Автор :
Жанр : научная фантастика

Север Гансовский.

Побег

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Инстинкт?". М., "Молодая гвардия", 1988.

OCR & spellcheck by HarryFan, 27 october 2000

-----------------------------------------------------------------------

ЧЕРЕЗ ОКЕАН

Он проснулся, а в ушах все еще бушевал тот жуткий рев, который заполонил весь мир до отдаленнейших звезд, Галактику и бросил его куда-то в неизвестность. Сначала Стван не мог пошевелиться, и на миг его объяло новым страхом. Что _они_ со мной сделали? Вдруг мне оставлено только сознание, а тела не существует - ведь они властны поступить и так.

Но рев уходил, всплескивая, Стван дернул ногой, убедился, что она есть. Двинул кистью, сжал-разжал пальцы. Затем разом встал.

Недоуменно оглядел себя - что-то не так. Ах, да - одежды нет, ее забрали! Оставили только короткие трусики. А тело при нем - тощие белые руки, выпирающий живот, тощие ноги.

Сделал несколько нетвердых шагов и лишь тут осознал, что темный зал с аппаратами исчез. (С теми аппаратами, что все были нацелены на него.)

Сверху небо, под ступнями песок, а впереди голубизна - вроде озеро или море. Глянул по сторонам. Небо было не только над головой. Кругом, до низкого теряющегося в сумерках горизонта оно стояло огромной нематериальной чашей. Ни стен, ни домов, ни предметов. По-другому, чем в городе, где лишь светлый вырез между верхними краями зданий.

Всходило солнце красным шаром - Стван оглянулся на длинную отброшенную им самим тень.

Где же он?

Вдруг заметил, что его еще трясет от пережитого шока, а глаза до сих пор наполнены боязливой мученической слезой. Судорожно всхлипнул. Ладно, теперь все позади. Его признали виновным и осудили.

- Плевать! - Он поразился тому, как громко прозвучал здесь его высокий голос. - Значит, они меня выгнали, выслали. Могло быть и хуже.

Пошел сам не зная куда.

Оказывая легкое сопротивление, под ногами ломалась утренняя корочка смоченного росой, а после подсохшего песка. Вода приблизилась - другой берег лежал в двух десятках шагов. По теплому мелководью Стван перешел туда. Он шагал неловкой, подпрыгивающей походкой горожанина, которому довольно пяти километров, чтоб закололо в боку.

Полная тишина. Тепло. От мгновения к мгновению становилось светлее.

Желтая равнина простиралась далеко, Стван подумал, что это уже настоящая земля. Однако минут через пятнадцать впереди опять блеснуло. Перебрался на новую песчаную косу, на следующую. Хоть бы деревце, кустик или травинка, хоть бы камень, наконец! Но только песок. Слева было море, позади отмели, которые после того, как он их миновал, слились в низкую бурую полосу.

На середине очередной протоки Стван погрузился по пояс. Дно устилали водоросли, проплыла розово-красная медуза, на длинных стеблях качались не то морские цветы, не то животные. Два больших карих глаза внимательно глянули снизу. Стван отшатнулся. Глаза покоились на желто-коричневой голове размером в кулак, которая была увенчана горсткой недлинных щупалец, а сама высовывалась из конусообразной раковины. Стван нагнулся, вытащил моллюска из песка. Тот был веским, килограмма на два. Вяло шевелились повисшие в воздухе щупальца.

Никогда Стван не видел таких чудищ. Брезгливо отшвырнул диковинное животное и тут же обнаружил, что все дно усеяно глазами, которые не мигая уставились на него. Одни принадлежали таким же конусовидным, другие расположились на блюдечках с гребнем посредине и двумя верткими усиками.

Сделалось не по себе. Рванулся к берегу, гоня перед собой бурунчик. Потом остановился - в чем дело, разве кто преследует? Просто нервы и просто не может успокоиться после того зала с аппаратами, откуда в течение долгих дней передавали на мир ход процесса.

Озадачивала неестественная тишина. Абсолютная, обволакивающая, она двигалась вместе с человеком, позволяя постоянно слышать собственное дыхание. Затем его осенило - птицы! Над морем они всегда кричат, а тут ни одной. Какая-то полностью бесптичья территория.

Солнце уже давно катилось по небу, однако поднялось невысоко, припекало несильно. Стван вспомнил, как в ходе расследования кто-то сказал, что преступление можно частично объяснить тем, что обвиняемый порой месяцами не выходил на солнечный свет.

Усмехнулся. Укрыться здесь негде, значит, заодно его приговорили и к солнцу.

Идти пока было легко, и на него накатил приступ веселья. Все-таки он обхитрил их, судей. Этот приговор - благо. Если тут будут попадаться какие-нибудь туристы или исследователи, он сам обойдет их стороной. Хватит с него людей, они безумно надоели. Будь это возможно, давно убежал бы из современного мира в прошлое. Смылся бы через Башню в один из отдаленных веков, там дал бы себе полную волю. (Даже вздохнулось сладко.) Нырнуть бы в пиратские времена и такого звону задать на корабле с черным флагом, чтобы вся Атлантика затаила дыхание. Что хочу, то и делаю, пусть я слаб физически, но решимости на пятерых. Только вот поздно родился, а раньше мог бы хоть гангстером в трущобах Чикаго. Пистолет-автомат в руке, и никаких "Здравствуйте, как здоровье, как супруга?".

Еще отмель он перешел, открытое море явилось теперь справа. А в общем-то пейзаж был во все стороны одинаков.

"Одинаков!.." Стван не успел прочувствовать это, как похолодел. Где же теперь искать дорогу обратно, она же затерялась среди неотличимых протоков? Пропал, сказал он себе. Руки задрожали, но потом дрожь оборвалась. А что, собственно, значит в его положении "обратно"? Ничего. Дом у него теперь там, где он сам в любой момент находится.

И тотчас новая мысль осенила. А питаться? Здесь не город, не возьмешь тарелку с конвейера.

- Эй, постойте! Минутку! - Он вслух обратился к небу, к пескам, будто где-то наверху, невидимыми, могли сидеть и слышать судьи. - Смертной казни в законе нет, и голодом вы не смеете меня убивать.

Убежденный во всемогуществе тех, кто бросил его сюда, Стван подозревал, что с помощью непостижимо сложных приборов они действительно способны внимать ему в каждый час дня и ночи, так и пребывая постоянно за своим высоким столом.

Небеса и твердь молчали. Значит, предполагается, что он сам себя обеспечит. Например, будет ловить рыбу.

Бросил взгляд в сторону моря и сообразил, что ни разу в протоках не увидел и крошечного малька. Только раковины, медузы.

Опять подошел к воде, присмотрелся к студенистой кромке у песка. Возле самых ног она была непрозрачной, коричневой, подальше становилась белесой, а с дальнего края, где ее колебала легкая волна, напоминала жидкое стекло. Криль, что ли, мелкие рачки?.. Прижмет, так и за криль возьмешься.

Побаливали лодыжки, поясница. Плечи покраснели от солнца.

Прежде Стван редко рассматривал свое тело и теперь установил, что любоваться нечем. Вялые мышцы как вата, если вообще можно было установить их наличие. Дряблая кожа оттягивалась в любом месте и, оттянутая, оказывалась тонкой, словно бумага. Грудь вогнутая, спина выпуклая.

Впрочем, он и раньше понимал, что его физическая суть слабее духовной.

Поднял взгляд к едва различимой голубой черточке горизонта. Ладно. А вот сколько ему приговорено тут загорать и купаться? Если он станет идти-идти в одном направлении, наткнется же на какой-нибудь город. Сначала увидит сверкание высоко в небе, потом будет шагать еще неделю, приближаясь к опорам. Начнутся чуть заметные тропочки, едва обозначенные на травах личные посадочные площадки, и вот, пожалуйста, первые лифты...

Но где он сейчас? В какой части света хоть?

Подумав, Стван ответил себе, что в умеренном поясе уж точно. Ибо солнце, начавшее склоняться, было вовсе не над головой, а много ниже.

Ему представилось, что окружающая местность - Нидерландские отмели между гигантами Гаагой и Фленсбургом, где простерлись тысячи квадратных километров без единого человеческого поселения. Но мог он быть и в Канаде или даже на нижнем конце Американского континента. Если Канада, то ближайший мегаполис Гудзон-Сити, а если Огненная Земля, то Мегальянес.

Он успел предпочесть Канаду Огненной Земле, потом их обоих Балтийским отмелям у Риги, но тут ему пришло на ум, что самой идее умеренного пояса слишком не соответствует море - жаркое, с явно тропической фауной.

- Трилобиты, - сказал он мрачно. Словечко из программы, которую школа всовывает в человека методом суггестивного импрессирования, так что хочешь - не хочешь, а в голове навсегда остаются Александр Македонский, Александр Пушкин и Александр Гумбольдт, изотопы, ирокезы, таблица умножения, таблица Менделеева, логарифмические таблицы и то, как древние люди ездили "из варяг в греки" - энциклопедия, куча сведений, которые в жизни никогда не требуются, а в непредсказуемые моменты сами собой вылезают наружу.

Трилобиты... Нечто тревожное было в том, что название животных с усиками пришло непроизвольно. Как пророчество, знак со стороны. Начинало казаться, будто с трилобитами должно быть связано что-то неприятное.

И тишина тоже беспокоила. Совсем мертвая.

Потому что нет мух, предположил он робко. Посмотрел на коричневую подгнившую пленку планктона. Над ней решительно ничего не жужжало, не мелькало.

Все это уже складывалось в систему. Нет птиц, рыб, насекомых, травы и кустарников. Есть мелкое тропическое море под солнцем умеренной широты. И трилобиты...

Но ведь трилобиты - ископаемые существа? Из кембрия, что ли, из палеозойской древнейшей эры.

Оглушающая истина неотвратимо обрисовывалась перед Стваном.

Он упал на одно колено.

Его выкинули! Вышвырнули из той современности, в которой он родился и жил. На сотни миллионов лет назад.

По привычке поднял руку к губам, закусил палец.

Невидимо мерцало что-то на фоне пустых песков, неслышно бряцало. Будто на поезд грузились и отъезжали в будущее города - целыми узлами улиц с перекрестками и горящими светофорами, - склады, картинные галереи, заводы, институты, конторы. Не завещав Земле и следа человеческой деятельности, умчалась, лязгая, вся цивилизация. А за ней уже торопились орды диких, свирепых, косматых, с дубинами. Гнали перед собой медведей, лосей, мамонтов, всякую млекопитающую живность. Птицы поднялись занавесом, разом скрылись, сделав небо безжизненно молчащим. Это было как фильм, пущенный обратно. Мерно прошагали к платформам динозавры - многие тащили березы, пальмы, охапки трав - и отбыли, оставив сушу неузнаваемой. Мощные рыбины выскакивали из вод, косяковая мелочь перетекала струей. Насекомые валили валом, облепляя, цепляясь. Пропыхтели земноводные, их было не так уж много - те, кто шел сзади, ковром сворачивали, уносили последнюю примитивную растительность, обнажая пустые, бесстыдно-розовые скалы, глину, желтый песок.

И в любую данную секунду казалось, что процесс еще можно было остановить мгновением раньше, а вот теперь поздно.

Все скрылось. Тишина...

С минуту преступник смотрел прямо перед собой. Затем на коленях подполз к самой кромке планктона, зачерпнул, бросил в рот.

- И что?! - крикнул он равнодушным, сияющим небесам. - Считаете, вы меня удручили?.. Так нет же! Я доволен. - Давясь, он набивал рот жидкой массой и проглатывал. - Эй, слышите там! - Он обращался к бесстрастной глади моря и пескам, за которыми укрылись судьи. - Вы думали, я стану плакать, что мой след - единственная замета живого на этих берегах? Но я смеюсь. Так не наказывать нужно, награждать: чтобы весь земной шар и одному... Пропитаться здесь можно.

Неожиданно упавшим голосом добавил:

- И вообще судьи неправомочны судить. Кто знает, не детерминирован ли мир с самого начала. Если да, то разве я виноват в том, что...

Опустил голову, окончательно уставший, перекатился подальше от воды, секунду ерзал, уминаясь, укладываясь. Чисто, как ребенок, вздохнул и упал в сон.

Солнце зашло. Планета плыла в свете созвездий, совсем непохожих на те, что Стван знал в бытность среди людей. Большая Медведица была еще медвежонком, она запустила лапу в Волосы Вероники. Гончие Псы бежали пока рядом, голова в голову, готовые вцепиться в хвост Льва, на спину которому уселась вовсе даже не Дева, а Девочка только.

Далекие созвездия, которые пока никто никак не назвал.

Когда Стван открыл глаза, ему показалось, что он в воздухе и летит. Лежать на боку было так мягко, что ложе почти не ощущалось. А справа налево текла многоцветная процессия, струилось в море карнавальное шествие оттенков. Стогами, снопами стояли над горизонтом сизые, лимонные, апельсиновые облака. Ветер теребил гладь вод, чудилось, что отражения бегут-бегут.

Мир этого утра был жемчужным и перламутровым, дальний план тонул в атласной переливчатой голубизне, а вблизи, в песчаных ямочках, тень синела густо, как намазанная, как вытканная парчой.

Он вскочил.

- И это все мне?.. Может быть, сон, гипноз?

Схватил на ладонь грудку сыроватого песка. Она была тяжеленькая, хрупко держала форму, готовая, впрочем, тут же рассыпаться. Хлопнул рукой по воде - вода отозвалась упругой твердостью. Копнул босой ногой почву, и почва солидно уперлась навстречу усилию.

Все в порядке. Действительно, кембрий. Начало начал, когда простенькая жизнь еще не выбралась на сушу.

С размаху бросился на песок, проехался животом, перевернулся на спину. На память пришли жаркая мостовая, толпы на городском конвейере. Разве сравнишь с окружающей свежестью и простором!

Люди, город... Его губы сложились в гримасу. Постоянный безликий вызов, миллион чужих взоров за день, которые тебя быстро, оценивающе прощупывают мимоходом, чтобы убедиться, что ты (не дай бог!) не лучше. Непрерывное сравнивание, соизмерение, конкуренция, напряженность, которые в бешенство уже приводят. А почему? Зачем?.. Затем, что на планете, за исключением сотни, может быть, тысяч выдающихся личностей, остальные чувствуют себя вторым сортом. Хороший инженер рассматривает себя как неудачника, поскольку не поэт, который, в свою очередь, завидует международному организатору, сорок раз мир облетевшему. Про секретарш и программистов нечего и говорить, Феодализм, рабовладельческий строй такого не знали. В те эпохи человек всегда мог и перед другими и самому себе сослаться - мол, низкое происхождение, классовый строй мешают, а то бы он о-го-го! Теперь, увы, валить не на что. Вход в Дом Дискуссий для тебя закрыт не по каким-нибудь внешним причинам, а просто ты неинтересен, и Мегаполис не станет тебя слушать. В результате сознание неполноценности, и на улице каждый старается себя утешить, взглядом отыскивая тех, кто еще слабей, проще. Нашел - доволен. Вот шагаешь, и понятно: этому доставил маленькую дурную радость, и этому, и вон тому. Черт возьми! Да кто я для вас - козел отпущения?.. А на работе?! Какие-то умники уже выдумали, решили, тебе же только рассчитывать изгиб детали, которая войдет в блок агрегата. Во что это в конце концов выльется, у тебя представление общее и весьма смутное. Тот же давно запрещенный конвейер, только умственный - из смены в смену подкручиваешь единственную математическую гайку. Правда, как ни странно, есть чудаки, способные и этим увлекаться. Оглядишься в коридоре - там и здесь губы движутся, глаза сверкают, события, дела. А подошел, прислушался - техника, технология. Спросишь, из-за чего копья-то ломать, они сразу начинают смотреть в сторону. Неудивительно поэтому, что скачешь из организации в организацию, и на службе такая же злость одолевает, как на улице. Вместе с тем и дома у телевизора нельзя не раздражаться, потому что показывают только тех, кто во всяком деле тебя так несоизмеримо превосходит, что браться за что-то гаснет охота. На экране чемпион четыре метра прыгает, либо артист-премьер любым движением напоминает, насколько ты сам неуклюж. Всякое тобой задуманное уже во много раз заранее перекрыто. Самому ясно, что если рисуешь хуже Девао, танцуешь хуже этой... Волгиной, нечего и время терять. А перевернул с искусства, со спорта на другую программу - изобретатель, на пятую-десятую - ученый, который новый закон открыл. Так и толкают с экрана в душу, что рядом с ними ты совсем ничто-ничто. Пожалуй, из-за этого люди в прошлом веке пили, а в нынешнем идут в субкультуры, в клубы тех, кто никогда ничего не изобрел, не открыл, старые электрические лампочки коллекционируют, коробки спичечные... Кстати, насчет ученых. Вот зачем их обожествлять? Ну объяснили нам, простакам, что Вселенная начала сужаться, что если человек сердит, так это у него адреналин в крови, а горе и радость - тоже химические соединения. Однако в результате распространяется полная бессмысленность. Зачем мне вообще быть, если я, мой внутренний мир - не более, чем комбинация веществ, которые и в пробирке получаются... Между прочим, особенных усилий или грандиозного ума такие якобы открытия не требуют. Если окружен изощреннейшей аппаратурой, если реактивы смешиваются, поля взаимодействуют, клетки делятся, то в кутерьме молекул, волн, в каше прыгающих электронов неисчерпаемая материя обязательно подсунет что-нибудь свеженькое. Надо только оказаться на месте или посадить ассистента, чтобы не спускал глаз. Если честно, личной заслуги нет, что такой-то стал исследователем, а не экскурсоводом. Значит, родители, значит, преподаватель так направил, знакомства... Но, предположим, не так, пусть действительно способности. Ну и что? Одного гортань делает великим певцом, другому свой тенор только в ванне выпускать. Но разве второй виноват? Глупо и дико мы до сих пор зависим от природы. Время и пространство побеждены, но в человеческих отношениях пассивный все равно остается пассивным. Когда-то, хоть в восемнадцатом-девятнадцатом, этой проблемы не было. Где уж о таланте, о славе, если босиком и есть нечего? Битва за голое существование все поглощала. А сейчас оно и вылезло, когда каждому, будьте любезны, хлеб, жилье. Неравенство - вот страшная проблема коммунизма. Тебя к Дому Дискуссий (вернее, ко Дворцу, с такими сокровищами искусства, какие императорам не снились) и близко не подпустят, а перед талантом двери сами собой. (А он-то, талант, бесплатно и случайно получен от самого естества!) Ты вечерами сохнешь, каждый час, словно тяжеленный мешок, а у известных, у популярных секунды на счету, потому что забрали себе всю борьбу, все волнующее. Иногда думается, истребить бы этих гениев, честное слово. Они, конечно, нужны были, когда империализм, когда планета прокормиться не могла. Но танки давно в музеях, всюду развешаны дурацкие плакаты "Спасибо, звери!", поскольку налажено наконец с М-белками. Значит, пора кончать с диктатурой одаренных или хотя бы не восклицать им осанну. Однако все равно восклицают. Простой человек в конторе четыре часа подряд, и если на него обратят внимание, так только, чтоб нетерпеливо спросить, почему такие-то данные не готовы. Другой же, талант, три минуты покувыркался на сцене, и гром оваций. Где справедливость?.. Впрочем, простому тоже пальца в рот не клади. Когда-то очень было принято жалеть простого, маленького. Диккенс, Кафка с Чеховым, Фаллада просто слезами обливались - такой он, мол, замечательный, добрый, скромный, а судьба обижает. Но пока простой прост, а маленьким мал, они действительно тихие. Однако дай чуть вылезти, подняться. Гораздо круче нос задерет, чем тот, кто уже привык к возвышенному положению. Одним словом, люди - еще та публика. Порой даже спрашиваешь себя - не лучше ли, если б мы так и остались обезьянами. А то обрадовались - произошли!

Стван сжал кулаки, сердце стучало. Потом стер пот с лица. Ладно. Теперь все позади. И сразу успокоился. Не так, как прежде, когда утренняя злоба тлела в нем по нескольку часов.

Хотелось есть. Вчера в горячке он нахватался криля, однако сейчас никаких неприятных... Подошел к воде. Взятая на ладонь студенистая масса была похожа на протоплазму. Что-то биологическое, но так, что отдельных маленьких существ не рассмотреть. Первичная жизненная материя, из которой природа позже станет лепить классы, отряды, породы.

Несмело попробовал. Холодец и холодец!

И морская вода вполне годилась для питья. Чуть солененькая. Только чтобы не напоминать дистиллированную.

Им вдруг овладела сумасшедшая радость. Как хорошо, как счастливо. Хоть ляг, хоть иди, никому никакого отчета, ничто не изменится ни от его трудов, ни от его безделья. Все связи не то чтобы оборваны и болтаются, а их попросту не существует. Без долга, ответственности он будет встречать новый день острым чувством наслаждения, провожать тоскуя, ибо сон теперь - не убежище от скуки и досады, а перерыв наполненного бытия.

Пойду к югу, сказал он себе. Или к северу, если брошен в южное полушарие. К полуденному солнцу. За несколько лет доберусь до тропиков, а там на запад или восток.

Просто жить! Без оправдания со стороны. Ведь многие так. Прикидываются, будто перед ними высокие цели, а на самом деле квартирка, да дети растут потихоньку, что и регистрируется благодушно.

Выше поднялось солнце, мягкая теплота сменила прохладу. Шоколадно-коричневый песок у самых вод был ласково податлив, его шелковые отливы звали ступить. И манила потонувшая в мареве полоска горизонта.

"Интересно, весь ли земной шар таков - море по пояс и отмели без края? Или где-то большая суша, бездонный океан?"

Полтораста раз день сменялся ночью над безмолвием песков и воды. А может быть, двести или сто тридцать - Стван намеренно сбивал себя со счета. Шел со вкусом, ощущая каждый миг абсолютной свободы. Сначала по утрам еще вспоминались старые обиды, он отдавался привычным злобным монологам. Но, прожаренный солнцем, насидевшийся в целебных лагунах, стал уравновешенней. Улыбался ни с того ни с сего, шутил и смеялся собственным остротам. От непрерывной ходьбы мышцы развились, руки и ноги уже не висели неприкаянными, а принадлежали корпусу. Загорелая кожа утолщилась, плотней прилегла к плоти. С удивлением отмечал, как это приятно - физически быть. Пейзаж все не менялся: равнина, мелко налитая водой, или мелкое море с часто насыпанными низкими островами. Но внутри было разнообразно. То на небольшой глубине луг огненно-красных, густо переплетенных водорослей, длинных, без начала и конца. То задавало загадку неизвестно откуда взявшееся течение, и Стван долго смотрел, как жизнь кишит в своеобразной реке, струящейся в толще вод. Научился ценить малое. Радовался, например, обнаружив полоску крупнозернистого песка среди мелкого. Когда в первый раз нашел камень, овальный, обтертый, это стало событием. Стван нес камень с собой несколько дней, перебрасывал из руки в руку, кидал, подбирал.

Но однажды в небе собралась гроза. Он сообразил, что на широкой территории его голова представляет собой высочайшую точку. Джомолунгму кембрийского мира. Поспешно выкопал яму в песке, она тотчас заполнилась пенистой водой - улегся, пережидая. Гроза, к счастью, прогрохотала вдали.

Другой раз было куда страшнее. Ночью, от какой-то тоски проснувшись, увидел, что местность еще обмелела, и его окружает не море, а бескрайнее мокрое поле, где там и здесь рассеяны пятна луж с отраженными звездами. Сделалось зыбко и неуверенно. Трагически маленьким ощутил себя перед лицом какой-то гигантской катастрофы в природе. Предчувствуя несчастье, до утра бродил взад-вперед, перескакивая через груды водорослей, через темные кучи молча копошащихся моллюсков. С рассветом вода начала прибывать, как бы выступая из почвы. Лужи объединились, превратились в озера. Резко похолодало, будто что-то сломалось и в климате. Озера сошлись, острова-отмели исчезали один за другим. И когда пришел день, Стван оказался стоящим по щиколотку в безбрежном океане. Во все стороны было не высмотреть ни клочка суши, и вода, теперь не теплая, поднималась. Провел несколько страшных часов, не в силах справиться с дрожью, ожидая, что дальше. Не позволил себе кричать только потому, что твердо определил: это большой, исключительный прилив, вызванный тем, что Солнце и Луна выстроились на одной линии с Землей и вдвоем тянут на себя земную воду. Хотя и не каждодневный, но разумом постижимый феномен космического порядка. Целых двести минут - он считал по пульсу - вода недвижно держалась ему по шею, потом море все разом стало опускаться, отдавая сантиметр за сантиметром. Холод ушел через сутки. Мириады морских лилий, издохших медуз, губок и трилобитов усеяли пески. Поднятый и сметенный наводнением планктон лег на водоросли и почву, смешался с ними. Ствану пришлось подбирать себе новую пищу. Попробовал открывать маленькие серебристые раковины, нашел их съедобными.

Теперь движение к тропическому поясу приобрело деловой смысл - уйти с тех мест, где возможны наступления холода. Отоспавшийся за первые недели, Стван стал совершать свой переход и ночью, ориентируясь по крутящемуся театру звезд.

Досаждала щекотавшая шею борода - подпилил ее острым краем раковины. Когда хотелось бани, растирал себя влажным песком - покрепче, чем самая жесткая мочалка.

Началась заметная прибавка тепла, в безветренную погоду бывало уже знойно. Морская живность делалась причудливее. Порой дно лагуны устилали тела-тела, приходилось в обход, чтобы не ступать прямо по шевелящемуся. Стван натыкался на области, где вода была почти полностью замещена прозрачной кипящей кашей - гидры, червячки, крошечные водоросли, какие-то бойкие личинки, просто клетки, пока не знающие, во что же им обратиться. Все двигалось, пожирало друг дружку, оставляя новое и меняющееся, вероятно, потомство. Видно было, что геологически скоро жизнь выплеснется-таки на сушу. Не от чего-нибудь, а от того, что некуда деваться. Огромная энергия - химическая, электрическая и еще бог знает какая, была аккумулирована в таких бассейнах. Искупавшись там, Стван пробегал целые километры, нарочно зацепляя песок босыми ногами, разбрасывая его широкими веерами. Прыгал вверх и жалел, что нечем измерить высоту. Три стихии - свет, влага, воздух - не задерживаясь, проходили сквозь кожу, внедрялись ионами в красную плоть мускулов, слаженную неразбериху внутренних органов, делали там свою оздоравливающую работу. Накопившаяся сила требовала исхода. Стван мощно, весело бил кулаком в земную твердь и знал, что хоть немного, но проваливает своим ударом эллипс вращения планеты вокруг светила.

Временами он спрашивал себя, почему бы вообще не рассыпать людей в разные секунды палеозоя - не преступников, а просто всех, уставших от городской тесноты, обилия проблем и вещей. Сюда их, в теплое, озаренное голубизной одиночество!

Он сообразил, что в формулировке приговора были слова: "...отвечая желанию..." А разве многие не пожелали бы?

Так радостно было Ствану, что далеко позади он оставил отмель, которая первой открылась ему. Затерялся, почти растворился в забвении трепещущих далей.

Где он сейчас? То ли под его стопой великий праматерик Пангеа, которому разойтись на пять частей света? А может быть, южный сверхконтинент Гондвана, дочь Пангеи, или безбрежное древнейшее море Тетис?

Он шагал, шагал и добрался до конца отмелей. В три стороны чистый морской горизонт.

Лежал на животе, раскинув локти, положив подбородок на скрещенные пальцы. Смотрел прямо перед собой.

Почти неизменная поза в течение трех дней.

Соскучился здесь. А назад не мог - это было, как отдавать завоеванное. Кроме того, ближе к месту, где Стван плакал после суда, он становился наказанным, несамостоятельным. А чем дальше, тем вольнее.

Но некуда было дальше.

Вспоминая суд, он впервые без раздражения подумал об эпохе, которую его заставили покинуть. Да, в будущем вращается этот шар Земли. Население сосредоточилось в протянутых вверх мегаполисах, пространства суши возвращены лесу, лугам, саванне. Чертит небо остроконечная Башня, через которую его низвергли в прошлое.

Он схватился за горло.

"Меня низвергли! Но ведь..."

Непонятно, как его прежде не осенило. В той первой жизни сколько показывали лент. Сюда, в начальные периоды палеозоя, отправляют детские сады на оздоровление. Сам сто раз видел на экране эти сценки - пухлая малышня в белых панамках и девушки-воспитательницы. Да и вообще прошлое вплоть до питекантропов постоянно навещается: палеоботаники, художники, геологи, какие-нибудь там палеогляциологи.

Стван даже отшатнулся, проворно глянув назад - сеть времен населена; может быть, и сейчас что-то шагает с горизонта по отмелям. Потом опомнился. Маленьких действительно отправляют, но позже: в ордовик либо в силур. Впрочем, если даже и в кембрий, который длится около ста миллионов лет, то, уж конечно, не к нему, приговоренному. (Кстати, по миру наверняка распространен его портрет - в том числе и тот гипотетический облик, какой Стван должен был принять после долгого пребывания на песках).

А кроме детей, других посетителей мало. В этой сфере тоже бесчисленные документы, согласования, увязки. Снова командуют умники - на сей раз по организационной части. Шагу не ступишь, пока они твой шаг на своем заседании не утвердят. Потакают лишь генетически одаренным, то есть крупным артистам, спортсменам или таким, кто вцепился в какую ни на есть нуднейшую проблему, обладая дьявольским терпением, провисел на ней, словно клещ, двадцать лет, остальному чуждый, и тем завоевал право участвовать во всем, что данной области касается: симпозиумы, концерты, путешествия во времени, поездки в пространстве, соревнования, ралли, трали-вали.

"Ну а если я обыкновенный? Мне разве от этого меньше хочется увидеть вблизи, как выглядит извержение вулкана на Марсе, или сесть в первом ряду чемпионата по боксу?"

Окружающий пейзаж молчал, но было ясно, что ответили бы Ствану там впереди. Извините, дорогой товарищ, местечко у самого ринга займет сейчас бывший победитель мирового первенства в полусреднем, на край марсианского кратера доставят с Земли знаменитого вулканолога, который, помните, спускался в Этну. А вы, будьте любезны, разверните пошире экран телевизора, на котором либо покажут, либо нет - как уж Комитет найдет нужным.

Гениальные, талантливые, терпеливые, упорные не только все себе забрали, но остальных-то по рукам и ногам. Вот этой самой организованностью и контролем. А масса притворилась, будто положение нравится ей, хотя в действительности любой тоскует о полной развязке, о том, чтобы, как д'Артаньян, проскакать утренним средневековым Парижем, сшибая с ног робких буржуа...

Махнул рукой. Ему-то теперь что? Пусть их!

Несколько дней забирался далеко в море, вглядывался в линию горизонта. Ничего.

Потом подумал: гора из песка - оттуда он увидит.

На большой отмели выбрал место. Сначала кинулся носить сырой песок горстями. Остановился - зачем суетиться, впереди жизнь! Не торопясь подобрал полуметрового диаметра раковину. На нее нагружалось, что еле поднимешь. Работал до гордой усталости, потом отдыхал, валандаясь по лагунам.

А погода стояла, будто ее на тысячелетия заказали такой прекрасной. Иногда Стван задавался вопросом - не дуют ли на высоте ураганы?.. Этого ему было не узнать. Даже десять метров над почвой стали недоступны. Можно немного подкинуть тело силой мышц. А хочешь выше, строй башни, влезай на деревья, на горы. Но ни гор тут, ни деревьев.

Его пирамида между тем поднялась большой площадью на высоту ступни. Когда Стван бегал с очередной ношей на середину, края сооружения осыпались. Он стал тогда набирать планктон, цементировать. Со стороны моря налепливал мелкие ракушки - получался медленно растущий перламутровый конус.

Самое первое человеческое сооружение на третьей планете.

Горьковато даже бывало, что о его труде никто не узнает. Однако пятьсот миллионов лет - такая стена, что голой рукой ничего не перекинешь. Суше, на которой он сейчас стоит, еще подниматься и опускаться, быть залитой лавами на океанском дне, выпученной наверх в облака и выветренной. Бетонные блоки перемелются, твердейший металл изржавеет в прах, и только случай может взять да сохранить хрупкий панцирь оттиском в песчаниках, тонкую веточку рисунком в каменном угле.

Приходили смешные мысли. Собрать бы в большую яму криль, влезть туда и засохнуть - просто назло антропологам последних перед Башней столетий. В начальных палеозойских отложениях человеческий скелет, целый! Причем современного типа! Вот бы засуетились на своих съездах. Или, например, вырезать на камне слово, и пусть его найдут в антрацитовом срезе рядом с профилем птеродактиля.

Все это были, конечно, так, шутки. Для такой проблематичной возможности собственным скелетом жертвовать не станешь. Да и вообще. Стван ничего не имел против тех мирных, доатомных ученых. Напротив, о них, застенчивых, рассеянных подвижниках научного поиска, вспоминалось с невольной симпатией. Не знали ведь, во что сложатся потом их труды, а все равно старались, ломали голову: "Что?.. Почему?" Вычисляли, таблицы составляли, клали-клали в какую-то копилку, а потом стало возможным так скомбинировать силы природы, что человек, как, скажем, он сам, птицей пролетел над бесчисленными сонмами веков. Молодцы, если вдуматься!

Пирамида росла, и наконец на шестиметровой высоте была прикреплена последняя раковина. Странно выглядело море сверху. Далеко раскинулись голубые и зеленые ровные пространства, коротенькие снизу волнишки соединились в длинные извилистые валы, белый криль окаймлял острова-отмели, как соль.

Выложенная ракушками передняя стена была уже неприступна для строителя - он правильно делал, что инкрустировал ее постепенно. Стван спустился, издали, присев на корточки, осмотрел свое творение. Оно высилось, словно ассирийский храм "зиккурат", массивное, но не без изящества. Жаль было оставлять его позади лишь вехой. Стван отдал пирамиде кусочек самого себя и, как это бывает, получил взамен. Работа укрепила плечи, хватка ладоней стала жесткой, как у плоскогубцев.

И взгляд умнее - сам чувствовал.

С закатом лег у розово-блистающей стены. Утром поел и двинул на солнце. За горизонтом ждали еще более жаркие страны, другие морские животные, и, возможно, суши иных материков.

Он прошагал пять часов подряд. Иногда было так мелко, что едва покрывало ступни, и на безбрежном просторе Стван чувствовал себя Гулливером, собравшимся увести вражеский лилипутский флот. Перламутровая гора осталась сзади золотым пятнышком, но все не было намека на берег впереди.

Ничего, это еще не конец. Вернулся на отмель, похлопал пирамиду по накаленному боку. Выспался, с восходом солнца опять пошагал, но в другом направлении.

Несколько дней так выходил. Однажды начало вечера застало его километрах в двадцати от песков. Вершина ракушечного конуса была только искоркой - почти как блестки на волнах. Сделай еще единственный шаг и потеряешь свой ориентир.

Здесь на весы легла возможность вернуться к отмелям или навсегда, быть может, остаться в воде.

А море всего по пояс.

- Надо рисковать. - Голос прозвучал хрипло, мужественно. Словно у такого героя старинных фильмов, каким он всегда себя видел в мечтах. - Буду идти до ночи. На мелком месте сяду, голову на колени.

И началось новое. Двигался иногда в воде до самого подбородка. Если попадались большие глубины, обходил. Но в целом дно понижалось, и Стван начал учиться плавать. Сначала по-собачьи, потом, вспомнив виденные соревнования, - брассом. Попробовал дремать, неподвижно лежа.

Целый месяц прокатился - было понятно по фазам луны. Теперь уж не думал о возвращении, тех изначальных песков никогда и не отыскать.

Механическое однообразие движения исключало мысли о постороннем и вообще сложные мысли. Шаг, шаг, еще шаг... Помогаешь себе руками... Вот слегка колеблет нежным цветным занавесом медуза, а вот под ногой трилобит... Нет, еще не хочется есть. Рано... А вот тут поплывем.

Грудная клетка раздалась. Легкие вдыхали, словно два ведра.

Ночью на мягком ложе волн он спрашивал себя: а живу ли в качестве личности? Может быть, не человек, а стал уже полурастением, как дрейфующий анемон. Хотел уйти от людей и удалился так, что дальше действительно некуда.

Шелестела в ушах вода, качался небосвод. Трудно было верить, что в будущем на этом самом месте воздвигнется город, толпы станут кипеть и перемешиваться на перекрестках. Что за то время, пока он здесь в море, там - за промежутком в сотни миллионов лет - люди нервничают, столкнувшись с проблемами, спорят, затаивают обиду или вдруг понимают свою неправоту. Что там не просто так, а всегда либо хорошо, либо плохо.

У него же ни горя, ни радости. Только дыхание.

Но однажды он провел на плаву пять дней, не встречая мели. Дно исчезло, а с ним и жизнь и пища. Гладь моря из голубой превратилась в синюю, почти черную, волны выросли, круто бросали с высоты, сама вода уплотнилась на поверхности, неохотно раздвигалась, пропуская его тело, а внизу сделалась непрочной, недержащей. Стван чувствовал, что под ним бездна, и за километр, за три, за сколько угодно, в полном мраке только мертвый ил, холодная тишина.

Терзал голод. Временами находило отчаяние. Он, однако, упорно держал на полдень.

И был награжден.

На шестые сутки волна подкинула его. Успел увидеть горизонт, над которым облачко и дернувшаяся сероватая тоненькая полоска.

Берег!

Зафиксировал положение солнца, собрав уходящие силы, вошел в четкий ритм.

Часа через два полоска приблизилась. Стван опустил голову в воду, отсчитал сто гребков, тысячу, десять тысяч. Резко сжал ноги, выставился из воды по пояс.

И окунулся пораженный.

Берег и берегом нельзя было назвать. Черная стена, абсолютно ровная, вставала из моря. Растянувшаяся на километры, обрезанная с обоих краев прямым - углом. Белой линейкой фундамент, а наверху все то же, не изменившее формы облачко-конус.

Что это?

Кембрийский мир вдруг изменил Ствану. Может быть, перед ним крепость чужой цивилизации, неизвестно откуда явившейся. А возможно, что пришельцы из еще более отдаленного будущего, чем его. Не исключено, наконец, и вовсе иное - мстительные судьи не в прошлое швырнули его, а на другую планету к далекому созвездию. Тогда нужно отбросить все, что думалось о море Тетис.

Тут же затряс головой.

"Бред! До созвездий мы еще не добрались. Пока лишь автоматы летят".

Усталостью вдруг как прострелило руки и ноги. Стван едва держался на плаву. Но ветер подталкивал.

К какой судьбе его несет?

Стена все-таки оказалась естественной. Метров за сто Стван увидел, что верхний обрез обрыва иззубрен, а потом стали различаться неровности самой вертикальной поверхности.

Убедившись, что никто извне не залез в наш мир, Стван и успокоился, и как-то разочаровался. С одной стороны, спокойнее, однако вместе с тем...

Правда, то были более поздние мысли, пришедшие вечером, когда он избитый, ободранный, сидел полстеной, глядя на линию горизонта туда, к песчаным отмелям.

А до этого еще надо было выбраться на берег.

Когда он плыл, издали послышался шум, постепенно превратившийся в оглушительный рев. Волны, все ускоряясь, летели к каменным обломкам под обрывом, жертвенно разбивали о них свои упругие длинные тела, вскипая, грохоча, сливаясь в высокий устойчивый белый вал, рычащий, воющий, звенящий.

Ужаснувшись, Стван захотел назад, но было поздно. Очередная волна, приподняв его, легко, как бы одним дыханием понесла. И вдруг, сама искривившись, швырнула яростным толчком.

...Сумятица движений и контрдвижений, ад бессистемных сил. Десятки ежесекундно меняющихся напоров и течений, рывки, толчки - все внутри шипящей, непроницаемой смеси. Негаданно, с жуткой злобой бьют какие-то острые углы, каменные выступы набрасываются, словно звери. Вот хрустнуло что-то в руке, вот защемило стопу в щели между двумя глыбами, а самого переворачивает и тянет... Выдернуло! Удар по голове, как взрыв, незаслуженный, жестокий. Задыхаешься, надо хватить воздуха, но прижало к чему-то, а теперь увлекает еще глубже, бьет...

В уме мелькало отчаянными вспышками: "Конец! Конец!"

И вдруг голова над водой. Грохот стал отдаляться, стихать. Животом протащило по грубой гальке, толкнуло, мягко обняло... Оставило совсем. Просто лежащим.

Над ним отвесная стена. Он на песке, и злобный вал беснуется, уже не угрожая.

Неужели проскочил?

Осторожно, как бы собирая тело по частям, сел. Не веря, оглядел себя. Левый глаз заливала кровь; грудь, живот, ноги в глубоких порезах, шрамах, царапинах. Приподнял руку - нет, не сломана, ощупал стопу - кажется, цела.

Нервно рассмеялся. Подполз к воде, обмылся. Попробовал встать.

И сразу им овладело блаженство.

Наконец-то быть на суше! Дышать, не замечая дыхания - хоть опусти голову, хоть вбок ее, как придется. Стоять на неколебимой поверхности, которая держит, не требуя никакой заботы.

Нет, жизнь правильно сделает, когда выберется из моря. Какие возможности открываются, когда не мокро и не топко.

А сколь приятна плотность вещества. Берешь камень (Стван нагнулся), и вот он, тут, обжатый пальцами, каждый квадратный миллиметр которых ощущает его шероховатую фактуру. А все вокруг на виду, все доступно взгляду в прозрачном, как бы несуществующем эфире.

Мучительно, невыносимо захотелось есть. Он побрел, хромая, вдоль узкой серой ленты пляжа. Среди каменных глыб в воде увидел россыпь раковин колумбеллы.

Наелся. Тут же на месте откинулся на спину. Заснул, даже во сне непрерывно ощущая, что он на суше, и радуясь. Встал, освеженный, опять побрел вдоль стены.

Солнце уже покраснело, нагретый за день камень лучил жару. Неумолчно ревел прибой.

Стван обогнул скальный выступ и замер. Область абсолютной черноты зияла перед ним.

Конец света?

Потом, сообразив, улыбнулся. Просто тень. Большая, глубокая, каких не было на плоских отмелях. Густая тень от черного выступа на черной же скале.

В тени лежало ущелье, врезавшееся в стену. Трещина.

Вошел, ступая по воде. Ущелье было длинным. Наверху, в узком коридорчике вечереющего неба, висело все то же белое пятно. Теперь уже было понятно, что это не облако, а вершина гигантской горы - может быть, того кратера, откуда излился весь берег. Когда-то, тысячелетия назад, выплеск лавы опустился на море, придавил дно, поддавшееся его неизмеримой тяжести, застыл, а после - под напором волн и ветра - ровно, отвесно обрезался.

Лава пришла сюда, а вершина кратера осталась на высоте, в холодном одиночестве. Оделась снегами и отражает теперь солнечные лучи, меж тем как подножие и середина горы потонули в мареве воздушных масс.

Было очень тепло, быстро темнело.

Стван, пятясь, вышел из узкого ущелья. Взобрался на большую каменную глыбу. Сел, глядя в море. Вот это да, вот это он сделал! Он вспоминал нелегкий путь через глубокие воды и гордился решениями, которые привели его сюда, к обрыву: тем, что сказал себе строить пирамиду, потом покинуть ее. Тем, как плыл несколько суток, вовсе оставив дно. Он чувствовал, что можно будет много раз черпать мужество из этого источника.

Огненный шар свалился за горизонт, мгновенно потемнели вода и скалы. Стван соскользнул с глыбы, лег и прижался к ней спиной, испытывая острое ощущение безопасности, домашнего очага. Покойно было слышать рокот волн; их белые гребни, будто вовсе не связанные с шумом, возникали во мраке.

С края небес медлительным коромыслом заходили звезды.

Стван заснул и во сне очутился в человеческом будущем... Раннее утро, он выходит из квартиры и тут же окунается в плотный людской поток. Воздушка - лифты, воздушка - лифты, еще раз воздушка. Сжатый в толпе плывешь по переходам, желая, чтобы это скорее кончилось. Тысячи прикосновений, от этого воспринимаешь людей только в качестве досадно мешающих объектов... Сошел на уровне километра, стал на конвейер, перепрыгнул на второй. Там и здесь обрывками радионовости. Поток человеческих тел постепенно редеет. И вот Стван на пустынной улице, где слева деревья парка, справа море воздуха, а далеко внизу зелень леса. Парк огорожен древней литой решеткой, под ногами крытая булыжная мостовая. Запустение, одиночество, тишина - один из тех уголков Мегаполиса, который минуют текущие на работу человеческие реки. Улица поворачивает, переходит в крытую террасу в старом итальянском стиле. Невысокий борт из дикого камня, над головой свешиваются виноградные лозы... Мраморная скамья. Стван садится. Он знает, что через час на телевизорах Земли появится изображение этого места, дикторы передадут новость о преступлении.

- Не надо! - крикнул он и проснулся.

Светила полная луна, вода приливом приблизилась к нему.

На глазах стояли слезы, он отер их.

"Реакция, наверное. От усталости".

Нет желтого, а только синее и черное. Постоянный напор ветра, волны скорые, с пеной... И всего получалось: черная стена, синее море, синее небо, резво с шумом бегущие пенные валы, грохот над камнями. Что-то смелое, решительное, не как там, далеко, на мягких песчаных отмелях.

Но не было выхода.

Ловушка!

