедливость! Мы ни в коей мере не заставляли ваш народ покупать наши автомобили, электронику и компьютеры. Американцы не дураки. На рынке США, в условиях самой жесткой в мире конкуренции, они отдали предпочтение нашим товарам, потому что они современнее и надежнее американских.

Чика легко и спокойно обогнала шестнадцатиколесный трейлер, как будто он стоял на месте.

- Вы изобрели транзистор, - продолжала она. - И вы же проигнорировали нас, когда мы предложили вам вместе осваивать рынок потребительских портативных радиоприемников и кассетных магнитофонов. Тогда мы занялись этим сами и заработали миллиарды. Вы изобрели микросхему, однако доводку технологии осуществили мы, и теперь вам приходится обращаться за покупками к нам. Ваши компании по производству компьютеров управляются настолько неэффективно, что мы фактически вынуждены приобретать их для того, чтобы непосредственно учить вас эффективному маркетингу, а заодно и продуктивному производству. И вот за все это вы ненавидите нас и боитесь.

- Согласен. Во многом вы правы, - заметил Вулф.

- Послушайте меня, Вулф, потому что положение Соединенных Штатов может оказаться в дальнейшем намного хуже, чем в последние годы, - сказала Чика, ловко лавируя "корветтом" при обгоне еще одного грохочущего на высокой скорости трейлера. - Вы, наверное, думаете, что я просто-напросто самоуверенна. Тогда не угодно ли выслушать только один пример? Вы заложили основы робототехники, а мы сумели воздать должное ее основателю Джозефу Энгельбергеру. Вы когда-нибудь слышали о таком? Слышал ли о нем хотя бы один американец из тысячи? А мы применили его технологию в промышленности для повышения эффективности и производительности труда и в конечном счете добились выхода совершенной продукции, практически без брака.

А как поступили со своими роботами американцы? Поместили их в Диснейленд. С таким же успехом вы могли бы вышвырнуть их на помойку. Скоро за роботами вам тоже придется обращаться к нам, и тогда вы возненавидите нас еще больше.

- У нас нет особой склонности к коллективизму, - сказал Вулф. - Мы - нация предпринимателей, привыкших в одиночку прокладывать свой путь к успеху, а не следовать общему плану, разработанному кем-то другим.

- Да. Но в нашу эпоху этот романтизм в духе девятнадцатого века порождает жадность в лень. Вы охотно берете наши деньги, а потом скова критикуете нас за то, что мы сделали вас богаче. Ваш предприниматель нового типа желает приобретать только ради того, чтобы затем уничтожить, тогда как мы приобретаем ради того, чтобы сохраните: Разве это не удача для вас, что мы купили мюзик-холл "Радио-Сити" и Рокфеллеровский центр? Теперь есть гарантия, что ваши дети и дети ваших детей смогут наслаждаться этими достопримечательностями.

- Никому не нравится, когда его национальные реликвия оказываются в руках иностранцев.

- Нам, японцам, - усмехнулась Чика, - не нравится, что титул чемпиона по борьбе сумо в тяжелом весе в настоящее время принадлежит американцу.

Город встретил их, окрашенный рассветом в гранитно-серые тона. Мусорщики смывали грязь с тротуаров, разгоняя сонные группки мокрых и жалких бездомных и вынуждая их скрываться в затененных, пока еще высоко не поднялось солнце, переулках.

Чика припарковала машину рядом с синим кирпичным зданием главной судмедэкспертизы, и они вместе поднялись по лестнице. Вулф заблаговременно позвонил Вернону Харрисону домой, и тот теперь ждал их, держа в руке большой бумажный стакан с кофе.

- Я мог бы, конечно, предложить вам этот напиток, но не настолько же сильно вас ненавижу, - пошутил он, с гримасой отвращения отхлебывая из стакана. - По правде говоря, привычка к нему вырабатывается годами. А еще ходит шутка, что его готовят внизу, в морге, из формалина и крови. Но, по крайней мере, он с выдержкой.

Харрисон расхохотался, хотя явно рассказывал эту байку уже столько раз, что она звучала в его устах как-то заученно.

Вулф представил Чику как подругу Моравиа, ничего в этому не добавляя. Собственно, он и не знал, что еще о ней сказать. Харрисон провел их вниз, в морг, прошелся вдоль холодильных камер, а затем потянул за какую-то рукоятку. Дверца из нержавеющей стали распахнулась, открыв взору носилки с лежащими на ней бренными останками.

- Работать с ним уже нельзя, - печально сказал Харрисон. - Он уже так дозрел, что мне в конце концов пришлось под завязку накачать его консервантами. Хорошо, что у него нет никаких родственников, а то они бы уже тут камня на камне не оставили.

- Я слыхал, что токсикологический анализ дал кое-какие результаты, - вставил Вулф.

- Кое-какие, - кивнул Харрисон, отхлебнув глоток кофе. - Честно говоря, я до сих пор не понимаю, что случилось с этим парнем, но мы наконец выявили причину химических аномалий в организме. У этого молодца уровень эндокрина такой, что обалдеть можно. То есть я хочу сказать, что у меня в двадцать пять лет он наверняка был значительно хуже. Никогда не встречал ничего подобного.

- Это-то его и доконало?

- Найн, майн герр! - блеснул Харрисон знанием немецкого. - Я пока не знаю, от чего он умер, но одно могу сказать точно: если бы его не убили, то все равно он бы загнулся не позднее чем через шесть недель.

- От чего?

- От рака, - сказал Харрисон. - Причем метастазов так много, что и не сосчитать. И еще могу сказать, что среди них нет ни одной естественной опухоли.

- Они что, вызваны искусственно? - спросил Вулф. - Но посредством чего?

- Инсулинообразный фермент "фактор-1", стимулирующий рост, - раздался голос Чики.

Мужчины повернулись к ней.

- Можно повторить? - осведомился Вулф.

- Полагаю, что леди говорит о гормоне роста, который образуется у людей естественным образо