Утром он беззаботно похромал на восток в обход обрыва - уже так привык к движению, что и представить себе не мог, что будет сидеть на месте. И через пять минут уперся. Пляж кончился, к отвесной стене скалы вплотную подошло нагромождение глыб, где в сумятице бесновались волны.

Еще не беспокоясь, пошел в обратную сторону. Здесь скальный откос был даже нависающим.

Оставалось ущелье - может быть, там пологий путь кверху, на волю.

Оскользаясь на подводных камнях и частью вплавь, Стван пробрался в глубь длинной трещины. Но чем дальше он проникал, тем теснее сходились стены. В какой-то момент они коснулись его плеч. Дальше пути не было.

Что же получается?.. Сзади и с боков стена, впереди мельница прибоя. Даже если б он решился, не хватит сил одолеть бешеные потоки, рвущиеся к берегу. Вот это номер - на всем бесконечном просторе планеты выбрал клетку. Вернее, попал. Провалился в колодец, где и должен провести остаток жизни.

А как с пищей?

За какой-нибудь час облазил весь пляж и убедился, что колония колумбеллы единственная. И больше ничего живого. Даже намека на щедрое, беспутное изобилие тех мест, где строилась пирамида.

Четыре десятка раковин, которыми можно продержаться месяц. Пожалуй, чуть больше, так как к концу этого срока маленькие подрастут.

Но если пищи хватило бы на годы, разве он плыл через океан, чтобы попасть в клетку?

На мгновение сердце сжало тоской - быть бы сейчас на ласковом просторе отмелей!

Задрал голову туда, где на страшной высоте кромкой отрезался край обрыва. Хочешь - не хочешь, а надо учиться лазать по скалам.

Пять дней Стван ждал, пока выболят до конца ушибы, растворятся под кожей кровоподтеки. Валялся на гальке, рассматривал в разных местах каменную стену и, отходя, успокоительно вздыхал: "Не сегодня". А скальная тюрьма уже давила теснотой. На шестое утро он подсчитал раковины. Их оставалось лишь на две недели.

Пора!

Подошел к стене там, где она была слегка пологой. Первые метры ушли вниз незамеченными - все время было где поставить ногу, схватиться рукой. Карабкался, нагнувшись, как бы по наклонной лестнице. Затем подъем стал круче, пришлось приникнуть грудью к камню. Раздражала неодолимая, тупая жестокость, - пробуешь тянуть, но тянешь только себя, толкнул - но лишь себя отталкиваешь. Затем стена стала почти отвесной, и Стван потратил полчаса, осторожно двигаясь вбок, где заметил покатость. Случайно глянул вниз и сразу зарекся. Всего покрыло потом - так далеко уже оказался галечный коврик.

"Какого черта меня всегда несет? Тот раз с пирамидой..."

Теперь кверху полого шло несколько метров. Поднялся медленно. Отдохнул на уступе, стоя, упершись взглядом в трещинки, зазубрины у самого носа. Вверх простерлась крутизна, почти отвесная. Приникнув к скале щекой, грудью, бедрами, слепо нащупывая над головой очередную неровность, стал подтаскивать тело повыше. Не приходилось выбирать направления - просто куда ведет, куда можно.

Выкарабкался еще на одну площадочку, сумел выпрямиться. Едва не потеряв равновесия, пошарил руками наверху, с боков. И убедился, что все гладко. Вот это номер! Он стоял, не смея шевельнуться, ощущая, как легкий ветерок сзади холодит икры. Шум прибоя едва доносился.

Раз невозможно дальше, надо бы назад. Но как согнуться, присесть, если нет пространства? Если на уступе не полностью помещаются ступни. Для этого надо отклониться от скалы, а ему, балансирующему на самой грани, и голову-то страшно откинуть.

Отдохнуть?.. Но он стоит на носочках, на пальцах и с каждой секундой устает все больше.

А тридцати-сорокаметровая пропасть манила, сосала.

Прошла минута... другая... Что дальше?

Автоматически Стван слегка пригнул колени, прыгнул. Правая рука скользнула по ровному, но левой он попал в ямочку с закраиной. Чудо, случай!.. Отчаянно шаря правой, подтянулся на левой. Еще несколько конвульсивных движений, он чуть не сорвался, почти сорвался. Серия дерганий, рывков, и вот Стван на узком косом выступе.

Все тело дрожит. Все-таки нет ничего более бездушно-жестокого, чем высота.

Облизал губы.

"Тише! Не надо ничего говорить".

Полдень застал его в полусотне метров над морем прицепившимся, как насекомое к обрыву. Цель исчезла - только беспощадная скала и сам он, висящий на ней. Был убежден, что погиб, приготовился в надсадный вой вогнать весь свой ужас, когда будет падать.

Одно утешало - что кратко.

Еще несколько усилий... Не потому, что хотел выше, а просто не мог удерживаться на месте, не за что. Вдруг стало светлее, открылся смутно колеблющийся горизонт.

Он лежал на краю плато. Тихо. Рев прибоя не в силах был подняться сюда. Абсолютная тишина.

Добрался. Влез!

Не поднимая головы, ни одного взгляда вдаль себе не позволив, пролежал ничком полчаса, дыша в горячий камень. И начал спускаться.

Опять была бесконечность пути, непредсказуемые рывки. Но удалось как бы отъединиться от самого себя. Это не он, не личность на стене. Просто тело мучается, готовое упасть, а сознание-то свободно витает рядом. И если тело рухнет, сознание спокойно проводит его до самого конца, до груды окровавленного мяса на гальке.

"Поднимался на отчаянии, слезу на безразличии".

А тело кое-как справлялось. Опять попало на площадочку, где он счел, что кончено, надо бросаться вниз.

- Э-э-эх!

Ноги чуть согнулись в коленях. Прыжок. Десятые доли секунды в полете. И пальцы схватились за край площадочки, а внизу под ступней знакомый выступ. Отсюда скала была уже покатой, путь легче.

Солнце упало за горизонт, когда Стван встал на обкатанные кругляши пляжа. Без мыслей прибрел к воде. Долго пил прямо ртом, слыша, как глотки толчками поднимаются по горлу. Упал тут же на месте, начал засыпать, и вдруг застонал, подумав, какой страшный вызов предъявил ему этот берег.

Гнев захлестнул Ствана, давно не испытанный. Все они! Снова они, ловкие, элегантные, остроумные, информированные, которые заняли все удобные, интересные, престижные места на Земле. Сами сейчас болтают за кофейным столиком на очередном заседании какой-нибудь подкомиссии, либо сидят на премьере спектакля, летят на воздушных лыжах... Сами наслаждаются, а он здесь, в глуши, отброшенный за полмиллиарда лет, один перед бушующим прибоем. И завтра ему опять на стену. Туда, где ужас высоты, даже если плотно поставил ноги и уверенно схватился руками. Они вот так, а он вот этак!

Забегал вдоль берега перед темным провалом ночного моря, сжимая кулаки... Назло я влезу, научусь. Назло!

Утром он опять был на стене. Опять заставил себя отключиться, оравнодушеть к собственной судьбе.

Так продолжалось неделю. Посмотрев однажды на свое отражение в воде, увидел, что иссох наполовину. На лице резко проступили кости черепа, глаза сияли фанатично.

Но дальше пошло обратным ходом. Перестали кровить пальцы, взялась наращиваться тугая округлость щек. В лазании начал даже находить удовольствие. На стене превращался во что-то вроде хамелеона, способного зацепиться за любую мельчайшую неровность. Приникал к камню, распределялся на нем, почти растекался, почти прилипал.

И наконец настал день, когда, нырнув глубоко, Стван достал со дна последнюю раковину. Поел, неторопливо прошелся узким пляжем. Ловушка перестала быть ловушкой, все теперь оборачивалось приятным и ласковым. Шагнул к стене и, думая о разных разностях, часа через два очутился над бездной, куда не доходит шум прибоя.

Знакомая ложбинка, последний уступ...

Стван одолел его и, повернувшись, сел, спустил ноги вниз.

Море поднялось огромной чашей, синей вблизи, голубеющей вдаль, к горизонту. Вот оттуда он плыл почти без надежды, но все-таки не повернул назад к отмелям.

С водной глади веял ветер, камень был горячим под ним, и Стван неожиданно для себя рассмеялся. А каждый ли из тех, кому он завидовал в прежней жизни, сумел бы проделать вот такой путь, очутиться здесь наверху?

Встал, повернулся спиной к морю. Он был очень рад, что не соблазнился окинуть этот мир взглядом раньше, когда впечатление было бы испорчено мыслью о том, что надо будет спускаться, страхом.

Гранитное пологое плато лежало перед ним. Вдали слева возвышалось образование вроде половинки яйца, поставленного торчком, светлое, почти белое. Справа камень продавился гигантской, словно стадион, чашей. Затем полоска голубого моря, через него перешеек, ведущий на другую равнину. И над нею снеговое облако - вершина в чистой небесной синеве.

И все. Яйцо, чаша, перешеек. В одном куске, монолите, не разломанно. Из-за этой цельности всю панораму можно было бы считать и маленькой, не теряйся безжизненная пустыня далеко в мареве эфира.

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые...

Стван постоял некоторое время - музыка звучала в ушах.

"Пойду, не боящийся скал. В глубь кембрийского материка".

Камень, черный под ногой, впереди неуловимыми переходами менял оттенки. Краснел, растекался розовыми озерами, разливался коричневыми лугами. Здесь и там на темном возвышались белые округлые глыбы.

Ни песчинки, ни отдельного кусочка. Хочешь что-нибудь поднять - бери все плато разом.

Чем дальше уходил Стван от края равнины, тем жарче делалось. Пустыня постепенно превращалась в печь. Было понятно, что лишь толстенная кожа-подошва спасает ноги от ожога.

Сильно хотелось пить. Горячий воздух охватывал волнами. Подумалось, что, если упадешь, вскочишь сразу с волдырями.

Он остановился, и тотчас все вокруг заволокло туманом, контуры местности потерялись. Дернул головой - пелена рассеялась и сразу сошлась снова. Пошагал дальше. Туман разошелся, однако тут же надвинулся на глаза, как только Стван стал.

Сам он создает этот туман, что ли?

Прыгнул в сторону. Оглянулся и на том месте, где только что был, успел увидеть собственный зыбкий, с одного бока разорванный контур, который миг просуществовал и растаял.

Сделал несколько прыжков, на полсекунды всякий раз останавливаясь, и сумел наставить целых три себя. Призрачные фигуры, одна за другой растворившиеся.

"Значит, истаиваю я!"

А жара обжигала снизу пальцы ног, икры, даже колени. Стван попытался плюнуть - зашипит ли? Но рот пересох. Сдавливало виски, в ушах начинался колокольный звон.

Бежать?.. Но куда? Лучше к другому краю пустыни.

Пустился бегом, однако воздух яростно ударил в грудь тысячей раскаленных игл... Ладно, пойдем шагом.

Приближался наплывной вал, окаймляющий чашу-стадион. Но Стван не решился свернуть с пути. Местность то закрывалась туманом, то возникала.

Впереди была белая глыба. Стван поднялся на нее и почувствовал, что сразу расслабилось сложившееся в страдальческую гримасу лицо. Здесь, в полутора метрах над горячей плитой, господствовал иной климат.

Спуск на другой стороне каменной равнины был полегче. Когда Стван прыгнул в волны, он подумал, что вода вокруг закипит. Однако первобытный целебный океан знал свое дело - через час про ожоги забылось.

С этой стороны в неширокой заводи галька была истерта в крупный песок. Прибой колебал кромку планктона, которого Стван не видел с тех пор, как простился с отмелями.

Сытый, отлежавшийся на волнах, он к вечеру опять взобрался наверх. Радостно было чувствовать, сколь свободным его сделала способность лазать.

Ветер с моря нес прохладу. Близилось время заката. Перешеек вблизи лежал мостом к другой, более обширной равнине. И там у самого горизонта высились четыре одинаковых прямоугольных горы - будто вагоны огромного поезда.

Удастся ли туда дойти? Пылающий материк кембрия - не место для прогулок. Не углубишься в голую гранитную пустыню, не доберешься, оторвавшись от воды, до тех мест, где в будущем раскинутся Париж или Заир.

Белый холм и отсюда напоминал по форме яйцо. Чаша была, пожалуй, жерлом потухшего вулкана - наверное, дополнительным кратером того, что вознесся за облака. Какой рев катился над гладью моря, когда все создавалось тут! Какой огонь дохнул в небо, как страшно, гибельно растекался в светлой высоте кромешный дым!

Пройдут эпохи. Если этим скалам не погрузиться на дно океана, они разрушатся в песок. Жизнь покроет дюны травой, будут вырастать и падать деревья. Потом придут люди, испещрят местность своими сооружениями, все станет дробным, мелким, запутанным.

Но до такого еще сотни миллионов лет. А пока что царствует одному ему принадлежащий кембрий - спокойное достоинство, чистота ничем не смущенных основ.

Стван лег на теплую скалу у самого обрыва.

Опускался к волнам шар солнца. Вот он, первобытный мир. Безмерность неба, земли. Немой голос гранитной тверди, тишина, которая будто что-то говорит. Торжественное величие самого обнаженного существования. Кажется, еще миг, и поймешь, зачем материя, время, Вселенная. Познаешь истины, не выражаемые словами, доступные, быть может, только безъязыкой мудрости инстинкта.

Стван прижался всем телом к шершавому камню, обнял его.

"Я вник. Принадлежу и слился. И если крикну от боли, мой вопль расколет плато пополам".

Но почему "от боли"?

Удивленный, встревоженный, сел. Какая боль, откуда взялась?

Что-то происходило в его внутреннем мире.

Поднявшись на ноги, он в волненье заходил взад-вперед.

"Ерунда! Отлично выдержу здесь... Хотя при чем тут "выдержу"? Я же наслаждаюсь. Что может быть лучше одиночества под голубыми небесами? Есть чем заняться - удивителен мир воды, великолепна твердь".

Едва слышным голосом снизу соглашались волны.

"Пойду и пойду себе. Мне жизни не хватит, чтобы все..."

Но Стван пошел только на третий день. Готовился. Высушенными водорослями оплел пустую раковину-рог. Наполнил водой, сверху замазал подсыхающим планктоном, приладил лямки. Решил еще до жары осмотреть ближний кратер, подойти к четырем горам - может быть, там река. Ведь должен же быть где-то сток тающих снегов. Если река, можно далеко забраться внутрь континента.

Ночью он влез на плато и с первым солнечным лучом подошел к кратеру.

Гигантская лавовая чаша еще тонула в тени. Стены полого сходились книзу, и там в центре зияло черное пятно колодца.

"Может быть, подземные залы, лабиринт. Вход в тайное тайных, самое чрево планеты".

Стван перепрыгнул через невысокий вал, сел на склон. И вдруг немного съехал вниз.

"Черт возьми!"

Камень здесь был как бы отшлифован, полит лаком. Темно-коричневая, слегка взрябленная поверхность, которую именно рябь делала неудержимо скользкой.

Всего лишь чуть-чуть его утянуло. Еще не понимая, повернулся, чтобы схватиться за вал. Но это движение еще увело его вниз. Плавно, как по воздуху.

Теперь несколько сантиметров не хватало, чтобы вытянутой рукой достать край склона. Стван лежал на боку в беспомощной позе. Раковина с водой мешала. Он осмотрелся, выискивая поблизости шершавое место. Не было. Укрытый от ветра склон застыл, как стекло.

Стван начал осторожно освобождаться от лямок своей фляги, снял ее, скатился еще на метр. Затаил дыхание, простертый на спине. Быстро-быстро становилось жарко. Почувствовал, что вспотел, и как только подумал об этом, ощутил, что едет. Спустился еще на какое-то расстояние, остановился. Попробовал сесть, и это усилие сбросило его еще дальше вниз.

Вот и все. Так просто и без трагедий.

А казалось, будущего еще так много.

Внизу ждала черная яма колодца. Какова его глубина?.. Пять метров, пятьдесят, пятьсот?..

Он понял, что теперь нужно обозлиться на что-нибудь. Скорее. Вытеснить ужас гневом.

- Ловко вы меня прикончили, - сказал он, глядя в небо. - Никакое не правосудие - взяли да убили по-бандитски. Ну пусть, не жалею. Тут я хоть сильным стал, смелым. Все равно предпочитаю так, а не толпиться у вас в городе.

Стван опять поехал и остановился. Туманом заволокло глаза. В ушах накатывал и отступал колокольный звон.

- Что, собственно, она дала людям, ваша хваленая цивилизация? Достаток и безопасность? Тогда отчего же они недовольны, а? Почему завидуют отчаянию Ван Гога, нищете Бальзака? Зачем им снятся трудности и лишения?

Рот пересох. Колокол в мозгу как вколачивал что-то.

Стван заторопился.

- Эй вы, судьи! И я мечтал о борьбе. Причем не против каких-то мертвых обстоятельств, не с логарифмической линейкой, а лично. Я да враг, и кто кого. Слышите, вы меня обманули! Не было никакого "отвечая желанию". Мне противника недоставало здесь, в кембрии, как и в том обществе, откуда выкинули.

Еще раз поехал. И сердце екнуло, когда лодыжки повисли в воздухе. Край колодца! Неправдоподобным показалось, что вот он, совсем одинокий на пустой планете, и от гибели отделяют лишь граммы неравновесия. Лежит, словно вещь, и ничего не сделать.

Боясь шевельнуться, опасаясь дрогнуть, закрыл глаза и пролежал неподвижно, не зная сколько. Потом лоб охватило жаром, веки ярко покраснели.

Открыл глаза и увидел стоящее над самым обрезом кратера слепящее око солнца.

Пристально, строго смотрело оно.

ОГНЕННАЯ КУПЕЛЬ

Прибыл. Нахожусь.

...Еще не было слышно, как укладывается Тиран.

Надо ждать.

Бойня стихает с закатом. Но не сразу. После того, как солнце опустилось за край вулкана, минуту длится покой. Участники схватки будто ошеломлены - что, неужели пора кончать? А затем последний всплеск. Кто не дожрал, торопятся дожрать - причем и те, кого в этот же момент самих едят. Хмызник трещит, отовсюду шум, вой, хлюпанье, вопли, рев. Кругом проламываются за пищей, ползут к ней, бросаются, тянутся, поднимаются, на нее падают. Один ковыляет на трех ногах, другой ухитряется взлететь на единственном оставшемся крыле, третий, обезглавленный, судорожно бьет лапами. Победитель дохрустывает чужую башку - у той в агонии вытаращены глаза, а в зубах сжат и корчится кто-то еще меньший. Кровь повсюду булькает и заливает самое дно Бойни, кровь просачивается в почву, где подбираются к ней хищные корни хмызника.

Это заключительный взрыв, после которого тишина.

С наступлением ночи я считаю, что на сегодня спасен. Только вот Тиран.

Ага!.. Треск, грохот. Колебнулась земля. Ложится...

Позавчера я видел, что сталось с Длинной Жабой, когда Тиран решил заняться ею. Топот и рев разнеслись на километры, два гигантских тела столкнулись, и всего через минуту треть того, что было наводящим страх чудовищем, уже перекочевало в брюхо властителя... Оставшаяся часть была живой и трепетала, когда тот удалялся.

Вчера видел Тирана. Спящего. Наткнулся при свете луны, вылезая из болота. Голова была рядом, огромная, словно стол в совещательной комнате. Из разинутой пасти несло зловонием, светились зубы, как ряд кухонных ножей. В животе его урчало, дыхание то отбрасывало, то возвращало к носу толстый побег хвоща. Надо было сразу отступить, но я застыл, стараясь понять, кого же он мне напоминает. И понял - не зверя, конечно. Человека. Какого-то деятеля, даже исторического, чей поясной портрет я ребенком видел на стене в детском саду. Та же непомерная голова с низеньким лбом, переразвитой челюстью и совершенно такие же маленькие, ни на что не способные ручки. Впрочем, зачем руки, когда такие челюсти?

Еще раз содрогнулась земля - он уронил свою башку.

Можно наконец лечь в кровавое месиво почвы. Пусть снизу жрут пиявки. Засну ненадолго, а после буду вглядываться в звезды, стараясь понять закон их хода. Надо подумать, собраться с мыслями. Прошлой ночью мне пришло в голову, что я бы вырвался, если б решился ходить возле кого-нибудь из старших - около Сундука, Рогатого или самого Тирана.

Это пятый день на Бойне.

Уже все потерял, что было накоплено на отмелях и скалах. Седьмой день. Затравлен, шарахаюсь от собственной тени.

Ходить возле старших бессмысленно. Даже если увидишь солнце, то лишь на миг, а потом опять заплутаешься. И ночное небо открывается кусочком таким маленьким, что ничего не дает для ориентации. Кроме того, Рогатый почти не валит хмызник, лишь раздвигает его, а Сундуку не нравится, если кто-нибудь сзади. Я и не думал, что он способен на такое быстрое движение. Высунулся возле его плеча. Он мгновенно развернулся, и хвост пролетел мимо в миллиметрах - не отскочи я, нанизало бы на один из метровой длины кинжалов.

Настоящие просеки оставляет за собой Тиран. Однако он быстр, непредсказуем, ему свойственны мгновенные повороты. Если увидит, от него не убережешься - гигантская голова торчит далеко над вершинами, оттуда сверху он берет что захочет.

На Бойне каждый боится кого-то. Одному Тирану никто не страшен. Он единственный на всю местность, самый сильный.

Я тоже один. Самый слабый.

Весь залит кровью. Она сочится из ран и ранок непрерывно, привлекая все новые и новые нападения.

Чтобы восстанавливать себя, сжираю в сутки килограммов по пять живой мелочи. Счастье, что о еде не беспокоишься - только протягивай руку, следя, чтоб ее не откусили. Порой полусгнившая коряга одета вся живой, шевелящейся массой полусгнивших улиток, как одеялом. Сегодня видел миллион, может быть, их сразу - ствол был покрыт в два-три слоя.

Хуже всего эти повороты.

Восьмой день - теперь считаю.

В хмызнике попадаются штуки, относительно которых не поймешь, то ли оно растение, то ли зверь. Утром обнаружил, что в бедро на полсантиметра ввинтился стебель, снабженный, видимо, анестезирующим составом. Он явно пил кровь в темноте, и, когда я его оторвал, было впечатление, будто на кончике что-то вроде рта. Но этот стебель ответвился от другого, такого же тонкого, тот - от следующего, и в неразберихе листьев, почек, сучков я им не сыскал конца. А днем большая ящерица, выскочив из-под моей ноги, попала в светло-фиолетовое образование вроде губки. Ящерица забилась, потом затихла, а губка охватывала ее тысячью ниточек-присосков. Лианы движутся с быстротой, заметной для глаза, обвивают петлями. Они крепки, словно проволока, мне их не разорвать.

Видел огромный череп Длинной Жабы. Он весь дырчатый - чтобы меньше весил, вероятно. Напоминает корзинку для бумаг.

Повороты доведут меня до сумасшествия.

Восьмой день... Или восьмой был вчера? Путаюсь.

Хмызник, куда бы ни идти, стоит плотной, охватывающей стеной. Метра три-четыре. Выше ему не подняться, поскольку его непрерывно жрут, да и сами растения душат друг друга.

Наверху ветви переплетаются так, что ты постоянно под крышей. Будь тут крупные деревья, можно было бы влезать, определять направление к горам и вулкану. Но тонкие стволы гнутся, сразу оседаешь в чащу.

И потом еще эти повороты.

Девятый день... или десятый.

Сегодня меня увидел Деятель... то есть Тиран.

Дрогнула земля. Рядом, проламывая хмызник, опустилась трехпалая лапа. Серо-желтые корябаные когти, каждый у основания толще бараньего рога, глубоко втиснулись в почву. Брюхо уходило вверх, и там, как два сомкнутых ковша экскаватора, повисли челюсти. Маленький глаз зыркнул на меня, оцепеневшего. И все. Лапа переступила, хвост диаметром в нефтеналивную цистерну потянулся - поехал мимо. Темная морщинистая кожа напоминала кору дуба.

Он меня не сожрал. Однако не был сыт - брюхо висело огромной порожней складкой.

А хмызник нейтрален только внешне: кровь льется, экскременты падают и вместе с недоеденными лапами, шеями, хвостами составляют густую кашу, которой с удовольствием питаются корни растений. Идти тяжело. Нога иногда погружается в эту кашу даже по щиколотку.

Однако самое жуткое - повороты.

На Бойне нельзя больше секунды смотреть в одну сторону. И поскольку у меня сзади нет глаз, приходится непрерывно поворачиваться, успевать, если надо, отогнать кого-то, отскочить, убежать. От бесконечного дергания кружится голова. От восхода до заката рывки, никакой возможности что-то сообразить, сосредоточиться.

Только что опять слышал подземный рокот. Возможно, земля колеблется и днем, но этого не заметить, потому что я уже в горячке, в полубреду. Кроме того, в светлое время на Бойне оглушающий шум: свистят, жужжат насекомые, рев, вой, треск.

Думаю, почему они кинули меня сюда со скользкого склона кратера. Кончился срок в кембрии?

Так или иначе, очнулся на берегу. Кругом трава, кусты. Восторг охватил, катался в экстазе. Небо еще только светлело, солнце не успело разогреть всю нечисть. Взобрался на холмик, огляделся. Показалось, что место примерно то же самое. Но, конечно, через миллионы, сотни миллионов лет. Увидел, что малого, зловещего кратера не существует, а дальний, прежде увенчанный снегами, сохранился. Сделался, правда, мельче, ниже, став действующим вулканом - клуб черного дыма над ним. Ущелье превратилось в реку, широкую, медленно текущую к морю. А все пространство между ней и цепью голых возвышенностей у вулкана, было залито зеленью. Чаша, долина в сотни квадратных километров. Чья-то черная башка торчала над водой в реке, еще одна высунулась из кустарника, и я возликовал - не один, мол.

Помню, оглядел себя с гордостью. Плечи, руки, грудь - все в отчетливо обозначенных мускулах, сыромятно-гибких, готовых в любой момент взорваться силой. Решил, что вот здесь-то мое настоящее место, что вполне способен принять вызов, который посылает мне этот новый мир.

До чего все глупо.

Коричневый кожистый мешок, висевший на пальме, вдруг развернулся. Опомниться не успел, сделалось темно, голова моя с висков сжата зубами. Перед носом отверстие глотки, как труба вентилятора. Выдираюсь в панике. Что-то хлопает рядом. Ветер. Оказывается, большой летающий гад сдуру решил проглотить. Вырвался, по щекам льется кровь. Огромная тварь шипит, бьет крыльями. В ту же секунду сзади хватают за пятку, из воды вылезает еще кто-то и торопится ко мне с пастью, как раскрытый чемодан.

Кинулся в хмызник, и все. Оказался на Бойне...

Перед самым вечером меня здорово укусил Куриц - животное размером с курицу и на нее похожее, но без перьев, все покрытое чешуей. Странно, что столь мелкая тварь нападает на такого большого.

Передние лапы этого существа кожной складкой соединены с туловищем, так что помогают ему немного подержаться в воздухе, когда прыгает. Рот маленький, ороговевший, почти клюв. Хвост - нелепый, чешуйчатый обрубок.

Прогнал, но ранка на плече саднит и ноет.

Ужасный день - кажется, двенадцатый.

Куриц прицепился ко мне. Выкусывает из моего тела кусочки, убегает и возвращается.

Утром он налетел снизу, пешком. Тяпнул за икру. Не до мяса, но куска кожи не стало. Возникла розовая ямка, где крошечными капельками стала проступать кровь. Пока я рассматривал рану, Куриц в двух шагах заглатывал то, что сумел урвать. Я бросился на него, он отскочил. Опять я кинулся, Куриц отпрыгнул, однако не убежал совсем.

Но ведь мне невозможно посвящать все внимание этой твари. На меня вдруг пошла ожившая колода - здесь масса зверей крокодильего типа. Метнулся в густую заросль, и сразу адская боль на лопатке. Это Куриц сверху. Ощупал - ямка, на этот раз более глубокая и сильно кровоточащая. Снова за ним, но его не отогнать. Он постоянно рядом, в нескольких метрах. Заходит сзади, использует каждый момент, когда я отвлечен. Пробовал сам убежать, хоть и стыдно - от такого ничтожества. Он не отставал, преследовал и перед закатом ухитрился откусить верхний сустав мизинца на ноге вместе с ногтем.

Тут уж кровь просто хлынула. Тотчас захромал. Удалось залепить это место комком тягучей смолы, но ходил, опираясь лишь на пятку. От боли не могу заснуть...

Вулкан где-то неподалеку. Недавно опять раздавался глухой рев - значит, жерло кратера в десяти километрах, не больше.

А горы должны начинаться еще ближе.

Четвертый день... то есть четырнадцатый.

Наверное, схожу с ума... Может быть, это галлюцинация, но Куриц заметно вырос - уже по пояс мне. Сегодня долго и серьезно просил его отстать от меня. Приводил доводы - мол, я человек, во мне будущее. У него на конце клюва присох кусочек чего-то темного, скорее всего моя плоть. Было впечатление, что слушает со вниманием, даже сочувствует. И только когда он когтем задней ноги стал чесать круглый выпуклый глаз прямо по роговице, я опомнился.

На ровном сухом месте эта мерзкая тварь у меня и двух минут не прожила бы. Убил бы камнем... То есть что значит "убил"? Я бы только подшиб, а потом еще терзал часами.

Но нет же камня. Болото, чаща.

Не знаю, который я уже день на Бойне.

Кажется, сдался. Сижу, забившись в чащу. Затылок, плечи, спина объедены. Ослабел от потери крови. Куриц где-то рядом. Проголодается, будет меня доедать.

Жуткая казнь. Неужели я ее заслужил?

Ну, допустим, там, в человеческом мире, я действительно был неумным, некрасивым, обидчивым, без упорства, таким, на которого ни в чем нельзя положиться. Предположим. Но можно ли, на самом деле, уничтожать человека за то, что нет воли? Это же болезнь, инвалидность. Если цивилизация хвастает великими достижениями, ей нужно добиться, чтобы неудачники тоже чувствовали себя хорошо. Но она предала меня. Именно этим предательством рождено мое преступление.

Рев вулкана еле слышен. Видимо, завело опять от края Бойни на середину. Да, все равно!..

Тиран избавил меня от Курица.

Сгибая живые стволы, ломая подгнившие, перед нами явилась гигантская нога. Куриц - он сидел и чесался - проворно прыгнул и попал как раз под вторую опустившуюся ногу. Надо мной нависла разверстая пасть, стеклянно блеснули влажные клыки. Секунду Тиран смотрел в упор - во взгляде было даже какое-то выражение. И царственно проследовал дальше.

Сижу. Нет сил подняться.

У Тирана глаза почти человеческие. Расположены не по бокам головы, как у мелких ящеров, но вроде "на лице". Направлены вперед. И маленький зрачок выделяется на фоне глазного яблока, не заполняя его целиком, составляя белую часть - иначе, чем у лошади или у собаки.

Все еще под крышей растений, в полумраке зеленой клетки. Но есть слабая надежда.

Надрал большую кучу коры длинными полосками и сплел подобие рубахи. То есть сперва получилась как бы узкая простыня. Раздвинул в середине дыру для шеи, сложил пополам, проделся, перепоясался корой же. Теперь сзади защищен хотя бы от самых мелких укусов. Во-вторых, подобрал большой мосол - ребро крупного животного. Все-таки защита.

Как будто бы двадцатый день.

Хмызник представляет собой неразбериху ужасающего множества разнообразных растительных существ. Мхи, лишайники, псилофиты, папоротники, хвощи, плауны, саговники, а вперемежку с ними и высшие: сосна, пихта, буковые и березовые, ива, клен, вяз, магнолия, какие-то травы, платан, глициния, фисташки, акация и еще сотни мне совсем неизвестных - дня не хватит, чтобы в уме перечислить, что видишь только в радиусе протянутой руки. Формы веток, рисунки коры неисчерпаемы. Листья круглые, овальные, вытянутые, тонкие, почти просвечивают, и листья-лепешки, крошечные, с тарелку и с дверь размером, шестиугольные, резные, глянцевые, шерстистые, пупырчатые, дырчатые, мятые и ровные, липкие, колючие, маслянистые, гнутые и скрученные. Шишки, спорангии, сережки всех мыслимых видов. Кругом сыплются споры, летит пыльца. Все плодится на глазах. Все борется за свет, душит окружающих, задыхается само. Поэтому та же береза не созревает до полного дерева, а тонкими извилистыми стволами напоминает скорее лиану. Оборот живой материи чудовищно, по-сумасшедшему скор. Вряд ли что-нибудь существует здесь более года-двух.

То же и в зверином царстве. Видел, как убегало нечто плоское, покрытое ромбическим щитом, сея за собой вереницу желтых яиц. Сзади, гонясь, их подбирало двуногое, из которого, в свою очередь, сыпались на ходу светло-серые шарики, тут же расхватываемые. Голодуха среди изобилия, суета, непрерывная драка. Невозможно поверить, что в этой панике может когда-нибудь возникнуть и развиться человек.

Над хмызником, словно над поверхностью моря, возвышается только голова Тирана. Да еще есть длинношеие тонкие животные с гусиным клювом. Остальные же, малорослые, похоронены в жаркой, зловонной массе. Густая, плотная чаща не позволяет увидеть что-нибудь издали, загодя, любая ситуация сваливается неожиданно. Поэтому, нахватавшись лягушек, сразу залезаю туда, где потемней, стараюсь спрятаться хотя бы от больших.

А ведь где-то совсем недалеко вулкан, пологие лавовые склоны, небо, прохладный ветер.

Заметил, что Тиран ходит не один, а сопровождаемый свитой. Это была третья или четвертая наша встреча. Он появился, задержал на мне долгий взгляд и двинулся туда, где, возможно, видел свою жертву. А через миг, возникая из чащи, исчезая в ней, в ту же сторону проследовало несколько десятков всяких. Двуногие, четвероногие, горбатые, с прямой спиной и проваленной, в чешуе или покрытые щитками. Крупные шагали впереди, мелкие прыгали, переползали за ними. Тоже иерархия. Для самых больших я был бы подходящей добычей, но каждый лишь таращил зенки и продолжал путь, как если б взглядом Тирана на меня было наложено табу. Они пожирают остатки его обеда: тонны живого мяса, которое еще бьется, ломая хмызник, когда хозяин уже наполнил брюхо. А в конце концов сожрут его самого.

Кустарник еще долго вздрагивал, когда никого уже не было видно. Вероятно, прикрытые листвой, там пробирались совсем ничтожные.

Третью ночь подряд снится странная сцена. Будто сижу в комнате со сводчатым потолком, напоминающей монастырскую келью. Поздний вечер, горят две восковые свечи. На гвоздях развешана одежда: фрак зеленого сукна, плащ с металлическими пуговицами, порванный и зашитый. Еще какое-то тряпье. А передо мной рояль.

Убил большого зверя.

Он кинулся. Я успел увидеть боковым зрением, прыгнул в сторону и как-то автоматически ударил его тяжелым мослом по голове. Зверь был метра два длиной, на низких лапах. Напоминающий дракона с острова Комодо. Удар оглушил его, но головы здешних такие крепкие, что и кувалдой не возьмешь. Во всяком случае, он махнул длинным хвостом. Не подскочи я, оказался бы на земле и в его клыках. Ударил снова, попал в глаз. Это его замедлило, но все-таки опять с ревом бросился на меня. Тут удалось стукнуть его по шее, где череп соединяется с позвоночником...

Сейчас ночь, а до сих пор дрожат руки, и не могу успокоиться. Решил было совсем не выходить из самой густой чащи. Но нельзя же. Из-за того, что все время мокрый, валяешься в грязи, кожа воспалена. На боках и на спине пролежни.

И повторяется тот же сон. Вижу келью, свечи горят и оплывают. Две скрипки на тумбочке и непонятная трубка-рожок. Каменный пол из ровно уложенных квадратных плит. Книжная полка и беспорядочно наваленные томики у окна, за которым синие сумерки. Там дальше крепость, что ли, - вал, форты... Старинный рояль, на нем рукописные ноты, как из музея. Чернильница, куда сунуто гусиное перо. Руки мои на клавишах. Сердце замирает предчувствием - вот-вот будет понято самое великое в жизни, откроются освобождающие истины, душа вознесется в знакомый, но вечно удаленный рай.

Пролежни понемногу превращаются в язвы.

Может быть, правильнее больше не мучиться, умереть. Ясно, что этот меловой период с его паникой и дикой дракой не для человека.

Вечером мимо проходил Тиран. Остановился и долго смотрел на меня. Будто собирался что-то сказать.

Ночью, внезапно проснувшись, понял, что в сновидениях становлюсь Бетховеном. Как странно... Это 1825 год, если верна моя память. Недалеко до смерти. Терзаемый бедностью композитор вынужден покинуть квартиру на Крюгерштрассе, переселиться к окраине, в бывший монастырь. Уже создан весь венок симфоний: беспечная Первая, гордая Вторая, "Героическая"... Позади сиреневые волны "Лунной сонаты", "Ода к радости" из Девятой. А жизнь почти невыносима. Осаждают кредиторы, болезни измучили. В ушах постоянный шум, сквозь который даже с помощью рожка (трубка на столике) он не разбирает слов собеседника. И тем не менее руки на клавишах.

Но почему я?.. Мне и к роялю-то почти никогда не приходилось...

Если, согласно предположениям некоторых, мир является четырехмерным пространственным образованием, а частицы - нити в нем, через поперечные сечения которых движется наше сознание, если все времена таким образом существуют одновременно, то Бетховен играет вечно. Жгут Жанну д'Арк, разрывы снарядов под Верденом смешали человеческую плоть с землей, и сквозь все это звуки "Лунной".

Встал все-таки. В этой рубахе как-никак легче. Видимо, три последних дня были кульминацией моего падения. Надо подумать, как же стану здесь жить, как не поддаваться слабости.

Я ведь хотел одиночества - во всяком случае от своих современников. Мне ненавистна была эта копошащаяся масса, где каждый старается показать себя, вылезти, одолеть хоть в чем-то одном, если ему широкий спектр не по силам.

Но Бетховен, Бетховен почему...

Зачем он приснился, пришел ко мне? Может ли быть, что и у меня, в самой глубине сознания, таится жажда делать мир лучше?

Проклятье! Выход из Бойни совсем близко.

Наконец-то удалось высунуть голову над переплетением ветвей, оглядеться. Почему меня раньше не осенило - связать несколько тонких стволов, соединить эти связки треногой и влезть?

Насколько здесь воздух другой, над хмызником!

Запомнив направление, мне нужно проломиться в чаще хотя бы метров тридцать, потом снова связывать и взбираться.

До склонов километра три-четыре, не больше. Если все пойдет хорошо, завтра свобода.

Упади! Свались ничком... Дыши! Ты вымылся и чист. Так, снова бросайся в ручей!

...Тиран не хотел отпускать, вся Бойня держала. Мне не позволили днем взбираться над хмызником. Даже самые маленькие кидались с голодной яростью, как только были заняты руки. Другой комодский дракон свалил ударом хвоста - содрогаюсь, вспоминая, как боролся с полным, скользким телом.

Но особенно Тиран.

Уже повышалась местность, стало сухо под ногами. Хмызник редел, большими кусками открывалось небо. Я вышел на ровное пространство - вдали вулкан, а между мной и лавовыми полями темным пятном уселся Он, тираннозавр. Я взял правее, к обрывам, он тоже. Влево - и он левее. Пришлось вернуться в чащу, ждать полной ночи.

Факел над кратером указывал, куда. Луна освещала дорогу.

Поднялся. Вдруг треск ветвей, темная масса нависла, загораживая звезды. Смутная - только на высоте белели зубы. Пустился бежать, и он за мной пятиметровыми, как бы неспешными шагами. Слышал, галька летит из-под когтей. Он нагнал, схватил было, не юркни я в сторону. Многотонное тело пронеслось по инерции, Тиран не может останавливаться, как мы, грешные. Воспользовался, снова помчался, словно заяц. Отвык бегать в тесноте Бойни - забытое ощущение ветра на щеках. Он опять нагонял, молча. Луну скрыло облачком, рытвины перестали обозначаться. Споткнулся, покатился, вскочил. Его шаги ближе, обрывы уже недалеко. Уступ! Меня взнесло, будто на крыльях - счастье, что научился по скалам. Белкой вскарабкался, повис на пальцах, сердце выпрыгивает.

Он тоже преодолел уступ, но с задержкой. Повозился подо мной. Потом... меня бросило в жар. Явственно услышал, что он выругался.

Как такое может быть?

Доносилось его дыхание. Видимо, ждал, что упаду.

И только минут через пятнадцать посыпались камни и ухнуло внизу. Серое пятно удалялось и растворялось.

Ушел.

Носом в стену я вполз выше, оказался на ровной площадке. Нащупал ствол дерева.

Свет и простор! Освежающий ветер. Несколько часов подряд меня никто не ест. Можно не оборачиваться ежесекундно.

Если лицом к северу, слева до горизонта море, а впереди холмы и возвышенности, которые голубеют под солнцем. С правой стороны дальние вершины, сзади широки-й серебряный рукав реки. Вся территория создана деятельностью вулкана, но сам он не так близок, как казалось. То, что я видел ночью из хмызника, - не пламя, а столб дыма, подсвеченный снизу красным. А сейчас кратер загорожен от меня пологими склонами.

Это жизнь! Это чудо!..

И близко под землей горячая лава. На некоторых участках обжигает кожу ступни. Кое-где из трещин вырываются столбики горящего газа - их, кажется, называют фумаролами. Вообще местность очень бойкая, может взять да и взорваться, взлететь. Как вулкан Кракатау.

Рев из кратера доносится избирательно. Вот слышишь отчетливо, а полсотни шагов в сторону, и ничего. Время от времени почву сотрясают подземные удары.

Утром вспомнил свой переход через океан, ужасно захотелось плыть, нырять. Обошел стороной хмызник, стал спускаться по обрывам. Но еще издали стало ясно - не кембрий. Широкий песчаный пляж весь истискан следами; пикируя на волны, летают птеранодоны. Их в небе были сотни, а еще дальше на скалах увидел такое место, где вообще черным-черно - видимо, курятник, где они кладут свои яйца. Если минуту смотреть в одно место на море, обязательно мелькнет черный хребет, и один раз вынырнула харя с такой зубастой пастью, что и Тирану не стыдно бы.

Все время думаю, как же он мог выругаться.

Определил место для ночлега. Это над хмызником возле фигового дерева. Площадка-поляна заросла травой, журчит ручеек, а пониже фумарола. Сначала думал, будет запах серы, но вечером убедился, что газ сгорает на выходе - в темноте был виден голубой огонек.

Обнаружил соседа. Нелепое существо, которое питается листьями и стеблями. Короткие ноги - низко посажено на землю. На спине вырост наподобие паруса. Животное расправляет его, чтобы охлаждаться во время жары и нагреваться утром. По-моему, именуется эдафозавром. Зеленого цвета. Единственная защита - застывать неподвижно. Жив только благодаря тому, что родился здесь, не на Бойне.

Кто меня удивил, так это небольшой зверек, весь покрытый шерстью. Что-то среднее между кошкой и обезьянкой. Очень проворный, со смышленой мордочкой. Постоянно шныряет по деревьям, в траве и как будто нарочно лезет мне на глаза. Неужели в эту эпоху уже млекопитающие?

Вот здесь, значит, мне и жить, рядом с хмызником?

Странно все складывается. Еще три дня назад был бы безумно счастлив вырваться с Бойни. Думал, только бы мне воздуха, простору. Теперь вырвался и спрашиваю - что же делать?..

То есть как - что? Видеть, чувствовать! Мало ли что?

Хотел залезть на кратер и отступил, не смог. Отступил перед звуком.

Дошел до самого верха склона и убедился, что вулкан расположен в середине кальдеры. Подо мной был амфитеатр километров до пяти в диаметре. С плоским дном, где в центре невысокий, но сильно дымящийся кратер.

Спуститься после моей практики на скалах не представляло труда. Стены кальдеры, правда, непрочны. Несколько раз вызывал маленькие лавины. В одном месте, когда почва вдруг вырвалась из-под ног, так хлопнулся со всего маху на спину, что из легких вышибло весь воздух. На миг подумал - они склеились, никогда не смогу вдохнуть, погиб...

В чаше кальдеры ни травинки, ни души. Только страшный рев.

Крик вулкана вблизи внушает ужас. Сверху, со склона, рев кажется однородным, а на полпути до кратера начинаешь различать составляющие. Это свисты, ворчанье, бульканье - что-то живое. То высокие, то низкие звуки становятся преобладающими, непрерывно плывет, пульсирует целое, которое начинаешь ощущать пространственно - кусками звука, целыми стенами, зданиями. Они падают на тебя, вот-вот задушат. Изменения тональности и силы непредсказуемы, нарастающий хаос. На фоне грохота вдруг отчетливый свист. Он усиливается, несется, поглощает другие, охватывает тебя, жмет и жмет, угрожает жизни. Со страхом ждешь, что же он сделает дальше, а к нему уже подобрались другие звуки, обгоняют, растворяя. Все это уже сжало тебя до какого-то предела. Но передышки нет. Снова скрутило, давит, так без конца.

Еще ближе к горе рев действует уже мистически. Чувствуешь себя опасно рядом с первозданной, неконтролируемой мощью, которая может смять тебя, даже и не заметив. Ощущение, что вот-вот случится катастрофа.

Я терпел минуты три, потом побежал прочь. Был уверен, что оскорбленная мощь догонит, накроет лавой...

Дно кальдеры напоминает облезлый, потрескавшийся асфальт. В западной части неожиданным ярким пятном озерцо голубовато-зеленого цвета. Запах серы. Заброшенность.

Вечером, уже дома, то есть на площадке, где эдафозавр, вспомнил про того ученого, который лазил в Страмболи и Этну.

Ну и что? При чем тут я?

Боже мой, неужели меня опять затягивает? Как тогда на краю отмелей. Ведь то был страшный риск. Меня же только чудом нанесло на материк (или остров?). Могло увлечь и в совершенно безбрежный кембрийский океан, к центру. И там, став беспомощной игрушкой ветров, волн, так и жил бы (будь пища) всю остальную жизнь на плаву.

И я же не мог совсем исключить такой вариант, когда отцеплялся взглядом от своей башни. Выходит, во мне тоже есть мужество.

Или лучше вообще не думать о том чертовом профессоре?

Ужасно! Адская боль!..

Грохот и рычание странным образом уменьшились, когда я подошел вплотную. Видимо, здесь какие-то акустические эффекты - например, стены кальдеры отражают звук на середину расстояния между ними и кратером. Во всяком случае, вблизи можно было терпеть. Сама гора тоже не трудна. Умеренно крутой склон только изредка прерывался обрывами ошлакованной лавы. Да еще мешали обманчивые фестоны очень мелкой спекшейся пыли, жутко хрупкие, которые, казалось, только и ждали, чтобы кто-то наконец дотронулся. Думаешь, перед тобой глыба камня, пытаешься встать на нее или опереться, а "глыба" тут же рассыпается в прах и течет, увлекая тебя обратно. Так или иначе я все это преодолел, добрался до самого края.

Вот это вид!

Внутренние стены темно-коричневого и темно-фиолетового цвета опускались с наклоном градусов семьдесят, то есть почти отвесно и недоступно. Жара, запах шлака, напряженный рев, какая-то мусорность, неприбранность и то, что сам черен, грязен от подъема, создавали ощущение, будто находишься возле большой топки. Но оно сразу пропало. Потому что на глубине, которую не очень-то и определишь, ворочалось нечто огромное, живое. Полужидкая тяжкая масса, раскаленная до ослепительно желтого сияния, которую я видел в просветах между клубами дыма. Эта масса не то чтобы скромно ютилась там в пропасти, а лезла наверх, дышала, выпучивалась и снова опускалась - мускул затаившегося чудовища.

Стены кратера дрожали от напряжения. Свесившись, я заметил, что естественный карниз косо спускается к площадочке подо мной, а оттуда подобие тропинки ведет к балкону из шлака, прилепившемуся еще ниже. Было похоже, что тот ученый воспользовался бы.

На площадке воздух обжигал, словно кипяток, голова кружилась, но все-таки я добрался и до балкона. Теперь пылающее варево было всего метрах в пятнадцати от меня. Поверхность этой массы кипела взрывами. То там, то сям желтизна уступала место белизне, затем внутренний удар, и вверх взлетал выплеск, который уже потом, на уровне моих ног или пониже, распадался на сверкающие капли. Стены кратера отсюда казались неодолимыми. Я испугался, что сейчас потеряю сознание в этой жаре и в шуме. И вдруг!..

И вдруг вся поверхность расплавленной массы разом побледнела. Раздался вой, и огненное озеро прыгнуло вверх. Одним рывком почти до моей площадки. Спустись я еще чуть ниже, точно меня слизнуло бы лавой.

Огонь дохнул, сжигая кожу. Меня словно подбросило. Ринулся вверх, схватился за какой-то карниз. И это оказалось фестоном пыли. Господи! Я врылся и несколько секунд сохранялось равновесие - руки и ноги перебирали с той же скоростью, с какой обрушивался шлак. Затем позади взрыв, сзади меня облило дождем лавы. Наддал, вырвался на твердое место и с воем, которого, конечно, было не слышно здесь, наверх-наверх...

С той поры восемь дней лежу на животе у ручья. Ничего не ем, только пью. Спина, затылок - уже лопнувшие пузыри, гной, боль.

Какие же мы, люди, все-таки маленькие, бессильные.

Только что подошел эдафозавр, ткнулся мордой мне в бок. Круглый глаз, расположенный на голове сбоку, смотрел и ничего не выражал, да и вообще у пресмыкающихся нет мимики. Но что-то он чувствовал, раз подошел вот так. Мною вдруг овладел сумасшедший смех - нелепейший зверь, тупик эволюции, выражает сочувствие. "Ты же мне друг! Друг!" - кричал я.

Сегодня добрел до заводи, образованной моим ручейком. Наклонился к зеркальной глади, чтобы напиться и... отшатнулся. Таким неожиданным, искаженным было увиденное там лицо. Над правым глазом шрам, пересекающий бровь, и еще один, глубокий, на подбородке - в этом месте не растет борода. Мочки уха нет, в растрепанных волосах седина.

Но главное - выражение. Взгляд злой, в нем неотмщенная обида.

Откуда это все? Кто я такой?

Человек по имени Стван.

Когда умру, там далеко, в человеческой цивилизации, карточка со сложным шифром будет вынута из Всемирного списка.

Однако нет никого на свете, кому в этой связи придется вынуть кусочек из сердца.

Но почему? Почему?! Я ведь, между прочим, скромный. Даже в тридцать пять лет, если на улице кричали "Эй!", я оглядывался - думал, меня. А попробуйте крикнуть "Эй!" одному из тех, кто возникает в величественном подъезде какого-нибудь Координационного Комитета, в распахнутых дверях института. Уши такого человека и не воспримут возгласа. Пожалуй, даже в пятнадцать лет не воспринимали. Он и тогда держал себя под контролем, в нем все было предсказуемо. И хотя он больше на машину похож, его ценят, знают, уважают. В то время как меня...

Отчего?.. Возможно, оттого, что во мне нет любви и веры, чего-то, основанного не на разуме, а глубже.

Мой отец постоянно в командировках, а если дома, то ненадолго, и всегда уныло озабоченный. А мать вообще исчезла, лишь произведя меня на свет. В детстве мне никто не внушил, что я нужен миру, что есть люди (сами же родители), для которых мое счастье дороже самой жизни. Поэтому я пусто шел через свои первые годы, и не было обмана любви, который многоцветным, трепещущим сиянием обволакивает жестокую реальность мира, намекая, что жизнь полна прекрасной тайны. Сколько я себя помню, смотрел вокруг холодно, трезво, неприязненно, без розовых очков. Устроил так, чтобы не иметь детей.

Но с другой стороны, почему же я оборачиваюсь, когда кричат "Эй!"?

- Эй!

Я не то чтобы обернулся - подскочил, будто подо мной взорвалось.

Эта площадка с одного края окаймлена деревьями с большой смоковницей в центре, а с другого обрезана глубоким провалом. И там внизу стоял Тиран.

Я впервые видел его на открытом месте при ярком свете. Пасть с черными, резинчатыми губами была совсем рядом, и тут мне снова бросилось в глаза сходство этого динозавра с человеком на портрете в детском саду.

Было непонятно, как ему удалось преодолеть все уступы и взобраться так высоко на склон. Впрочем, я сразу отметил, что до меня ему не дотянуться.

- Так что?

Под массивной нижней челюстью Тирана свисал сморщенный кожаный кадык. Двумя пальцами маленькой передней лапы тираннозавр зажал какую-то коричневую палочку. В другой, левой лапе было что-то белое. Вроде тряпочка... Нет, бумажка!

Тиран заглянул в нее:

- В чем дело? Не понравилось на Бойне?

- Вы разве разговариваете? - спросил я строго.

- Да, - отрезал он. - И слыву выдающимся оратором.

- Оратором? - Это было загадочно. - Где, когда?

- Не будем об этом. - Он покачал гигантской башкой. - Так зачем вы убежали? Некрасиво.

- Ну, видите ли... - Я замялся. Объяснять ему, что здесь, на Бойне, не та борьба, о которой я мечтал?

- Противно утопать в дерьме? Свобода, а? Человеческое достоинство и тому подобные штучки? - Поднес бумажку ближе к глазу. - Смех... Что это? Ах, да, тут в скобках! - Глухо заржал, что, видимо, означало смех. - Вообще, беда людей в том, что вы воображаете, будто самостоятельны в своих поступках и должны быть вознаграждаемы за хорошие и наказываться за плохие.

- А не так?

- Нет. Человек - всего лишь система, реагирующая на воздействия извне. Для любого поступка можно найти причину, которая сводится к рефлексам по Павлову. Рефлексы зависят от электрохимии организма, а она-то ни перед чем не ответственна, одинакова у низших и высших. Так что никаких особенных достижений в вашем человеческом мире. Талант и воля - та же электрохимия. Одним словом, остались бы с нами, с ящерами. Чего уж там?

- При чем рефлексы? - Я возмутился. - Люди работают, создают.

Это было удивительно. Он не говорил со мной, а зачитывал не только заранее написанные у него (или для него?) рассуждения, но и ответы на мои вполне спонтанные реплики. Однако как же он мог знать, что я скажу, или те, кто для него писал, как могли? Зачитывал, иногда спотыкаясь на некоторых словах и, судя по тональности фраз, не очень понимая смысл того, что произносил. Совершенно непостижимо. Рехнуться можно!

- Да, работают. Но это зависит от контроля со стороны, который может быть и враждебным и дружественным. Раб пашет из страха перед плетью, при коммунизме к труду побуждает общее уважение. Оно тоже контроль.

В кустах за смоковницей что-то зашелестело. Оттуда высунул мордочку тот бойкий зверек. Делая какие-то знаки, он силился привлечь мое внимание. Я повернулся к нему, но Тиран рявкнул так оглушительно, что я чуть не свалился с площадки.

Зверек исчез. У Тирана сигара выпала из пасти и закатилась под большой камень. Он почти лег, пытаясь выковырять ее оттуда передней лапой. Встал, отшвырнул камень и, ворча, растер огонь задней трехпалой ножищей.

- Ходит тут всякая млекопитающая шушера, вмешивается. Никакого достоинства... Так о чем мы?

- О достоинстве. - Я отошел подальше от края уступа.

- Нету. - Прочел по бумажке Тиран. - Это к слову. На самом деле достоинство в людях - результат нашего незнания. Вот, допустим, великий музыкант, ученый или герой сражений. Окружающие боготворят их, воображая, будто эти выдающиеся личности сами себя создали. И не думают, что здесь просто гены, то есть электрохимия организма, что здесь контроль среды. Какой смысл восторгаться Моцартом, когда у него такой отец, такой слух и такой музыкальный Зальцбург вокруг? Моцарт просто не мог быть другим, хоть тресни.

- Почему не мог? Что ему мешало быть повежливее с архиепископом Колоредо? А в Вене? Отчего он не старался понравиться Иосифу Второму? Он же вполне мог не "оригинальничать", как тогда о нем говорили, а с непревзойденным блеском писать привычные публике вещи. За них он получал бы больше.

Тиран углубился в свой листок.

- Как раз меньше именно тех благ, которые им выше ценились. В основе так называемого достоинства лежит тот же невраждебный контроль. Восхищение немногих знатоков было композитору дороже, чем милости австрийской знати. Вот он и старался не сегодняшнему дню угодить, а скорее завтрашнему. Однако такие обстоятельства скрыты от публики, и ей кажется, что музыкант, стихотворец сами по себе такие замечательные. Между прочим, те, кто интимно знает гения, - жена, дочь, сын - обычно от него не в восторге.

Из кустарника до меня донеслось что-то вроде "здесь" или "дети". Но я не мог догадаться, при чем тут дети.

- Однако нельзя отрицать, что среди людей есть эгоисты и наоборот. Например, Ян Гус.

- Ерунда! - Тиран фыркнул, как лошадь, и продолжил чтение. - Если человек жертвует собой, это всего лишь означает, что ему приятней влезть на костер, чем унижаться на воле. Вот он и выбирает приятное, то есть усердствует в личных целях.

После этого высказывания дискуссия зашла в тупик. Я стал спрашивать себя, не человек ли он на самом деле, сосланный в прошлое, как и я. И в то же время передо мной, конечно же, было животное. Шкура на голове и спине бугорчатая, серая, в морщинах, похожая на слоновью. Лоб - даже, собственно, не лоб, а затылок - переходил сразу в хребет, и там ниже, между лопатками, скопилось какое-то количество пыли, песку, где пророс клок травы с одним длинным, мотающимся стеблем.

- Ну так что? - Тиран приподнял голову и тотчас глянул в бумажку. Вернетесь?

- К вам?.. А почему вы стараетесь оставить меня на Бойне?

- Просто так. Было бы с кем поговорить. Кругом-то все примитивные.

- Неправда! - Меня внезапно осенило. - Вам недостаточно знать, что вы самый сильный изо всех существующих и тех, кто еще будет. Хочется еще быть самым лучшим. Поэтому обидно, что я не пожелал составить компанию.

- Конечно, самый лучший. А как иначе? За нас вы можете не беспокоиться. Мы, динозавры, еще далеко зайдем в вашу человеческую историю. Покомандуем у вас там, поуправляем. А если выкорчуют нас когда-нибудь, к хорошему это не приведет. Избалуетесь, пожалеете о нас и опять призовете.

- Значит, вы считаете, после вас эволюции нечего делать?

- Еще бы! - Он кивнул. - На первый взгляд у вашего Бетховена какие-то высшие стремления. Но если копнуть "Лунную сонату" поглубже, там те же первобытные инстинкты: желание обладать существом иного пола, голод, самозащита. Разница между мной и Бетховеном в том, что у меня все сильней выражено. И я не стесняюсь. Вообще все новое - позабытое старое.

В подтверждение своих слов он поднял толстенный хвост и ударил им по земле так, что камни брызнули в разные стороны.

- Копнуть поглубже! - Я встал, вдруг охваченный гневом. Какая-то перерослая курица осмеливается сравнивать себя... И еще эта трава на спине, сломанный, болтающийся стебель. - Копнуть поглубже!.. Если этим заниматься, докопаешься только до собственной пустоты. Похотью не объяснишь, почему Джульетта заколола себя. Когда эгоист поднимается на костер, это значит, что родилось новое качество, а эгоизма нет в помине. Те, кто предлагает копать, обычно доводят глубину только до самих себя. А отчего не дальше - до амебы, а то и до облака раскаленных газов, из которого еще не сформировалась Земля? Где там желание обладать существом иного пола?

Тиран слушал, помаргивая. Забывшись, он опустил лапу с бумажкой, и порыв ветра вырвал ее из неуклюжих пальцев.

- Это бессмыслица - сводить все сложное к простому, высшее - к низшему. Боковая проекция цилиндра будет прямоугольником, верхняя - кругом, но сам-то цилиндр - ни то, ни другое и не сумма первого со вторым. - Я перевел дух. - "Все новое - хорошо забытое старое!" Прекрасно! Допустим! Но где в черной жиже Бойни театр и химические лаборатории? Покажите мне в хмызнике хоть один оркестр. Развитие характеризует мир - вот! Летит в космосе первичный шар Земли, все раскалено, мертво. Но разлились моря, суша оделась растениями, закишела вами, зверьем. Однако это не конец. Непрерывно поднимаясь, жизнь породит разум и высшую форму материи - мысль. Ну что вы мне ответите, когда у вас нет листка? Отвечайте, не молчите.

Кусок почвы возле моей ноги неожиданно вывалился. Желтые когти с полукруглой каемкой царапали обнажившийся край скалы, стараясь удержать многотонную тушу. Мгновение пасть Тирана висела над площадкой, я отскочил вглубь. Дунуло гнилым ветром, челюсти хлопнули. Раздался разочарованный рев, и все с грохотом обрушилось там, под обрывом.

То был последний аргумент. Теперь властитель Бойни медленно удалялся.

Я стоял ошеломленный и испуганный. Кто-то снизу тронул меня у колена.

- Минуточку...

Приподнявшись на задних лапках, ко мне тянулся знакомый зверек.

- Надо было спросить его про детей. - Зверек кивнул в сторону, куда упал Тиран. - Мы-то лелеем своих маленьких, а он яйца кинул и все.

- Ты кто такой?

- Я?.. Проплиопитек - неужели не узнали? От меня вот этот произошел. - Передней лапкой он показал на верхушку смоковницы. Там с ветки на ветку перепрыгнул другой зверек, уже совсем похожий на кошку. - И вот эти все.

Оглянувшись, я увидел, что возле площадки собралась целая компания. Стоя на четвереньках, обезьяна средних размеров объедала ягоды с нижнего полузасохшего сука. Из-за пальмы выглядывало другое создание обезьяньего вида, но потяжелее, помассивнее, с костью в руке. И еще в кустарнике светлела чья-то мускулистая спина.

- Вот, знакомьтесь. - Шустрый зверек подвел меня к первой из обезьян. - Ореопитек. Видите, зубищи какие. Что у пантеры... Подай руку, не стесняйся.

Ореопитек, смущенно опустив глаза, неловко оторвал от земли заднюю ногу.

- Да не то! - Мой знакомец оттолкнул протянутую конечность. - Это же у тебя нога, пойми наконец!.. Все время путает. Видите, тут отставлен большой палец и тут. Ну челюсти тоже не ваши, не человеческие... Дай-ка челюсть.

Он бесцеремонно протянул лапку и, нажав двумя коготками на щеки ореопитеку, ловко вынул у того изо рта нижнюю челюсть. Причем во рту животного зубы были белыми, свежими, а извлеченные оттуда стали вместе с челюстью тусклыми, серыми, корябанными, как экспонаты палеонтологической коллекции.

Ярко светило солнце, и все было жутко странным.

- Обратите внимание. Здесь клык, а рядом просвет, где зуба нету. Это чтобы клык верхней челюсти помещался. Но такое устройство не позволяет нижней челюсти двигаться вправо-влево. Перетирать что-нибудь зубами он не может. Например, твердые семена. Одним словом, родоначальник больших обезьян.

Он вернул челюсть владельцу. Ореопитек взял ее ногой, вставил на место. Во рту зубы опять стали блестящими, новенькими с иголочки.

Мы подошли к существу, которое рассматривало кость, неуклюже держа ее обеими руками. Животное попыталось ее сломать, попробовало на вес. Лоб был мучительно сморщен, собран в складки. Потом существо выронило кость, присело на корточки, подобрало камень.

- Ну правильно! Правильно. Конечно, камень крепче. - Мой проводник вздохнул. - Удружил ему профессор Дарт, назвал "австралопитеком", "южной обезьяной". А ступня почти человеческая. Ходит не очень хорошо, а вот бегает - попробуйте с ним на стометровку. Зубной ряд без просветов. Вообще-то он собиратель живности, но может и зерна растирать во рту. Возник в Африке, а распространился до Китая. Немалый путь, да? Пороха ему не выдумать, а соображает. Дарт, который первым обнаружил останки, сам потом жалел насчет "обезьяны". Но в зоологии названия не меняются. Как припечатали, так и навсегда.

- Не меняются? - Австралопитек поднял голову. Взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз был тяжелым, упорным. - А почему питекантропа переименовали в "человека прямоходящего"? Что он, огнем умел пользоваться?.. Так при мне климат другой, теплый. - От бедра, скованным движением, он протянул мне руку. Ладонь была деревянной плотности. - "Южная обезьяна"! - Он дернул головой вверх, показывая на верхушку пальмы. - Вон от того обезьяны произойдут. А от меня-то вы, люди.

Зверек на пальме весело захохотал, обнажая острые, словно кинжальчики, клыки. Взлетел на самый край длинной ветви, двумя лапками взял прямо из воздуха крупное насекомое - мы только тогда и стали его видеть. Сунул в рот, вкусно хрустнул.

- Тьфу! - Австралопитек неловко сплюнул. - Знал бы этот ваш Дарт, как нам пришлось. С деревьев спустились, а животные все сильнее. Антилопу, лошадь не догонишь - четыре ноги, не две. У леопардов, львов клыки, когтищи. И все равно выжили, размножились. Так что вы не очень там, в цивилизации.

- Что в цивилизации? - спросил я.

- Ну вообще. - Он помолчал. Провел пальцами по груди, заросшей густой шерстью. - Жарко ужасно. Все время мокрый. Сбросить эту шкуру, сразу легче бы побежал.

Кисть австралопитека была голая, а от запястья начинался как бы рукав шубы.

- Да, сбросить! - То был голос человека, стоявшего в кустах к нам спиной. Бугристые полосы мышц тянулись у него от головы к плечам, образуя подобие бычьей шеи. Он говорил, не поворачиваясь. - Вы-то сбросили, а нам каково? В ледниковую эпоху в Европе?

Я шагнул было к нему, чтобы заглянуть сбоку в лицо. Но проплиопитек задержал меня.

- Не надо. С ним же беда! Неандерталец.

- Ну и что?.. Ах, да!

- Зимой морозы. - Неандерталец смотрел в сторону и вверх. - Утром вышел, только черные ветви кустов торчат над поземкой. Где тут найти пропитание. На медведей, на бизонов - от каждой охоты двоих-троих не досчитывались. Но любой - до конца, где поставлен. - В его голосе звенели слезы, не вязавшиеся с грубым могучим торсом. - Что против нас?.. Миллиарды тонн льда. А мы - кучки голых на белой пустыне. И вынесли, продержались почти двести тысяч лет. Потому что любовь, совесть и долг. В снегу по пояс несли своих мертвых, чтобы похоронить. В пещеру вернешься, там детишки голодные. Холод, сырость, сквозняки, зубы болят, ревматизм скручивает. А потом еще спрашивают, отчего у нас не было искусства. - Он вдруг резко повернулся (я отскочил). - Какой объем мозга?

- У меня?

Снизу проплиопитек толкнул в бок.

- О присутствующих не говорят. Вообще у ваших, Homo sapiens.

- Тысяча триста... В среднем тысяча триста пятьдесят кубиков.

- У нас полторы. Тоже могли бы сочинить законы термодинамики. Но где там.

- Значит, - сказал я, - у вас отец никогда не бросал детей? Или мать.

- Бросать детей?

- Да. И в орде не бывало, что одни стараются вылезти наверх, подняться над своими же?

Руки неандертальца сжались в кулаки, он поднял их - напряглись могучие мышцы. Затем опустил.

- Идите сюда! Смотрите!

Повинуясь, я продрался через невысокую заросль. Встал. И отшатнулся.

Сразу за кустарником у моих ног открылся провал. Пропасть, о которой я прежде и представления не имел. И весь ближайший склон заполняли люди, карабкавшиеся по крутизне. Лица и лица, но не современные мне, а древние. Я видел алантропов с маленьким, сдавленным с боков лбом, человека из Брокен-Хила, чье надбровье двумя валиками резко выдавалось вперед, курчавых негроидов с Маркиной горы, рослых кроманьонцев, массивного гигантопитека далеко внизу, синантропа, повязавшего сзади длинные прямые волосы.

У женщин на руках были дети, мужчины лезли наверх с копьями, гарпунами, рубилами, другим каким-то скарбом.

Все замерли, увидев меня. Секунды тишины, потом огромная толпа выкрикнула на общем дыхании:

- Ты!

Непрерывно бьют подземные удары. Нужно уйти отсюда километров за сто, туда, где нет вулканов. Сначала, конечно, опомниться, оправиться, восстановить силу и энергию, которые накопил в кембрийском море. Тогда и хмызник не страшен.

Полежу еще несколько дней, потом тренировка.

...Ничего не вышло. Явилась Звезда!

В тот день дважды вставал, прогуливался, хотя ветром шатает. К вечеру на своей поляне. Тьма здесь накатывает сразу, без сумерек. Небо быстро становилось бархатным, утих теплый ветер с моря, на траве посвежело. Рядом в кустах укладывался спать эдафозавр - негромко постукивали один о другой шипы его паруса, будто жаловалась на судьбу одинокая старуха пенсионерка. Лежа на боку, - на спине пока еще исключается - заснул и около середины ночи проснулся. Ни от чего. Просто так. Просто сердце сжало предчувствием.

Приподнялся. Опять, что ли, подкрадывается властитель Бойни?.. Нет... Канун мощного извержения?.. Тоже как будто бы нет.

А тоска не отпускала. Показалось, собственная кожа стала тесной и давит. Не зная, куда деваться, потихонечку перебрался на западную сторону склона, посмотрел на море. Тихо, спокойно - ни шума оттуда, ни белых гребней во мраке. Вернулся, лег на живот.

И тут оно произошло.

То есть сначала меня ослепило. Режущий свет ударил, я зажмурился. Потом глаза привыкли, открыл. Нечто странное со зрением - вижу то, что ночью невозможно. Отдельные травинки в подробностях, чешуйки на стволе ближайшей пальмы. Повернул голову.

Небо из черного стало серо-голубым, а в зените яркая слепящая точка нового светила, утопившего в своем блеске другие звезды. Что это, откуда?

Мелькнула дурацкая мысль: зачем-то меня мощным прожектором осветили из будущего. Но ведь быть не может такого прожектора, чтобы весь мир.

День открылся в середине ночи!.. Весело!

А Бойня внизу начала между тем пробуждаться. Из саговников выбрался заспанный эдафозавр. У здешних, поскольку они пресмыкающиеся, морды неподвижны и равнодушны. Но в данном случае на физиономии соседа была озабоченность. Он сделал несколько нетвердых шагов и расправил парус, решив, видимо, что надо поскорее нагреться. Зверь вертелся так и эдак, однако лучи Звезды, находившейся прямо над ним, все время оказывались параллельными плоскости гребня. Зашевелились и растения. Поспешно раскрывались цветы, вытягивались стебли, и эта перестройка била в глаза, потому что пришелица взялась светить не с горизонта, как солнце на восходе, а сразу с зенита. На поляне застрекотали кузнечики, донесся из хмызника протяжный рев, и полностью вступил полуденный хор Бойни.

Однако то был ложный день. Потому что голубоватый свет не грел. Освещенные места получались холодных синих оттенков, а в плотных, резко очерченных тенях преобладали нейтральные цвета. Так или иначе насекомые бросились на стебли и листья, насекомоядные - на жуков и бабочек, вегетарианцы занялись зеленью, хищники - вегетарианцами. Только все катилось через пень-колоду. На моих глазах под обрывом некрупный ящер перегрыз шею молодой йонкерии и вместо того, чтобы рвать зубами мясо, застыл, упершись головой в окровавленную тушу, словно окаменел. Эдафозавр хотел взяться челюстями за лилию, но никак не мог приноровиться на поперечный захват - беднягу сбивали непривычно густые тени.

Странным образом тогда мне еще казалось, что небесная гостья имеет отношение только к нашей местности - здесь, видите ли, светит, а там дальше, за горами, нет. И больше всего я думал о том, как же можно было ощутить ее приближение заранее. Судя по яркости, Звезда вспыхнула в двух-трех десятках световых лет от Земли. Колоссальный взрыв грянул в космической пустыне задолго до того, как я родился, как попал в прошлое. И все время, пока грелся на отмелях, плыл через море, зона света расширялась, ее граница неслась, пожирая пространство, отхватывая за секунду свои триста тысяч километров. Примерно три часа назад чуждый свет вступил в пределы Солнечной системы - я ничего не ощутил. Но минут за сорок до того, как озариться холмам и вулкану, когда сияющей волне осталось бежать вдвое больше, чем от Земли до Солнца, что-то предупредило меня, заставив проснуться.

Но что?.. Что могло обогнать свет?

А неправдоподобный день катился. Пылающая пришелица опустилась в море. В хмызнике сделалось черно. Замолкли на Бойне мычание, рычание, стоны, ящеры укладывались спать. Небо стало темно-бархатным, но почти тут же начал бледнеть его восточный край, и вскоре из тумана показался красный диск настоящего солнца.

Я чувствовал себя не в своей тарелке, да и все живое вокруг тоже. Во всяком случае, листва деревьев развернулась в обратную сторону, эдафозавр установил наконец в правильное положение свой парус на спине и начал нагреваться. Вдали над зарослями появилась, исчезла голова Тирана. Однако невыспавшиеся охотники, как и добыча их, нетвердыми движениями напоминали пьяных.

Для меня новый день тянулся бесконечно - ожидал ночи, так как все еще представлялось, что, отсветив вчера, Звезда погаснет. Мучительно долгим был закат. Потом солнце село в волны, все стихло, я, сидя в траве, все еще воображал, что с пришелицей покончено. Но вдруг светлое пятнышко возникло в небе, стало расти книзу, превращаясь в волнистую линию. Понял, что из-за горизонта гостьей уже подсвечивается столб дыма над кратером вулкана. И через несколько минут Звезда не то чтобы величаво выплыла, а резко разом включилась, словно электрическая лампочка в комнате, преобразив небо и землю, светя уверенно, безапелляционно, как бы утверждая, что хотя не всегда так было, но отныне навечно надо забыть, что некогда после захода солнца воцарялись покой, сокровенная темнота и сон.

Теперь только до меня доходит смысл происходящего.

Рождение сверхновой вблизи Солнечной системы!

Не здесь лишь, а на всем глобусе планеты изгнана ночь. От полюса до полюса недоумевают растения, ошеломлены моллюски, рыбы, звери. Настоящая ночная тьма наступит только через полгода, когда солнце придет в ту часть небосвода, которая занята пришелицей (вернее, когда мы зайдем за другую сторону солнца). Но так будет недолго - два светила опять разойдутся, создавая вечный день. И это еще не все! Уже сейчас безгласно грохочут незнакомые барабаны иных радиоволн, непривычно мощный поток ультрафиолетовых лучей поджаривает нас изнутри, нарушая сбалансированные процессы в клетках, а позже к лучам добавятся еще сверхэнергичные частицы и либо вовсе лишат Землю жизни, либо радикально перестроят ход эволюции.

Трагедия! Космическая вселенская катастрофа!

...Пятые сутки Звезда над Землей. Не могу выкинуть из головы совершенно идиотскую мысль - если б я не один здесь был, а еще несколько человек со мной, что-то можно было бы сделать.

Но что? Что, олух ты царя небесного?!

...На Бойне мелкие ящерицы, влезая друг на дружку, образовали кучу. Нижние давно раздавлены, а со всех сторон продолжают наползать. Сегодня куча уже выше моего роста. Черви свиваются в клубки размером с футбольный мяч - эти мячи повсюду. На пляже огромный мертвый ящер, кажется, тилозавр. Бесконечно длинная шея протянулась на песке. В нормальном состоянии, конечно же, никогда не вылез бы из воды. Хмызник поредел, четырехметровые хвощи осели, будто из них выпущен воздух.

По ночам ищу, где укрыться от беспощадного света. Негде!

...Во время ложного дня некоторые пальмы собирают на макушке свои зеленые ветви-листья в некое подобие веника, который потом опадает. Хвощи все полегли. Березы и бук, правда, такие же, как были до Звезды. Эдафозавр перестал кормиться, подолгу стоит неподвижный. В воздухе тишина, ни жужжанья, ни звона. Поникшая трава покрыта уховертками, тлями, пауками, бабочками - некоторые шевелятся. Песок у моря окаймлен прерывистой серебряной полосой - выброшенная прибоем дохлая рыба. Поскольку внизу под обрывом держатся лишь некоторые деревца, сейчас из конца в конец можно просматривать долину, где я пропадал, преследуемый Курицем. Не такое уж большое пространство, а сколько сюда вместилось переживаний.

...Двенадцатые сутки со Звездой. Путаю, что день, а что ночь, - чтобы понять, чтобы это понять, нужно всякий раз сосредоточиться, долго соображать. Бойня стала звериным и растениевым Освенцимом. Одни лишь березки стоят. Из-под груд упавших хвощей там и здесь чья-то голова, хвост. То ли спящие, то ли мертвые чудища. Пнул ногой башку Сундука. Страшный зубчатый гребень не шевельнулся, только в открытом глазу что-то мелькнуло - может быть, впрочем, лишь тень от меня. Тиран куда-то пропал. Вероятно, раскидав всех других, освободил для себя где-нибудь в хмызнике глубокую яму.

Похоже, эволюция действительно пойдет иным путем, и меня никогда не вызовут к людям. Просто потому, что они не появятся.

Неужели я последний человек на Земле? Дошли, доразвились до гигантских пресмыкающихся, а дальше все. Цивилизация перечеркнута. Робинзон не попадет на свой остров. Ни Дон Кихота, ни Джона Донна. Все рушится, падает, умолкает, в том числе и "двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из двухсот сорока четырех орудий".

Никто во Вселенной еще не был так ограблен, как я, - лишить человека всей человеческой истории! Для чего жить дальше?

...Кажется, семнадцатые сутки мы при Звезде. Хмызник полег весь. Упорно держатся только березки, и...

И они действительно держатся!

Как понимать... О господи!..

Словно подрубленный в коленях, упал-сел возле березы.

Почему раньше не мог догадаться? Ведь все это было, было!

Так как меня послали в прошлое, значит, цивилизация возникнет уже _после Звезды_! А раз так, то в небе она, та самая Сверхновая, чье появление в согласии с гипотезой, теперь подтверждающейся, возвестило конец веку динозавров.

Наоборот, все будет: сфинкс с гордым лицом женщины-фараона Хатшепсут, английские столетиями выхоженные парки и трамвайные парки в Сан-Франциско, Первый концерт для рояля с оркестром Петра Чайковского и первый воздушный шар в воздухе. Все! Именно благодаря гостье оно настанет очень скоро - всего лишь через какие-нибудь сто двадцать миллионов лет. А не случись пришелицы, могло бы отложиться на добрых пятьсот.

Свет Звезды во благовремении ослабнет, ящеры оправятся. Но через несколько тысячелетий к Земле не торопясь подойдет жесткое излучение, вымрут отдаленные потомки сегодняшних чудовищ, и мы, млекопитающие, взойдем на престол.

Как дивно! Какое счастье! Я горячо приветствую вас, будущие люди, искренне люблю всех: неграмотную пожилую женщину - коренщицу в московской рабочей столовке 20-х годов XX века (по-моему, коренщица - та, что ножом резала капусту и морковь в суп, низшее лицо на кухне), люблю Перикла, чернокожего шахтера в алмазной копи ЮАР, Сен-Санса, Бердяева, Маркузе, Плеханова, девчонку-официантку с сияющими глазами, что мерзнет вечером возле Медисон-Сквер, надеясь хоть издали увидеть выходящего после концерта безголосого певца, своего кумира, седовласого, хрупкого от старости профессора Сорбонны, знатока истории ранних Капетингов, нищего голого факира в Бомбее, всю толпу у токийской воздушки, Чернышевского и Черняховского, Чосера, Чаплина и Че Гевару. Дорогие мои и замечательные, сердечно и страстно поздравляю вас с тем, что вы будете быть!

...Сверхновая точно начинает гаснуть. Заметно не столько по ней, сколько по тому, что над горизонтом в ночном бессолнечном небе появляется слабый контур знакомых созвездий.

Как величественно! Я на грани времен. Позади архей, когда начальная жизнь лениво теплится, едва тащится сквозь медленные миллиарды лет, неторопливые протерозой и палеозой с медузами, рыбами, земноводными, чуть более ускоренный, как бы очнувшийся мезозой, которому тоже отдай его полмиллиарда, а впереди новая решительная энергичная эра, поспешный выход гоминидов, стремительное развитие человека, взрыв цивилизации и культуры.

Закатывается солнце, уже поднялась на востоке гостья, а подо мной - я уперся в нее ступнями - планета Земля, где сию минуту жизнь вступает в иную фазу. Надо же, как повезло, а! Думаю о себе торжественно и отстраненно: "Он видел Звезду".

...Вокруг все приходит в себя, адаптируется. При Звезде живность в основном спит - это вроде договора. После захода солнца редко увидишь валандающегося ящера, да и он не уверен, что поступает правильно. А в солнечный настоящий день Бойня такая, как была. Рев, хохот, писк, охота всех на всех. Хмызник поднялся, однако прежней высоты не достигает. Еще полеживают псилофиты - по ним ультрафиолет ударил сильнее, чем по высшим.

Вот так, значит, оно и было - Пришествие Звезды. И единственный из Homo sapiens - я - свидетель.

Увы, настоящее чувство к человечеству возникло у меня в момент, когда я его чуть не потерял. "Что имеем, не храним, потерявши, плачем". Только сейчас окончательно выкорчевались из души недоброжелательство, злоба и, главное, зависть. Теперь ни к кому, ни по какому поводу. Свободен.

Если б позвали, у меня нашлось бы что рассказать. Не пустым бы вернулся.

...Обожженная спина почти зажила. В эти три звездные недели совсем забыл о ней, спина воспользовалась и поправилась. Больно лишь, когда сближаю на груди локти, - сзади шрамы натягиваются. Но это мелочь. Дух излечился - вот что! Снова хочу, желаю, жажду, верю. Полон энтузиазма.

...Сверхновая появляется в небе уже не в полночь, а пораньше. Стала так неярка, что ее трудно отыскивать среди других неярких звезд.

У меня чувство признательности, почти любви к ней.

...Опять вулкан дает себя знать. Участились подземные удары. Я уже к ним привык, последний сильнее всех. Надо уходить - пологими холмами туда - за горизонт.

Но еще слаб физически. Правда, успокоился после звезды, совсем не дергаюсь.

Разговор с Тираном был, конечно, бредом. Хмызник способствует рождению галлюцинаций. Там, над гниющим месивом, клубятся ядовитые пары, свиваясь в видения. И слышны голоса.

Нет никакого Тирана. Просто раза три-четыре видел обыкновенного тиранозавра (Tyrannosaurus Rex). Весьма распространенное в эту эпоху примитивное существо с жестко закрепленными членами, у которых мало степеней свободы.

Первобытные тоже привиделись. Вообще я немного сошел с ума и теперь поправляюсь.

Послушайте, вы, судьи, там наверху! Я уже совсем не тот, каким был брошен от вас в бесчеловечные века. Плыл через океан, поднялся на скалы, спустился в кратер вулкана. Меня грызли и ели, чуть не утонул, едва не разбился вдребезги - огонь, вода и медные трубы.

Чего вы еще хотите?

Надо снова стать сильным и ловким.

Кажется, мой восьмидесятый день в меловом периоде. Потихоньку прихожу в себя. Вот уж не думал, что предстоит такое, когда очнулся на тех самых первых отмелях.

В эти дни много шагом и много бегом - до пятидесяти километров подряд по склонам. Так буду всю неделю.

Эдафозавр начал меня признавать, подпускает близко.

Вечером меня, обессиленного, не оставляет привидевшийся образ - крутой склон, на котором люди. Неужели у человечества есть цель?.. Если нет, то для всех усилий простое объяснение - борьба за существование. Человечество начинает с этой ожесточенной борьбы, а затем каждый в соответствии со сложившейся электрохимией организма лишь реагирует на сложившуюся обстановку. Один выводит лошадь боронить поле, другой, с помощью оруженосцев, одевается на турнир. Медея убивает детей, Грибоедов пишет "Горе от ума". Все уже определено грубой фактологичностью вещества, предшествующим ходом дел, никто не может поступить иначе, чем поступил. Материя правит, а невероятная сложность всего происходящего есть лишь многократно опосредованное следствие простых законов атома. Ни на ком ни вины, ни заслуги.

Так думал когда-то я сам, но это ошибочно.

Охотничья добыча, переселения народов, уголь, поднятый из земли, войны, искусство, путешествия, государственные договоры, восстания, революции, борьба за равенство и свободу - все подчинено незримой цели.

Преодолеть диктат материи - вот путь человечества!

Эту дорогу, осторожно спустившись с дерева, начал австралопитек. Продолжали люди с реки Соло, ловкий кроманьонец, и снова, снова. Да, конечно же, скачки электронов с орбиты на орбиту в осуществлении равнодушного завета природы! Да, ураганы, засухи, колебания земных плит (гибель Атлантиды) - таков бездумный мятеж материи. Больше того! Еще один взрыв сверхновой вблизи Солнца может разом все зачеркнуть - предписал же он гибель гигантским пресмыкающимся. Такое может случиться. Где-то в черной бездне сожмется космическое тело, уступая силам, которых нашей науке, пожалуй, никогда не удалось бы до конца познать, а затем грянет взрыв, стремительно расширяясь. Водород, гелий, протоны, субчастицы, скорости, температуры, давления - все вне сознания, морали, свободы, достоинства, просто так, ни для чего. И в результате на спаленной Земле гибнут лучшие, быть может, цветы Вселенной. Это так. Однако если б людям миновать рубеж, как отвели угрозу молнии, чумы, если б успеть взойти на уровень, где они и Звезды не страшились бы, тогда вечность, абсолютное будущее за ними.

Я это знаю. Я побывал за пятьсот миллионов лет до цивилизации. У меня масштаб.

Вообще, пора подвести итоги. Буду честен перед собой. Кембрий и мел не для меня. Хочу в человеческий мир. Уверен, попади я в ранние века, не в свою современность, нашел бы себе место.

А пока яростная тренировка. Вся планета сейчас тот же хмызник. Значит, надо сделать себя таким, чтобы он не страшил, чтобы, пересекая его, далеко уйти от вулкана. Отыскать спокойное место в высоких горах. И там ждать.

Знаменательный день - полгода я в мелу (плюс-минус несколько суток).

Сначала, вскоре после Бойни, пополнел, а теперь снова худой, но от здоровья. После восхода солнца, не переходя на шаг, не отдыхая, пробегаю сорок километров, на закате - еще двадцать. Ежедневно полтысячи раз приседаю, могу теперь с места подпрыгнуть на метр двадцать. Как циркач, закидываю колени на плечи, сплетаюсь. Кончиками пальцев беру из воздуха пролетающую стрекозу и... выпускаю. Сделал кремневый нож, вырезал им деревянное подобие шпаги и упражняюсь.

Эдафозавр теперь почти что домашнее животное. Когда зову особым щелканьем, он поворачивает голову в мою сторону. Доволен, если похлопываю по бокам.

Из коры и лиан сделал грубое подобие человеческого тела и тренирую каратэ, самбо. Кидаюсь своему манекену в ноги, прыгаю на него сверху, бросаю за, спину, продергиваю между ног.

Мое высшее достижение в фехтовании - с ладони подбросил вверх четыре камешка, успел коснуться каждого "шпагой" и упал на землю плашмя, пока все они еще были в воздухе.

Эдафозавр упорно не позволяет брать себя на руки. Я сплел сумку, пробую сажать его туда, он отчаянно верещит и бьется. Но не могу же я сам уйти, а его, дурака, оставить здесь, у самого вулкана.

Под утро земля заколебалась - бесшумно, как мертвой зыбью на море. Потом взошло солнце, я поднялся на самую высокую точку склона. К востоку еще столб дыма. Значит, и там вулкан.

Надо двигаться немедленно. Со страшной быстротой пересечь хмызник. Бежать в глубь материка, от берега, где может слизнуть цунами. В степь, в саванну.

Надо, но сижу. Еще на Бойне, сразу после Курица, я случайно, со страху, покалечил небольшого ящера. Увидел рядом, испугался и, обозлившись, хватил дубиной наотмашь. Он, хромая, поспешно убрался в густую заросль. Теперь думаю - не может ли быть, что сам именно от него произойду через сотню миллионов лет? Что ненужно причиненная боль как-то войдет к нему в гены и много позже обернется моей неприспособленностью к миру? Если так, значит, я закольцован, обречен вечно являться в цивилизации ненужным, неудачным, свершать там свое преступление, быть низвергаемым в прошлое, тут опять наносить роковой удар ни в чем не повинному животному и из-за этого удара, уже народившись на свет в своей современности, вновь преступать закон.

Горькая, обессиливающая мысль... Неужели же ничему не пропадать бесследно? Разве никогда не высохнет ни единая капля пролитой крови, а бесчисленные войны, бесконечные пытки и мучительства первых ранних тысячелетий уже сложились в такой задел зла, какого человечеству не избыть во веки веков? Страшно, если таким масштабом отдаются все наши деяния.

Но, с другой стороны, в Башне собрали почти что черный ящик. "Эффект бабочки", "эффект кольца" не подтверждены. Как раз планировались исследования, когда меня судили.

Двухсотый день.

Готов, как стрела, когда лук натянут.

Натренирован. Вспомнил чуть ли не все, чему учили в школе. От "равнобедренным треугольником называется...". Смог бы лить металл, лечить водянку, делать механизмы. Бегло мыслю на двенадцати языках. Высоко подбрасываю кварцевую глыбу, ловлю на голову и отскакиваю, когда коснулась волос.

Завтра в путь. Левее вулкана, между берегом и скалами, где птеранодоны сидят подобно гарпиям собора Парижской богоматери, и дальше направо от моря.

Эдафозавр будет в сумке за спиной - плевал я на его протесты.

Не успел.

Ночью был свирепейший подземный удар, самый сильный изо всех, что до сих пор. Сначала низкий, обнимающий рев, который заставил меня проснуться в ужасе. Потом будто снизу в землю бухнула гигантская кувалда. Подбросило, и я сел. Колебалась почва. Грохот камней, треск деревьев, шелест листвы.

Бойня тоже пробудилась, оттуда несся многоголосый хор тревожных воплей.

На рассвете в полусотне шагов от своей площадки увидел трещину. Впечатление, будто без дна. Сколько ни бросал камней, они проваливались в темноту, исчезая бесшумно, как опущенные в глубокую воду. Ширина метров около восьми. Начинается на западном склоне кальдеры и, перепоясывая его, тянется на восток в хмызник. Я прошагал сбоку разрыва километров десять и остановился там, где он углубляется в болото. Сероватая густая жижа медленно скатывалась с обоих краев, и этот странный ров с жидкими стенами уходил вдаль. В хмызнике стояла полная тишина - перепуганное зверье прекратило видимо, жратву, попряталось.

Вернувшись на склон, почувствовал сильный запах аммиака и сероводорода. Некоторые фумаролы превратились в маленькие самостоятельные вулканы - конус, откуда пульсациями подается лава.

Поднялся на свой наблюдательный пункт и огляделся.

На горизонте, куда ни глянь, дымы и дымы, близкие и дальние. Вспомнил, что как раз в меловом периоде лава заливала пространства в двести и триста тысяч квадратных километров. Видимо, обречена огромная территория.

Бойни нет, а с ней погребены и все мои проступки. Эффект кольца, эффект бабочки исключаются.

Ночью опять сильнейший толчок. Грохот, шум воды, переходящий в рев водопада, конец света. Потом солнце осветило полностью изменившуюся местность. Все, что от трещины, затоплено. Скрылось под мутной, белесой, парящей водой.

Бойня на дне. Море подошло к самому склону.

Дым над "моим" вулканом поднимается километров на тридцать - сижу в тени, которая достигла излучины реки. Дым настолько плотен и тяжел, что кажется не летучим веществом, а ожившей полутвердой материей, которая каждую минуту может застыть. Вокруг этого проткнувшего небо черного столба венец непрерывных молний. Величественное зрелище.

Принимается и, разом оборвавшись, перестает стремительный ливень.

Ощущение, что откололась половина континента. Мне конец, но ужаса нет. Я на капитанском мостике мироздания. Отсюда все видно. Вот сотни тысяч лет, миллион, очертания материка были такими, а теперь на новые миллионы все будет иначе. Какие-то государства, страны возникнут, знать не будут, что я видел, как рождались их территории. Я почти что помогаю, почти что помешиваю варево истории в дымном котле времени.

Сидим на холме, а вокруг уже сомкнулась лава, перехлестнувшая через стены кальдеры. Горизонта не видно, дым и пар. Неподалеку из моря поднимается еще черный столб, взлетают массы породы - подводное извержение. Воздух дрожит от соединенного рева двух чудовищ.

Новые потоки лавы вокруг нас подаются на ту, которая уже затвердела коркой. Но деревья и кустарники не попадают в жидкий камень живыми. Когда раскаленная стена приближается, жар заранее охватывает растение. Листья все разом скручиваются, истлевают, ствол гнется, чернеет и вспыхивает факелом еще до того, как его коснулась наступающая волна.

Теперь-то эдафозавр не возражает против моих рук. И рядом опустился птеродактиль... то есть птеранодон. Некрупный, молодой. Слабый летун, но в свистопляске воздушных порывов сумел-таки вырулить сюда. А зачем? Кажется, имея крылья, поднимайся выше и выше, окинь взглядом всю панораму и вдаль от гибнущего края. Это так, но, возможно, он не хочет покидать родины. Пожалуй, и на Бойне была своя радость существования. Пытаюсь прогнать птеранодона, но он жмется к ноге.

Уже виден тот вал, который приближается, чтобы поглотить верхушку нашего холма.

Жар нарастает.

Обнял обоих зверей, хочу своим телом подольше загородить их от огня.

Ну что же, я не последний. Еретики еще пойдут на "милостивую бескровную смерть", раскольники "в огненную купель".

Кажется, я, наконец, присоединяюсь.

...И МЕДНЫЕ ТРУБЫ

Первый раз смотритель поклонился барину, когда по двору еще водили распаренную тройку. (Тот в избе из ковша воду пил.)

- Ваше сиятельство, сударь, повремени. Шалят очень на гари. Злодейство еще от Емельки не переведется никак. У нас компании сбивают, кому ехать - купцы или по казенной части.

Был проезжий важного росту - до сажени вершков пяти не дотянул. Подорожная от Тобольского генерал-губернатора, но следовал без прислуги, сам, чего при таких-то подорожных не бывало. И лик не крупитчатый, округлый, а загорелый, худой. Взглядом не медленно, с сознанием себя водит, а резко упрет в одну сторону и в другую. Стиль твердый.

Ковш положивши, вытер рот рукою.

- Запрягай!

Вещей две клади. Сундук - одному поднять впору - он оставил в кибитке, шкатулку же брал с собой, вынимал оттуда подорожную, чтобы смотрителю переписать.

Как запрягли, еще пробовал урезонить проезжего смотритель - что случись, с него тоже спрос.

- Ваше сиятельство, по крайности хоть пистолеты...

Тот прервал его знаком руки.

- Выводи!

Сам в карман и рубль кинул. У смотрителя дух захватило. Знатнее езживали - прислуги только на трех повозках. А чтобы серебряным рублем, не помнилось.

И ямщик с седой бородой (а все Васька) тоже на мзду вознадеялся. И тут же подумал, как бы с деньгой в трясину не угодить. Разбойничать нынче пошли уж очень разные - иной и ямщика не побрезгует зарезать.

Поехали. Барин сидит, скалится на хорошую погоду. По-русски чисто говорит, однако на русского не похож, а больше на иноземца, какие приезжают звезды считать, нашу землю мерить. Ну, улыбайся-улыбайся. Как бы заплакать не пришлось.

К пятой версте миновали гать, где по сторонам хворая сосна с тонкой осиной друг дружку не видят, да пушица-трава. Еще через версту зачернелись заплывшие обуглины на старых дубах - тут пожар ливнем гасило. И вот она сама гарь. Сверху черные стволы, снизу малина, сморода. Самое для душегубства место - тут и выскочить врасплох, тут и скрыться.

Оглянулся Васька на барина - тот вовсе заснул.

А как посмотрел ямщик вперед на дорогу, грудь сперло.

Шагах в десяти сосна бесшумно падает поперек.

Кони сами остановились, дрожат.

- Ваше благородие, просыпайся! Беда!

Соскочил Васька с облучка. Растерялся. В лес бежать, так это прямо злодеям в лапы. Оставаться на месте - чего хорошего дождешься?

Являют себя с правой стороны из кустов двое, с левой - три мужика. Которые первые вышли, один совсем зверина. Грудь бочонком бороду подпирает, ноздри рваные, глаз кровавый. Руки до земли, в кулаке топор.

- Поднимайся, барин. Будем с тобой поступать, как государь наш, Петр Федорович, приказывал.

А который рядом, ладный парень, чернявый, молодой. Глянул на него ямщик, понятно стало, что его-то самого убивать не будут. А все равно со страху помрешь, как начнут с приезжим ужасное делать.

Однако тот духу не сронил. Спрыгивает на траву спокойный.

Зверина-мужик поднял топор, закричал жутко:

- И-и-иэх!

Васька глаза шапкой прикрыл.

Хрип... Тело об мягкую дорогу хлопнуло. Кто-то сопит, топочет лаптями.

Выглянул ямщик из-под руки.

Топор стоит воткнутый по самый обух в поваленную сосну. Зверь-мужик на земле животом кверху. Чернявый воздух хватает, держится за грудь.

Барин же на ногах, и на него трое насели. Про двоих Васька понимает - те, о которых слыхал. Братья-близнецы - беглые с Демидовских заводов. Эти с топором и с ножом. И третий с волосом рыжим заходит полоснуть саблей сзади - ржавая она. От Пугачева сколько годов пролежала в земле.

Однако проезжий под одного из братьев уже нырнул, бросает его за спину. И глядь, на траве все пятеро. В куче. Хотят расползтись, а барин поднимет и обратно. Да еще стукнет поддых так, что у человека глаза на лоб.

Ямщик смотрит - не мерещится ли ему все?

Барин же командует, ругается. Всю дорогу молчал, теперь разговорился.

- Веревка есть?.. Вяжем злодеев... Клади в кибитку, в Ирбит отвезем, в управу. Там с них спросят.

Заплакал Васька, как взялся за чернявого. Да что станешь делать? Поклали одного на другого, как поленья. Злодеи те зубами скрипят, червяками выгибаются.

Проезжий к лесу кинулся. Сосну взял у комля, оттащил с дороги. А дерево вполобхвата!

- Давай! Трогай! Чего спишь?

Только взяли кони, соскакивает.

- Стой! Стой, говорят, куда разогнался?.. Песку по дороге не будет?

- Песку?

- Ну да, песку! Коням-то тяжело.

- Коням? - Ваське не понять, о чем речь.

- О, господи! А кому, тебе, что ли?.. Снимай давай!

Это про разбойников.

Васька слез с облучка. Себе не верит.

Сняли, покидали на траву. Те лежат связанные. Ни живы, ни мертвы. Тоже слово сказать боятся.

- Поехали!

Вскочил на кибитку, за полог взялся - поднять от солнца.

Кони опять взяли. Только миновали сосну, опять кричит:

- Стой!.. Стой! А веревка? - Соскочил. - Веревка-то как? Жалко, хоть и резаная.

Ямщик уже начал понимать. Прокашлялся.

- Знамо дело - работа.

- Вот я и говорю. - Пробежался быстро до злодеев и обратно, остановился, глядит. Вернулся к Ваське.

- Как думаешь, раскаиваются?

У Васьки горло запнуло. Сказать ничего не может. Барин опять к разбойникам. Остановился над рыжим.

- Что, сожалеете небось? Бес, видно, попутал.

Другие молчат, а мужик-зверь выдохнул:

- Дьявол ты, не человек.

Проезжий будто не слышал.

- Раскаиваетесь, а?.. Молчание - знак согласия. Выходит, раскаиваются. - К ямщику. - Как думаешь?

Васька только рот разинул.

- Ладно. Давай тогда развязывай. Не сиди! Нечего время терять.

Развязали. Солнце на полдень поднялось. День ясный, небо высоко. Снизу от зелени дух идет - живи сто лет. Весна.

Пятеро стали подниматься. Не знают, куда глаза девать.

- Ну что, мужики, - говорит барин. - Все тогда. Топор вон возьми.

Побрели они, один об другого толкаются. Проезжий шагнул было к кибитке. Остановился. Снова не садится.

- Эй, подождите!

Те стали кучей.

Барин шагает к ним. Ткнул пальцем на чернявого.

- Пойдешь ко мне служить?

- Я? - Шары выкатил.

- Ну да. Обиды от меня не будет.

- Служить? К тебе?

У чернявого губы задрожали, оглядывается на ямщика, на товарищей. Закраснелся. Один из братьев локтем его.

- Ну!

Тогда шапку тот срывает. Об землю.

- Ваше благородие... Да как ты нас... Да мы...

- Согласен. - Барин к мужикам. - Тогда прощайте. А ты садись. Меня разбудишь, когда Ирбит покажется. Отдохну - нынешней ночью мне не спать.

Но барин проснулся сам, когда стали к городу подъезжать.

- Тебя как величают?

- Федькой.

- По отцу?

- Сын Васильев. Да вот мой отец. - На ямщика показывает.

- Ваше благородие, государь! - Ямщик тройку останавливает, соскакивает с облучка. - Заставь до смерти богу молиться, не выдай. Крепостные мы плац-майора Шершенева. Меня, старого, на оброк отпустил, молодых же всех в землю - медь копать. А там воды до пояса - года по три живут, не боле. Вот и согрешил парень - в бега кинулся.

Проезжий в ответ спрашивает:

- Тебя как по отчеству?

- Иваном отца звали.

- Василий Иванович, отведи тройку с дороги. Нам поговорить надо.

На поляне барин сел, шкатулку с собой вынесенную открыл, принялся рассказывать дивную историю. Был он рожден природным бароном в жаркой стране за океаном, куда от Руси плыть месяца два. С детства имел любопытство к наукам, от древнего народа, майя называемого, узнал, как соблюдать себя, чтобы сила и прыткость. Войдя в возраст, поехал от своей горячей родины в край Аляску. Там возле берега прохлаждался на малом корабле, был унесен в студеное море и, много претерпев, попал на сушу возле великой реки Колымы. На той реке стоит селение Армонга Колымская, где он ради своего чудесного спасения крестился в православную веру, в честь восприявшего его казацкого воеводы, взявши имя Степана Петровича. (Говоря это, барин осенил себя крестным знамением.) Теперь едет в Санкт-Петербург просить государыню русского подданства.

Дивно сделалось отцу с сыном - барин-то им, холопам, про себя. Но, правда, уже не первое он сегодня чудо являл. И по крайности убедились, что не дьявол.

Потом, шкатулку отперев, проезжий развернул грамоту на барона, прапрапрадеду жалованную князем Андорры, другие важные бумаги от императоров, королей. Вынимал также камни, полезные корни, еще от его родины сбереженные. Под конец же показал в шкатулке перья гусиные, чернильницу, сургуч. И твердой речью:

- Что с нами дорогой случилось, Василий Иванович, забудь! Как выехали, мол, так и доехали: нас никто не видал, нам никого не попалось. Нынче же ночью напишу на Федора бумагу, будто продал мне его плац-майор, а в губернской канцелярии купчая заверена. Той бумаги, однако, никому не стану показывать, пока за Нижегородскую губернию не заедем.

Васька с Федором только кивали, удивлялись.

- А теперь, Василий Иванович, благослови сына. Столица не близко, свидитесь ли когда?

В ту зиму страшный гулял на Невской перспективе холод. С полдня солнце склонялось к шпилю Адмиралтейства огромное, красное. Нева вся парила со льда светлым морозным дымом, от людей, от лошадей дыханье выскакивало большими белыми фонтанами. Из иностранных посольств старались вовсе на улицу не выглядывать. В Зимнем, в княжеских, графских палатах беспрерывной топкой так накалили высокие голландские кафельные печи, что не тронь.

А на главном проспекте столицы все равно всякой славы и всякой судьбы народ. В закрытом возке едет флигель-адъютант, мужик в желтом нагольном тулупе везет битую птицу на господский двор, другой на роспусках сена навалил. Толстая барыня с прислугой взошла в лавку, где заморские изделия - торопится купить розенвассеру, розовой воды в свинцовой фляге. Капитан кавалергардов с большого похмелья крутит ус, диковато озирается - нет ли взгляда непочтительного, а то он готов и шпагу окрасить.

Кто поплоше одет, да не мясом обедал, того сразу прихватывает мороз. Через тридцать-сорок шагов оттирай себе щеку либо становись греться у тех костров, что будочники разжигают возле Полицейского моста, на Большой и Малой Конюшенных.

Хоть днем, хоть в вечер красив же с этими кострами каменный державный град Петра. И как разросся, расстроился! Будто еще совсем недавно блаженной памяти императрица Анна Иоанновна рядила сразу за лютеранской кирхой устроить сад-гартен для гоньбы оленей, кабанов, зайцев - великая любительница стрельбы была. Но какие зайцы?! Нынче сзади кирхи ровные улицы одна за другой, где в пять часов пополудни зажигаются масляные фонари на чугунных столбах изящной фигуры.

Возле кирхи же стоит двухэтажный дом на десять покоев, принадлежащий славному кондитеру из немцев Нецбанду. В эту зиму снял его барон Степан Петрович, нареченный недавно самой государыней, Екатериной Второю, Колымским. Немало пришлось ему хлопотать аудиенцию. До самого Безбородько доходил с подарками. Но добился, преуспел. Стал в назначенный день и час среди толпы напудренных вельмож в большой приемной зале Зимнего дворца, роскошней которого и в мире нет. Матушка-царица осчастливила долгим разговором. Пожелала узнать, очень ли оробел, когда унесло от Аляски, как это чувствуется, если сильный голод - в животе болит или только скучно. Спрашивала, знатная ли река Колыма, годится ли для судоходства, чем продовольствуются в Армонге царские люди, нельзя ли местных жителей употребить в земледелии или лучше пусть в охоте на дикого зверя продолжают упражняться. Приезжий на все давал толковые ответы. Довольная императрица пожаловала его табакеркой, алмазами украшенной. Был зван на куртаги. Дамы придворные, легкомысленные танцорки, многие заразились любовью к статному иноземцу. Веером открыто примахивали к себе, мушки клеили у губ особым образом, давая знак, что, мол, свободна, кровь горяча, хочу с высоким блондином иметь амур. Но Колымский оказался подвержен другому соблазну - карточному. Хоть в отважную игру садился, хоть в коммерческую. И проигрывал. Причем так изрядно, что крупные столичные картежники стали приглядываться, а нельзя ли его распрячь тысячи эдак на три.

Назревал скандал.

Сначала сели в доме барона за "фараон", потом решили сразиться в холопскую "горку", где успех зависит только от бодрости игрока, так что храбрый, имея одни лишь номерные, сорвет банк, а робкий и сомнительный потеряет даже с сильными картами.

Кроме хозяина, были князь Смаилов, известный санкт-петербургский шалун, кавалер Леблан и Бишевич, человек подлого роду, но великого достатка откупщик.

И после ужина Колымский, против всех ожиданий, стал забирать чуть ли не всякий кон. Гребет и гребет к себе широкими, словно у холопа, ладонями. Добавит в большую кучу, холодно оглядит партнеров - серые глаза будто чужие на загорелом по-мужицки каменном твердом лице - и ждет очередной сдачи.

Проигрывал больше всех князь Николай. А не того был закала, чтобы обиду сносить. Знающие неохотно садились с ним играть. Идет карта, Смаилов вежлив, а нет, может и побить партнера.

К одиннадцатому часу он отдал Колымскому около тысячи и стал писать записочки. Кавалер и откупщик уже заимели интерес следить, как же в конце концов обойдется своенравный князь с хозяином.

Пробило полночь. Барон держал банк, Смаилов был за рукой. Ставку назначили двадцать рублей. Князю открылась козырная десятка с фалью, а в поднятых он нашел еще туза с королем. Получалось, игра его. Бишевич, которому открыли козырную даму, отказался, кавалер с двумя мелкими заявил себя в боязни. Перебить Князеву карту могли лишь три фали подряд у Колымского - случай столь редкий, что на него и считать нельзя. Осторожно, чтобы затянуть барона, Смаилов "пошел в гору" на двадцать. И тут же поправился, назначив сто.

И барон равнодушно придвинул кучку империалов.

Все смотрели на князя. Три кона подряд он торговался с Колымским до конца и проигрывал на проверке. Он побледнел, у него стала дергаться щека. Леблан и Бишевич каждую минуту ждали, что он, придравшись к чему-нибудь, вскочит, порвет карты.

- Иду на двести. - Князь развязал галстук, бросил его на пол.

- Отвечено! - Колымский отсчитал деньги, положил на банк. - Вы пишите записки, князь.

Смаилов бешено глянул, но сдержался. Закусив губу, написал на клочке бумаги "восемь сот", показал барону.

- Принято. Поднимаю еще на столько же.

Трещали свечи, Леблан с откупщиком затаили дыхание. Чтобы продолжать борьбу, князю надо было добавлять цену выездной столичной кареты. Он плеснул себе вина в бокал, сжав зубы, уставился на свои карты.

- Ну? - нетерпеливо прозвучал голос хозяина.

Смаилов поднял на барона ненавидящий взгляд.

- Прошу положить карты. - И тотчас спохватился. Глупость! Раз уж решил кончать скандалом - он именно так и решил - стоило идти до проверки.

Но Колымский уже открыл на столе свои - четыре мелких.

Откупщик крякнул. Леблан после минутного молчания захлопал в ладоши.

Князь, багрово покрасневший, вскочил.

- Нет, господа! Дело нечисто, так не торгуются. - Он потянулся к денежной куче барона. - Я этой игры не признаю.

Однако Колымский опередил. Мгновенным мягким движением вставши, положил Смаилову руки на плечи.

- Что вы сказали, князь? Дурно себя чувствуете?

И кавалер с откупщиком ясно увидели, как быстрым, коротким движением кулак барона ткнулся Смаилову пониже груди. Туда, где часы с брелками на ремешке. У князя замутнели глаза, падая на стул, он стал ловить воздух.

- Федька! - Хозяин обернулся к дверям. - Воды! Князь нездоров.

Мгновенно распахнулись обе половинки дверей. Чернявого слугу будто ветром вдуло в залу.

Колымский плеснул воды в лицо Смаилову, расстегнул ворот рубашки.

- Ничего, оправится. - Он прошелся по зале из угла в угол. - Признаюсь, господа, поклонник я физических упражнений. Чтобы не впасть в дородство. (Взгляд в сторону толстого Бишевича.) Как древние нас учили - в здоровом теле здоровый дух. К тому же полезно, чтобы вору ночному не поддаться, честь защитить от обидчика. Побыв во многих странах, обучился искусству без оружия сразиться со злодеем, даже с двумя-тремя. Вот, к примеру, замахиваются на меня...

Бросил на спинку стула отделанный мехом шлафрок, остался в рубашке, в кюлотах. Шагнул к Смаилову.

- Князь, замахнитесь.

- Эй, хо... холопы мои! - Смаилов, приходя в себя, тщился встать.

- Ну, смелее, - подбодрил хозяин. - Поднимите руку!

Рывком поставил Смаилова на ноги, сам задрал правую руку. Партнеры не поняли, каким манером то произошло, но князевы башмаки с серебряными пряжками мелькнули под потолком. Макушкой Смаилов только-только не ударил в пол, а через момент уже стоял, как прежде, но с растрепанными волосами, блуждающим взором.

Бант у князя соскочил с косички. Багрово-красный Смаилов силился что-то сказать и не мог. Только шлепал губами.

Колымский небрежно толкнул его в кресла, вскинув голову, остро глянул на француза с откупщиком.

- То было против хама, мужика. А если оскорблен дворянином... Федор, шпагу, пистолеты!

Взял поданную слугой шпагу, передернул плечами, разминаясь.

- Кавалер, прошу, сударь. Обнажите ваше оружие и нападайте... Ну!

Леблан неуверенно поднялся.

- Так... Крепка ли ваша рука?

Клинок сверкнул перед глазами француза, лицо барона вдруг оказалось рядом. Какая-то сила вывернула рукоять из пальцев Леблана, шпага его взлетела, а барон уже стоял на прежнем месте. И все это было сразу: лицо Колымского вблизи, возвращение хозяина на середину залы. Только шпага кавалера долго взлетала и опускалась.

Правая рука вся онемела у француза.

- Или пистолеты...

Слуга тем временем поднял со стола туза пик, наткнул на торчавший в стене гвоздь.

Колымский отошел к столу - отсюда до цели было шагов десять. Взял один из трех пистолетов, расставив ноги, чуть потоптался, как бы проверяя, прочен ли пол. Медленно поднял руку, прицеливаясь.

- Повязку!

У чернявого уже был приготовлен темно-красный бархатный шарф. Он наложил его барону на лицо, завязал сзади. Затем отнес в сторону шандал, освещавший карту. Теперь и партнерам ее не было видно.

- Князь Николай! - Шарф закрывал лицо Колымского от бровей до подбородка, и это прозвучало глухо. - Князь, слышите меня?

- Слышу. - Голос Смаилова был дребезжащим, какого Леблан с откупщиком прежде не знали.

- Сочтите мне.

- Счесть?

- Ну да, до трех.

- Раз, - начал Смаилов. - Два... три!

Еще не до конца отзвучало "и", как три выстрела грянули, почти сливаясь. Барон хватал пистолеты со стола, бросал обратно с быстротой фокусника. Повязка тут же была сорвана. Колымский подбежал к стене, снял с гвоздя карту, стал совать гостям. Карта была в трех местах пробита пулями.

- Это, судари мои, память мускулов, стрельба не глядя. - Повернулся к слуге. - Все убрать, нам новую колоду!

Прошелся по зале.

- Что ж, друзья, отдохнули, развеялись. Можем продолжать?

Гости молчали. Смаилов вдруг, пригнувшись, опустив голову, пошел к дверям. Тремя легкими шагами Колымский нагнал его.

- Куда же вы, князь?

- Д-домой. Устал. - Тихий, неуверенный голос.

- Нет, князь, вы не пойдете.

- Не пойду? - Смаилов посмотрел в лицо хозяину.

- Нет, конечно. - Хозяин подвел князя к столу, посадил. - Господа, обязан сообщить, что, соблюдая свое достоинство и особливо честь играющих со мной партнеров, я неожиданного выхода из игры, каковой тень на всю компанию бросает, прощать не могу. То долг мой по отношению к гостям - недопущение двусмысленностей. - Глаза захолодели, он вел взгляд с одного лица на другое, будто прицеливался. - Случалось мне за такие экивоки отхлестать обидчика публично по щекам (рот скривился в гневе), да потом прострелить пустой лоб. Не скрою, из важных европейских столиц и хороших городов принужден был после дуэлей уезжать по наговорам недоброжелателей. Однако всегда возвращался по разъяснении дела. Так что здесь, любезный князь, - похлопал Смаилова по плечу, улыбаясь с нежностью, - здесь будьте вполне надежны. Ничьим внезапным удалением ваше имя замарано быть не может. - Резко повернулся к другим гостям. - Поиграем, други, раз уж собрались. - Отбежал к двери. - Федька! Буди эконома. Поваров с поварятами поднять, пусть пекут, жарят. А нам сюда кофею и вина... Князь, благоугодно ли вам начать? Ваша сдача.

От стола не поднимались больше суток. Ставку по настоянию барона повышали трижды. Кто засыпал, того хозяин будил, заставлял взять карту. Гости уж думали только, как живыми уйти. Огромный капитал проиграл откупщик, но впятеро князь. Француз лишь тем отделался, что сопротивления не оказывал, сразу отдавая за каждый кон - сперва наличными, потом записками.

Кончили в седьмом часу утра.

Проводив партнеров, Колымский взял с вешалки шубу, принял бобровую шапку из рук подскочившего Федора. Небрежно запахнувшись, вышел, побрел мимо обывательских трехэтажных домов. Мороз чуть отпустил. Иней светлым пухом лежал на ветках подстриженных лип вдоль широкой Невской перспективы, дымкой одел камень зданий, отчеканивая углы, грани.

Вельможный Санкт-Петербург еще крепко спал, но проспект шевелился почти неслышным теневым движением. Исполняя вчерашним вечером наказанное, бежали с поручениями комнатные девки, казачки, черный трубочист шагал (за спиной мешок, где сажа - тоже важный товар), прилежные лошаденки везли ко дворцам припас из пригородных усадеб, фонарщик плелся - в руках масляная бутыль и лесенка. Молочницы-чухонки несли к базару горшки со сметаной, дворники сгребали снег.

Барон повернул влево, оставляя за спиной Адмиралтейство, пошагал приподнятым над мостовой бульваром. Просторные луга у Фонтанки были завалены штабелями бревен - с весны рядили гатить низкий, топкий берег, ставить набережную. Город почти кончался здесь - за рекой только конные дворы Преображенского полка, а после уже темный финский лес.

На другой стороне проспекта у открытых ворот к Аничкову дворцу вереницей выстроились сани с сеном, ждали с ночи, когда допустят. Колымский перешел туда. В глубине хозяйственного сада тускло светились оранжереи, шел сбор фруктов к царицыну завтраку... Трудно поверить, что не так уж далеко в будущем вдоль этой же стены к Публичной библиотеке, что на углу, где Садовой улице пролечь, пройдут гордые студентки филфака ЛГУ, толковые, острые на язык ребята-электронщики, которым создавать компьютеры тридцатых поколений. Люди станут совсем другими, а вот Аничков дворец таким же не изменившимся войдет, словно мыс, в море времен. Резко рисовался контраст между благородной простотой, спокойствием дивных, навечно пребудущих строений юного Петербурга и самодурством, суетливостью тех, кто живет и властвует в них сегодня.

Камень умней!

В тот же день к вечеру барон отправился на Большую Морскую к Смаилову. Князь, сказавшись больным (да он и был болен), потщился не принять. Колымский расшвырял прислугу, ворвался, предъявил, ссылаясь на нужду, записи к расчету. Сумма была неимоверная, скоро собрать Смаилов ее не мог, предложил в оплату одно из родовых имений. Вступать во владение пришлось хлопотно. Указом просвещенной государыни карточные долги взимать запрещалось. Составили фиктивную купчую. Сломленный князь всему подчинялся, но дело тянулось до весны.

Выехал барон в новоприобретенную усадьбу только в мае. Впереди карета с гербами, сзади кибитка для камердинера Федора и эконома Тихона Павловича. Тертого, пожившего этого мужчину из петербургских мещан Колымский от Нецбанда переманил.

В нежной карете двигались не шибко - две упряжки в день верст по шестидесяти. На шляху то и дело царского курьера тройка, щеголь в атласном кафтане рысит с визитом к соседке-помещице, погорельцы бредут с сумой - огнем бог наказал. Обозы, обозы с кирпичом, тесаным камнем. А более всего возов, рогожей покрытых, где юфть, сало, полотна, пенька - эти в Кронштадтский порт.

Останавливались у крестьян. Барон, по причуде своей купцом одетый, беседовал, как с равными. В дому мужика-однодворца позвали с полатей парня молодого, тоже ночевщика, ужинать колбасами. Тот видом чистый ангел. Волос русый до плеч, лицом тонок, бел, глаза ясные. Сказался крепостным актером. Умеет акцию, на клавире, танец, может делать театральную машину. В Санкт-Петербургском оперном доме пел Солимана в "Трех султаншах", аплодисменты имел, похвалы удостаивался. Два же года назад барин-старик отозвал в имение, велел научить пению, танцу да италианскому языку девицу четырнадцати лет, каковую сдать ему неповрежденной в нравах и сердце.

- Сдал ли? - спрашивает его барон.

- Сдал, - отвечает парень. И заплакал.

Этого, Алексей ему имя, было решено тоже взять, оброк за него платить барину.

Поздно, как все по лавкам легли, наговорившись, Колымский вышел на крыльцо.

Отрозовела, погасла вечерняя заря, пахло березовым листом. Майские низкие звезды сияли над головой, словно вывешенные в глубокую черноту неба. От тишины и отсутствия наземного света казалось, будто после огородишка за непробивными кустами бузины мир кончался. Будто здесь же, в двух шагах, земная твердь обморочно опрокидывается в эфирную пропасть Вселенной. Но Русь, хоть и невидимая, была. Раскинулась во все стороны. Ему ли не знать, человеку у крыльца) Как в глухой сибирской деревеньке зимой оттерли его, нагим явившегося, он и лес валил, и землю пахал, с коробом легкого товару ходил по селам, сам на лесной дороге купца останавливал, городскую управу ночью взламывал ради бумаги, печатей. Насмотрелся...

Вдруг треснула ветка поблизости, что-то двинулось в кустах.

Колымский повернул голову - корова? Или кто любопытный из соседских мужиков?.. Шагнул туда, и тотчас странная, во что-то гладкое одетая фигура тронулась с места.

Легкий, сразу стихший звук шагов.

Перескочил через кусты.

Человек, как бы облитый чем-то серебряным, стоял на шляху возле старой липы. И одежда и повадки не мужицкие. При свете звезд стало различимо лицо незнакомца. Узкое, с большими глазницами. Не русское.

Мгновение, и мужчина в серебряном ступил в тень, под липу. И исчез. Как растворился.

Колымский ринулся к липе. Никого... Шлях и поле за ним пусты... Был и не стало.

Кто? Неужели слежка? Но почему? Если до царицы дошло насчет Смаилова, послали бы поручика - доставить на допрос.

Постоял, закусив губу. А может, и не было ничего. Галлюцинация, как в меловом периоде с тираннозавром, которого видел, слышал разговаривающим с сигарой в зубах. Нервность от перегрузки.

Но, идя в избу, знал, вспоминаться будет серебряный.

- Сим объявляется... во владение его сиятельства... Обязаны иметь к нему полное повиновение и беспрекословное послушание. - Из губернского штата чиновник с глубоким поклоном подал бумагу Колымскому. - Вот вам, крестьяне, ваш новый господин. Усердствуйте ему, он вас своей милостью не оставит.

Толпа опустилась на колени. Торжественно было. У самой лестницы на террасе кучкой стояли управляющий из поляков со льстивой улыбкой на губах, приказчики, дворецкий, главный конюший, староста.

Вперед, на коленях же, вдруг просунулся древний старик. На голове редкий пух, члены дрожат - такому терять нечего.

- Батюшка-государь, - зашамкал, - пожалей нас, сирых. Прежний барин да управитель жениться парням не велит, девок сперва зовут на смотрение. (У толстого управляющего перекосило рот.) Милостивец наш, дозволь...

- Дозволяю!

Старик осекся растерянно.

Барон с кресла встал.

- Мужики, теперь ступайте в поле, трудитесь. Дело летнее.

И повернулся. Ушел в дом.

Приехал новый господин, еще не рассвело. Сразу стал смотреть имение, сопровождаемый сорванным с постели управляющим Аудерским. Готовились к тому, что он нагрянет, но раннее появление застало всех врасплох. К полудню Аудерский от страху и усталости еле держался на ногах.

- А всего к услугам вашей светлости...

Выхватывал листок из кипы списков и описей.

"Камердинеров да казаков - 12

Официантов - 9..."

Начали с дома. Прошли двусветный зал (хрустальные люстры, подсвечники на стенах бронзовые в виде грифов), заглянули в князев кабинет (бюро красного дерева с финифтяными бляхами на замках, прошлогодние "Санкт-Петербургские ведомости"), спальню (кровать на возвышении с кружевным и атласным пологом, мраморные колонны по углам). Всюду навощенные полы блистают, пыль выметена, мухи все до одной вымаханы, чистота, свежесть.

Барон шагал скоро, задерживался в местах неожиданных, стрелял вопросами:

- Чьей кисти портрет?

- Эта дверь куда?

В буфетной подергал замок на железном ящике, где заперт сахар. (Как ни наказывай дворовых, все равно, пся крев, будут лазить.) Обвел взглядом полки с дорогой посудой.

"Ямбурского завода бесцветного стекла кубков...

Глазурованного фарфору, ножей да вилок..."

Барон глазами по сторонам. Слушал невнимательно. Крестьян отпустивши, пообедал быстро, велел заложить коляску. Пока запрягали, направился во флигель, где людская и дворовых квартиры. Не понравилось. Стены закопчены, на полах солома. Спросил, по скольку семей в одной комнате.

Из этого флигеля выйдя, показал на дверь в подвал - арестантскую. За всякие провинности тут содержалось наказанных человек тридцать. Одни на короткой цепи к стене прикованы, иные в колодках, с рогатками на шее. Когда подходил новый барин, изнутри гам, но, как замок звякнул, умолкли. Сидят в темноте, только глаза белеются.

Управляющий объяснять:

- Этот спор затеял со старостой. Не из дворни, ваше сиятельство, пахотный. Неслух. Волком глядит.

Барон знаком остановил его. Поднял взор в низкий потолок.

- Всех освободить! Рогатки, колодки сжечь.

Просто у барона все решалось. Прибежал, глянул и тут же, не досмотрев, не дослушав: так-то и так-то. От этой легкости Аудерский стал понемногу приходить в чувство. У Смаилова он управительствовал не у первого, встречал уже ту манеру - лишь бы сказать.

Пошли к правому флигелю, в коем окна изнутри заделаны решетками. Князев дворецкий вынул связку ключей.

- Для барского удовольствия. - Управляющий осклабился. - Князь большие любители были.

Первая дверь, скрипя, отворилась. В комнате молодая женщина, статная, брови двумя дугами нахмурены, губы закушенные, большие глаза на белом лице горят испугом, гневом. Волосы - каштановая река с плеч.

Барон, вдруг покрасневший, опустил взгляд.

Стали открывать другие двери. В коридор вышли женщины, девушки. По одной, по две из комнаты, из иных по трое. Бледные, нездоровые, все в одинаковых сарафанах, и каждая по-своему хороша. Выйти вышли, на барина нового пялятся, слово сказать боятся. Одна за другую прячутся.

Откуда-то голос:

- Лизавета, скажи барину, скажи!

Из первой комнаты красавица вперед шагнула:

- Батюшка-барин, помилуй! Воды нет, в грязе живем.

- По месяцу не выпускают! В церкве сколько не были!

Колымский поднял руку.

- Идите все по домам. - Повернулся к управляющему. - Решетки из окон выломать!

Ехали в село, солнце уже садилось за полем.

- Овсы здесь для собак сеем, - управляющий объяснил. - Князевой псовой охоты на всю губернию лучше не было.

- Сколько собак?

- Восемь сот, ваше сиятельство. Овса идет на прокорм с лишком две тысячи четвертей.

Миновали за полем порядочный дом с башенкой, высокими воротами. Село раскинулось над речкой - поверху, вкруг церкви, избы крепкие, дранкой крыты, у берега же одна солома серая.

Барон соскочил с коляски возле первой хижины. Столичный ловкий кучер тут же и осадил коней. С главной улицы, сверху, староста с десятскими бегом - ожидали с хлебом-солью.

Двор неприбранный. Изба покосилась. Из сарая пегая кляча робко-робко глянула, переступила смущенно - под тонкой, продырявленной оводами кожей мослы горбом.

Вошли в избу. На столе пареная репа. Хозяин, хозяйка да ребятишек орава за ужином. Тощие все, мелкие. Ни говору, ни гама, только мухи гудят. Увидели барина в белом, шитом золотом камзоле. Детвора во все стороны, баба упала лбом в пол, мужик стал, глаза вытаращил.

На дворе топот вразнобой - староста с десятскими подоспел.

- Сколько детей? - барон спрашивает.

Молчит мужичонка. Одеревенел. Староста тогда, дыхание укорачивая, от дверей шаг.

- Кабы не мерли, до двух дюжин, батюшка-барин. Куды они их сеют?

Мужик потупился. И все ему невдомек барину в ножки поклониться. Стоит пень пнем.

- Много бесхлебных?

- Государь наш, да есть. Которые еще с Тимофея-полузимника за макуху берутся. Сей-то час репку бог послал.

Барон управляющему, выходя:

- Выдашь муки ржаной по мешку, масла конопляного по пять фунтов, солоду на квас по десять.

- Кому?! - Аудерский бегом за барином. - Ваше сиятельство, по этому краю наподряд лежебоки-мошенники...

И тут же понял, что ошибка. Колымский повернулся - в жизни не видел управляющий такой злобы в глазах.

- Обсуждать?.. С барином спорить?!

Две железных руки схватили повыше локтей, сжали, земля вырвалась из-под ног. Со стороны видели, как управителева восьмипудовая фигура поднялась, пролетела, ударила в забор, повалила его. В то же мгновение барон одним прыжком настиг.

- Где твой дом? Тот вон? - Схватил Аудерского за отвороты камзола, дернул кверху - треск, и два клока материи остались в пальцах. Перехватил за плечи, поднял опять, бросил в коляску. (Как только рессора выдержала?) На старосту зыкнул: - Садись!

Лихой кучер, ничего более не дожидаючи, лошадей разом вскачь. Барон на сиденье, камердинер на запятки, староста еле успел возле него прицепиться. Галопом вывернули в узком месте меж рекой и двором - народ с дороги кто куда. Рысью в гору напрямик через овсы.

Кучер остановил. Староста на колени сразу.

- Твое? - На башенку барон показывает Аудерскому.

Управитель стать не может. Барон выхватил его из коляски.

- Твой дом?

- Ва... ва... - На губе розовая пена. То ли с испугу великого обкусил, то ли внутренность повредилась.

Колымский подскочил к воротам, ударил ногой. Треск. Щеколду внутри сорвало, две половины поплыли. У сараев гора раковой скорлупы, ее розовые аглицкие свиньи хрупают. На гумне раскрытом стеной стоят высокие аккуратные одонья еще прошлогоднего хлеба, дров поленница - в три зимы не истопишь. Под навесом крыльца баба пухлая в душегрее на кресле сидит. Проснувшись, рот раскрыла крикнуть строго да так и осталась. Из конюшни выбежал раскормленный малый - рожа мятая, заспанная, в волосах солома.

Барон управляющему.

- Подойди сюда. - Ненавистным голосом. - Ну!

Аудерский, согнутый, приблизился.

- Видишь дом?.. Слово еще поперек, по бревнышку разнесу. - В глазах бешеные молнии. - Яма останется. И ты в той яме сгниешь!

Постоял, через раздутые ноздри дыша. Вернулся к лошадям, на коляску ступил, Аудерского подманивает к себе пальцем. И спокойно теперь, холодно:

- Отчеты все, книги сдавать будешь моему эконому для проверки. Завтра после молебна соберешь дворовую прислугу, конюхов, стремянных, доезжачих, псарей, щенятников. Объявишь, псарню, конский завод продаем. Из людей отберешь плотников добрых, колесников, кузнецов, шорников да тех, кто в плотники и прочие хотят и годятся. Которые в пахотные мужики попросятся, тех на пашню вернуть. Завтра же приказчика послать в город, пусть ищет охотников лесу продать.

Уехал. Староста с набежавшими мужиками еле впятером донесли Аудерского в дом. Хрипел, что его, мол, шляхтича, так обижать не след, но, опомнясь, те поносные слова против барина оборвал. Положили в постель, вскинулся - наказанные-то у него не отпущены. Послал сына снимать с цепей, колодки сбивать.

С другой недели лакеев, официантов, псарей, девок разных, коих без счету везде толклось, послали косить, оттого для барщинных два дня урезав. Новый господин одеваться по утрам изволил сам, кушал в большой зале один вельми скоро и скудно на изумление. Четверти часу не просидит за трапезой, на коня и в поле, в лес. Землю ему раскопают, где скажет, он берет горсть глины, песку, смотрит. Вскорости на той глине явились из столицы люди ставить кирпичный завод. За ними стекольного дела знатоки с обожженными лицами, с Урала мужик - по литью мастер, двое немцев - позументщик и часовщик, из Лондона-города англичанин. Всяк ехал со своим инструментом, со скарбом. Англичанин привез страшной тяжести железа, сгрузить барон указал в диванной прямо на штучный пол. Аудерский после своего летания в воздухах, хоть и пополам согнутый, но приехал утром в контору, двое мужиков помогали от коляски. Так, не разгибавшись, начал щелкать на счетах. Из города повезли купленный казенный лес - за аглицким парком над рекой Колымский повелел ставить деревню. На спас яблочный обложили на три венца полета изб.

Интересовались бароном соседи из мелкопоместных. Останавливалась перед террасой неуклюжая карета, дородный помещик ждал, что подбегут лакеи, откроют дверцу. Не дождавшись, выходил сам, озирался недоуменно. Без уверенности ступал на широкую лестницу. Наверху дворецкий двухаршинного роста. На зеленом, серебром шитом кафтане пуговицы с бароновым гербом, в руке трость с набалдашником слоновой кости. Стоит не сбоку у дверей, чтобы гостя пропустить с поклоном, а посередке. Глаза оловянные выпучены.

Приехавший набирался куражу, закидывал голову, выпячивал пузо.

- Доложи-ка, любезный, барину, что гвардии отставной поручик...

- Их сиятельства барона в дому нет.

- Ну так я подожду. Распорядись отпрягать.

- Не приказано.

- Как не приказано?.. Распорядись, говорю! И мне, пожалуй, закусить с дороги.

- Не приказано.

В оловянных глазах пустота. Помещик медлил, мялся.

Перестали с визитами. Роптание, конечно, пошло. Но мнения разные.

- Помилуйте! Обедает с экономом за одним столом. До чего же этак дойдет-то? Дворню всю разогнал. Но это ж дурость так себя унижать. Дворянин есть подпора престолу - вот чем он занят, в то время, как другие сословия трудятся на одну только собственную пользу. За то дворянину и честь, за то прислугой окружен.

- Однако матушкой-государыней сказано: "От пашен не отлучать!" У иного лакеев сотня, а на тягле одни старики. Оттого и разоряемся.

Были о Колымском в столице слышавшие.

- Нравственности, говорят, самой дурной. Дерзок, силен, росту высокого, через бровь шрам, на подбородке другой. Словом, все качества, душевные и телесные, составляющие скорее разбойника, чем барина.

- Заметьте, сударь, между тем государыней принят, обласкан. Жалована табакерка с их величества портретом.

У Колымского же стали ладить пильную мельницу. Уральский мастер с подручными свозят болотную руду - нашел-таки ее барон - плавильную печь кладут, стекольщики амбар получили, тоже там маракуют. Артель собрана уголь, жечь для всяких надобностей, мастер-позументщик поставил стан проволоку тянуть, второй немец стекла шлифует.

На полях страда. Пойменного лугу в имении пять тысяч десятин. Побольше половины сметали в стога, барон велел рыть ямы, хоронить туда сырую еще, не сушеную траву. Зачем - никому не ведомо. Ржи в тот год поспели ранние, за покосом сразу и жнитво. Яровые догоняют, а тут овсы убирать, и сеять пора. У непривычных дворовых на вечерней заре всякая жилка ноет. Тягловые мужики, правда, вздохнули - помилуй бог, два-то дня прибавлено для своего надела!

Нового господина боялись все.

Главное - укрытия от него никакого. Всем пренебрег: охотой, карточной забавой, иным каким ни то барским гулянием. Оттого может собственной персоной во всякий час на всяком месте негаданно. Из лесу с Федором, камердинером, выскочит, коня осадит. Мужик и мигнуть не успел, барина словно ветром из седла выхватило, и вот он уже рядом. Лик тверд, будто из камня тесанный. Нагнулся, в борозду руку запустил: "Мелка пахота! Землю царапаешь только". Взглянет, как гвоздем пробьет. В тот же миг опять на коня, и сгинули двое.

- Ты почему здесь?

Колымский поднял подсвечник. Сам в халате после умывания, готовый сбросить его, свалиться на кровать.

В темноте тонули дальние углы спальни. На открытой постели сидела Лизавета. Поднялась, как он вошел.

Шагнул ближе. С того дня, когда впервые увидел девушку в комнате флигеля, думал о ней не переставая. Встречал дважды. Первый раз - сгребающей сено на покосе. Не в лицо узнал - платок ниже бровей, - а по гордой повадке. Он собирался поблизости брать грунт на пробу, но, испуганный ее присутствием, ускакал. И еще было на покосе же, когда проезжал мимо и остановился глянуть, верно ли заделывают силосную яму. Тут вовсе не увидел сначала. Догадался, что рядом, только по странному напряжению сердца, по тому, что со знойной, пыльной, помутнелой суши июньского вечера вдруг сдернулась пленочка, все сделалось ярче, цветнее. Как соскочил, спины вокруг согнулись. Он огляделся, ища, не ошибся ли в своем чувстве. Она в двух шагах от него тоже склонила голову. Опять Колымский смешался, подбежавшему сотскому ничего не сказал. Его даже злило. За последний год выработал холодную, спокойную уверенность в себе. И вдруг этот трепет, пересохший рот. Федор, уже вовсю хороводившийся с крестьянскими двужильными девками, рассказал о ней. Четырнадцати лет была за красоту отобрана князем у мелкопоместного дворянина. Одинока. В селе и среди дворни никого близких.

Теперь стояла рядом. Освещенное живым движущимся огнем лицо розовело, темные ресницы строго опущены.

Колымский слышал удары своего сердца. Мелькнула невероятная мысль - может быть, и прав сумасшедший натурфилософ двадцатого века в Америке, выступивший с теорией, будто женщины и мужчины происходят от разных животных. Ведь нельзя же действительно, чтобы вот эти губы, плечи, грудь - все столь желанное, окончательно совершенное - природа кроила из той же обыденности, что и мужскую грубую плоть.

Охрипший, вдруг повторил:

- Ты на что пришла?

Она, глядя вниз и в сторону, сказала:

- Наше дело господам угождать. - Потупилась - мол, воля твоя, барин, меня не спрашивай, как хочешь поступай.

Струйка горячего воска пролилась Колымскому на пальцы. Он выпрямил подсвечник.

- Мне подневольной любви не надо.

Вспыхнула, повернулась, ушла в темноту. Там легкий скрип.

Помедлив, бросился за ней. Неверной, колеблющийся свет выхватил очертания двери, обитой, как и стены, цветным ситцем. Открыл рывком. Маленькая комнатка вся в иконах (вспомнилось - управляющий говорил, что возле спальни образная). Лестница вниз.

Вернулся в спальню. Задумчиво поставил подсвечник на столик у постели. Вдруг схватился за горло обеими руками.

- Умру!

Вдохнул судорожно. Больше двух лет пришлось поститься в безлюдных эпохах. В Сибири и потом в Петербурге сдерживал себя от совести, от почти религиозной жажды стать наконец безупречным. Отверг авансы развязных придворных красавиц, уж больно у них все было просто: пройти в соседский покой, вернуться.

И вот нахлынуло.

Открыл высокую раму окна. Томительный, душный запах цветущего шиповника тянул из парка. Образ Лизаветы еще витал здесь, в комнате. Замотал головой - как можно было отпустить?.. А не отпускать - уподобиться окружающей своре гаремщиков?

Однако ночь! Ночь эта! Как ее переживешь?

Почти машинально скинул халат, туфли. Взял в шкафу темное полукафтанье. Перегнулся через подоконник.

Всходила луна. Цветник перед домом сиял чуть мертвенным синим серебром, глубокую черноту держали аллеи.

Мягко спрыгнул в засыревшую теплым вечерним паром траву. Шагом мимо фонтана, бегом к главным воротам. Старичок сторож дремлет у полосатой будки, лунный блик облил, загибаясь, штабель кирпича, приготовленного класть ограду.

С дороги в пологий овраг, заросший ракитами - тут уж на полную силу.

Поднялся из оврага, пахнуло полынью и сжатой рожью. Издалека долетел крик перепела, что-то большое, бесшумное вылетело на фон звезд - сова. Дорога, белая, уходила к лесу, мягкая пыль сжималась под ногой.

Дальше, дальше от Лизаветы, от темных бровей, от пахнущего свежестью и сеном тела ее. Бежать до изнеможения, усталостью подавить страсть.

Версты оставались позади за верстами, дыхание наладилось, длинный шаг, широкий взмах рукой. Быстрее, еще быстрей! Свернул в поле, пробился сквозь молодую дубовую рощу, опять на дорогу. Давно уже не бегал так. Мерный ритм успокаивал. Какие-то мгновения ощущал себя снова тем Стваном, который один на всей планете шагает ночами по отмелям, плывет в океане, свободный, простой, как водоросль.

Дорога втекла в деревню - ни огонька, ни звука. Промчался по ней, и только вдогонку, когда он был уже за околицей, залаяли и стихли собаки. Река, брод. Луна уже стояла высоко, в светлом круге возле нее меркли звезды. Опять деревня, черной кучкой избы, и снова простор, стога на лугах.

За спиной было уже километров сорок пять. Почувствовал усталость. Поднялся на холм, вдали что-то мерцало. Даже остановился - так странен был этот свет среди холодных полей, уснувших деревень.

Спустился в лес. Своя усадьба была уже далеко, направление к ней знал только по звездам. Впереди нижний край неба чуть светился, пошел на этот свет. Показалось, что слышит музыку, донесшуюся обрывком. Высокая оштукатуренная стена преградила путь. Подпрыгнул, взобрался. Сквозь деревья увидел огни, освещенные окна белого здания.

Соскочил. Осторожно сквозь кусты. Открылась площадь широкого двора, вся заставленная каретами. Там и здесь кучками прислуга - лакеи, кучера. Смех, гомон.

Пошагал в обход двора. Из открытых окон второго этажа лилась мелодия полонеза. Присмотрел могучую липу, стоящую близко к стене, влез. Теперь окно было рядом, оттуда полыхнул жар. Сотни свечей в люстрах, оркестр на хорах. Красивые, разгоряченные, потные лица, парики, взбитые, напудренные прически. Мужчины в камзолах, в английских фраках с короткими фалдами, на женских платьях оборки-оборки. В руке веер. Даму в кринолине, в черных брабантских кружевах вел в первой паре полный брюнет.

Спрыгнул.

Перед фасадом здания раскинулся регулярный парк - фонтан и статуи и полукругом, посыпанные песком аллеи, вазоны, мраморные бюсты.

Шепот на скамьях. Из беседки звук поцелуя.

Вышел к большому пруду. Каменные ступени спускались к воде. Рядом боскет, там шорох.

- Позвольте вас обнять, mon coeur.

- А вот и не позволю! Мне маменька наказывала пока не допускать такие вольности.

Поспешно шагнул прочь, натолкнулся за деревом на двух обнявшихся.

Дальняя музыка стихла.

От дворца по главной аллее бежала толпа, впереди полный мужчина с орденской лентой. Он остановился в двух шагах от Ствана.

Восклицания, смех, крики: "Тише! Тише!"

Стихли. Полный брюнет огляделся, взмахнул белым платочком.

Тотчас где-то поблизости грянула пушка, громко вступил оркестр, спрятанный в кустах. За прудом в небо поднялись сияющие, сыплющие искры колеса фейерверка. По пруду будто сам собой плыл помост весь в цветах, несколько обнаженных мужиков и молодых баб на нем в принужденных позах - аллегория.

- Божественно!.. C'est charmant!

Над самой головой Ствана по натянутому шнуру скользнул огонь, зажигались масляные фонари. Стван вдруг оказался на свету - странная фигура в разорванном кафтане, взъерошенный, мокрый, босой.

Поблизости стоявшая дама в кружевах отшатнулась в ужасе. Полный брюнет брезгливо отступил.

- Кто таков?.. Эй, слуги!

Двое дюжих, тотчас откуда-то взявшихся, кинулись.

Знакомым путем по аллее двора Стван наддал так, что преследователи будто на месте остались стоять. Перелез через стену, и стало смешно - в этом веке ни пешему, ни конному с собаками его не догнать. Может вот так покрывать ночами десятки верст, добираться, куда хочется, и возвращаться. Знать про всех, разгадывать тайны, наказывать жестокого, мстить за поруганных. И все ведь воля, жесточайшая работа над собой, тренировка, то, что переплыл кембрийский океан, что в мелу за год пробежал около двадцати тысяч километров, добился такого владения телом, что ни вулкан, ни чудища-динозавры уже не пугали.

Усмехнулся, одернув себя. Не нужны ему помещичьи тайны, на важное времени не хватает.

Опять в полной тишине оставались позади немые, будто вымершие селения. Черные завалившиеся избы, там вповалку согнутый сохою, поротый мужик с гудящими от усталости руками-крючьями, баба с выражением вечного испуга на лице, кривоногие ребятишки. На сто, на триста таких деревень дворец, парк со статуями, музыка Монтеверди, резвящееся, танцующее барство. Эх, Русь! Сколько же этому еще быть, сколько еще тянуться заленившейся истории через рабскую безнадежность?

Истаивала ночь. В предрассветных сумерках сдвоился контур берез. На травах холодок стягивал водную пыль тумана в крупные капли. Нога, сбивая их, оставляла на лугу след-дорожку. За спиной верст пятьдесят, Ствана уже шатало.

Август прокатился.

Началась молотьба, скотину выгоняли на поля. В новых избах за английским садом настилали полы, навешивали двери. Целая деревня поднялась за лето - уже накрыты крыши, а на нижних венцах еще не успели потемнеть белые зарубы. Днями тут работало человек до двухсот бывших дворовых. Тех, которые во флигеле двумя-тремя семьями в душной комнате, завидки брали. Слух ходил, будто барин будет в поставленных избах селить купленных в Петербурге людей. Плохо ли так-то - на все готовое?

Управляющий Аудерский разогнулся, но кулаки, привычные у мужиков зубы считать, в ход не пускал. Сидел в конторе, все в имении уже делалось без него. Бабу свою пухлую и толстого же отрока отправил в город. В начале сентября бил челом барину, чтоб отпустил его. Барон отпустил. Аудерский просил двадцать подвод для имущества. Дал двадцать. Смотрели из большого зала, как проезжает мимо усадьбы бывший управляющий. Федор прошептал за спиной барина:

- Может, вернуть пяток передних телег, Степан Петрович? Там главная кража.

- Ладно... Пусть едет.

Каждый вечер собирались эконом, Алексей, Федор и сам Колымский. Еще с августа стали звать старосту. Рядили, когда, куда и что и как, чтобы утром давать наказ сотским, десятским от села и от дворни. На стенах княжеского кабинета цветные листы - почвы, посевы, - барином рисованные, и черная доска. Хозяйство было уже не простое: поля, скотина, металл лили, стекольное производство шло, немцы-мастера да англичанин тоже своего требовали. Ломать голову приходилось, чтобы все сразу валом валило. На той черной доске барон мелом ставил значки - здесь молотьба, там леса перевозка, тут кирпича. Набиралось, что не тотчас сочтешь. Мелом же Колымский выводил стрелы, соединял значки. Алексей для сотских и десятских писал списки, которые те утром по неграмотности своей должны были крепко затверживать. Не все запоминали, гоняли мальчишек верхами спрашивать: "После стекольной-то куда народ?" Поначалу путаницы было много. На вечерних советах староста первое время только отдувался, всего и вытянуть из него: "Воля твоя, батюшка-барин, а мы уж..." Потом стал в те бароновы стрелы вникать, тыкал корявым пальцем: "А ежели те подводы отсюда..."

Засиживались при свечах долго, а после Колымский со страхом ждал, не скажет ли Федор чего о Лизавете - с таким-то, мол, ходит, от такого-то к ней сваты, собирается под венец. Теперь уже знал, отчего не пошла вон из усадьбы. Нет у нее в деревне никого. Сирота. Купил ее дворянин на ярмарке в Нижнем с матерью, да та померла. Сейчас Лизавета с дворовыми ходит на поле, а прикармливает старик повар. Хлеба даст, остаток щей от барского стола нальет.

На первую пятницу октября актер Алексей избы в новой деревне пометил номерами - углем писал. Дворовым было сказано, в субботу на рассвете собраться перед террасой. И одиночкам и семейным. Собрались. С детишками и стариками - целая толпа, как на ярмарке. Алексей вынес шапку, велел от всякой семьи кормильцу тащить бумажку, бобылям да бобылкам потом наособицу. Бабы завыли было, мужики, побледневшие, переминались - не в солдатчину ли? Староста утешал: "Тяни, не боись, худого не будет". Вытащили сорок девять бумажек. Вышел из дому барин, привели оседланного коня. Тихо сделалось.

- Всем из флигеля переселяться в новые избы. Скарб свой забирать весь, чтобы ничего не осталось!

Глянул грозно. На коня, и только копыта отстучали за домом. Федор верхом тут же сорвался вслед.

Загомонил народ, не сразу-то все и Поняли.

Колымский с Федором проехали по сжатым овсам, стали у знакомой развалюхи. Хозяин молотил во дворе - посконная рубаха вся в заплатах. Барина увидал, застыл, как и в первый раз. Ребятишки врассыпную.

Барон прошелся по двору. В сарае стог ржаной был порядочный - дал господь урожаю.

- Как тебя звать?

Баба очнулась.

- Иваном его, батюшка-государь, милостивец наш. Иваном.

- Изба у тебя плоха, Иван.

Тот потупился. Цеп выпал из руки. Коричневые крючковатые пальцы чуть шевельнулись.

- Изба, говорю, плоха... Он что - немой?

- Все больше молчит, - Федор со стороны. - Да и баба тоже. И ребятишки. Вся семья такая, барин.

- Жалую тебя за верную службу новой избой.

Баба рот разинула. Мужик опять как пень.

- Избу тебе дает барин. - Федор мужику.

Того будто дернуло чуть. Взялся за бороду. Постепенно сморщивалась заветренная кожа у губ. Поднял взгляд, заморгал. Из глубины пробивалось на лик что-то вроде улыбки.

Колымский отвернулся, смигнул вдруг набежавшую на глаза слезу. (Черт, делаюсь сентиментальным!) Шагнул к лошади, тут же у телеги привязанной. Она дернула несуразной головой, пугливо переступила.

- Добрая лошадь. - Успокаивая, погладил по шее, на которой тусклую пыльную шерсть в узоры сбило застывшим потом. - Овсеца бы ей дал когда. - Нахмурил брови, от себя скрывая смущение.

В воскресенье святили избы, отслужив молебен. Там же днем Алексей, как белый ангел, развел дворовых кому куда жребий пал. Поначалу и ступить-то робели на светлые струганые полы. На закате девки, негаданно сойдясь у околицы, заиграли песню - давно того не было.

И в воскресенье пришла она.

Уже ночью Колымский, поднявшись в спальню, увидел на фоне окна темный силуэт. Жаром прокатило по груди, весь ослабел. Стараясь показать, что спокоен, придавил участившееся дыхание. Казалось, надо быть собранным - только так завоюет ее.

- Лизавета?

Она резко повернулась.

- Барин, позволь, руки на себя наложу. Если б ты знал, что они со мной делали! Если б знал. Князю не покорствовала, так лакеи держат. Какой только издевки не было. Всякому отдавали, кто хотел - старому, грязному. - Зарыдала, закрыв лицо рукавом. - Мне одна дорога - в омут.

Вел его стратегия рухнула. Бросился к ней.

- Лиза, что ты? Любимая!..

Судорожно всхлипывая, она вытирала слезы.

- Бога боялась. А то бы давно уж. Прикажи, наложу руки.

Упал на колени, схватил подол сарафана, стал целовать.

- Да что ты, радость моя. Это они только сами себя пачкали.

Луна светила в окна, крикнула перелетная птица, ветер качнул верхушки деревьев. Любовь.

Ранним утром смотрел на нее, уснувшую. Прозрачное лицо было неправдоподобно прекрасным. Он ли это с нею? За что ему так? Ну, есть ли теперь, чего желать от жизни еще?

Она проснулась от взгляда. Поднялись длинные ресницы. Глаза делались то темными, то светлыми, голубыми.

- Завтра обвенчаемся.

- Нет! - Отодвинулась испуганно.

- Почему?

- Лучше жизни решусь. - Покраснев, надернула к подбородку край простыни. - Тебе нельзя такую. Князевы гости нас всех брали из флигеля, нимф заставляли плясать... И деток у меня не будет - бабка сказывала, которая вытравляла.

- Все равно обвенчаемся.

- Нет, Степан Петрович. Во грехе стану жить с тобой.

Осень несла с берез желтый лист. На сжатых полях табуны всадников, собачьи своры, толпы пешей обслуги от доезжачих до музыкантов и плясунов-песельников - помещичьи охоты гуляли по округе. У Колымского двухсаженную стену протянули от сада до реки к мельнице, окружив ее, повели обратно к правому флигелю. С другой стороны стена подошла к левому. Вышло замкнутое кольцо с одним только входом - через парадные двери. Весь сентябрь внутри грохот, гром. В сад переводили кирпичный завод, построили еще одну оранжерею, клали вторую плавильную печь. В доме позументщик проволоки навил целую комнату, англичанину два крепких мужика крутили, сменяясь, машину, он точил палки железные. От стекольщиков невиданной фигуры бутылей, стекла листового, пузырьков навалили два полных покоя. Из Петербурга навезли в телегах серы, медного купоросу, руд и солей разных - иное клали в большие кадки, иное так, на пол. А потом стихло на усадьбе. Вольных мастеров барин, наградивши, отпустил. В огороженном наглухо доме остались сам, ближние слуги, да девок пяток посмышленее под началом Лизаветы.

В новой деревне бывшие дворовые месячину получили, какой не видывали век. Круп всяких, муки, другого припасу телеги накладывались с верхом. За молоком для детей сказано было приходить на барскую ферму. От такой благодати мешалось в голове. Многие пугались: "Неспроста! Он еще себя окажет".

И оказал.

Староста обошел село и деревню - ведено вести детей осьми да девяти годов барину на смотрение. Зазвенел по избам бабий стон, хватались за своих малых: "Не дам, не пущу! Бога забыл, на что ему дети?" Нашелся бывалый человек, успокаивал:

- Не иначе тиатер станут играть.

- Мальчишек-то зачем?

- Мальчишки - первое дело. Для амуров. Щеки свеклой мажут, крылы прицепляют и на проволоку. Повисят - сымут.

- Долго висеть?

- Ништо - оттерпятся.

Детей собрали к усадьбе. Барон смотрел. Выбрал девочек и мальчишек четыре десятка. Их сразу увели в дом, тем же вечером вернули по избам.

На закате у колодцев разговоры:

- Лизавета там командует. Теперь барская барыня.

- И чего делали?

- Мыли... Кашей кормили. С коровьим маслом.

- Ну-у?.. И все?

- Алексей-актер, хоровод с ними водил.

- Тогда, выходит, тиатер... А барин?

- Что барин - приходил, поглядел. Яблок рыжих приказал принесть со старой инжереи, давал. Мишку - садовника Василия младшего - гладил по голове... Барина они не боятся - не понимают.

На третье утро Лизавета с Алексеем рассадили накормленных, умытых малых в большом танцевальном зале за особо сколоченные низкие столы. Над липами парка стояло солнце, его блики рассыпались по стеклам, железкам, что барон заранее приготовил на высоком длинном столе у передней стены под хорами.

Вошел Колымский. Мужицкая ребятня, привычная старших слушать, присмирела.

Барон раскрыл окно, вернулся на середину зала.

- Дети, вот светит солнце, оно несет нам силу. - Взял круглое стекло. - Можем эту силу поймать.

Наставил стекло на лужицу воды, на столе налитую. Там зажегся яркий кружочек. Зашипело, пошло паром.

Ребятишки за малыми столиками подались вперед. Некоторые встали.

Барон подошел к окну.

- И ветер имеет силу - вон ветку качает. И в травах и в деревьях она есть. И в земле солнечная сила запасена.

Отбушевала желтая лиственная метель, леса просквозились напросвет. Трижды падал и стаивал снег, потом лег прочно. Для других господ самое праздничное время - что ни день бал либо охота. Дергают крестьян в загонщики, столовый запас везти на помещичью кухню, дров да всякого иного. У Колымского же вздохнули вольно. В деревне и на селе отмолотились еще за октябрь, теперь в короткий день чинили хомуты, сани, навостривали топоры. Девки стали собираться в избах попросторнее, прясть, лапти вязать под песню - опять заведение, какого давно не было.

Барином отобранная детвора из усадьбы возвращалась сытой, рассказывала чудеса. И петь в дому заставляют, и кувыркаться, и танцевать, и всякие игры играть. Понаделаны тряпочные шары, на тех шарах литеры - надо шары кидать, ловить и литеры те выкрикивать. (Восьмерых, кто выкрикивать никак не сумел, барон от усадьбы уволил).

Рассказывали и про дивные стекла - видно сквозь них вовсе мелких букашек, коих в одной капле воды сто сот. Про колеса, от солнца крутящиеся, про то, как из двух чашек светлую воду сливают, и она лазоревой становится. Главное же, как поняли в деревне, был огород в новой оранжерее. Делали большие деревянные корыта на подставках, скопом носили туда навозу, песку, дерну (а в которые мелких камешков). Барон тоже с детьми носил. Сажали овощи заморские и наши. Иные корыта были стеклянные - там видать, как белые тонкие корни пробираются сквозь землю. Огород разделили детям по грядке, каждому поливать, соли разной сыпать, как указано. От проростков отщипывали кусочки, смотрели через круглые стекла - зачем, неизвестно. Всей той заботы - танцев, пения, игры, шаров тряпочных и огорода - выходило на три четверти суток. Под масленую все были отпущены домой. Оказалось, читать могут - даже и девки. От такой страсти в деревне растерялись. Старики качали головой: вроде такого еще не бывало.

По праздничному времени над рекой, как в дальние, еще до Смаилова годы, устроили гору. До великого поста там от света до вечера шум, гам, песни. Но бароновы выученики, хоть до санок куда как охочие, только и спрашивали тятьку да мамку, когда же обратно в усадьбу. Больше всего разговору у них про тамошние чудеса и какой у кого на огороде овощ. Называли незнаемое: "картофь", "куруза".

За зимние месяцы, как еще при старом барине заведено, управитель Тихон Павлович отпустил мужиков в извоз. Повозвращались, дело к весне, скотина, лошади отощали. Сенцо, известное дело, пополам с соломкой, а у кого и с крыши дерут. Тут приказ - снег, землю отбрасывать с тех канав, куда траву валили, брать по три воза на корову. Открыли, ахнули. Трава, хоть потемнелая, комканая, но свежа, коровы ее рвут - толстым суком не отогнать. И сразу новое - на барской и на своей мужицкой пашне ставить в снег легкие хворостяные изгороди. На сей раз взялись, не одинуясь, со всем рачением, дружно. А потом последняя команда. За зиму управитель со старостой всю господскую землю разбили на участки. Барщинные дни были объявлены упраздненными, крестьянским и бывшей прислуги дворам обрабатывать полученный надел барской пашни за треть урожая. Иной семье больше пятнадцати десятин падало. Лошади тоже барские были даны за необидный выкуп. Ну, кинулись мужики пахать, боронить, сеять! Многие, от такого простору ума решившись, сутками не входили в избу, неделями. Только молились за долгий Колымскому век - не приведи господь, помрет, тогда наследники жадные, либо в казну. На той отчаянной работе трое получили "грызь".

А на усадьбе дети всю весну складывали каменный дом. Сами кирпич выжигали, вязали оконные рамы, как барон да специально взятый старик плотник показывали, стеклили (стекольному литью тоже учились), навешивали двери. Настелили крышу и в том дому поселились, только по воскресеньям домой отпускаемые. Тогда же барон отправил в деревню девок, стряпух и прачек, поначалу оставленных. Дети в черед стали стирать, варить щи и кашу. Овощи, в оранжерее выращенные, тоже ели, много хваля. Приносили родителям в избы, навязывали отведать.

Лето пришло - сушь. По губернии недород. Урожаем сам-три помещики один перед другим хвалились. В бароновых же владениях даже безмощные, отвыкшие от крестьянских трудов дворовые собрали сам-шесть.

Святили хлеб первого умолота. Колымский кланялся в церкви истово, когда надо, на колени. Осенью на барском гумне, куда по счету свозили урожай с участков, управитель Тихон Павлович отмеривал обещанную третью долю. Неподъемными мешками мужик рвал и рвал зерно с земли, а его все было много в куче.

От бароновых учеников доходило, что изготовлено в усадьбе колесо, от коего искра бьет, и той искры силу дети по бумажкам учатся считать - сего последнего взять в ум уж вовсе невозможно было. А потом перестали мальчишки с девчонками говорить, чему учит барон, что заставляет делать. Как отрезало. Из тех, кого Колымский отобрал, осталось всего три десятка душ...

Полетели белые мухи, стала река, улегся санный путь. Но в селе никто не спешил отпроситься в извоз. Впервые с незапамятных годов хлеба у всех было, что и половины хватит до нови. Взялись чинить избы, сараи, поправлять заборы. По воскресеньям выходили мужики из церкви, останавливались в кружки. Рожи красные, распаренные, тулуп нараспашку - не сходится на сытом пузе. Постояв, хмыкали, крутили бородами.

Коли так и дале пойдет, что же будет?

Однако ничего особого не было.

На второй год при малом пожаре в усадьбе сгорел (так сказывали) доезжачего сынок. Его спасаючи Федор-слуга сильно обгорел, однако, бароном леченный, оклемался. На третьем году синей водой отравилась (так сказывали) бывшего повара дочка Тут жаловаться - бога гневить. И в деревне то свинья младенца съела (старуха слепая в страду не доглядит), то лошадь копытом, то в болото, а чаще всего горячкою. Повыли, конечно, матери, а отцы рассудили: "Бог дал, бог взял. Барину же Колымскому многие лета". Сам он, как отпевали девку, стоял у гроба. Голова непокрытая - только теперь заметили, что седая прядь ото лба назад.

И снова спокойно потекла жизнь в имении. Мужики уже были богатенькие, от рекрутчины очередной откупились. Многие ставили новые избы, выделяли сыновей. Кое-кто начал на дне сундука под холстами прикладывать рубль к рублю - для вольной.

Барон, ни во что в деревне не мешаясь, опять засел со своими малыми. В них - на тринадцатом-четырнадцатом году - уже была большая отличка от деревенских. Ростом сильно обогнали однолеток. Балуясь, могли и взрослого побороть. Кверху прыгали, над землей вертелись и опять на ноги. Девки их были не стеснительные. Краснеть, рукавом закрываться - такого от них не дождешься. По крестьянскому делу ребята из усадьбы отстали, но сноровистые. Если чего не знают, показать, и быстро сумеют хоть копны ладить. Главное же - повадка. Стан прямой, шаг легкий, руки точные, ухватистые, разговор свободный, без запинки, скорый. Взгляд тверд.

Родители перед этими детьми уже робели.

Долгими зимами наползали на Россию снега - от Архангельска до украинских ковыльных степей, - веснами и летом откатывались обратно за студеные моря к обледенелым полнощным островам, где людям во вечные века не жить. Потемкин-князь ходил воевать турка - двести музыкантов у него в обозе, кордебалет, мимическая труппа, сотня пригожих девок-вышивальщиц, ювелиров два десятка. Усатые гренадеры рыли степную целину, строили подземные залы для балов. Но желаемое свершилось. Последний крымский хан, Ширин-Гирей, не надеясь на запуганный Стамбул, уступил свои права Екатерине.

Ее благословенное царствование пошло на третий десяток. Всемилостивейше были подтверждены исключительные права дворянства на владение крепостными, с купцов сняли презрительную подать, которая делала их неотличимыми от рабов. Давно еще сказала царица, что желает сделать свой народ столь счастливым и довольным, сколь человеческое счастье и довольствие простираться могут на сей земле. И сделала. Таких подарков история не знала еще - Египту и Древнему Риму не тягаться. Если на европейскую мерку, так целыми странами с населением наградила Григория, а потом и Алексея Орловых, Потемкина. В Зимнем дворце, в особом апартаменте возле спальни, сменяли один другого любимые сыны ее народа. Завадовский был осыпан золотом и бриллиантами, Зоричу жаловала титул графа и обширнейшие земли в Белоруссии, Корсаку, певцу (этот был, правда, иностранец), миллион. Ланского за пылкость - дворцами, деревнями на целых семь миллионов. Сильный Ермолов, юный, нежный Дмитриев-Мамонов и многие иные тоже были не обижены. Десятками и сотнями тысяч мужиков порадовала верных слуг отечества. Каждый при великой императрице благоденствовал. Для статс-секретаря Безбородко в далекой Италии отыскивали красавиц, за большие деньги везли в Северную Пальмиру, и добрые имения отдавал он тем, которые умели его, стареющего, особо раззадорить. Обласканный матушкой-государыней, завел привычку, в "винт" играя на своей даче, залпами из пушек возвещать о каждом ремизе противника. Двоих пушкарей подряд при такой забаве разорвало. Ну и пусть! Бедна, что ли, натурой необъятная Россия? Пол-Европы от нашенских щедрот кормится - целые сосновые леса, вековые дубовые рощи уплывают за границу, золото, серебро, дешевый хлеб - наши-то крестьянишки, господь с ними, поголодают, не привыкать. Но зато слава по всему свету. Зато у вчерашнего лакея палаты, что не всякому королю, герцогу равняться. И дворянские дети по-французски.

Истинно парадиз.

- Федя, а Федя, бросай кирку!.. Слышь меня, довольно.

- Слышу, Степан Петрович. Да все равно когда-никогда помирать.

- До этого еще поживем... Кончай. Давай руку, поднимайся, хватит. Нам вообще хватит, больше не надо. Забьем ящик и спускаем к реке.

- ...А зачем деревья все наклоненные? От руды?

- Руда ни при чем. Урманный лес, почва зыбкая... Теперь направо берем - вон она, наша протока. Пропустим, не выберемся отсюда.

- Дикие места, Степан Петрович, жуть. Тут людей небось не бывало вовек. Только зверь.

- Еще загребай. Скоро разлив. Передохнем ночью.

- Какая ночь? Ночи-то нет. Ну, забрались мы, Степан Петрович. Солнце вовсе не заходит. И звезд нет.

- Господа! Господа, чуть не забыл! Новость - барон наш вернулся. Третья неделя, как засел у себя. Опять у него грохот, гром. Дым зеленый поднимался - в деревне видели.

- Вы мне про барона не говорите. Сколько живет, ни визита, ни приглашения. Как будто меня нет. Я такого не прощу.

- Сколько ж его не было?

- Вот, считайте, с февраля. Приехали с камердинером на двух телегах, словно мужики. Ящик привезли отчаянной тяжести. Загорелые оба, черные.

- Как же губернатор такие наглости терпит? Дворянин - и на телеге! А стена? Может, барон фальшивые деньги... Или шпион турецкий.

- Да на что фальшивые при его богатстве? Это уж вы далеко хватили, Гаврила Федорович. Опытами занят. Подобно Ломоносову желает очесами разума проникнуть в утробу природы.

- Эх, Сергей Иваныч, у тебя у самого кажен день книжка в руках. А от чтения прилив в голове - всякому известно.

- Все к развращению умов. Детям крестьянским подлым не грамота нужна, а простота и невинность нравов. Опыты! А вот каков он в другой материи, где ревность на богоугодные дела?

- Так-то так, друге мои. Но мужик не ленится, по десятине в день скашивает у Колымского. В "Экономическом магазине" про картофель бароном публиковано.

- Вот и я говорю. Девки у него какие в дому - слух был - рослые, красивые на подбор. Неужели не продаст хоть пару? Я б сотни по три не пожалел.

- По три-то?! За выученных - кто ж вам отдаст. Нынче за рекрута четыреста просят.

- Господа! Господа, довольно! Играть-то начнем ли, нет? Не наше дело другие грехи осуждать, нам бы за свои у бога прощения допроситься... Эй, Петька, карты!

Он проснулся на широкой постели один. Лизавета неделю назад отпросилась в дальнюю деревню к дядьям.

В проеме распахнутого окна светлое небо чертили стрижи, которым скоро улетать. Запах полыни, ромашки снизу из сада - осень.

Нежился, одолела сладкая лень. Вчера уже в полночь, дежурный спросил, когда будить ребят, и получил ответ: "Никогда!" Последние двадцать дней слились на усадьбе в непрерывный аврал. Все ученики и сам ставили электростанцию. То есть она была уже почти готова - с прошлого августа опытным путем выводили формулы, рассчитывали обмотки генератора, набирали сердечники, мучились с центровкой роторного вала. Но к его приезду все еще лежало в разных местах бухтами провода, лопатками турбины, изоляторами. И хоть мощность всего сотня киловатт, пришлось бросить привычный распорядок. Первые два дня еще пробовал продолжать вечерние чтения, но мальчишки засыпали, даже когда Мольер в лицах. Работы были вроде некрупные, но требующие неотрывного внимания. Проваливалось то там, то здесь - грелась обмотка в моторе, сгорали в лампочках угольные нити. Проверяли и снова брались переделывать. В поисках ошибок девушки оказались выносливее парней, но и они, румяные красавицы, сдали, осунулись к концу назначенного срока. Однако вчера к ночи загудело ровным, вибрирующим звуком, зажегся свет в механичке, уже не людской, а электрической силой сняли на токарном станке ровную стружку...

Солнечные прямоугольники оконной рамы легли на паркет. Часы с бронзовыми амурами прозвонили восемь.

Подумалось, что ребята спят все до одного, но в наступившей тишине ухо уловило дальний рокот... Сережа, "главный электрик", встал, гоняет турбинку.

Иногда он пытался ставить себя на место учеников. Что они чувствуют, просыпаясь утром, зная, что могут изобрести еще никому на свете не известный двигатель, что весь день будут отмыкать дверцы к ошеломляющим и тоже никому не ведомым тайнам природы? Дом, сад, огород, поле, всякая вещь и всякое растение полны загадочной силы, которую, кроме них, открыть некому. Такого не будет у детей его современности - грандиозное городское окружение уже создано умными взрослыми, школьникам остается только учить. Его же воспитанники все сами. И при этом знают ведь, что в соседних барских домах девушки-кружевницы сидят, привязанные к стулу, что их порют, проигрывают в карты. Но ученики бароновы не озадачиваются собственным положением. Привыкли.

Где-то стукнула дверь. Встают.

Опять начинается. Десятки спрашивающих взглядов. "Степан Петрович, а если окислы железа... Степан Петрович, а когда... почему?" Размеряешь дневное время по минутам, но постоянно, как бы из ничего, возникают новые темы. Вот выйдешь сейчас из спальни, и сразу затянуло в поток, из которого не выберешься до глубокой ночи. Установлено, что с вопросами к нему обращаться только в два послеобеденных часа, а в остальное время расписание. Но не выдерживают - кому действительно надо, а кто из детской ревности. В результате копится и копится груда неоконченного.

Вот он "посеял" для физиков возможность "открыть" радиоволны, а все нет и нет.

Да еще разные пятнышки.

Случайно узнал, что Григорий, бывшего лакея сын, по воскресеньям с родителями вовсе перестал разговаривать, в хозяйстве не помогает, высокомерен. Или, например, с девчонками. Подросли, влюбляются. В него, в своего учителя. То и дело ловишь особый взгляд украдкой, вспыхивают, бледнеют, когда обратишься. И вообще много всякого. Вчерашним утром на стене поймали неизвестного - оказался дворовым князя Соколова-Щербатова. За обедом Алексей сказал, что в пруду за оранжереей всплывает дохлая рыба. Удивлялся, невинная душа - с чего бы?

Глянул на часы. Все еще лежа, отбросил льняную простыню.

Итак, что сегодня, кроме расписания?

Послать письма трем-четырем соседям поважнее. (Кому именно, скажет староста, который все обо всех знает.) "...ради перестройки усадьбы, не имея возможности принять, счастливейшим себя почту..."

Наиболее заносчивых мальчишек прикрепить в деревне к одиноким, больным, беспомощным. Гриша пусть ходит к парализованной старухе прачке. Чтоб обмывал, выносил, чтоб в грязи, в гною. (И самому дать пример сострадания, смиренности.)

Пойманного княжеского дворового отпустить с запиской, будто пьяным подобрали возле дома.

Сделать, чтобы в левом флигеле вибратор Герца работал в момент, когда в правом народ будет возле колебательного контура.

Для физической лаборатории ночью готовить призмы.

Вечером во время чтений вскользь сказать, что юным девушкам свойственно влюбляться сначала во взрослых мужчин, что позже это проходит.

Уран перенести, где нет грунтовых вод.

- О, господи, разве все переделаешь? - вырвалось вслух.

Вскочил, чтобы начать собственную гимнастику - обороты в воздухе, всякое поднимание, ломание своего восьмидесятикилограммового тела.

И замер.

Счастлив!

Именно.

Такого, значит, жаждал всю жизнь - быть всем нужным, ни минуты свободной, заниматься чем-то большим, возможности _делать этот мир лучше_. Этого, оказывается, ему и не хватало, когда шагал по бесконечным отмелям Пангеи, пробивался в мелу сквозь хмызник.

Как странно - счастлив! Все некогда-некогда, и вдруг узнаешь.

Приближающиеся голоса. (Поспешно накинул халат.) Быстрые шаги.

Двери распахнулись. Толпа.

- Степан Петрович!..

- Степан Петрович, контур искрит!

- Без тока, Степан Петрович! Неужто поле столь далеко себя раскинуло?

Так легко уходят травы назад и даже обманчиво вниз, если на молодом, застоявшемся жеребце. Кажется, будто в гору и в гору.

Впрочем, конь-то не слишком застоялся. Федя вменил себе в обязанность проминать баринова жеребца по часику на зорьке. Интересно, что друг-помощник сам придумывает работу, сам установил свой режим. Бывает, о чем-нибудь распорядишься, а Федя с легким упреком: "Да что же, Степан Петрович, я еще позавчера, Как можно?"

На мягком шляху придержал коня. Опускалось солнце над лесом - уже не больно было смотреть на его нежно краснеющий лик. Тихо. Природа замерла. Не шевельнется листок душицы под ногой. Бабье лето.

В физической лаборатории оставил ребят шумно обсуждающими обнаруженный феномен. (Алексей с ними, чтобы провести чтение.) А сам в деревню. И как-то занесло в сторону, сюда, на пригорок, прорезанный шляхом.

Позади чистые березовые и зеленоствольные осиновые рощи. Впереди поле, за ним лес могучими синими уступами. Кажется, будто ты на самой середине земли.

Неожиданно заперло дыхание. Мелькнул у леса светлый сарафан.

Лиза!

Нет, никак. Она же не пойдет, поедет.

Усмехнулся. Обязательно разве ему самому к старосте? Можно было послать, просто дождаться завтрашнего дня, когда явится. Это предлог. На самом деле измучился - ведь на два-три дня, сказала. Поэтому и приехал сюда, надеясь увидеть облачко пыли на дороге.

Тронул коня стременами.

Ах, Лиза, Лиза! Что-то в ней первоначальное и во внешности и в характере. Она словно вода, цветок - нечего добавлять. Кажется, будто природа трудилась из поколения в поколение, вытачивала овал лица, искала рисунок бровей, линию груди, талии, чтобы создать эталон понятия "женщина". И в Лизе достигла наконец. Каждая клеточка ее тела желанна, любое движение законченно, полно спокойного достоинства. Гармонична в любом деле, ее бесконечной женственностью можно любоваться всегда, глядеть, не уставая. И жаждешь ее отчаянно и в благоговейном трепете стесняешься своего желания, себя ощущая рядом с ней каким-то ненатуральным, сделанным.

Еще раз окинул взглядом длину уходящего шляха.

Ничего. Тишина.

Уже на закате, пропустив деревенское стадо, спешился с верха у Старостиной, крытой новеньким тесом избы. Давно не был здесь на улице, порадовало, как обстроились мужики за последний год - развалюх ни одной.

Приезд негаданный. Ефим Григорьевич едва успел выскочить на крыльцо, встретить.

Вошли, и сердце крупно, бегло забилось.

С хозяйскими дочками за длинным столом Лизавета.

Перед женщинами груда грибов, в руках ножи.

На миг растерялся. Поздороваться спокойно, показывая, будто не удивлен, знает о ее возвращении? Или как?

Она встала. Вспыхнувшая, как бы уличенная и рассердившаяся на себя, на него за это чувство. Брови-стрелы нахмурены, на белое чистое лицо бросилась краска, глаза отчужденно, строго вниз. Поклонилась.

- Здравствуй, Степан Петрович.

В избе поняли неловкость. Староста засуетился.

- С ночи, барин, девки отпросились по грибы. И вот Лизавета Васильна с ними.

Час от часу не легче. Вчерашним вечером уже была здесь.

- Ну-ка, бабы, шустрей. Барину боровичков, черных, зажаристых.

В груди заныло безнадежностью. Только не показывать, как его ударило.

- Благодарствую, Ефим Григорьевич. Трата времени велика.

Отойдя со старостой на чистую половину, наскоро объяснил, какие лесины пилить для парового котла, в двух словах насчет соседей. (А что спрашивать, сам не наслышался ли о каждом за четыре года?) На крыльцо и в седло.

Конь взял высоким, пружинящим галопом. Через поле, мимо брошенной усадьбы Аудерского - тут бы и сделать дом-пансионат для престарелых, да все руки не доходят... Хотя, о чем он думает, избегая главного? Давно старался от этой мысли отделаться, но там внутри, на задних дворах сознания, она постоянно.

Не задалось. Только месяц было обоюдной любви. И словно отрезало, когда начал школу для ребят. Недоверчивый взгляд, удивление, сутки за сутками ни слова.

- Что ж ты все молчишь, Лиза?

- Для того, что стану вздор врать, тебе наскучит. Гораздо умен.

Твердо отказалась учиться грамоте. Из гордости - сначала он подумал. Но позже выяснилось, что не так.

Почти незаметную усмешку он стал замечать, когда разговорится в ее присутствии. Будто она прозревает неправду в нем, какую-то незаконность, фанфаронство. Будто женственность как высшая мудрость природы дает ей понять тщету и мелкость его желаний. (Но ведь не мелки же они! Ни в коем случае не о себе он радеет - уйдет в сторону, откроется, в конце концов объяснит все потом.)

Так или иначе был он ей мил, когда увидела, что новый барин в отличие от Смаилова не сладострастник-распутник, изверг-мучитель, карточный игрок и охотник. А стал выказываться сверхчеловеком, все оборвалось. Уже года полтора он чувствует, что ласки его ей не в радость. В последние же месяцы под разными предлогами и совсем стала в близости отказывать: нездорова, устала, да не тот день и грех.

Конь уже шагом. Забелелась стена.

Навстречу тропинкой фигура.

- Алексей?..

- Я, Степан Петрович. Дозвольте отлучиться. К старосте зван на грибы. Ребята спят.

- Да-да, иди.

Вспомнилось, что завтра праздник, какой-то очередной "спас" - не грибной ли?

Актер уже уходил, растворялись во мраке копна светлых волос, светлая рубаха.

Вдруг самого сбросило с коня.

Алексей на грибы к старосте! И там Лизавета. Неужели свидание?

Сжались кулаки, скрипнули зубы. Броситься вдогонку, схватить, сокрушить?

Шагнул вперед. Остановился - с ума сошел, дурак! Даже если бы и в самом деле, какое право...

Не говоря уж о том, что невозможно. Не такие люди. Это как Земле упасть на Луну. Как мокрая сухость. Противоречит законам природы.

Но любовь, чувство - это вполне может быть. Перехватил же он с полгода тому Лизаветой брошенный на Алексея взгляд - так на него самого никогда не смотрела. А тот заикается, когда она рядом, хотя учитель и дикции и акции.

Прежде этому можно было не придавать важности, а теперь оно объясняется.

И если он по-настоящему человек...

Схватился за горло. Как же он проведет эту первую ночь, уже понимая? Как не стонать, догадываясь, что не он, другой обнимет белые плечи, станет целовать глаза - то темные, то голубые?

Давно это все накапливалось и вот пришло.

В отчаянии, кусая губы, заходил взад-вперед.

Значит, опять одиночество.

Упал в колючую стернь, перекатился, царапая руки, лицо. Почему? За что ему такая судьба?

Вскочил.

Бежать!.. А куда?.. От этого не убежишь.

Опустился на сухую комковатую пашню.

А есть, наверное, за что. Кража хотя бы. Столько унес из своего времени, не лично им добытого. Впрочем, разве он вообще добывал что-нибудь там, в начальном периоде своего бытия? Постоянно в полусне. Подтолкнут - шагнет. Выучили его, переходил с другими с задуманного проекта на проект пассивным исполнителем, вечным иждивенцем. Однако при всем том в восемнадцатый век явился гордо. Словно зрячий в страну слепых.

Катились минуты, он сидел, вспоминая. Много, много их было - моментов, когда небрежно, свысока третировал тех, кто на двести пятьдесят лет младше. И когда из острога бежал, и с разбойниками, со Смаиловым, Аудерским. Как ведь распетушился, какого Зевса-Громовержца играл, характер показывал. Или здесь, в имении. Разве он не высший авторитет - незаслуженно? Свою силу и знания едва не начал ставить себе в заслугу. (Но какие знания, если отнять, что из будущего принес?) Спасибо, что еще не присвоил стихов Пушкина. Пожалуй, эффектно было б - на приеме у матушки-государыни отставить этак ножку, руку вперед и "Навис покров угрюмой нощи...".

Вот за это - за равнодушие там, в Мегаполисе, за комедиантство тут, в эпоху "Екатерин Великия".

Поднял голову.

Да, мой милый, умнее надо быть, скромней.

Итак, снова без любимой, без семьи. Одно лишь остается - исполнение долга. В этом, правда, тоже величие. Причем странно доступное всем на земле.

Всплыла луна. Будто голубым, светящимся пеплом засыпалось широкое поле. Невдалеке брошенный конь встряхивался, звякал уздечкой. На усадьбе, погруженной в сон, тишина.

Вздохнул глубоко.

Но ведь в прежней холодной пустой жизни не было у него мучений отвергнутой любви.

И, может быть, эта режущая боль - тоже счастье?

Лето-зима, лето-зима. Еще прибавила блеску северная столица Санкт-Петербург. Входили в моду у дам короткая талия и тюрбан. Посланник Франции маркиз де ла Шетарди с дипломатическим багажом привез шестнадцать тысяч бутылок шампанского, оно понравилось при дворе. Привыкали также пить кофе, конфетами угощаться. По небедным домам на столах новинка - самовар. Генерал-фельдмаршал Григорий Александрович Потемкин обдумывал вселенского размаху план - Оттоманскую империю уничтожить (турков вовсе из Европы долой), создать Греческую с великим князем Константином на престоле. Потемкин же в качестве "главного командира Новороссии", кто "степи населил, устроил", распорядился художникам ставить на юге декорации городов и деревень - чтоб издали будто настоящие. Матушка-царица, желая Дашкову успокоить, предложила ревнивой к славе подруге юности председательствовать Академией наук и искусств, в ответ получивши досадливое: "Назовите меня председательницей ваших прачек!" Ходили гнусные наветы на государыню, будто она - сама чужой, нерусской крови - убила ради власти двух законных императоров: мужа и молодого Иоанна Антоновича. Тут уж приходилось Шешковскому, старичку, в подвалах Тайной канцелярии с помощью дыбы и раскаленных клещей усовещивать клеветников.

Бухнуло над империей, словно в колокол, еще два года. Подходил к зениту золотой екатерининский век.

Нехороший день. Нет у него теперь любви к воскресеньям.

Плотно набитая делами неделя проскакивает мгновенно, едва успеваешь вдохнуть. А воскресное время - обуза. Тщишься избыть, а все далеко и далеко до вечера.

Неожиданно оно получилось. Ребята стали девушки и юноши. Влюбляются, ссорятся, дружат. Их тянет к самостоятельности, уже не осаждают учителя со всех сторон. Читки пришлось отменить, плохо слушают, записочки из одного конца зала в другой. Больше у них интереса стало самим жить, чем про иную жизнь. А в праздники компаниями в лес, парочками в саду по аллеям.

Вот и непонятно, куда себя девать.

Уход Лизы пережился. Боль усохла. Уже не половодьем бурным взад-вперед по всему пространству души, а железочкой затаилась. Не трогать - не откликнется. Сразу после свадьбы Лизавета отпросилась с Алексеем в деревню, на рядовой надел. Крестьяне - пашут и сеют. Ему как-то легче оттого, что любимая пошла на простую жизнь: огород, скотина, поле. Когда вспоминаются первые счастливые ночи, захватывает страсть, старается перевести мысль на общее. Жалеет, что у молодой семьи тоже нет детей, что не повторятся, навечно потеряны для мира удивительный Лизин магнетизм, гордые, строгие повороты головы.

Но пусто без боли.

На усадьбе новый этап. Производство - лаборатории постепенно превращаются в цеха. Всюду технические сложности, заедает недостаток знаний у него самого. Увы, не все обо всем вложили там раньше, в школе! Воспитанники - личности. Кто-то определился в качестве практика, другой - мыслитель, с которого не спросишь прибора, приспособления. К каждому и к каждой особый подход. Иногда охватывают сомнения - не слишком ли много захотел поднять.

А вчерашний случай?

Поздним вечером Федор сообщил, что возле стены видели незнакомца. Мужики возвращались от травяной ямы (силосной) мимо усадьбы. На закате в леске напротив стены фигура. Ближе подошли, она - в кусты и пропала.

Слежка?.. Долго его, охраняемого милостивым расположением царицы, не трогали, но, видно, кто-то из помещиков и про стену, и про дым зеленый, и про все его поведение в Петербург донес. На самый верх не дошло, а где-то пониже решили проверить.

Значит, опять дополнительные хлопоты. Оправдываться, объяснять, если уж очень прижмут, а пока что усилить охрану, по стене провести сигнализацию.

Но как-то энергии нет. Упадок. Будто гнетет что-то, и душа ожидает нехорошего.

Особенно по воскресеньям.

С утра слонялся по опустевшему зданию, ни к чему руки не прикладываются. Отпер химический кабинет. На полу валяется кислородный баллон, на столе кучка термитной смеси, горелка. Вчера, как закрывали, ничего такого не было. Выходит, сделали ключ, ночью кто-то работал. Зачем?.. Ага, меленькие рубины. Вот, оказывается, откуда у девчонок сережки с красным камнем.

Вошел в соседнюю комнату анфилады, где на большом тяжелом столе сегодняшняя общая и его личная гордость - двигатель Бурро для будущей повозки качения. Трудов было заложено неописуемо: для обмоток стартера всеми наличными силами неделю вручную изолировали проволоку особо изготовленной смолой, для сердечника учились прокатывать стальные листы толщиной в волос, специальный фарфор пошел на основу.

Тут же рядом на столе метановый резачок. Автоматически взял изящный пистолет, включил. Голубоватый бесшумный огонек выткнулся из дула. Резаком этим кто-то тут резал звенья для цепи главной передачи.

Рука вдруг сама потянулась к двигателю. Огонек пошел по рубашке охлаждения, стали сгибаться, слипаясь, ее трубочки. Выше, к распределительной крышке. Она сразу осела, расплавляясь, провода подгорали, распадались.

"Что я делаю?.. Что?!"

А рука шла дальше.

Запахло горелой смолой и резиной.

Опомнившись, отбросил резак, недоуменно уставился на двигатель. Канавка-след тянулась от рубашки через стартер к шарам балансира - перечеркнула. А ведь по точности, по тонкости работы двигатель знаменует собой новый уровень для его воспитанников.

Хорошо еще, что не сжег обмотки.

Вздохнул, покачал головой. Что-то с ним происходит, надо успокоиться.

Сунулся было в библиотеку. Возле окна двое отпрянули друг от друга.

- Доброе утро, Степан Петрович!

Глаза нахально врут, что, мол, очень довольны его видеть.

Притворился, будто и не собирался здесь читать, что только за книгой.

Из большого зала негромко клавесин. Войди, радостно поздороваются, а потом неловкое молчание, оживление.

Уходят, уходят от него мальчишки и девчонки. Теперь удержишь только важным, огромным делом, для которого еще не пришел срок, ибо пока не все подготовлено.

На конюшне жеребец коротко проржал, тыкаясь в руки мягкими ноздрями. Вот кто ему по-настоящему рад.

Через поле наперерез, тропинкой сквозь кустарники. Ольха, лещина, низкий березняк, шелестя, задевают ветками об ноги. Вздымаются поднятые копытом облачка луговой травяной пыльцы, бабочки завязывают над цветами свой трепещущий танец, в голубизне неба щебетание ласточек, синими парчовыми уступами опрокинулся под солнцем дальний лес.

А он ни разумом, ни телом не наслаждается этой красотой, этой прелестью.

Что за странность эта сегодняшняя тоска! Почему неуютно стало в собственной (условно, формально собственной) усадьбе?

Может быть, не только в усадьбе, во времени? Может быть, он и этому веку не пришелся?

Страшная мысль.

Неужто человек так накрепко прикован... нет, внедрен в свою эпоху, что ему в любой другой не выжить?..

Ровным галопом конь вынес на белый шлях.

И тут неожиданная встреча.

Вдали телега. Два верховых по бокам - как бы охрана.

Съехались. На соломе трое связанных. Побитые - в синяках и царапинах. А с вожжами и верхом свои, со Смаиловки. Одного не раз видел на пахоте, на сенокосе. Второй известен даже по имени - Прохор. И еще хилый, подслеповатый мужичок из тех говорливых, кто во всякую бутыль затычкой.

Дружно скинули шапки. Подслеповатый соскочил с передка.

- Куда?

- В уезд, батюшка. В присутствие некрутов везем. Тихон Павлович там, ожидают.

- Вот эти, что ли, рекруты? Наши разве?

- Оборони господь! Купленные. Миром собрали тысячу рублев. - Это Прохор.

Подслеповатый вперед.

- Вот маемся с имя. Все силы-меры, чтоб не сбежали. Потому как бегать им теперь не придлежит.

Один из связанных попытался сесть. Таращит глаза.

- Кто их бил?

- Сами, государь, сами. Пьянь... Передрались, гуляючи.

Связанный что-то промычал. По шее засохшая кровь от надорванного уха.

- Развязать, вернуть в деревню. Ты (кивнул Прохору) скачи в уезд. Управителю скажешь, вечером его жду.

Повернул коня, шагом, не торопясь, обратно.

Вот это номер! Слыхал, конечно, о такой практике. Отыскивают бродяг помоложе. Дают денег, чтобы погуляли. В воинское присутствие крупную взятку, и под конвоем в город на четверть века армейской кабалы.

Странно все это. В высоком небе хор жаворонков, из-под снежных сугробов звенящие ручейки, воздух - хоть пей его. И в эту светлую весеннюю пору едут на каторгу трое связанных, побитых, которые за вольное вино, возможность неделю сытно поесть, покуражиться, ото всего человеческого отказались.

Поехал по деревне. Мужики там и здесь кучками. Завидев его, поярковую шляпу проворно в руки, низкий поклон. А попробуй узнать, о чем же только что толковали, принять участие в беседе. Ни за что!

Возле распахнутых ворот большого овина детвора Изнутри хор женских голосов:

Кому вынется, тому сбудется,

Тому сбудется, не минуется...

Подъехал, соскочил с коня. Ребятишки врассыпную. А ведь, кажется, не жесток.

Просторное помещение полно принаряженной молодежи. Парни в распахнутых тулупах вокруг Федора. К нему мелким шагом в такт песне девушка. Под ладно сшитой шубкой атласом отделанный сарафан, черные кожаные коты на ногах. Коса во всю спину.

Его не сразу узнали против света. Хор вразнобой умолк.

Федор бегом.

- Слушаю, Степан Петрович.

- Вы продолжайте. Я так, посмотреть.

- Да на что смотреть, Степан Петрович. Глупостями занимаемся.

Красавица в шубке скорее к другим девкам. И все жмутся подальше от барина к прошлогодним снопам у стены.

Постоял несколько секунд.

- Приедешь на закате. Староста пусть тоже.

Снова раскинулись пустые луга.

Эх, жизнь! В прежнем, первом бытии так мечталось сделаться умнее всех, сильнее, знаменитым. Чтобы умолкали, и внезапная тишина, когда входит. Вот сбылось, а он теперь хочет считаться за своего, равного.

Дурное настроение.

Пообедали вдвоем с "физиком" Сережей. Тоже не компания. Еще год назад не отбиться было от его вопросов. А тут отстраненные глаза, бледен, молчит, весь в себе. Влюбился, бедняга, а девушка сохнет по красавцу Григорию.

Прогулялся в парке. Все не кончается и не кончается воскресенье.

Сел на скамью в заросшей плющом беседке возле пруда - почистить бы его, показать ребятам настоящее спортивное плавание. Да где там, не дойдут руки...

Сзади на аллее голос:

- Неужели тебя не мучает? Откуда учитель знает все?

Сжалось все тело. Мучительно захотел стать маленьким, влететь в щелочку, скрыться.

- Он знает, Гриша. Чувствованием проник в природу дольше всякого.

- Не только чувствует - в том-то и дело! Пусть испытание натуры - еще можно понять. Но он-то сразу готов на техническое решение. Видит процесс с такой точностью, что лишь в ходе выскочит. Что зависит от свойств естества, людям еще не известных. Мы прежде мнили, будто своим умом постигаем устройство мира. Но то был обман. Он все знал загодя. Потому я и мыслю, что он бог.

- Не горячись! Ну что ты так зычно, Гриша?

- А ежели бог, это подло. Богу не место среди людей. Коли у него безграничное знание, на что он с нами, со смертными, соревнует? Когда все наши открытия - подсказка, мы, выходит, куклы.

Ушли.

Выпрямился на скамье, огляделся.

Обваливается высокая башня его трудов. С грохотом, звоном, рассыпаясь в падении на куски, рушится великий план.

Слишком, значит, легко все давалось - быть сильным, умным, щедрым. И за эту легкость всему чужой. Для крестьян небывало добрый, но все равно барин, враг. А воспитанники - вот этот разговор.

Поднялся со скамьи, вдруг шатнуло. Плечом на выходе из беседки задел косяк, так что доска, наполовину оторвавшись, повисла.

И сразу взрыв. С неожиданной злобой схватил, оторвал, кинул на траву. Вцепился в другую, верхнюю, тоже оторвал и бросил. Стал отдирать плющ от деревянной решетки, вывернул ее всю из рамы, ударил об землю, развалил.

Сердце вдруг судорожно забилось в груди. Замер, прислушиваясь. Потом встряхнул головой.

Почему он так вот с беседкой? Перед этим в доме двигатель разрезал, и здесь как прорвалось что-то, давно копившееся. Неужели возненавидел все, созданное за эти годы? Вернее, не сейчас возненавидел, а всегда. Всегда подспудно. Неужели это так? Что-то делал - хотя бы разбойников, на него напавших, раскидал, связал, а потом развязывал - и гордился этим. Сам внешне гордился, а внутри, в самой глубине жило ощущение, что все лживо.

Но почему лживо? Разве не он, а кто-то другой за него месяц плыл океаном, не зная, не представляя себе, есть ли земля гам, дальше.

А здесь, в восемнадцатом веке, во зло, что ли, употребил силу и проворство?

Может быть, раздвоение началось, когда стал учить детей, взялся выполнять задуманную программу? Но, положа руку на сердце, не было тогда раздвоения! Наоборот, был безоглядно счастлив, и ничего не таилось в самых глубинных слоях сознания, в самых укромных уголках.

Да и с другой стороны, чем же ему было заняться, раз уж сюда попал - в карты играть, гарем завести, как Смаилов?

Все вопросы, вопросы. И нет ответов.

Рывком поднялся со скамьи, сердце сразу вскачь, и полная обессиленность тела. Руки-ноги ватные - как никогда.

Постоял, утишая стук в груди. Побрел, едва переставляя ноги, к главной, парадной части парка, к фонтану, заброшенному, давно не действующему. На открытом месте солнце уже пекло, желтизной сияли вазоны, статуи нимф. Обветшалым, как на полотнах Борисова-Мусатова, стоял родовой дворец Смаиловых. Однако только снаружи. Стены крепки, и долго ему еще стоять.

Выходит, восемнадцатый век оказался сильнее того запала, той груды знаний, что он, Стван, принес сюда из Мегаполиса. Получается, напрасны шесть лет бессонных ночей, выдуманная им система учебы, вечерние читки, седина в волосах.

Куда же теперь деваться? Опять никому не нужен.

Кольнуло сердце - неожиданное ощущение, какого прежде не испытывал. Дернуло ветром - или ему почудилось? Сдвинулась голубая декоративная елочка у мраморной террасы - или сознание мутятся?

Помотал головой, строго глядя на елку. Стала на место.

Прошелся вокруг фонтана.

Эх, очутиться бы сейчас на отмелях кембрия! Одному, загорелому. Без ответственности, без проблем. Чистая глубина неба, в теплой воде радужная медуза поднимает свой парус, перламутром блещут россыпи раковин. Шагал бы и шагал, вольный, к уходящему горизонту...

Звук-удар донесся слева. Приглушенный, как бы из-под земли.

- Неужели?!

Замер, прислушиваясь.

Еще хлестануло ударом. И тут же целая серия их.

- Сделали!

Свежестью обдало лицо и шею. Расправил плечи.

Значит, добились белобрысые мальчики-механики. У него не получалось, сам стал в тупик. А они смогли. Ну, молодцы, золотые руки! Он-то думал, все гуляют по воскресеньям.

Снова серия. Длинная.

Усмехнулся. К черту печаль! Ничего страшного не происходит. Да, кое-кто из ребят сомневается. Но переломный возраст. Первое закономерное разочарование во взрослых, свидетельство собственного возмужания.

Напрасно он так ошеломился в беседке. Просто сам не в форме, да еще праздничный пустой день. Но дело идет, выполняется то, что задумано.

Сразу энергичный, крепкий, гибкий, скорым шагом к левому флигелю, чтобы обогнуть его и с той стороны в подвал, где стрельбище.

И остановился, будто сзади веревкой дернуло.

Но ведь руки-то просятся ломать, жечь.

Необъяснимо! Разум говорит одно, а интуиция наоборот. Зовет уничтожать, что ребята сделали. И требует, чтобы скорее. Не медлить. Как на пожар.

Вдруг снова в сердце. Даже не укол - кинжалом.

Неожиданный ветер дернул кверху, столбом закрутил с аллеи черные прошлогодние листья.

И этот столб идет к нему.

Справа налево понеслись мраморные нимфы, позеленевший купидон в центре фонтана, лестница на террасу. Помчались в быстром вращении. Глянешь на купидона - остановится. Чуть отпустил взглядом - снова понесся. В воздухе вдруг возникло узкое, белой пылью лунного света присыпанное лицо с темными провалами глаз - серебряный человек. Галлюцинация, конечно!

Мир мчался вокруг него все быстрее - уже не остановить. Стван чувствовал, что и его сейчас понесет. Грудь, живот, плечи стали легкими, несуществующими.

Спросил себя - может быть, так умирают?

СУДЬИ

- Где я?.. Вернее, когда?

- Никогда.

- Вы, наверное, сами думали о том, что напоминаете бегуна, большую часть пути тайно от других состязателей проехавшего на машине. У вас неимоверный гандикап. В вашей власти знания двухсот лет развития человечества. Обладать таким сокровищем - само по себе злоупотребление.

Стван только кивал.

- Вам нет равных. Ваше присутствие унижает каждого. Посмотрите, когда вас нет, Федор герой среди деревенских. Вы пришли, он становится маленьким.

- Я это понимал. Я старался...

- Мы знаем. Собственно, вас никто не обвиняет. Мы просто обсуждаем положение... Вероятно, по-другому и не могло быть. Сама ситуация ненормальна. Наш промах, не были взвешены последствия. Вы хотели в прошлое, суд пошел навстречу. А позже некоторые стали рассматривать это как эксперимент.

- При вас люди умолкают. Вы замечали?

- Ну да, - Стван опять кивнул. При нем и раньше, в той прежней жизни, умолкали. Впрочем, сейчас упреки не трогали его. Оравнодушел к собственной судьбе. И как будто знал в себе присутствие чего-то такого, чего не отнять никаким новым приговором.

- Мы отдаем вам должное. Вы не распускались.

Судьи сидели за длинным столом, и Стван тут же вместе с ними. Напротив председательствующего.

Разговор продолжался. Вне времени. Не идущий в зачет веков. Было очень спокойно, обыденно. Похоже на рядовое совещание где-нибудь в институте, когда не слишком давят насущные проблемы, и можно спокойно побеседовать.

А кругом сложнейшая громоздкая аппаратура Защиты от Времени, из-за которой огромный зал казался тесным. За трубчатыми стенами ничего - период до рождения Вселенной.

Судьи были те же, кто тогда участвовал. Стван помнил их. В отличие от него самого их вовсе не состарило за минувшие десять лет. Такие же, как были.

Все непрофессионалы. Только на председательском месте Юрист.

Сейчас вступил Инженер - узкое лицо, большие глаза.

- Подождите! Давайте установим, что именно мы будем рассматривать - судьбу вот... осужденного?

- Вы следили? - спросил Стван.

Инженер с некоторой неловкостью улыбнулся, пожав плечами.

- Приглядывал.

- А почему этот костюм - серебряная обтяжка?

- Защита, больше ничего. Я совсем ненадолго к вам спускался, всего лишь на часы и только два раза. Костюм, чтобы не набраться микробов холеры, оспы, не перенести сюда. - Повернулся к председателю. - Так что предмет обсуждения - Стван или судьба России, даже человечества?

- В известном смысле, - сказал Социолог, - это одно и то же. На прошлом заседании подсудимый жаловался на отсутствие борьбы в нашей современности. Действительно, есть целые слои граждан, которым вовсе не приходится бороться, и с этим явлением надо развернуть борьбу.

- Отвлекаемся. - Председатель остро посмотрел на Ствана. - У вас в подвалах усадьбы испытывается автоматическое оружие. Предупреждаем, что это очень серьезно.

- Позвольте мне закончить, - вмешался Социолог. - Мы сейчас вернемся к тому, о чем вы говорите. - Повернулся к Ствану. - Но дело-то в том, что вы своей школой и мастерскими как раз уничтожаете возможность борьбы и деяния для целых поколений. Фарадей, Баббидж, Менделеев - им уже нечем будет заняться. Придавлено вдохновение гениев, а заодно и тех миллионов, кто добавлял, совершенствовал. Тесла не станет ломать голову над своим трансформатором. Человечество получает все даром...

- А Пушкин?! - перебил Филолог. - Не будет Пушкина, вы представляете себе! Ни Пушкина, ни декабристов, ни Герцена... Кощунственно! Люди оказываются обворованными на самые прекрасные страсти и жертвы. Вы берете себе все, что за два века создано напором мысли, страданиями сердца, подвигом.

- Не себе.

- Хорошо. Для других. Мы знаем. _Но через себя_. А в результате то же, что было. Только хуже, потому что вы все огрубляете, примитивизируете - как пересказ классического романа в учебнике.

- Более того, - поднял руку Философ, - задуманное вмешательство в историю, в характер и порядок движения материи так велико, что неизвестно, возникнете ли вы лично при новом ходе истории. Нет наконец уверенности, что против такого посягательства не восстанет само Время. Только теперь нам становится понятно, насколько тонок его феномен. Вдруг черный взрыв, и нет ничего.

Стван встал.

- Но крепостное право. Кто не жил в екатерининскую эпоху...

- Позвольте, позвольте! - Тонколицый Инженер радостно заулыбался. - Восемнадцатый век не так уж обделен. С юной энергией Россия выходит на мировую арену, фрегаты поднимают паруса, при громе пушек идут полки. Полтава, Кунерсдорф, Чесма, Кагул... А искусство! А русские женщины! Вспомните, как Виже Лебрен описывает русских женщин той эпохи.

Что-то детское было в этих судьях - теперь после промежутка в десять лет Стван почувствовал. Люди, которые не переживали голода, боли, страха смерти, разочарований.

- Я не об этом, - сказал он. - Да, великие достижения в мире за двести пятьдесят лет. Но колонизация Азии, Африки, мировые войны. Неужели все эти муки не перевешивают поэмы "Мертвые души"? Собственно, Гоголь и писал затем, чтобы все, изображенное там, исчезло. Мне удивительно, что человечество, имея наконец возможность влиять на прошлое, не воспользуется ею. Разве мало давила тяжесть зла, павшая на прежние поколения?

- Это обсуждается, - сказал Историк. (Он был повзрослее других.) - Вопрос сложен. Отвращая, например, две уже случившиеся мировые войны, мы можем породить три новые.

- А диктат материи? Жуткий первобытный эгоизм живой клетки, который уже при новом строе противостоял всем усилиям государства, рождая ложь, карьеризм, воровство. Или сама природа, космос, Вселенная? Их непредсказуемый и вовсе не спровоцированный человечеством бунт. Катастрофическая передвижка земной коры, кометы, массами бомбардирующие Землю, Звезда, наконец, опасность Звезды! Ведь это уже террор со стороны материи - взрыв сверхновой вблизи Солнечной системы... Я хотел приблизить контроль.

- Вы его отдалите. - Историк повернулся вместе с креслом к большому экрану за своей спиной. - Нами просчитано несколько вариантов развития после того, как вы объявите отмену крепостного права. - Он защелкал клавишами и кнопками.

На экране мелькали сцены одна за другой. Слишком быстро, чтобы понять.

- Подождите... Это что?

Высветился парк возле здания, где Стван когда-то смотрел, взобравшись на дерево, в окно бальной залы. Поваленная статуя, зарево пожара на дальнем плане. Два лакея обшаривали лежащего на аллее человека в камзоле - Стван узнал владельца усадьбы, полного краснолицего брюнета. Один из лакеев на что-то оглянулся позади себя, поспешно выпрямился, отскочил в сторону.

- Кто?.. Соколов-Щербатов, князь?

- Не помню. - Историк перебирал клавиши. - Да, кажется... Дворянство будет практически истреблено.

Возникло поле сжатой ржи, все усеянное трупами людей, коней. Высокие гренадерские шапки, драгунские ружья. Был вечер, в небе с криками кружилось воронье.

Историк задержал кадр.

- Первая большая битва. Здесь вы расстреляли драгунский и кирасирский полки. И три батальона гренадер.

- Много таких битв?

- Много. Екатерина догадалась объявить вас Анти-Христом. Техника, которой вы владели, доказывала народу справедливость этого утверждения.

- И кто побеждает в конце концов?.. Мы вошли в Петербург?

- Империя, во всяком случае, рухнула. Екатерина со двором бежала в Пруссию, но умерла по дороге.

Историк быстро менял картины. Мелькнули объятые пожаром деревни, большое поле, где рожь вперемешку с молодым кустарником, горящий Невский проспект.

- Вот это важная сцена.

Стван шагнул ближе к экрану.

Незнакомая площадь перед храмом, вся забитая народом. Помост, устланный коврами. Красного бархата кресло, в котором мужчина. Колокольный звон и дым пожарищ. (Стван заметил, что толпу на площади удерживают, теснят ближе к помосту вооруженные.)

- Сделайте крупнее.

Теперь помост был виден вблизи. Худой изможденный человек с короной на седых, растрепанных ветром волосах что-то злобно говорил стоящим тут же людям с автоматами - каждая фраза подчеркнута резким движением руки. Взгляд подозрительный, злой, на щеках красные пятна. От носа глубокие морщины к тонким губам.

Историк подрегулировал звук. Резко ударило слитным гулом толпы, топотом, даже как будто запахом гари. Донесся обрывок фразы:

"...угольных пригонят, не сплошать..."

Затем на все звуки наплыл всеобнимающий медный вал колокола.

- Узнаете? - спросил Филолог.

- Я?.. - Стван отшатнулся - Неужели я?

- После сражения с поляками под Тулой вы решаете принять царскую корону.

- С поляками?

- Польша отделилась в девяносто четвертом. И сразу начала интервенцию. Турки тоже хлынули на Украину. Остановились перед Царством Войска Донского - дальше казаки не пустили.

- Ваших сподвижников, - сказал Юрист, - остается все меньше и меньше. Несколько человек были убиты в разных губерниях, когда развозили манифест. Ну а некоторые будут казнены вами же.

- ?

- Хаос в стране. Два десятка учеников оказались каплей в море, тысячи нужны были, десятки тысяч. В результате повсюду новые вожди, борьба за власть, грабежи, поджоги, а потом голод, эпидемии, иностранные войска, религиозные течения и секты одни против других. Заросли поля, население за два года сокращается почти наполовину. Перед этим обвалом проблем начинается раскол в среде ваших учеников, кто-то отпадает.

Историк пустил следующую серию кадров.

- А дальше? После Тулы.

На экране мелькнуло что-то яркое.

- Что это?

- Один из вариантов. Перед битвой за Киев, чтобы не губить людей, вы решаете устроить демонстрацию - на Русановских болотах взорвать атомную квант-бомбу. Потом приказ отменяется, но Григорий, давно задумавший отделиться от вас, поднимает бомбу и взрывает на большой высоте. Людьми было воспринято в качестве конца света. Массовые самоубийства, десятки тысяч бросали хозяйство, шли в леса.

Он поднял руки.

- Хватит! Мне все понятно.

Историк выключил экран.

- Да вы успокойтесь, - сказал Философ. - Этого же ничего не происходило. Расчет машины, видение, мираж. А на усадьбе у вас все пока тихо... Вот выпейте воды.

- Да... А вот как мне теперь - просто жить? Существовать в прошлом, как трава, как улитка, ни во что не вмешиваясь?

- Решайте. Мы полностью полагаемся на вас.

ПРОЩАНИЕ

Какой же то был вечер!

В двусветном зале бронзовые грифоны держали в лапах восковые свечи. На столе фарфоровый сервиз, хрустальные бокалы, ножи и вилки золоченого серебра, бутылки из княжеского много лет не отпиравшегося погреба, ананасы, апельсины из оранжереи, срезанные цветы в вазах.

Двадцать восемь мальчишек с девчонками и он сам.

Как хорошо знал каждого и каждую. Все в разное время болели, ранились, жглись во время опытов, со всеми были переживания. Теперь на лицах сменялись удивление, боль, задумчивость. Но отвращения не было.

- И вот он - я! Обыкновенный человек.

Долгое молчание. Они не переглядывались. Наконец Гриша сказал:

- Нет, Степан Петрович. Обыкновенных мы знаем - их тут много по усадьбам, про них известно. А вы делали нас.

Все глаза потеплели.

Стван вздохнул освобожденно. Далеко еще было, к счастью, до того помоста на площади, до атомного наводящего ужас просверка в небе.

Взял бокал. И они все тоже подняли, чтобы впервые в жизни коснуться губами вина.

Лилась через усилитель мажорная соната Генделя - специально этой зимой приглашали из Петербурга немцев да итальянцев-музыкантов, записывали целыми концертами.

Танцевали полонез, гавот, девушки под песню водили хоровод. Снова садились за столы. Решено было в последний раз вольно говорить о том, что было, что знали, чего добились.

- А помните, Степан Петрович...

- А помнишь, Таня...

Вышли в сад. Рассвет отбросил туманные тени. Опять музыка. (Пусть уж слышат за стеной, кому доведется.) Смотрели друг на друга, равные, красивые, озабоченные высоким, - как в те новые века, которые еще грядут.

Всю следующую неделю разбирали станки, устройства, агрегаты. Днем, ночью дымила плавильная печь, туда целиком бросали инструменты, приборы, машинные блоки, схемы. Потом в пруду топили слитки ноздреватого хрупкого сплава. По всему дому битое лабораторное стекло хрустело под ногами. Бумагу и химикалии жгли, кое-что взрывали в парке. Здание внутри постепенно приобретало прежний контур. Но облик разоренности - полы в покоях испорчены, мебель поломана, стены в дырках. Всю работу рассчитали по дням, спланировали сами ребята. Но делалось дело почти молча, с малым, только необходимым разговором. Не острили.

Стван же отключил многолетнее напряжение, отпустил себя. Бродил по парку, по опустевшим залам дома. В одиночестве, без спешного труда восемнадцатое столетие открывалось ему иным, существующим для себя, не для сравнения с будущим. Ум и талант смотрели с портрета в золоченой раме, нагая мраморная богиня над запущенной куртиной вдруг вызывала сладкие слезы. Задумывался: время-то страшное, но, пожалуй, еще сквозь многие века будет оно светиться горностаевыми мантиями, шеренгами румянцевских, суворовских полков, пышностью балов, туниками прелестных женщин, которые так рано умирали, чтоб вечно молодыми оставаться на полотнах русских художников, в камне надгробий.

Запускал музыкальную шкатулку с чуть дребезжащей мелодией беззаботного барокко. С кабинетного столика брал покрытый пылью томик стихотворного альманаха, открывал шершавую страницу.

Лишь другу Лиза дух вручает,

Возмогшему ее трогнуть...

Мечтание о другой, не рабской системе отношений. (Но ему-то не вручила свой дух Лизавета.)

Федор и Тихон Павлович спрашивать ни о чем не осмеливались - привычно было, что бариновы решения через срок показывают свою умную, важную суть. Только кивнул управитель, и когда Колымский приказал приготовить вольно-отпускные на всех крепостных.

В ветреный вечер - по бледному небу быстро бегущие разорванные тучи - от усадьбы двинулся кортеж. Баронская карета, за ней дормез и кибитки, где ученики. Остались в Смаиловке Федор, недавно женившийся, и Тихон Павлович с семейством. Договорено было, что через пять лет сдадут имение в казну как выморочное.

Из-за того, что так негаданно оборвалось начатое здесь, из-за ветра отъезжали холодно, неуютно. Федор с управителем чувствовали, барина уже не увидят. Обнялись, кучер щелкнул длинным бичом.

Один в карете, Стван часами глядел в окошки. Те же черные деревни, изредка на холме за липами крыша дворца, на поле пьяная помещичья толпа верхами за лисицей. Не вышло, не получилось! Слишком тяжек бульдозерный, чугунный накат прошлого - не стронешь лихим наскоком. Застыла, остановилась российская история.

Но в Петербурге это ощущение стало пропадать. Не узнаешь столицы через годы. Фонтанка, каналы оделись гранитом, обставились вельможными палатами, каменными купеческими дачами. Достроены Гостиный двор, Академия наук, Академия художеств. Убрали насыпной бульвар вдоль Невской перспективы, на булыжник положены ровные тротуары. И людей на них, людей! С краю Карусельной площади поднялся пышный, на века строенный театр. (Вот здесь и выпорхнет на сцену Истомина - "душой исполненный полет".)

Прошлой бытностью в городе, зимой, за картами, он плохо рассмотрел Петербург, не почувствовал характера. Теперь поразили движение, энергия. Чуть ли не морским народом стали жители. На реках, бесчисленных каналах ялики, шлюпки, баржи, галеры, плоты, яхты. Веревок, канатов навито, парусины наткано, лесу, кирпича навезено - глаза разбегаются. Всюду роют, несут, толкают, тащат, поднимаются стены, возникает то, чему стать колыбелью революции. Да, конечно, в Зимнем дворце императрица, шестидесятилетняя накрашенная старуха, юный ее любовник, тоже накрашенный, весь в бриллиантах. Но время не стоит, уже явились на свет прадеды народовольцев.

Еще до Петербурга убыло спутников-учеников. Прельстившись красотой Волги, две парочки остались у Белого Яра, в Нижнем Новгороде отпросились трое. На Киев пошел Сережа, на Москву, чтобы в актерки там, три девушки-подружки.

Двое остались в столице, с другими Стван отплыл из Кронштадта на голландском судне. В Антверпене прощание еще с тремя - отправились за океан. Те, кто предпочел Европу, по одному, по двое двинули в разные города: Париж, где скоро падет Бастилия, прославленный искусством древний Рим.

И это было все. Конец великой затеи.

Но Стван успокоился в ходе путешествия. Воспитанники счастливо шли навстречу самостоятельной судьбе. И хоть единогласно было решено никогда не вспоминать, что взяли из будущего, Стван знал, что выучил своих ребят человечности. Даже падением своим, крахом идеи.

С последними прощался в Лондоне. Стало пусто, но при том освобожденно. С рассвета до темноты слонялся по верфям и пристаням Темзы. Отрекшемуся от своих планов, ему стала вдруг захватывающе интересна обыкновенная жизнь, которой прежде старался не замечать. Вот матросы грузят корабль - рис и кофе на Каир, вот женщина с узелком пришла к мужу проститься, некрасивая, скромная. Здесь не только обыденное дело, эти люди создают то будущее, в котором ему родиться. И от женщины тоже в него, в Ствана, войдут какие-то капельки, она тоже в нем - ее смущенный, косящий взгляд. Уметь бы ему в той первой жизни так видеть своих современников.

Подумывал, не отправиться ли ему в Египет с этими матросами или с переселенцами в американские прерии, где бродят стада бизонов. Но вспоминал, что уже недолго до дня, когда Наполеон вступит с войском в Каир, а от бизоньих полчищ через несколько десятилетий не останется ничего.

Потом сказал себе: ладно, буду любоваться тем, чему не суждено погибнуть. Деньги есть, здоровье - слава богу. Начну с Австралии, пройду сквозь пустыню к красной горе Ольге, оттуда в Новую Зеландию к гейзерам. Если майори пощадят, после них отправлюсь в Юго-Восточную Азию отыскивать затерянные в джунглях древние дворцы. Интересно бы понять, в каком краю сам я был, когда в кембрии.

И опомнился. Где они - Австралия, Новая Зеландия?! Туда не доберешься, еще нет рейсов. Только Кук, единственный побывал.

Взял каюту на пятимачтовой шхуне, следующей в Бенгалию с серебром. Штормило в Бискайском заливе. От островов Зеленого Мыса пошли вдоль побережья Гвинеи, после круто на запад старинным, еще с Васко да Гамы путем. Разговаривать на судне было не с кем. Капитану с матросами хватало дел, пассажиры - две семейные пары служащих Ост-Индской компании - держались замкнуто.

Но не скучал. День за днем не менялась прекрасная погода. Стван со шканцев завороженно смотрел на океан. Почти пьянел от неописуемой синевы, мерные удары волн о деревянный борт слушались как симфония. Шхуна приближалась к центру Атлантики, чтобы отсюда взять курс на мыс Доброй Надежды. Сверкали на солнце летучие рыбы, высоко парил альбатрос. Ночами безмерность вод светилась, за кормой сияющий след.

Теперь он считал, что ему около сорока трех. Выходило, что жизнь уже как-то сотворилась, все большое, сильное позади.

После заката, один на палубе, снял камзол, туфли, аккуратно положил. В рубашке, в кюлотах сел на фальшборт, слушая скрип снастей. И мачты, и небо казались живыми, с ними можно было говорить. Оттолкнулся руками, переворачиваясь в воздухе, мягко спрыгнул вниз.

Сразу вынырнул. Шхуна проплыла над ним, громадная, загораживающая парусами широкое пространство звездного свода. Уходила быстро, уменьшалась. Неподалеку буревестник сел на волну - чтобы спать. Подкативший вал поднял и словно с горки опустил - чуть замерло сердце от полузабытого ощущения.

Течение и ветер несли. Утром из синей бездны прямо под ногами Ствана медленно поднялось длинное голубоватое тело акулы.

МЕГАПОЛИС

Сквозь ресницы брезжили сиреневые прямоугольники, за спиной что-то твердое. Плеск воды... В раю он, что ли?

Открыл глаза. Сидит на жесткой скамье, прямо перед ним по каменным ступенькам струится вода. В одних местах одевает камень тонкой прозрачной пленкой, в других - собирается в маленькие белые водопады. А дальше невысокие кубические здания. Ранний утренний свет. Из-за него все сиреневое.

Опять куда-то перекинули. В будущее, что ли, в отдаленное?

Если так, то зря. Даже в самый настоящий рай он не хочет. Довольно с него. Ни силы, ни желания опять приспосабливаться, строить судьбу. Смерти он просит. Темноты, которой не видишь, что она темнота, покоя, о котором не знаешь, что он покой.

Повернулся туда-сюда. Место казалось знакомым.

Неясный гул доносился откуда-то снизу и справа.

Черт возьми, да ведь это же Водяной Сад! Возле Клон-Института. Сам тут когда-то работал.

Вот в чем дело - его вернули назад. В Мегаполис.

Поднялся.

Ну, конечно же. Водяной Сад. Здесь между разбросанными корпусами что-то вроде арыков в камне. Мелкие, где можно шлепать босиком, и крупные, в которых плыть. Так уж выдумали архитекторы. Ни деревьев, ни единого клочка травы на всей территории. Только камень и вода.

Усмехнулся, присвистнув. Снова в своем времени. Ничего себе - дела. Прокатился по эпохам, периодам, векам и опять туда, откуда начинал. Снова, значит, одиночество, ощущение неполноценности. Как прежде, завидовать тем, кто умнее, талантливее, известен. Или нет?.. Пожалуй, именно зависти не будет. Хоть из этого он вырос. Бог с ними, с теми, кто в первых рядах, кто на Марс, на Венеру, в библиотеки со спецабонементами, в музеи без очереди. Сам и не в таких музеях побывал.

Опустив глаза, посмотрел на свои руки - большие, шершавые, в шрамах. Все оставило след - и пирамида, которую на отмели строил, и скалы, и Бойня, где со всех сторон кусали и грызли. А больше всего - приборы, машины, что строил для ребят, опыты, что показывал.

Неторопливо стал подниматься из главной чаши Сада по журчащим водопадиками ступеням. Было рано. В институте еще не начиналась работа, но вдали, у центрального канала Стван видел нечеткие фигурки - какие-то уж очень ревностные спешили в свои лаборатории.

Вдруг стало жутковато - еще попадешь на кого-нибудь из прежних коллег. Расспросы, разговоры и (хуже того) умолчания. Станут показывать, что все забыли, что, несмотря на случившееся тогда, готовы нормально к нему относиться.

Повернул в глубь территории, мимо стадиона. (Здесь даже теннисный корт сплошь каменный.) Не было понятно, куда, собственно, теперь. Как-то разыскать судей, явиться... Или нет. Будь он нужен, пробудили бы прямо в Башне. Вероятнее всего, он уже отбыл наказание, может просто жить. Получить в Административном адрес на комнату (теперь по возрасту и на квартиру), ходить в домовую столовую, благо на это не надо денег. Когда давно еще Всемирный Совет принял закон о бесплатном питании по месту жительства, Стван не очень взволновался. Тем более что речь шла не о деликатесах, а так, о простом. Но теперь, без работы, оценит. Надо как-то доживать оставшееся.

Дошагал до высокой стены, ограничивающей владения Клон-Института, отворил железную дверцу.

Сразу шагнул в осень. Здесь в зоне отдыха какого-то бытового комбината пейзажный стиль. Он его тоже прекрасно помнил, и тут ничего не изменилось. Ярко-алые кроны осин среди желтеющих берез. Тропинки, пруд, где на черной, уже отцветшей воде пятнышки поздних лилий.

Точно такой же осенней порой было совершено его преступление. Вернулся из неудачно проведенного отпуска, взвинченный, обозленный на весь мир. И на Итальянской Террасе оскорбил, даже ударил человека. Оказалось, на Земле этого не было уже пятьдесят пять лет. Сел, сам заговорил - хотелось излиться - и сразу стал ненавидеть собеседника, спокойного и старавшегося его успокоить...

Гул со стороны становился все сильнее, но исчезал, когда Стван опускался в ложбинки.

Прошел дворами мимо детских площадок, вертолетных стоянок и через высокую подворотню на Итальянскую улицу.

Она кишела народом.

Тогда, десятилетие назад, спешили в основном на белковые поля. На всех площадях Мегаполиса сияли слова: "СПАСИБО, ЗВЕРИ!" С завершением пищевых комплексов стало возможным освободить животных от вечной дани человеку. Объявлен был конец охоте и животноводству, свинью планировали преобразовать обратно в кабана, быка - в буйвола.

А сейчас куда торопятся?

Чрево воздушки извергало толпу. Включены все конвейеры - четыре медленных, два быстрых По среднему большинство бегом - для спорта или потому что опаздывают.

Резко пахло электричеством, сухим маслом. (Правда, чтобы почувствовать, надо было как следует надышаться в восемнадцатом веке.) Ну, понятно - греется смазка в малых и мельчайших подшипниках, которых миллионы по всему устройству улицы.

Перекличка световых сигналов. Стрелы, круги, треугольники, показывающие, куда правильно. Очень тонкий, специально повышенный, чтобы пронзать обволакивающий гул, голос ближнего регулировщика: "Тридцать секунд на левых свободно..." Быстро бегущие строки световой газеты. Пониженный голос дальнего регулировщика. Глухой рокот конвейеров.

Стван по неподвижному тротуару шел к площади. Но в этот час и здесь тесно.

На него, с сединой в волосах, со шрамами на лице, оглядывались. Однако теперь уже не раздражали мгновенные оценки на ходу. Почему-то чувствовал себя крупным физически, почти громоздким, что, наверное, и соответствовало. Каким-то неуязвимым. Были большие надежды, большие потери, уже не участник полусекундных дуэлей взглядами. Знает про себя, успокоился.

Фонтаны, деревья, два розовых фламинго летят над фронтоном библиотеки. И тогда тоже здесь на улице подкармливали фламинго. Но в той, прежней жизни, неудовлетворенным одиночкой в Мегаполисе, он как-то не замечал мягкого очарования этого района. Магазинчики - у каждого свой стиль, крошечные кафе на три-четыре столика.

Рекламный плакат тео-фильма "Друг из субкультуры". Что-то такое видел очень давно... Возобновили.

Витрина инструментов. Скромный блеск темного металла, микронная точность сочленений - не те неуклюжие, что он с ребятами мастерил. Раньше тоже не обращал внимания на инструменты, а теперь технология стала родной. Так хочется взять в руку настоящий резак, взвесить в ладони холодноватую, полированную умную тяжесть. Но у него в кармане пусто, и неизвестно, когда что появится...

Со стороны воздушки приближалась женщина.

Шла, как праздник.

Круг внимания двигался с ней. Встречные мужчины провожали поворотом головы, женщины скашивали взгляд. А кто обгонял, тоже не мог не глянуть.

- Лизавета!

Не отдавая себе отчета, бросился к ней.

Она чуть задержалась, гордо-снисходительная.

- ?..

Сам сразу опомнился. Откуда? Ерунда!.. Не очень даже похожа. Только если чем-то общим. Неуловимым.

- Извините.

- Нет-нет, ничего.

Хотел отойти, но она остановила его нестеснительным рассматривающим взглядом. Уверенная в себе, сознающая, что и стоять-то с ней рядом - отличие.

- Простите, ошибся. - Стван совсем смешался, отступая.

Их обходили, оглядываясь.

- Вы Стван, - сказала она. - Вы из прошлого.

- Я?.. Да... То есть... ну да.

- Торопитесь?.. Проводите меня.

Пошел в обратном направлении, напряженный. С чувством, будто несет большую, очень хрупкую чашу. (О господи, откуда она-то знает!)

- Утром по радио сказали, вы, возможно, выступите в дискуссии.

- Я?!

- Ну да. "Одиночество - благодеяния и пытки". Вас упоминали даже в двух программах. Сначала в Мировой - что вы вернулись после десяти лет в прошлом. Потом Город про дискуссию, и что вас приглашают в экспедицию в меловой период.

Окончательно потерялся и стал.

- Меня?.. Упоминали?

Она улыбнулась.

- Пойдемте. - Взяла под руку. - Вас, естественно. Не меня же.

У него в голове сумятица. Значит, полноправный гражданин. Так сказать, реабилитирован.

Встроились в поток. Осмелился глянуть на нее краем глаза.

Возле пышного с десятком стекол-названий подъезда она остановилась. Вдруг сказала:

- Ни разу не была в Доме Дискуссий. Если б вы пригласили...

- Я?.. В Дом Дискуссий?.. А меня-то кто пригласит?

- Вас же и придут слушать.

- А-а... Да-да, тогда, конечно. Но удобно ли вам со мной. Преступник.

- Кто преступник?.. Как интересно!

- Разве об этом не говорили?

- Кто?

Он сообразил, что не все обязаны помнить то, давнее.

Обтекая их, в подъезд шли люди. Потом вдруг стало пусто.

- Видите ли... В общем, случилось, когда пустили белковые.

Она посмотрела на часики.

- Сегодня пустили белковые.

- Да нет! Около десяти лет назад... Двадцать восьмого мая утром. Потом был процесс.

- Сегодня двадцать восьмое мая. - Подала ему руку. И наверх по ступенькам. Обернулась. - Оставьте на контроле приглашение для женщины, которую вы проводили на работу.

Автоматически повернулся, пошагал, ничего не понимая.

Открылась Итальянская площадь. На все здание Административного Центра спроецированы слова:

СПАСИБО, ЗВЕРИ!

Лихорадочно глянул на часы.

Шесть! Двадцать восьмого мая. А тогда двадцать восьмого он пришел на Итальянскую Террасу в семь. Значит, его вернули в собственное время, но _до поступка_.

Вдруг полная тишина. И в ней откуда-то издалека, но чисто запели фанфары - вступление к симфонии.

Или послышалось?

Словно туман сдернулся с окружающего. Отчетливо, как сегодня еще не было, отчеканились на ярком фоне неба в цвете, в объеме сиреневые башни, никелевый и бронзовый блеск балконных обрамлений, цветы на площади, деревья. Опять ударил гул толпы, но звонкий - будто из мутной воды наружу.

Кружилась голова. Шатнулся, стал.

Тотчас рядом мужчина, затем другой и женщина. Взяли под руки, отвели к стене.

- Вы нездоровы?

- Нет-нет, спасибо. Все в порядке. - Неожиданная слабость уходила.

- Может быть, все-таки вызвать помощь?

- Давайте, я провожу.

- Уверяю вас, все в порядке.

Вдвоем с первым мужчиной они вышли из образовавшегося кружка.

- Вы Стван, да?.. О вас сегодня говорили по Мировому... Это честно, что помощь не нужна? Тогда... желаю удачи.

Стван опять на тротуаре.

Реабилитировали. Но как могло получиться, что он вообще чист? Судьи отодвинули время назад, это понятно. Однако, раз не было преступления, значит, и суд не заседал. Даже самих судей не существует... Вернее, они есть, но не являются судьями и представления не имеют о том, что позже придется наказывать его, посылать в прошлое. А если он теперь не сделает того, что совершил тогда, полной тайной для всех останется то, что произошло в отмененном варианте развития событий... Допустим, что так. Но откуда тогда люди вообще о нем знают? Ведь чтобы вернуться с такой, можно сказать, помпой, он должен сначала стать сосланным преступником... Или знают, но не все? Возможно, при отодвижениях времени, когда для мира ничего не меняется, остаются все же немногие, знающие - кто был в Башне.

Да, не разобраться. Впрочем, что он - десятки институтов работают, исследуя парадоксы Времени.

Утренний поток пассажиров из воздушки уже истончился, местами вовсе пересох. Со смехом бежали две девчушки, обогнали его, смех оборвался.

- Смотри-ка, Стван!

Улыбнулся. Раньше готов был в лепешку разбиться, чтобы так, и уж тем более, чтобы побывать в Доме Дискуссий. А теперь что-то другое народилось.

Странно, как его ни за что ни про что сделали известным. Или заплачено - тоскою, страхом, отчаянием там, в прошлом?.. Нет, пожалуй. Не эти печальные эмоции. Решения - вот. Самые ценные мгновения его жизни. Когда, например, далеко ушагал в море, и пирамида золотым пятнышком на горизонте. То, что пытался спасти эдафозавра, что в России сколько сил хватало трудился. Десять лет, седые волосы, шрамы.

Эх, годы прошли, как вихрь света!

Где лучше?.. Где лучше мы сами.

На площади из шести движущихся дорог четыре переключили на главный ствол. Толпы уже в центре Мегаполиса и рассеиваются по сотне его уровней. Еще двадцать-тридцать минут, и улицы станут свободными, пустоватыми, откроются кафе.

В Административный потом. Вот сюда через олеандровый парк, той дорогой, что шел тогда.

Последний куртины. Стван вышел к Итальянской Террасе, где за низенькой, по колено, балюстрадой крутой травяной откос, решетка и обрыв - километровая пропасть.

Тишина. Цветущий жасмин. Скамьи. И та скамья тоже.

Итак, вернулся, откуда начал. Чем же были эти скитания, что получено на жарких отмелях Пангеи, в душном хмызнике, на вощеном паркете санкт-петербургских особняков?

Солнце поднялось из тумана, озаряя панораму этой части Земли. Степь с рощами, леса на горизонте. Заметный с высоты след старого города. Не все сумели убрать, но природа постепенно возвращала себе это место - рисунок зелени намекал на исчезнувшие улицы, площади. У речной излучины паслось стадо диких лошадей, крошечных с высоты. Еще дальше несколько светлых точек у рощи - может быть, олени. Только к северу слева человек не уступил обширный многоугольник, куда живому нельзя. За каменными литыми стенами, за рвом, глубоким, как ущелье, особо изолированный район, где воздух так насыщен электричеством, что молнии сразу сжигают залетевшую незнающую птицу. Там приемные микроволновые устройства сосут энергию от плывущих на высоте солнечных батарей - питание Мегаполиса. В вечном взрыве рождается сила, ломкими лучами несется сквозь черную бездну космоса и приходит, усмиренная, сюда, где неподалеку кони встряхивают гривой, цветет тихая лесная фиалка. Удивительно это соседство изощреннейшей технологии с такими непритязательными, незащищенными существами.

Присел на балюстраду.

Куда мы идем, люди? Как все это началось?

Теплый океан при каменной пустой суше - благость только неба и только воды. А под мягкими волнами живое кишит, рвется наверх, на воздух, на твердь. Выбралась и Бойня, век динозавров. Но в непрерывном поедании, в яростной борьбе растет, усложняется разум. Протянулись сотни миллионов лет, на африканскую равнину выходят австралопитеки. Темные, тугодумные, он сам в бреду видел австралопитека, - однако каждый за всех, и все за каждого. Потом Земля еще пять-шесть миллионов раз обогнет Солнце, и в конце ледника по лесам, прериям пойдут охотники. Свободные, равные. Но опять страшное контрнаступление материи, первобытного клеточного эгоизма. Минует всего несколько тысячелетий, и в Египте старику фараону приготовят ванну из теплой крови ста новорожденных младенцев. Дворцы и лачуги, обжорство и голод, бичи, кандалы, колючая проволока - природа не знает такого. Но снова борьба, рушатся тюрьмы.

А дальше?.. Что теперь будет, когда всем безвозмездно пища, одежда, кров?

От австралопитека к неандертальцу в холодной Европе, от первых земледельцев до городов-гигантов большинство решений для большинства людей было вынужденным. Но кончается миллионолетний период, впервые образован неистребимый ресурс - вещный, духовный. Придет время, когда главное дело человек станет иметь не с цифрой, машиной, а с братом своим.

Мегаполис шумит. Нас так много, идем под перекрестным огнем взглядов. Бывает, в толпе встретится знакомый, о котором вы прежде были не лучшего мнения. Теперь он поражает вас - внезапно повзрослел на годы, сделавшись спокойным, странно красивым. В глазах ум, независтливая заинтересованность в людях. Глядя на него, вы убеждаетесь, что он уже не принадлежит к тем, кому лишь бы выдвинуться, выскочить, схватить.

2012-07-23 17:57:09
Автор :
Жанр : фэнтази

Елизавета МАНОВА

ПОБЕГ

Было просто утро перед просто днем. Опять он увидел разводы на стенах, два шкафа, четыре сейфа, столы пустые и столы с бумагами, знакомые лица и знакомые вещи, кивнул без улыбки и сел на место.

На столе уже лежала тощая папка. Без надписи. Хэлан Ктар поглядел на нее с отвращением, чуть помедлил - и открыл. День начался.

Фотография и один-единственный листок, исписанный крупным почерком шефа. Даже так? Вздохнул, хмуро покосился на фотографию и стал читать.

"Майх Валар, 28 лет. Родители неизвестны. Воспитывался в государственном приюте, Т'онолаф, 10".

А не похож на приютского. Красивое лицо, дерзкое? Да нет, независимое, так точней. Бывал в переделках.

"Образование: среднее космическое училище Хафти. Профессия: пилот".

Тогда понятно. Хафти - известная ловушка для дураков. Единственное на Планете среднее космическое. Мечта всех мальчишек. А на Флоте-то пилотов без высшего не берут... ага, "Космические перевозки", Лобр и Юсо, три корабля за пять лет. Уже зацепка. Компания - дрянь, берет экипаж на один рейс. Если уже держат человека... "Холост". Удивили!

"К уголовной ответственности не привлекался". И все? Он злобно покосился на папку, взял ее и отправился к шефу.

Вайар Болу, глава отдела по расследованию убийств, сидел за столом и глядел в окно. За окном собирался дождь. Клочковатые тучи понемногу вползали на небо и сбивались на краешке в плотную пелену.

Хэлан с треском закрыл дверь, подошел, шваркнул на стол папку, и задумчивый взор шефа перетек на него.

- Эт-то еще что? - спросил Хэлан.

Болу созерцал его, постукивая пальцами по папке. Заманчивое зрелище! Хватит трех слов: без особых примет.

Невысок, плотен, лысоват. Лицо, которое не запомнишь ни при второй, ни при третьей встрече. Что-то серенькое, тусклое, заурядное. Нечасто внешность бывает так обманчива.

- Садись, Хэл, - приветливо сказал Болу. - Просмотрел?

Хэлан угрюмо пожал плечами.

- Вот именно, - грустно сказал Болу.

- Что?

- Надо добывать. Живым или мертвым.

- Ты это мне?

- Ну, Хэл! Я же не говорю... Прямо из личной канцелярии, понимаешь?

- Я-то понимаю. А ты?

Болу пригорюнился.

- Спустили. ИС-3. Если что... ну, сам не маленький.

Хэлан сердито молчал.

- Хэл, ну пойми! Тут главное, - он старательно зажал себе рот. - И чтоб никто!

- Никто, никто... всегда никто. Кто в упряжке?

- Ну, индекс 3, считай, все службы. Слушай, Хэл, давненько ты им нос не утирал, а? Покажи им класс, а?

- Иди ты! - сказал Хэлан - уже без злости. - Хоть за что?

- Никаких сведений. Его хотели брать в грузовом порту на Гвараме, но он как-то ушел. Считают, что надо искать в Столице.

- Только в Столице?

- Не знаю, Хэл. В других городах как будто не бывал, жалованье не получил... да и не проходит нигде.

- Много и таких, которые не проходят!

- Вот и проверь, - ласково сказал Болу.

Хэлан нехотя взял папку и побрел к себе. Сел, вытащил фотографию, поглядел и швырнул на стол.

Майх Валар, 28 лет, пилот. Пять лет на гробах Лобра и Юсо. Астероиды и спутники Фаранела, на которые нет регулярных рейсов. Что мог натворить такой тип? Пьяная драка, контрабанда, убийство, самое большее. Третий индекс секретности, с ума сойти! Он покрутил головой, потому что не мог припомнить ничего такого. Министра пришили - и то дело по первому шло! Паршивая история.

Смутное предчувствие толкнуло в сердце, и Хэлан поморщился. Предчувствиям он верил, даже очень, но раз уже влип... Ладно, искать - так искать, черта с два на месте высижу.

Хэлан сунул фотографию в карман, папку в сейф, забрал ключ и ушел.

Контора Лобра и Юсо была в Аспа, когда-то почтенном, а теперь подозрительном районе. Центр давно ушел в Глаум, а с ним и приличные конторы, осталась только скорлупа - здоровенные, угрюмые дома в помпезном стиле начала века. Вот и этот был такой: тридцатиэтажная пирамида, увешанная надбитыми бетонными завитками. Склад мелких компаний и сомнительных обществ, муравейник шустрой нечисти, подбирающей крохи со стола государства. Когда-то Хэлан имел дело с "Космическими перевозками", но с тех пор тут сменилось все - от этажа до управляющего.

Этот был хилый, потасканный, со сладким лицом и бегающими глазами. Мошенник и трус. Тем лучше.

Вошел, нагло плюхнулся в кресло, мелькнул перед носом удостоверением. Привычный трюк. Всякая фотография так же смахивала на него, как он сам на знаменитого детектива.

- Хэлан Ктар. Отдел по расследованию убийств.

- ...Честь... - пролепетал управляющий. - Чем могу?

- Пилот Майх Валар, - уронил Хэлан, и рука управляющего полезла к видеону. - Последний рейс "Звезды Надежды". Вся информация.

- Се, - торопливо сказал управляющий. - Лонора. Немедленно!

А Кен Лонор, диспетчер "Перевозок", был из другой породы. Крепкий мужик. Еще не старый, но видно, что и огонь, и воду, и чертовы зубы...

Они сидели вдвоем в кабинетике без окон, и Хэлану не хотелось начинать. Вот так всегда: задать первый вопрос, и пойдет, завертится, потянет за собой... и не свернуть. Куда бы ни потянуло.

- Ну, что? - сказал он, наконец - давайте про рейс.

Лонор быстро взглянул на него. Взглянул - и отвел глаза. Ого! А с рейсом-то нечисто!

- Сейчас, - сказал Лонор очень спокойно. Вытащил записную книжку, глянул мельком и начал: - "Звезда Надежды", стартовала из порта Суберн на Авларе рейсом на Гварам 12 абса сего года. Груз: продовольствие, медикаменты, горное оборудование. Экипаж пять человек, капитан - Лийо Тгил. Сообщение о прибытии в грузовой порт Гварама получено 53 абса...

- Сорок один день? Долговато!

- Не для нас, - холодно ответил Лонор. - По графику, конечно, где-то 41-42 абса, но нашим лоханкам график не писан. Лишь бы дотопали.

- Понимаю, - сочувственно сказал Хэлан. - Аварии, неполадки... какие?

- Неизвестно, - ответил Лонор еще холоднее. - Бортовой журнал был стерт.

- Ого! И часто это у вас?

- Нет, - сказал Лонор - уже совсем сквозь зубы. - В первый раз. Тем более, с Тгилом.

- Вот как? Ну ладно, поехали дальше. Значит, 53-го на Гварам... теперь-то они на Авларе?

- Нет. Корабль вылетел с Гварама 15 дней назад. На Авларе будет предположительно 11-12 гвиса.

- Так что он, восемнадцать дней там торчал? С какой это радости?

- Сами знаете, - отрубил Лонор; так и плескануло на Хэлана густой неприязнью.

- А вы лучше отвечайте, раз спрашивают. Полезней.

Лонор опустил глаза. Помолчал и ответил - опять сквозь зубы:

- Не могли найти экипаж на обратный рейс.

- А куда прежний делся?

И опять, не поднимая глаз, все с той задушенной злобой:

- Трое погибли в день прибытия. Двое пропали без вести.

- Кто именно?

- Капитан Лийо Тгил и пилот Майх Валар.

"Четверо, - подумал Хэлан. - Обоих бы искали".

- На Гварам прибыли все?

- Отмечено, что карантинный осмотр прошли все пятеро.

- Слушайте, Лонор, - сказал Хэлан, - ну, чего злитесь? Понимаю, не любите нашего брата... Так сами видите, дело вон какое темное.

- Разве? По-моему, наоборот.

- Много вы знаете, - сказал Хэлан - просто, чтобы что-то сказать.

В управление он, конечно, не пошел. Была у него такая привычка: исчезать до конца дела. Одна из его знаменитых странностей - оч-чень нелегко было этого добиться. Это надо было суметь - прослыть чудаком, и обдуманные странности не раз спасали его.

"Прославленный сыщик-одиночка"! Когда знаешь, кто и кому платит, как-то не очень хочется работать против себя. Пока там, наверху, не знают, где я, я кое-что могу. Будут знать... ну что же, все смертны.

Будем думать? Маловато, конечно... Ладно, что есть. Значит, корабль "Перевозок" "Звезда Надежды" - роскошные имена у этих гробов! - 33 дня назад прибыл на Гварам. Обычный рейс, обычный груз - и вдруг чудеса. Троих, нет, четверых, того, пятого ищут. Это на Гвараме-то, где всего народу полтыщи! Можно подумать... да нет, думать тут нечего: журнал. Кому-то надо было, чтоб молчали. Ясно кому.

Вот скотство! На отделе пять нераскрытых убийств, а я гоняюсь за парнем, чтоб и его пришили. Он подумал, что ему совсем не хочется ловить Валара, и рассердился. Хочется - не хочется! Это твоя работа, тебе за нее денежки платят, черт возьми!

Если он уже на Планете... мог, конечно, а вот вернется ли? Что бы я сделал на его месте?

- Застрелился бы, - сказал он себе. - Уголовка, космическая, политическая, спецслужба. Не я, так другие, - ему все-таки хотелось оправдаться перед собой. - Уж лучше я. Ему лучше.

Хэлан рано вернулся домой - в свою холостяцкую нору на улице Кабрей. Когда-то он ее даже любил - в те недолгие дни, когда была Талу. Потом возненавидел. А потом... привык заново, вот и все.

Он не стал утруждать себя стряпней: разогрел банку консервированного супа, запил банкой пива и включил видео. Шел фильм: все палили, не перезаряжая лингеров, герой наспех целовал героиню на горе трупов, а к нему уже подбирался очередной злодей. Хэлан добросовестно подождал, пока они перестреляют друг друга, глянул на часы и взялся за видеон.

Самое начало работы, ни черта не знаешь, и все пока просто. Через спецсправочную в управление порта. Когда был прямой рейс Гварам - Сатлир. Корабль и время прибытия.

Был, оказывается. "Амру", порт приписки: Лтагвар, принадлежность: государственная планетологическая служба. Рейс: Сатлир - Авлар - Тенар - Гварам - Сатлир. Прибыл вчера, в 3:00 местного. Замечаний портовых служб не отмечено.

Понятно.

А странный все-таки там, на Гвараме, расклад. Трое убито, двое пропали, одного ищут. Интересно получается с этим четвертым. Если убит - чего темнить? Уж трое или четверо... Если нет... Он покачал головой, потому что не верил в это. Мальчики из спецслужб не церемонятся. Ему же хуже, если не убит.

Ладно, без соплей. Такой вариант: тех убили - его сцапали. Почему? Потому, что капитан. Хило. Капитан с жестянки - невелика шишка. Потому... потому, что тоже пытался удрать! Теплее. Может, и сцапали уже по дороге. Тогда вопрос: почему только двое? Не похоже на жестяночников своих бросать. Ладно, рано гадать, глупостей напридумаю. Значит, Майх Валар и Лийо Тгил...

Он вздохнул и набрал номер Болу.

Дождь полил еще с вечера. Всю ночь он шевелился за окном, и Хэлан чувствовал сквозь сон его шевеленье. Встал с тяжелой головой и долго стоял у окна, глядя на лужи. Не хотелось ему выходить. Нет. Просто ему не нравилось это дело.

То, что он в западне. Муторное чувство - пришло и ушло, и Хэлан усмехнулся ему вслед. Он должен был его отогнать, потому что так и есть. Западня. Не тянуло это дело на ИС-3. Как ни вертел - а все равно не тянуло. Значит... он решил пока не думать, что это значит. Авось увернусь. Жалко, смухлевать нельзя, всему отделу плохо будет...

Он успел промокнуть прежде, чем поймал такси, даже пожалел было, что не взял машину. Правда, не очень. Из машины нельзя вылезать. Вылез - а тут взяли и кой-чего подложили.

В такси было уютно. Постанывал себе маховик, помаргивали лампочки на панели.

Жалко день терять. Ну, удостоверюсь, что Валар тут... Нет, вроде, сходится. Прилетел в три, пока из порта выбрался... а ему еще приодеться надо, понюхать. Пять лет не был. Да, где-то так. Половина на половину. Или пустяк, или день к чертям.

Машина остановилась, и Хэлан нехотя вылез. Давненько он здесь не бывал: с тех пор, как распутал дело Крера - добрых шесть лет. Все изменилось и все осталось прежним: люди, дома, даже дождь.

В пятой по счету гостинице ему, наконец, повезло. Седенький портье глянул на фотографию и сказал:

- Да, господин сыщик. Сьил Барат, пилот, проездом, номер 32.

- Поселился?

- Позавчера. Заплатил за неделю, сказал, что проживет дней двадцать.

Вот так глупо? Да нет, вряд ли.

- У себя?

- Как будто не выходил, - осторожненько ответил портье.

Конечно же, номер был пуст, и Хэлан не огорчился. Пусть пока побегает, нам обоим не к спеху.

Им обоим было так не к спеху, что он взял и пошел домой. Нечастое удовольствие. Делу третий день, а я прохлаждаюсь.

Он сидел себе и прихлебывал пиво, вполглаза поглядывал на экран, где какой-то господин объяснял, как нам хорошо жить, а в Эсси за это время прикончили человек пять, да трое загнулись сами, хватив смертельную дозу...

Он протянул руку и приглушил звук. Наверное, не он один. Наверное, миллионы одиноких людей, запертых в миллионах одинаковых квартир одинаковым жестом протянули руку и приглушили звук. А потом мы сделаем громче, чтобы послушать новости. А потом мы будем смотреть фильм. А потом мы уляжемся спать, и кого-то убьют, а кто-то умрет сам, а те, что переживут ночь, с утра выплеснутся на улицы, чтобы вечером вернуться в одинаковые коробки квартир и одинаковым жестом засветить экран.

Он встряхнул головой, отгоняя дурацкую мысль. Эдак свихнешься от безделья! Ну, что там у меня? Связи Валара. Начальничек, сукин сын! Два дня телился, а всего улова приютский воспитатель, пара преподавателей из Хафти да еще космач, проездом. Вот им и займусь. С Валаром летал раза три, вряд ли что знает, а все-таки...

Он сделал громче, потому что уже шли новости. Дешевая распродажа, авария на скоростном шоссе... Ого! Убийство на Сеп. Влен Кас, директор банка, его секретарь и двое телохранителей. Расстреляны из встречной машины. Значит, уже получил свое? Быстро они его.

Он подумал, что дело навесят на отдел, и хмуро покачал головой. Тухлая штука. Не копать нельзя и выкопать не позволят. Надо будет позвонить, чтоб не рыпались, а то свидетелей начнут убирать.

Ненависть - привычная, застарелая, бессильная поднялась в нем, и он привычно ее придавил.

Тебе-то что за печаль? Пусть себе "Колечко" своих прибирает, мне меньше останется...

Нир Банел, 41 год, холост, бортинженер, последнее место службы - корабль "Призрак" "Транспортной компании" Крегана, проездом. Остановился в одной из дрянных припортовых гостиниц, где Хэлан уже побывал.

Нир Банел был молодец хоть куда: высок, плечист, лицо темное, жесткое, с тяжеленной челюстью. Только глаза подкачали: маловаты для такого лица и засели так глубоко, что цвет не разобрать.

- Полиция, - бросил Хэлан. - Отдел по расследованию убийств.

Банел не ответил: нависал угрюмой глыбой, и в лице его было что-то такое, что недобрая радость шевельнулась внутри.

Если он только... измордую! Руки чешутся кого-то отлупить!

Тот почуял: приглашающе мотнул головой, пошел и сел на кровать. Хэлан устроился на единственном стуле.

- Ну, - сказал, наконец, Банел.

- Знаете о "Звезде Надежды"?

- А вы? - Хриплый голос, тяжелый, а что-то эдакое проскальзывает. Из тех времен, когда был Нир Банел офицером Корпуса Космических разведчиков.

- Спрашиваю я, - напомнил Хэлан.

- А вы не спрашивайте! Кому и знать...

- Смотря что.

Банел чуть шевельнул тяжелыми плечами, и такая издевательская стала у него ухмылка!

- Стоило бы докопаться, а?

- На здоровье. Меня на "Звезде" не было.

- С Тгилом летали?

- А я со всеми летал. Нас, подонков, не спрашивают. Книжку в контору, талон в зубы - и валяй.

- Так вы же не подонок, Нир. Подонок сто монет ради больной матери не выкинет.

- А это, шпик, не твое дело!

- Не мое. Мое дело - "Звезда", да еще Тгил с Валаром.

- Что, не по зубам?

- Да нет, - сказал Хэлан, - наверное, по зубам. Просто за ними не один я бегаю. Ты давай, Нир, думай. Этим парням не полиции бояться надо. Ну, там с политической могли не поладить, но чтоб уголовка...

Нир как-то сразу весь подобрался, ушла издевательская ухмылочка, и опять в нем проглянуло что-то такое... интеллигентное.

- Думаете, что поверю?

- Ваше дело. К вам-то у меня ничего нет.

- Ну да! А вот если я вас пошлю...

- Уйду, - ответил Хэлан спокойно. - Не я, а вы пожалеете. Вроде у жестяночников не заведено своих бросать.

- Знаете, куда ткнуть! Ну? Чего вам от меня надо?

- Да так, пару вопросов.

- Ну?

- Летали с Майхом?

- Раз пять.

- Что он за человек?

- Человек. Две руки, две ноги и голова. Руки что надо, а голова еще лучше.

- А все-таки?

- Товарищ, каких поискать. С таким и жить веселее, и помирать не страшно.

- А без него что, боитесь?

- Слышь, шпик, не наглей! Не тронь, чего не поймешь. Знаешь, что такое ад? Они, жестяночки наши родимые. Век бы их не видать, подлюк! Летишь - а она разваливается... одно, другое, десятое... хочешь жить - вкалывай! По двадцать часов... Брякнешься тут же мордой в грязь... а тебя ногами в бок: опять защиту пробило. Считай, без малого труп... за эту самую малость и дерешься. Добрался до порта - и в кабак. Сперва пьешь, чтоб рейс забыть, потом, чтоб забыть, что человеком был, потом... потом просто пьешь. А потом с битой мордой и пустым карманом опять к Лобру и Юсо, к Крегану, к Свану - один черт!

Так вот, я сам не хотел с Тгилом летать! Каково мне с ним... знать, что он того же хлебнул, да он-то человек, а я скот! А с Майхом - всякий человек. Последнюю рубаху тебе отдаст, да еще извинится, что больше дать нечего!

- Нир, а у Майха есть деньги?

- Откуда? Те же гроши получал, что и мы.

- А у Тгила?

- Могли быть. Ему капитанские прибавки шли, премии за экономию горючего. Нет, он не жмот. Это у него в крови: чтоб красиво было. Чтоб корабль, как балерина ходил, а красивый маневр - он всегда экономнее.

- Он много тратил?

- Меньше меня. Не пьет.

- Нир, а вот скажите... если что, Тгил Майху свои деньги доверит?

- Он ему душу отдаст, не то что деньги!

И опять он шел по улице неизвестно куда просто потому, что некуда было идти. День был на полном ходу: текли стремительные потоки улиц, бились в стеклянные берега домов, и все улицы были похожи друг на друга, и у каждой было свое нутро, и Хэлан знал лицо и нутро каждой из улиц.

Это был его город: гуляка, работник, убийца, скопище одиноких людей - единственное место в Мире, где он мог и хотел жить.

Он шел, все замечая, не глядя по сторонам, и неспешный поток мысли раздваивался, растраивался, переплетался в нем.

Ну что, зацепился, похоже? Валар и Тгил. Не зря эти двое у меня рядком встали. Пилот и Капитан. Три года вместе - прямо чудеса для "Перевозок". Значит, сами друг за друга держатся, так? "Душу отдаст"? Тем лучше.

Надо бы Тгила потрясти. Валар что? Не жизнь, а стеклышко. Приют, училище, корабль - ухватиться не за что. А вот Тгил... "Того же хлебнул", - говоришь? Если был под судом, должен в картотеке проходить...

Значит, Каса уже убрали. "Колечко" свое отыграло, очередь за "Компанией Лота". Да нет, шороху не будет. От Каса прямая нитка в министерство. Крепко будут глушить.

Какие-же это дела по третьему индексу идут? Может, военные?

Дома он сразу взялся за видеон. Набрал шифр, дождался щелчка и сказал код, имя и номер своего допуска. Высветилась надпись: "Центральная картотека к работе готова".

- Лийо Тгил, - сказал Хэлан. - Место работы: "Космические перевозки" Лобра и Юсо. Дополнительные данные: предположительно отбывал наказание. Статья неизвестна.

Надпись помигала и поползла, одна за другой с низа экрана стали всплывать строчки. Хэлан был не такой дурак, чтоб ждать конца: нажал кнопку, и в руку легла плотная карточка.

Лийо Тгил, 47 лет. Родился... так, родители... разведен. Жена: Ирну Толон, замужем, живет в Мланте. Высшее Космическое с отличием... выпущен пилотом. Ого! В 37 лет Капитан пассажирского лайнера "Гвиар". В 33 году осужден по статье 201 на два года, отбывал в Гелорской государственной тюрьме... Что? Два года по 201?.. Следователь: Ран Халми.

Ладно, хоть в чем-то повезло. Рана он знал. Нормальный парень, непонятно, как его в политическую занесло. Если дома...

Ран был дома.

- Хэл? Какими судьбами?

- Ты в 33-м вел дело Тгила, капитана "Гвиара"?

Ран помрачнел.

- Ну, я. А что?

- Что у него было?

- Пытался нелегально вывезти одного нелояльного субъекта.

- И за это два года? Не темнишь?

- Тебе-то что?

- Он тут у меня проходит... - Хэлан запнулся, - главным свидетелем.

- Можешь доверять. Если честно, состава преступления там не было. Он ничего не знал о склонностях того типа. Просто старый приятель, неудобно отказать. У вас бы он взысканием отделался.

- А у вас?

- Я и так сделал все, что мог, - сказал Ран устало.

Еще маялось у горизонта набухшее солнце, когда Хэлан усаживался в млантский монорельс. Он был один в отсеке: утренний состав всегда пустой, за это Хэлан его и выбрал. На глоссере добрался бы за час, только зачем? Хватит суетится, думать пора.

Состав набирал ход; в черные и красные полосы размазался мир за окном, изогнутые линии опор слились в прозрачную стену.

Начнем сначала? Тогда пляшем от Гварама. А еще точней, от того, что было в рейсе. Смотри: они задержались на десять дней, едва пришли на Гварам, за них взялись. В первый же день. Тогда и расклад понятен: предположим, он всех предупредил, что надо линять. Друг поверил, а трое других решили подумать. Ну, и додумались. Ладно, уходили вдвоем, а удрал только Валар. Почему?

- Потому, - сказал он себе с усмешкой. - Очень умным хочешь быть, а ответ наверняка глупый. Молодой, красивый, свой в доску. На Планете, может, и пустяк, а для Космоса хватит. А вот это важно: Тгил уже раз на таком погорел. Значит, мог прикинуть, как невидимкой долететь и в порту не попасться.

Пока только две зацепки: Тгил - мужик бывалый, и он дружит с Валаром. Наверняка, весь план был его. А раз так...

Да что ты себя уговариваешь? Ну, хлипкая версия. Ну, потеряю три дня. А на что они мне? В Столице и без меня все перетрясут... а Валара не достанут, нет. Пока что он ни в чем не сглупил... надо дать время.

Родителей Тгила давно не было в живых, начать пришлось с бывшей супруги. Много, конечно, не жди - пятнадцать лет врозь - может, хоть друзей выловлю?

Ирну Толон жила почти что в центре. Дом шикарный, но это как раз пузыри - шишки любят предместья.

Разузнал, когда ее нынешний муж уходит в контору, и явился пораньше, чтоб застать одну. Квартирка, конечно, роскошная, только больно уж расфуфыренная, и хозяйка ей под стать. Еще очень недурна, но все чересчур: слишком черные волосы, слишком красные губы и бриллианты к утреннему платью.

- Госпожа Толон? Старший сыщик Хэлан Ктар.

- О-о! - она подняла брови так, что лоб исчез под черными завитками.

- У меня к вам вопрос - другой насчет вашего бывшего мужа. Лийо Тгил.

- Но ведь это так давно...

- Я знаю, госпожа Толон. Позволите?

Он бесцеремонно уселся в кресло; Ирну Толон поджала губы, но возмутиться не посмела, только подчеркнуто села подальше.

- К сожалению, должен сообщить, что с вашим бывшим мужем... короче, он умер.

Ее это не удивило и не опечалило.

- Ждали чего-то такого?

- О-о, - снова протянула она, - но ведь Лийо космонавт, они всегда погибают!

Ей и в голову не пришло, что тогда бы полиции незачем в это лезть.

- Вы долго прожили вместе?

- Пять лет. Но Лийо так редко бывал дома...

- Но ведь бывал же? Наверное, кто-то к вам приходил, вы у кого-то гостили...

- Помилуйте! Лийо - такой нелюдимый, он прямо избегал общества!

"Ах ты, курица! - с внезапной злостью подумал он. - Там он все время был в обществе".

- Но ведь кто-то у вас бывал?

- У нас? У Лийо были приятели, но он встречался с ними где-то... - этакий манерный, невыносимо изящный жест. - Впрочем... да, Гэрел.

- Гэрел?

- Гэрел Тгил, двоюродный брат Лийо. Очень приятный молодой человек... юрист, кажется? Лийо почему-то его не любил. Даже прозвал... да, парадоксом. Вакуум, мол, не может звучать так громко. Странно!

Да, этого можно отбросить.

- А еще? Постарайтесь припомнить.

Она ненадолго задумалась.

- Кажется... да, Нэфл. Он у нас был несколько раз.

- Кто он такой? Что вы о нем знаете?

- Ну, понимаете, это было перед самым, - она опять сделала этот свой тошнотворно-изящный жест. - У нас с Лийо тогда все как-то... он вдруг вбил себе в голову, что у нас должен быть ребенок. Подумайте, какая нелепая фантазия! С его-то профессией! А мне потом одной ребенка воспитывать, да?

- А сейчас у вас есть дети?

- Зачем? - спросила она.

А остаток дня он убил без толку. В Мланте Нэфлов каждый десятый; даже когда отбросил негодных и сомнительных, осталось полсотни. Пришлось все-таки навестить Гэрела Тгила.

Капитан был прав: братец его, референт прокурора города, звучащая пустота, как приоткрыл свой ротик, так Хэлан только через полчаса сумел пробить свой единственный вопрос. Правда, Нэфла он все-таки получил.

Унол Нэфл, математик, преподаватель Млантского Политехнического. Подходящая компания для Лийо.

Он нахмурился, заметив, что назвал Тгила по имени. А что делать, если он мне симпатичен? Хорошо, что не его ловить. Почему - он постарался не думать.

К Нэфлу он отправился под вечер - домой.

Унол Нэфл, 48 лет, родился и всегда жил в Мланте, женат. Учился вместе с Тгилом в частной школе Ринела Н'или. По работе характеризуется положительно, ни в чем предосудительном замечен не был. Пока.

Они сидели вдвоем в тесноватом от книг кабинете, и Хэлан не спешил начинать разговор.

Мужичок не из видных: рост средний, полноват, лицо мягкое, домашнее, что ли. Неглуп. Тревожится, но в меру. Похоже, что осечка. Вот если б спокойствие разыгрывал...

- Господин Ктар, - сказал Нэфл, - это не будет... э... нарушением, если я сам задам вопрос?

Хэлан пожал плечами.

- Вы сказали, что вас интересует Лийо Тгил?

- Да.

- Газеты я все-таки читаю, и мне казалось, что вы работаете в Столице и занимаетесь в основном... убийствами?

- Да.

- Но ведь все, что может случиться с Лийо - это, скорей, компетенция космической полиции?

- Даже если на Планете?

- Но это значит, что с Лийо?..

- Да, - сказал Хэлан. - Значит.

- Он жив?

- Не знаю. Может быть.

Нэфл очень внимательно посмотрел на него. Рассмотрел, можно сказать. Он не шелохнулся. Сидел себе равнодушно и ждал.

- Не понимаю, - сказал Нэфл. - Может быть, вы будете столь любезны, что объясните мне?

Хэлан усмехнулся.

- Может, и объяснил бы, если бы знал. Пока что я одно знаю: капитан Лийо Тгил исчез при оч-чень паршивых обстоятельствах. - Какое-то безрадостное облегчение от того, что ни слова не соврал - все правда, все один к одному. - Жив или нет? А, черт его знает. Может быть.

- Господин Ктар, - сказал Нэфл. - Сказанного или слишком много или слишком мало. Если вы не можете говорить все...

- Да ничего я не могу говорить. И так, можно сказать, проболтался. Просто уламывать вас некогда. Пока втолкую, что я, мол, с добром, что мне можно верить...

- А вам можно верить?

- Да нет, - сказал Хэлан, - не советую. Держите ваши тайны при себе.

- А Лийо?

- Ну, тут разговор другой. Если он жив и прячется, я ему, может, нужней, чем он мне. Для меня-то он только свидетель. Важный, конечно, но только.

- И вы надеетесь, что он вам поверит? Разве вы не знаете?

- Знаю, конечно. Чего б я к вам пришел, если б не знал? Боюсь я его искать, понимаете? Если спугну... он ведь не мне одному нужен.

- Не понимаю.

- Понимаете. Выгодно, чтоб он был живой. А вам что, нет?

- Очень странный разговор, господин Ктар. Вы начали с того, что у вас есть ко мне вопросы...

- Да есть, конечно. Только они не такие... ну, не те, что вы думаете. Мне разобраться надо, что он за человек. Я ведь больше с другой публикой... ну, сами знаете.

- А что собственно вас интересует?

- Когда вы виделись в последний раз?

- Восемь лет назад.

- Это когда он из тюрьмы вышел?

- Да.

- Он что, сюда приезжал?

- Нет, я ездил к нему. Думал, что ему нужна помощь... Хотя бы на первое время.

- Ну и как?

- Меня хватило на один день. Лийо было слишком тяжело со мной. Он все отрезал, понимаете? Всю прежнюю жизнь. У него ведь уже никого не осталось. Родители... грех говорить, но им повезло - они погибли еще до того. Жена...

- Да видел я ее.

- Оставалась только работа... или это надо как-то иначе назвать? Образ жизни? Способ жизни?

- А тут и ее забрали.

- И знаете, что самое обидное? Я ведь мог ему помочь! Деньги... ну, это, в конце концов, не главное... делом. Лийо... Он ведь очень незауряден, как математик, у него есть свежесть... я бы сказал, парадоксальность мышления. Он... понимаете, в большинстве своем люди разграничены очень резко. Люди действия и люди мысли. У него есть и то, и другое. Мыслящий человек действия... знаете, это очень много!

- Но он ведь отказался?

- Да, конечно. Я был просто наивен, когда думал, что он сможет... он слишком привык быть первым. Давать, а не брать. Он не смог.

- А если теперь сумеет?

- Это вы о чем?

- Да вот думаю, к кому из прежних друзей он мог бы обратиться.

- Только ко мне, - не задумываясь, сказал Нэфл.

- А если обратится?

- Сделаю все, что смогу.

- А если сам не сумеет, кого-то пришлет?

- Какая разница? Если действительно от Лийо...

- Смотрите, дело смертное. Тут вас не пощадят, если что.

Нэфл очень внимательно поглядел на него, слабо улыбнулся, пожал плечами.

- Я, конечно, не очень храбрый человек, господин Ктар, но... понимаете, Лийо сделал бы для меня и больше.

- Может, оно и так, господин Нэфл, только лучше бы вам в наши игры не играть. Ну, а если... вы уж дайте мне знать, не поленитесь.

Нэфл нахмурился, и Хэлан махнул рукой.

- Да ладно вам! Мне же не надо ни кто, ни как, ни когда. Скажите, что был - с меня и хватит.

Он доигрывал разговор по инерции, просто потому, что привык работать чисто. Нечего тут больше делать, пролетел. Валар сюда не придет. А ведь красиво смотрится: мы отрабатываем связи Валара, а он себе использует связи Тгила. Жаль!

Хорошо оказаться дома! Посидеть перед экраном, поваляться с газеткой... не думать. Он очень старался не думать. Он так старался, что думал об этом все время. Третий индекс. Если бы хоть не Космос... Да какие секреты могут быть в Космосе, черт побери?

Он так старался не думать, что почти обрадовался, когда звякнул входной сигнал.

- Аврил? Какими судьбами?

- Да так. Шел мимо, вижу: окошко светится.

Хэлан хмыкнул. С Аврилом Сенти, репортером "Вестника", он знался лет пять. Больше, чем знакомый, меньше, чем друг... но чтоб вот так на огонек?

- И долго ты мимо ходишь?

- Третий день, - сказал гость и улыбнулся как-то нехотя.

- Ладно, заходи.

Кого другого из писучей братии он бы сразу послал, а Аврила... неловко как-то. Стоящий парень, из "своих" журналистов: не лезет куда зря, умеет подождать, да и пишет недурно... почти без вранья.

- Ну, чего ты? Садись. Правда, пить у меня - только сивуха.

- Обойдусь, - тихо сказал Аврил.

Бледный он был какой-то, тусклый... на себя не похож.

- Давно я тебя на месте не видел. Работаешь?

Хэлан не стал отвечать: как раз наливал в рюмки.

- Что, если не секрет?

- Секрет.

Аврил кивнул. Взял свою рюмку, пригубил, поморщился.

- Я тебе не очень мешаю?

- Пока нет.

- Хэл, ты что думаешь об убийстве на Сеп?

- Ничего.

- Значит, похороните?

Хэлан насупился. Паршивая была тема, лучше бы Аврилу ее не трогать.

- А что? Хочешь нас продернуть? Похвальное дело. Публика любит.

- Ничего я не хочу, - тускло ответил Аврил. - Скажи просто: будете разматывать или нет?

- Слушай, шел бы ты с такими вопросами! Вчера родился? Не усек, что "Кольцо"?

- Хэл, - тихо сказал Аврил, - посмотри.

Хэлан взял клочок бумаги, глянул подозрительно.

- Это еще что?

- Ты читай, читай.

- Влен Кас, - прочел Хэлан вслух, - Реф Сенти... - и быстро поднял глаза.

- Да, - безжизненно ответил Аврил, - мой брат. Он был секретарем-референтом Каса.

- Мне очень жаль, Аврил.

- Нет. Ты ведь его не знал. - Он машинально, как воду, допил свой кер и бережно поставил рюмку на стол. - Никого у меня уже нет...

Так просто он это сказал...

- Когда погиб отец, мне было тринадцать лет, а Рефу три. Мать отдала нас в приют. Знаешь, все три года, что я там был, мы только и говорили, как я вырасту и заберу его к себе. А потом меня выкинули в жизнь... барахтаться. Понимаешь, Хэл, мне было для чего стараться - у меня был Реф. Посыльным в редакции... учился, как мог. Тяжеловато, конечно... но ничего. Встал на ноги и забрал. Он кончил частную школу... с отличием... он был способный мальчик. Я думал... он теперь многое сможет... больше, чем мы. Частная школа - это ведь пропуск в высшую касту. Он мог дальше учиться - я бы вытянул. Не захотел. Сам устроился в контору Каса... учился вечерами... получил диплом секретаря-референта. Кас взял его к себе. Мы радовались, что теперь у него настоящая работа... И все.

Хэлан ничего не ответил. Сидел и мрачно крутил рюмку. И Аврил тоже молчал. Долго.

- Чего же ты хочешь? - спросил, наконец, Хэлан. - Мести?

- Не знаю. У меня был брат. Его убили. Неужели за это никто не ответит?

- Да, - сказал Хэлан, - никто. Сам знаешь, у той же кормушки вертишься. Я не то, что виноватого - я того сукина сына, что стрелял, взять не могу. Они же сразу кинутся свидетелей убивать, сколько это трупов будет, а?

- Я не знаю, - снова сказал Аврил, - и не хочу знать. Когда знаешь, кажется, что все... нормально. А разве это нормально, когда людей убивают безнаказанно? Чем ты занимаешься, Хэл?

Хэлан даже засопел, до того метко пришелся удар. Расскажи - он мне в морду плюнет и не ошибется!

- Чем велят, - ответил он хмуро.

- Ловишь сопляков? А настоящим убийцам кланяешься?

- Может, хватит? Что ты мне взялся душу мотать? Думаешь, полезу? Нет! Ну, давай: плюнь в морду, обзови трусом - не полезу!

- Боишься?

- Даже не боюсь. Понимаю, каково тебе, а ты все-таки попробуй, пошевели мозгами. Знаешь, кто такой Влен Кас?

- Директор банка.

- Маленькая поправочка: бандитского банка. Через него шла чуть не половина всех платежей "Синего кольца". В том сезоне его облапошили... правда, тут дело темное. Короче, накрыл своих доверителей на полмиллиона. Все ясно?

- А Реф?

- А те парни, что сзади сидели?

- Так можно все на свете оправдать.

- А п-пошел ты! Извини. Оправдываюсь, говоришь? Нет! Это ты вспомни, на каком свете живешь. Всю жизнь в одном дерьме роемся, чего же ты девочку невинную из себя корчишь? Да кто мне позволит тронуть эту сволочь! А если думаешь, что мне платят...

- Тебе-то не платят.

- Вот именно. Платят тому, кто мне прикажет закрыть это дело. А стану ерепениться - выкинут. Много выиграете на этом?

- Да, Хэлан, сыщик ты отличный...

- А человек так себе? Ладно, на том и сойдемся.

Усмехнулся, разлил остаток кера, поднял рюмку.

- Ну?

- Да нет, Хэл, пойду. Извини. Не надо было мне приходить.

- Ага! Раззадорил, а сам удираешь?

Теперь ему не хотелось отпускать Аврила. Он знал, каково приходить в опустевший дом.

Отпил глоток, помолчал и сказал, сам себе удивляясь:

- До чего же я их ненавижу! Вот ведь всякий на меня плюнет, а я и утереться постыжусь.

- Я не хотел тебя обидеть.

- Брось! Чего обижаться? Твое право. Тебе я хоть ответить могу. А кому другому... как это ты меня обозвал? "Гроза убийц"? Пугало, Аврил, пугало на палочке. Мелочь стращаю, а что покрупней, на голову гадит. Думаешь, смерти боюсь? Нет. Я уже десять лет, что у родного начальства бельмо на глазу, взаймы живу, можно сказать. Вот возьму завтра и... Ладно, пузыри. Руки связаны, Аврил. Ничего не могу. Вот ты, попробуй, пискни об этом, а? Да с тебя спросу нет, а в меня всякий пальцем тыкнет: вот он, Хэлан Ктар, такой-растакой! У него под носом людей убивают, а он хоть бы задницу приподнял!

- Дельная мысль. Попробую.

- Не дури! Пропадешь!

Аврил только бледно улыбнулся.

- Не дури, говорю! Горе пройдет, а жизнь не починишь.

- Ее и так не починишь.

- Нет, Аврил. Это оно сейчас так болит... Ты поверь: знал бы как за Рефа расплатиться, я бы тебе помог. Вот честно: помог бы. А так... еще одну жизнь этой дряни? Перетерпи, Аврил. Не такие уж мы скоты. Просто, если всерьез - это еще десять трупов.

- А дело все равно закроют?

- Да.

- Зря я к тебе пришел, - грустно сказал Аврил. - Ты прости, Хэл, мне теперь еще тошней. Думал: есть же хоть один свободный человек. Прет себе против течения...

- У нас да свободный? Можно подумать, сам веришь тому, что в газету строчишь!

- Стыдно сказать, но верил. А теперь не могу. И писать, наверное, не смогу. Ладно, Хэл, спасибо за все. Прощай.

Не хочется звонить в управление, а надо. Шестой день, пора быть новостям. Если, конечно...

- Хэл? Ну, наконец! - сказал Болу. - Нашли его!

У Хэла сразу испортилось настроение.

- Порядок, - сказал он равнодушно. Завтра явлюсь.

- Да нет, Хэл, не его. Место, где он жил два дня. 77 и 78 абса.

- Где?

- Меблированные комнаты Гелна на Одда. Видишь, Хэл, все-таки он в городе!

- Удивил! Он уже семь дней как в городе. Как он смылся?

Болу уставился на него, и Хэлан еле сдержал нужное словцо.

- Как он ушел? Рассчитался? Просто не вернулся??

- Ушел с утра и не вернулся.

- Угу. Слышь, шеф, ты мне Тинба не подкинешь? Денька на два.

- Ну, Хэл! - укоризненно сказал Болу. - Сам понимаешь!

- Я-то понимаю! А вот ты - чтоб не торопил. Ясно?

Он шел по улице, посмеиваясь про себя. С Тинбом вышло, как хотел - могу обидеться. Еще денька три поковыряюсь без спешки. Ему совсем не хотелось спешить. Что ни говори, а работенка не из трудных - найти в городе человека, о котором, считай, все знаешь. Ровно на строчку в отчете. Лучше бы мне все-таки опоздать...

Он угрюмо усмехнулся, потому что тяни-не тяни, а дело уже выходит на последнюю петлю. Это еще звена три, максимум четыре, и я его достану. Одда... улочка в Фари... отличный район! По правилам проверять, как раз работы на год. Двойные мастерские, двойные магазины... кругом двойное дно. Нет, таких-то связей у Валара нет - давно бы засек. Что-то случайное? Вряд ли. Слишком осторожен. Значит, старые знакомства. Училище или приют? С училищем просто, из их выпуска на Планете никого. Приют. Семь человек в Столице. А, ерунда! Ему ведь, что Фари, что Ко, что Эсси. Раз он тут, значит, кого он ищет, тоже в Фари. Не обязательно дом, может, и работа. Ушел и не вернулся, не побоялся, что след. Значит, нашел.

Порядок.

И снова неизбежный домашний ритуал, где все размерено и определено, доведено до автоматизма, до безмыслия, до отключения от себя. Душ. Еда. Видео. Газеты.

Он сидел в кресле, равнодушно поглядывал на экран, где кто-то кого-то душил, и газеты серым зверьком лежали у него на коленях.

Жертва перестала хрипеть, и Хэлан, не глядя, развернул ту, что наверху. Опустил глаза - и словно самого схватили за горло, он даже оттянул пальцем ворот.

Аврил. Умное веселое лицо и черная рамка.

Вчера.

Газета лежала на коленях, и он тупо проглядел статью. Плоский набор стертых фраз. Не Аврил писал.

Значит, уже.

Всего два дня.

Господи, да что же я за сволочь такая?

Не прощу.

Он сидел и все дергал ворот, потому что в горле стоял ком.

Я виноват, что Аврила убили.

Ни черта я не могу.

Я все могу, только руки связаны.

Он сидел, тупо глядя никуда, и серая тошнотная тоска поворачивалась в нем. Что я могу? В этом скотском городе у меня во всякой банде глаз. Сколько убийств я мог отвратить? Скольких людей спасти? Скольких подонков за решетку упечь? А я сопляков ловлю, чтоб, значит, настоящим бандитам не мешали. Кто мной командует? Ребятишки из "Синего кольца"? Из "Компании Лота"?

- Не прощу, - сказал он вслух. - Угроблюсь, а приделаю. Вы у меня попляшете, суки!

- ...Чем ты занимаешься, Хэл? - спросил Аврил. Он сидел в том самом кресле, будто и не уходил.

- Чем велят, - ответил Хэлан и поморщился, потому что нелепо врать мертвецам.

Аврил вздохнул и тихо сказал:

- А меня убили.

- А ты не лезь не в свое дело!

- Извини, Хэл. Пришлось.

Хэлан рывком сел, оперся ладонями о колени.

- Подгонять пришел? Зря!

- Просто поговорить. Пока еще можно.

- Больно было?

- Нет. Наверное, снайпер. - Аврил тронул затылок и задумчиво поглядел на окровавленные пальцы. - Даже не почувствовал, что умираю.

- Ты что, отомстить хотел?

- Не знаю. Наверное, нет. Понять? Ведь все, что я раньше знал, о чем писал... Это как-то вне меня было - чужая боль. А теперь она моя. Я просто хотел найти того человека. Увидеть и понять... как это, когда убивают даже без ненависти - просто так.

- Ты у них, у таких, через день интервью брал!

- Может быть. Тогда это была не моя боль.

- А теперь? Что теперь твоего?

- Ты, - сказал Аврил. - Твоя ненависть.

- Много ты о ней знаешь!

- Знаю. Это когда вычерпывают море ложкой, а руки связаны.

- А черт тебя... Да. Все так. Море ложкой. Одного поймаю - десять объявится. Сами не захотят - жизнь заставит. Жизнь! Знаешь, какая у меня работенка нынче? Человека ловлю, чтоб убили. К четырем трупам пятого - чтоб, значит, как у вас. На убийцу хотел поглядеть, да?

- А разве ты не свободен?

- Черта с два! Всей свободы, что концы от начальства прячу. Свою же работу, да только втихомолку.

- Но ведь делаешь?

- Делаю. Свербит-не свербит, а людям жить надо.

- Но меня ведь убили, Хэл, - мягко сказал Аврил.

- А что я могу? Ладно, займусь, размотаю, полны руки козырей... что с ними делать?

- Пойдем - сказал Аврил. - Я тебе покажу.

Они вышли из дому, сели в машину и долго ехали пустыми улицами. Хэлан знал, куда. Мимо зеркальных витрин Гос, мимо спящих громад Эва, мимо угрюмого обелиска на площади Памяти. Поворот, еще поворот, узенький переулок, кованая ограда вокруг темного особняка.

Черный ход, неподвижные тени охранников, лестница, коридор, дверь. Человек, к которому они шли, не спал. Он сидел за столом над взъерошенной грудой бумаг.

- Я пришел, Хон, - сказал Аврил, и Хон начал кричать. Он кричал тонким, поросячьим голосом, и Хэлан, выхватив лингер, выпустил всю обойму в перекошенное страхом лицо.

Он закричал и проснулся. Он был один, и по комнате плавал блеклый отсвет уличных огней. Он сидел на кровати, стиснув руками виски, и сердце бешено стучало в горле. Спокойней. Еще спокойней. Как всегда.

День выдался плотный, и в Фари Хэлан попал часам к пяти. Обегал всю сеть.

Хватало у него осведомителей, любил он их и холил, собирал по штучке и от всех берег, кое-что узнал, кое-что проверил, кое-что сумел отмести. Это была работа, и только теперь, в знакомом ресторане, где в зале подавали отличный птэ по-млантски, а где-то в глубине фасовали наркотики на дозы, он вспомнил и о прочих делах. Что там у меня? Ага, двое. Бат Солор живет поблизости, а Книл Ратан тут работает. Ремонтная мастерская Йо Тенфа. Это на Юнба, кажется? Ладно, к Солору вечерком, а к другому можно наведаться. Ратан. Книл Ратан. Где-то слышал... Книл Ратан паренек не из хилых и морда смышленая. Одежда замасленная, руки черные, а держится оч-чень уверенно. Непринужденно, я бы сказал. Наш клиент.

- Найдется, где поговорить? - спросил Хэлан.

Ратан вопросов не задавал, повернулся и повел в грязнющую комнатенку, где стоял стол и два убогих кресла. Кивнул на одно, а сам встал напротив. Стоял и молчал.

- Хэлан Ктар. Отдел по расследованию убийств.

У Книла только чуть дрогнули веки. И ни взгляда, ни вопроса. А ведь ждал, сукин сын. Точно, ждал!

- Знакомы с Майхом Валаром?

- Да, - ответил он безучастно. - В приюте вместе были.

- Долго?

- Сколько себя помню.

- Потом встречались?

- Бывало.

Вот тут бы тебе и спросить... Нет! Стоит, как пень.

- Когда виделись последний раз?

- Как он улетал. Лет пять.

- Слушайте, Книл, а вам что, неинтересно, чего я пришел?

Он только чуть шевельнул плечами. Стоял и глядел куда-то мимо, словно ждал, когда Хэлан уйдет.

- Как же так? Вроде дружили...

Ни черта. Об этих парней из Фари не один сыщик лоб разбил. Повадка известная: кто молчит - не проговорится, а с дурака меньше спрос.

Он сидел и разглядывал Книла, а тот стоял и ждал. Крепкий парень. Другой бы уже задергался, ногами засучил, а этот хоть бы что. Ладно, пугнем. Погляжу, куда кинется.

- Нет-так нет, - сказал Хэлан и встал. - Только ты, Книл, на носу заруби. Пока что ты у меня свидетель, а дойду до Майха - в соучастники загремишь.

- Не пойму, о чем вы, - невозмутимо отозвался Книл.

Ну вот, самое время позвонить. Начал Хэлан с технического отдела.

- Тенил? Привет. Такой вопрос: сколько аппаратов в мастерской Йо Тенфа, Юнба, 12?

- Один? Оч-чень хорошо. Сделаешь запись.

- Сколько? А вот с этой минуты и часа на два.

- Ага, позвоню.

Потом в свой отдел, старшему сыщику Вару Онору.

- Вар? Ну я, я. Нет, не скоро. Слышь, это у тебя Книл Ратан проходит? Свидетелем? Ну и как? Ясненько. Слепой, глухой и с насморком. А чем занимается? Понятно. Значит, невиновность возвращает краденым машинам? Знаменитый мастер, говоришь? Нет, пока не трону. Бывай.

Книл появился часа через два, когда прочих работников уже след простыл. Огляделся и пошел, проверяясь, да так ловко, что любо глянуть.

Хэлан вел его до дверей небольшого бара на улице Кэла. Заходить не рискнул: обошел и юркнул через служебный вход.

Книл сидел в углу с красивой женщиной. Славная парочка, да вот на голубков не похожи. Книл рассказывает - о моем визите, надо полагать, а она хмурится, поглядывает по сторонам. И опять знакомое лицо. Где-то я ее видел. Где-то, когда-то... давно.

Вышли они вместе, прошли квартал и расстались; Хэлан пошел за женщиной. Довел до дома, подождал, чтоб увериться, и кинулся звонить в техотдел. Тенила, конечно, уже не было, хорошо, дежурил знакомый парень - обошлось без начальства.

Поймал такси, подскочил в управление, забрал пленку и отправился домой. Вставил кассету в аппарат, открыл банку пива и устроился поудобней, лениво глядя, как мелькают на экране лица.

Стоп! Он быстро нажал на кнопку, вернул кадр. Она! Когда же это я ее видел?

- Приветик, Нор, - сказал голос Книла.

- Привет, если не шутишь.

- Какие шутки! Соскучился - прямо озверел! Может встретимся, а?

- Это я еще подумаю, - сказала она кокетливо, а в глазах тревога.

- А ты не думай, а? Приходи - и заметано!

- Ладно, - смилостивилась она и назвала время и место встречи.

Остальное дело техники: десяток запросов - и вот вам: Норин Таэл, 32 года, родители неизвестны, не замужем, без определенного занятия, последний адрес: Кэла, 27, 132.

Утро застало Хэлана в Глаум. Нарочно вышел пораньше, чтоб попасть в самую толчею. Тот, к кому он шел, был его сокровищем, самой удачной из находок. Это кто же поверит, что лучший из финансовых экспертов, главный дока по части афер и махинаций проходит осведомителем у какого-то сыщика Ктара?

- Ну как, Саф, - спросил Хэлан, - приготовили, что я просил?

Саф с тоскливой ненавистью поглядел на него. Благообразный господин, прямо тебе картинка. Занятно знать про него то, что я про него знаю.

- Так да или нет?

- Да. Но вы хоть понимаете?..

- А почему бы и нет? Я же не спрашиваю, кто заказал работенку. А, может, спросить? Кто, а Саф?

- Хон Вайро, - ответил тот безжизненно, и Хэлан грубо засмеялся.

- Тоже мне секрет! Кстати, Саф, сколько потерял лично Хон, а сколько "Кольцо"?

- Все. Его заставили возместить убытки.

- Видите, как здорово! Ну, где копия?

- Возьмите! - крикнул Саф. - Берите и убирайтесь, и будьте вы прокляты!

Хэлан только усмехнулся. Беда с благородными! Грешить - так сами, а платить - так дядя?

- Что вы это так? Не такой вы чистенький, чтоб мной брезговать. А если невтерпеж... Гавран, кстати, опять на апелляцию подал. Можно дело и пересмотреть. Его срок да на двоих...

- Замолчите!

- Ну-ну, Саф. Пока вы мне полезны, можете не бояться. Только вы уж постарайтесь быть полезным подольше.

Удачный был день. Переделал столько, что самому страшно. Размотал дело, можно сказать. Еще детали, конечно... денька так на два - а потом? Пока он не хотел думать о "потом".

А кстати, что у меня по Валару? Норин Таэл? Надо заглянуть. Не застану - с утра подскочу.

Впрочем, время было подходящее: уже не день, еще не вечер - и она оказалась дома.

- Госпожа Таэл? Хэлан Ктар из уголовной полиции.

Она отступила от двери, пропуская его в дом.

- Я... - Хэлан начал было - и замолчал. Слушая, она привычно поймала вьющуюся прядь, поднесла к губам, прикусила...

- Лани! Ну да, Лани Эбор! Вот уж не думал, что встречу!

- Узнали, - глухо, с ненавистью сказала она. - Вы надолго?

- Как выйдет.

Он сидел и глядел на нее с улыбкой. Ему приятно было на нее глядеть. Даже ненависть ее была ему приятна. Честная, чистая, не замаранная корыстью ненависть. Что делать - он ее заслужил. Это неважно, что он сломал ее жизнь ради других людей. Это для других Тэфи был садист и убийца, для нее он был первый. Самый-самый. Тогда я ее пощадил, вот чего она не простит.

- Вы по делу? - спросила Лани. - Ну, выкладывайте и...

- Ладно тебе, - сказал он примирительно. - Не злись. Я и сам не рад. Ответишь по-умному и кончим на этом.

- Спрашивайте.

- Одна живешь?

- Сейчас да.

- Давно?

- Может, сезон, может, меньше.

"Надо поспрашивать в подъезде, - подумал он. - Найдется доброжелательная соседка".

- Знаешь этого парня?

- Разве упомнишь? Ну-ка, дайте, - она взяла фотографию, внимательно посмотрела.

Слишком внимательно.

- Красивый мальчик. Космач?

- Да.

- Тогда исключено. У меня космачей еще не было.

Хэлан опять улыбнулся. Лани отлично это сыграла. Ни одной ошибки. Только вот играть не стоило. Если бы глянула мельком и сказала: "Нет", я бы ей поверил. Пришлось бы поверить. А так...

- А когда я могла его видеть?

- Вчера, - ответил Хэлан, и у Лани дрогнули губы и разошлись во все глаза зрачки.

Доброжелательную соседку Хэлан встретил на том же этаже. Она опознала Валара по фотографии.

Ну вот, теперь только ждать. Хэлан позвонил в техотдел и велел записывать все разговоры Норин Таэл, Кэла 27, 132.

Пришлось все-таки позвонить Болу. Надо отметиться. Обрадую родное начальство, что жив.

Болу и впрямь обрадовался.

- Ну, Хэл! Что это за манера - исчезать? Тут черт знает что: сверху теребят, дел невпроворот... где тебя носит?

- Я у тебя эту работу просил? Ну и нечего!

- Но хоть что-то у тебя есть? Можешь мне хоть что-нибудь сообщить?

- В отчете все будет, - буркнул Хэлан и отключился.

И опять он мотался по городу, выспрашивая, вынюхивая, сопоставляя; он сам себя не понимал: какая-то горькая решимость и злая радость настоящей работы намертво сцепились в нем, и подзуживали, и гнали, и гнали.

Он отработал все связи Каса в "Синем кольце" и заново вышел на Хона Вайро.

Он узнал, кому Вайро приказал убить Каса, и кто из его парней был в той группе.

Он проследил чуть не по минутам последние дни Аврила.

И вдруг оказалось, что ему нечего делать.

И тогда он вспомнил о деле Валара. А там тоже думать не о чем. Просто он заскочил в техотдел и прослушал записи. Лани говорила только с подружкой, а потом позвонил какой-то хлыщ и стал уламывать ее на вечерок. Лани отказалась. Хэлан ухмыльнулся и набрал номер.

- А, это вы! - сказала она злобно. - Какого черта?

- Зря ты не пошла, - с отеческой заботой сказал ей Хэлан. - Скучно одной по вечерам.

Она выругалась и отключилась. Порядок. Дело за Валаром. Если он такой хороший товарищ...

И опять пустота. Нет. Тоска. Сосет и сосет, стерва такая. Ну вот, дело, считай, кончено. Предположим, я его в суд отдаю. Что у меня есть? Копия отчета о расследовании, проведенном Сафом для Хона. Работенка высший сорт, каждое звенышко прогоревшей аферы обсосано и подперто документами. Разговор Вайро со своим подручным, приказ убить Каса. Свидетель есть. Отпечатки в брошенной убийцами машине - парни из охраны Вайро. Можно сказать, газовая камера обеспечена. Только вот не посадят его, и ни один свидетель до суда не доживет. Ладно! Теперь Аврил. Ну, тут жидко. Все улики косвенные. Он пытался распутать убийство Каса (вместо меня). Врагов у него не было - может, завистники, но никак не враги. Да и уровень не тот - снайпер! Что-то другое? Нет. Тут-то я все проверил. Был только один человек и только одна причина... Маловато для суда. Правда, денек-другой могу побегать... а зачем?

Хэлан остановил подвернувшееся такси и поехал в Глаум.

Он очень поздно вернулся домой. Поставил на дверь защиту, отключил видеон, вытащил из часов микрокамеру, из нее - кассету и сунул в проявляющий аппарат. Наскоро пожевал, принял стимулятор и засел за проектор.

План того дома. Хэлан и сам не думал, что сможет его добыть.

Он долго сидел над пленкой. Смотрел, прокручивал кадр за кадром, закрывал глаза и представлял это в натуре. Еще, еще и еще раз.

Наконец, он встал, убрал аппаратуру, уничтожил пленку и завалился спать. Завтра. Все завтра.

Завтра настало очень скоро и, выводя машину из гаража, Хэлан с тоской поглядел на безоблачное небо. Уже лучше бы дождь, все не так противно!

День пролетел стремительно и беспощадно. Жестокий день, когда все удается. Наверное, Хэлан был бы рад помехе. Неудаче. Неодолимому препятствию. Нет! Все шло, как по маслу, словно судьба нарочно убрала препятствия с пути.

И наступил вечер. Хэлан сидел в берлоге на улице Кабрей и глядел на свои руки. Руки были готовы. Биологические перчатки, некогда новейшее и уже позабытое достижение преступной мысли. Ни цвета, ни запаха, ни отпечатков. Он ни о чем не думал. Не жалел и не сомневался. Все решено, осталось только сделать.

Пора! Встал, вытащил из маленького сейфа несколько обойм с усыпляющими капсулами - свое обычное оружие, усмехнулся и прибавил еще две обоймы с боевыми зарядами.

Он ехал пустыми улицами мимо зеркальных витрин Гос, мимо спящих громад Эва, мимо обелиска на площади Памяти. Поворот, еще поворот. Машину он оставил неподалеку на стоянке. Он шел вдоль кованой ограды, вжимаясь в черную тень, и чувствовал, как тот, невидимый, шагает рядом. И вдруг он остался один. Черный язык тени захлестнул решетку - это старое дерево протянуло ему лапу. Хэлан бесшумно взобрался по металлическим узорам, ухватился за ветку и соскользнул по стволу вниз.

Таясь в узорных обрывках тени, он подобрался к черному ходу, лег и приготовился ждать. Охранники были, как на ладони, и лингер уютно оттягивал руку. Сигнализация - просто, стандартная, вот только секретный замок. Подожду смены. Он лежал, и время обтекало его. Не было ни страха, ни нетерпения. Все решено, осталось только сделать.

Тонко скрипнула дверь. Черные фигуры удвоились, теперь их стало четверо, и лингер четыре раза бесшумно дернулся в руке.

Хэлан встал и тихо поднялся на крыльцо. Закрыться! Сейчас сработают камеры! Яркая вспышка пробилась сквозь ткань, он криво усмехнулся и вошел в дом. Все, как тогда. Лестница, коридор, дверь. Он поднес к двери индикатор - а вдруг защита? Нет. Даже не заперто. Бесшумно повернулась ручка, чуть приподнять дверь, чтоб не скрипнула... в комнате темно... спит - и не один! Снова дернулся в руке лингер: ей, чтоб до утра не проснулась. На цыпочках, к кровати, закрыть лицо, капсулку Хону под нос. Отлично! Пять минут надежного беспамятства, мне больше не надо. Запереть дверь, поставить защиту, связать Хона. Так, оружие все-таки под подушкой. Ай-яй-яй! В собственном-то доме! А потом Хэлан задернул плотную штору на окне, включил ночник, сел и стал ждать. Он сидел и разглядывал Хона с брезгливым любопытством. Неужели это жирненькое ничтожество и есть тот, кто убил Аврила? Кто сделал убийцей меня? Эк-кое паскудство!

Хон застонал и открыл глаза. Черный зрачок лингера глядел прямо ему в лицо.

- Ну? - сказал Хэлан. - Только пикни!

Хон торопливо кивнул.

- Думаешь, никто тебя не достанет? Зря. Я буду тебя судить.

Хон задергался, хотел крикнуть, но черный зрачок шевельнулся, и крик превратился во всхлип:

- Кто... Как вы смеете!

- Смею. Как душеприказчик братьев Сенти. Знаешь таких?

- Я... это не я! - всхлипнул Хон. - Клянусь!

- Ага. Ты еще поклянись, что Каса не убивал. Я, что ли, Кферу давал приказ?

- Но я... я не мог! Ведь Кас... если бы я... Мне пришлось, понимаете?!

Он плакал. Слезы текли по его одутловатым щекам, губы кривились, как у обиженного ребенка. Наверное, он ужасно себя жалел. Только себя.

- А Аврила, тоже пришлось?

- Да! Он что-то пронюхал... Там был его брат!

- Там был его брат, - равнодушно повторил Хэлан. - И еще двое парней, которых пришибли за компанию. Хватит, надоело.

Он деловито поменял обойму, выщелкнул из зарядника усыпляющую капсулу и дослал заряд. Хон с ужасом глядел на его руки, губы у него тряслись.

- Вы... вы не посмеете! Вас убьют!

- Сначала я тебя, - равнодушно сказал Хэлан и выстрелил в это перепуганное, залитое слезами лицо.

...И опять было безоблачное утро. Хэлан Ктар, старший сыщик отдела по расследованию убийств, шел по своим делам, и никто из прохожих не остановил на нем взгляда.

Он связался с техотделом и узнал, что Лани звонила косметологу, говорила с подружкой и отказала нескольким мужчинам. Он истратил не один час на то, чтобы установить ее нынешние связи, и выяснил, что она связана с бандой Красавчика Еки. Он ходил, звонил, чем-то занимался, а день все длился, и впереди маячил бесконечный пустой вечер.

Но вечером ему повезло. Когда он мотался из угла в угол, позвонил дежурный из техотдела и сказал, что есть новости.

- Звонили ей.

- Кто?

- Мужчина, - ответил тот. И добавил виновато:

- Изображение ни к черту.

- Ладно, прокрути.

Голос Лани:

- Ты? Идиот! Я же говорила!

- Просто хотел узнать, как ты.

- Откуда ты звонишь?

- Из автомата.

- Сейчас же домой! У меня видеон прослушивают!

- Извини, Нор.

И щелчок.

- Абонента засекли?

- Да. Автомат номер 73321119, угол Сеши и Нан.

Опять-таки Фари! Хэлан разложил крупномасштабную карту, нашел перекресток, подумал и позвонил в справочную связи узнать, где стоят ближайшие автоматы. Так, угол Сеши и Кнел, Нан и Ока, и еще один на Сеши, пятью кварталами выше. Район у меня есть. Наверняка не стал далеко от логова отходить, позвонил из ближайшего. Он пальцем обвел на карте круг, закрыл глаза, вспоминая. Левую сторону Сеши можно отбросить. Больница, два магазина, протезная фабрика Стота, а по Нан в том направлении несколько складов. Значит, справа. Где-то десяток двухсотквартирных домов. Пустяки!

Хэлан связался с полицейской картотекой и перетряхнул всех, кто был связан с шайкой Красавчика. Не нашел ничего подходящего, но не огорчился. Хозяин мог нигде не проходить, а может, и хозяина-то не было - просто берлога для отсидки. Он снова взялся за видеон. Справочная связи. Наличие видеоаппаратов в таких-то и таких-то домах. Номера квартир. Итого минус почти полтысячи. Оно, конечно, Валар мог и поосторожничать. Ничего, оставим на второй круг. Жилищное управление городского хозяйства. Список квартиросъемщиков. Статистическое бюро. Семьи, имеющие детей. Отдел жилищного контроля. Количество проживающих в каждой квартире. И еще, и еще, и еще. К концу у Хэлана остались только 22 квартиры, где жил один человек и не было видеона. Можно начинать. Хэлан принял две таблетки снотворного и лег спать.

Он сразу отобрал четыре дома - два по Сеши, два по Нан - рядом с автоматом. Валар на третий день позвонил - рановато. Вроде бы пилот, выдержки не занимать, значит, показалось, что никакого риску - выскочил и заскочил. Увидим.

Он прошел два дома, осмотрел семь квартир, потратил четыре часа - и тут, наконец, что-то нащупал.

- Да, - сказала ему разговорчивая старуха, - в 31-м вроде не живут. Потом появятся, поживут - и опять никого. Нет, не примечала. Видно, что не пустая, а кто - не поймешь. Сейчас? Вроде окна светятся.

На звонок никто не отозвался, да Хэлан и не ждал, что откроют. Так, если опять осечка. Он наполовину вытащил из кармана лингер - только рукой шевельнуть, и занялся замком. Замок был хитрый, Хэлан возился с ним несколько минут и всей шкурой чувствовал, что за дверью кто-то есть. Наконец, управился, осторожно потянул ручку и, прикрываясь дверью, шагнул вперед.

Пусто.

Шорох? Дуновение? Лингер сам оказался в руке, но удар был еще быстрей. Он еле успел прикрыться, но левая уже спружинилась, боковой в живот, сейчас согнется, и я его вырублю. Что за черт - даже не шатнулся! Снова с правой, хороший удар, Хэлан едва ушел, перехватил руку, дернул на себя, тот потерял равновесие, и Хэлан срубил его. Жесткие наручники, теперь ноги, а теперь можно закрыть дверь и поглядеть, кого бог послал.

Он бережно поднял с пола лингер, сунул в карман и рывком перевернул противника на спину. Он! Майх Валар. Он лежал на неловко подмятых под спину скованных руках, и Хэлан тупо глядел на него.

Вот я его и зацапал. Не опоздал.

Валар шевельнулся. Наверное, ему было здорово больно, но он не застонал. Неузнающим взглядом скользнул по потолку, увидел Хэлана, и вдруг невеселая дерзкая улыбка скривила его губы.

- А вы кто такой? Какого черта вламываетесь в чужой дом?

Ну и зря...

- Хэлан Ктар из отдела по расследованию убийств.

- Странно! Помнится, еще никого не убивал.

Хэлан молча показал ему фотографию. В черных глазах Валара качнулась тоска, но улыбка стала еще более дерзкой.

- Вроде моя, но это еще не повод, чтоб меня лупить!

Шустрый мальчик.

- Хватит, парень, - сказал он мягко. - Я все знаю.

И тут Майх засмеялся. Хэлан даже отшатнулся. Нет, не истерика. Просто веселый и, кажется, непритворный смех. Что он, спятил?

- Рад слышать! - Валар поднял было голову и опять завалился на скованные руки. - Ну, утешил ты меня, господин сыщик!

- Чем это?

- Думаешь, за беспорочную службу пощадят?

Он как-то невероятно извернулся и сел, опираясь на руки; даже в этом нелепом положении он не казался беспомощным. Пожалуй, в жизни он был лучше, чем на фотографии - умней, что ли?

- Слышь, сыщик, - сказал он почти весело, - будь человеком, скажи, что с нашими?

- С кем?

- Ребята со "Звезды".

Хэлан поморщился.

- Трое погибли на Гвараме.

- А Лийо?

- Его не ловят, - ответил Хэлан уклончиво.

Майха шатнуло. Не вскрикнул, не застонал, только глаза закрыл, как от боли. Добил я его все-таки. Нет. Перемогся, выдавил улыбку.

- Поздравляю! Рад буду подтвердить, что ты все знаешь!

- Кто тебя спросит? - сказал Хэлан равнодушно.

Браво, мальчик, дерись! В драке легче умирать... и мне легче.

- Сами догадаются. Думаешь, пять человек угробили, а тебя помилуют?

Хороший удар и прямо в точку. Сразу и не ответишь. Хэлан и не стал отвечать, взял стул, вытащил на середину, сел. Кончать надо. Машину вызвать? Не знаю. Будто в душу нагадили...

"Еще бы, - сказал он себе. - То я, честный, убийц ловил, а нынче..."

- Испугался?

- Мне-то чего бояться?

"Зря хорохоришься, - подумал он. - Боишься. С той минуты, как узнал про третий индекс, так и боюсь. Зря я все-таки поспешил. Не надо было мне его находить..."

- Чего приуныл, господин сыщик?

- Заткнись. Не мешай думать.

Ну-ка, пройдем варианты. Ладно, сдам его. А потом? "Конец, - подумал он спокойно. - Хлопнут. Даже проверять не станут, до чего дорылся. Пришьют - и точка, давно поперек горла стою". Долг? Пошли они к растакой матери со своим долгом! Ни черта я им не должен! Сыщик я, сыщик, легаш, незачем мне в их дерьмо лезть! Плюнуть и смыться? Сами пусть ловят. Ему стало тошно от этой мысли. Значит, лишь бы свою шкуру спасти?

- Ну и что? - сказал он себе. - Первый ты такой? Есть у тебя работенка - и вкалывай, надо кому-то и это делать. Да ну?

Теперь-то? Ладно, не суетись. Предположим, вывернулись. Все по честному: я его отпускаю, он меня не выдает. А потом? Если без соплей? С Хоном я наследил. Не ночью, а когда нюхал. Улик, конечно, никаких... будто "Кольцу" улики нужны! Еще ведь сразу и не уберут, захотят узнать, что вынюхал. - Он вдруг почувствовал странное облегчение. - Теперь здесь. Тут следов навалом. Если выйдут на Сеши... должны выйти... двадцать человек опросил и каждой твари представился. Нет, не выскочить. Ну, раз так... Он усмехнулся, глянул на Майха и сказал:

- Ладно, выкладывай. Хочу и впрямь все знать.

А времечко-то ушло: замкнулся парень. Даже не глянул. Эх, зря я ему передышку дал, на задоре бы верней проскочило!

- Что, уже передумал?

Будто и не слышит. Это у меня уже две ошибки: не надо было про Тгила говорить.

- Да, видать, недаром ты один удрал!

Почти не подействовало. Глянул злобно и отвернулся.

- Ладно, - сказал Хэлан, - начнем сначала.

Подошел к Валару, отомкнул наручники, уронил в свой бездонный карман.

- Ну, чего валяешься? Сядь по-человечески!

Как-то внезапно Майх оказался на ногах. Пошевелил онемевшими руками - и возник у обшарпанного диванчика. Сел и принялся растирать руки. Не додрался, что ли?

- Иди к черту! - безрадостно сказал Майх. - Надоело.

- Что, уже лапки задрал?

Майх не ответил. Глядел куда-то мимо Хэлана, и только глухая, безнадежная усталость была в его глазах.

- А я вот никак не пойму... Ну, ты - так, шестерка, а Тгил, вроде, со всех сторон правильный мужик...

Чуть-чуть ожили темные глаза, невеселая усмешка мелькнула и погасла на губах.

- Подбираешься?

- А как же! Раз уж залетел... Твоя правда: нельзя тебя отдавать. Может, при попытке, а? - посмотрел искоса, покачал головой. - Да нет, все равно вдвоем были. То на то.

Он словно бы размышлял вслух - этак неторопливо, лениво даже, будто и впрямь считал Валара шестеркой, мелюзгой, которую нечего принимать в расчет. Самолюбие? Ну, на это надежды мало. Он шкурой чувствовал ту мгновенную, беспросветную усталость, что сейчас броней закрывала парня, и злился на себя. Надо было тебе про Тгила говорить, за язык тебя дергали!

- А любопытно, чего они за тобой так бегают? Слышь, мальчонка, ты не стыдись, что вы там: зарезали кого, ограбили?

Наконец-то ярость мелькнула в этих застывших глазах.

- Ты! Не суди по себе! Раз уж так... корабль мы нашли, понял?

- Какой еще корабль?

- Чужой. С другой звезды.

- Вот оно... погоди! Тогда какого черта? Как вы его нашли? Почему именно вы?

- Не повезло, - устало сказал Валар. - Такой вот сволочной рейс выдался. - Вздохнул, угрюмо покачал головой. - Вот как пошло сразу наперекосяк... Главный локатор прямо на разгоне сдох, так и не вычухали. Потом гидравлика... люки к черту позаклинивало. Только управились, температура в трюме... прыгает, сволочь, а груз - продовольствие... неустойку, если что, с нас... ну, вкалываем, а по громкой: ложись, где стоишь, включаю тормозные... Хор-роший такой камушек по курсу. А нашу бабку тормознуть... ну, перегрузочка под двенадцать... в пике. Мы-то выдержали, а трубопровод охлаждения реактора... Лийо, как всегда, молодцом: стержни бросил, отсек заблокировал... и господу бы больше не успеть. Пока залатали, уже на три дня из графика, а нам разгоняться... еще день к чертям. А из нас уже дух вон. Ну, Лийо всех в амортизаторы, а сам давай бабусю разгонять. Сперва нормально, потом, чувствую, вроде курс меняем. Померещилось, думаю. Разгон в три этапа, второй самый длинный. Если дюзы перегрелись, Лийо мог на комбинированный перейти. "Припадочный" мы его зовем. Основной - маневровые, основной - маневровые. Жду третьего, а его все нет. Вылез - а тут как раз Лийо в рубку зовет: "Похоже на аварийный", - говорит. Он опознавательный не разобрал, вроде бы с искажением идет, а пеленг четкий.

- Ну, а вы?

- Что мы? Дело святое. Может, нам самим завтра пузыри пускать.

Посмотрел на Хэлана и усмехнулся.

- Что, думаешь, купился Лийо? Нет! Это мы, как увидели тот корабль, чуть не обделались... а он давно просек. - Помолчал и сказал задумчиво:

- Ну, кораблик! С перепою не примерещится! Здоровущая такая труба, а на конце зонтик. В носу с десяток колец, каждое потолще "Звезды", а пониже, на кронштейнах, еще три раструба, вроде бы двигатели маневра...

- А дальше?

- Ну, Лийо говорит, что нас, мол, ждут, он один пойдет. Спорить, конечно, не положено - я молчком взял пушку - и за ним.

- Ждали?

- Да, похоже. Добрались до люка, а он открыл. Ну, слезли, отшлюзовались - и в коридор. Знаешь, чудно: идешь, а перед тобой двери открываются. Сюда, мол, парни. Лийо зашел, я за ним... Здоровый такой отсек... роскошный. Столик посередке, кресла, пультик такой аккуратный. И Он.

- Кто?

- Хозяин, кто же еще? Человек он был, понимаешь? Ну, конечно, что-то такое другое... а мне не до того... знаешь, вроде не трус... а тут скрутило... вот шевельнись - выстрелю! А Лийо... нет, ты только представь: глянул на газоанализатор и вдруг берет и спокойненько так отщелкивает шлем. Отпустило меня. Не то, чтоб сразу весь страх... ну, как всегда... думать можно. Тут Никол...

- Никол?

- Ага. Там у него имя слова в три, дальше, чем Никол не выговоришь. Ничего, отзывался.

- Ну и что?

- А ничего. Бормочет что-то и на кресла машет: садись, мол, ребята. Я столбом, а Лийо прямо к пульту и давай изображать. Вроде у него микрофон, и он туда говорит. Показал на кресло - "кресло" и на Никола глядит, ждет, что тот скажет. А у того глаза на лоб! Знаешь, я бы тогда для Лийо... ну, что угодно! Как он ему нос утер! Ты же пойми: мы со своей жестянкой там, как оплеванные!

- Ну?

- Ну что, очухался, руками машет: идем, мол. Провел в другой отсек, тоже здоровущий. Опять кресла, столик, панелька такая выносная... кнопочная. Экран во всю стену. Ну, тут они взялись! Лийо покажет, назовет, тот по-своему - и на экране сразу изображение. Потом немного по-другому: на экране картинка, Лийо называет, машина повторяет для проверки.

Ну, я не очень... больше на Лийо глядел. Всяким я его видел, а таким... раз они вместе сказали: в динамике скрип, на экране каша. Глянули друг на друга - и давай хохотать. Ты ведь не поймешь... Я за три года, может, раз видел, как он смеется... не так.

- А потом?

- Что потом? Сидел, как миленький, на "Звезде", Лийо сам ходил.

- Почему?

- А чем я лучше других? У ребят тоже руки чесались по кораблю пошарить. Правда, еще разок побывал. Напоследок.

- Сколько же вы там были?

- Три дня.

- Всего-то?

Снова ненависть шевельнулась в глазах Майха, угловатой тенью наползла на лицо.

- Вашими заботами.

- Ага, - сказал Хэлан, - самолично позаботился. Вишь, запыхался как.

Майх равнодушно подал плечами.

- А нашарили нас. Как раз на третий день. Вроде бы даже повезло - моя вахта. Станция слежения на Латене. И шпарит, как положено: - "Звезда Надежды", тип Юл, ответьте СНП. А я молчу. Вот как дурак: сижу и молчу. А она опять:

- Говорит СНП. Приказом Главного штаба Управления Космического контроля "Звезде Надежды" предписывается оставаться на месте до прибытия правительственного корабля.

- Ловко! Как же это они?

- Засекли, когда Лийо чужака вызывал. Он ведь сигнал поймал, не разобрался - и по форме: "Звезда Надежды", тип Юл, координаты такие-то. Вас не понял, сообщите опознавательный, координаты, состояние.

- А чего не сразу?

- А мы что, их ждали? Пока на пеленг встали, Лийо таких кренделей накрутил. А пеленг направленный, с Латена не взять. И то чудо, что за три дня высчитали.

- А ты?

- Ну, вызвал Лийо, "новости, - говорю, - паршивые". Он мне: "бери капсулу, давай сюда". Ну, прилетел, рассказал... Слушай, иди ты к черту! Тебе что, а я как вспомню...

- А мне твои сопли... Ты мне по делу: Тгил тому - ну, как его? - сказал что-то?

- А как же! Нам, мол, грозит опасность, пора мотать.

- А тот?

- Никол? Стоит, чудак, и лопочет, что у его корабля защита мощная, если что, и "Звезду" прикроет. Ну, Лийо ему со своей уже улыбочкой: "У нас общение с пришельцами, на всякий случай, не одобряется. Завтра здесь будут военные корабли, надеюсь, у вас хватит ума не пускать этих господ на борт?"

- А тот?

- Что, мол, такое военные корабли?

- А Тгил?

- "Корабли, предназначенные для уничтожения сомнительных объектов".

- Инте-ресно! - сказал Хэлан. - Если твой, ну, как его? не дурак...

Майх так и подался к нему.

- Думаешь, если Никол больше никого... они не убьют Лийо?

- Могли сразу кончить.

- Нет, - твердо сказал Майх. - Не могли. Им я нужен. - Подобрался, уставился на Хэлана сумасшедшими глазами. - Слушай, сыщик, ты как: решил?

- А что?

- Давай уже скорей, убивай или пошли отсюда!

- А тебе некогда?

- Некогда, - сказал Майх серьезно. - Мне бы теперь до Никола добраться.

- Ни черта себе! Ты что, того?

- Нет, - так же серьезно сказал Майх. - Ты пойми: это же не игрушка - другой мир. Что позор... он-то к нам, как к людям... нет, не то! Ну, мне они рот заткнут, тебе... а те? Земляки Никола? Узнают ведь... пока мы там были, он дважды передавал, так глушанул, что приборы зашкалило... с чем они к нам явятся? Ты бы видел этот кораблик! Да у нас таких через сто лет не будет! Понимаешь?

- Что?

- Нельзя таких врагов заводить!

- Ну да, один ты у нас умный. Ты - голова, а все - задницы!

- А зачем бы тогда нас убивать, а, сыщик?

- Слышь, парень, у меня, кстати, имя есть. Хэлан Ктар, на господине не настаиваю.

- Так что решил, Хэлан Ктар?

- А ничего. Посидишь в тихом месте, а я подумаю. - И предупредил. - Не рыпайся. Если надумаю, лучше меня тебе никто не поможет.

Было у Хэлана тихое местечко. Хорошая нора, для себя держал. Отвел, проверился и взялся заметать следы. Забрал пленки из техотдела, отъехал подальше и юркнул в кабину уличного видеона. Приятно иногда быть добреньким! Достал замысловатую пластинку, сунул в рот, прижал языком к небу, чтобы присосалась. Есть такая штука: идентификация голоса по спектру частот. Закрыл экран и набрал номер. Тусклый свет пробился в щелку, знакомый голос спросил:

- Кто?

- Лани, - быстро сказал он, - пора линять. Пташку спугнули, а клетка ждет.

Ну все, теперь я сам ее черта с два найду!

Проснулся Хэлан поздно и долго нежился в постели, ленясь вставать. Думал о всякой ерунде: что опять ничего не купил, в доме есть нечего. Что завтра жалованье, надо бы звякнуть, чтоб получили. О чем угодно, только не о вчерашнем. Нет. Только об этом он и думал, напрасно загораживался пустяками. Сейчас, на утреннюю голову, его прямо мутило от этой истории. Врет ведь, подлец. Все наврал. Нет. ИС-3. Скажи он, что богу морду набил, и то придется верить, иначе я третий индекс ничем не объясню. Ну и что? Я тут при чем?

- При том, - сказал он себе. - Раз уже решил, что не отдам... А что, может, и правда с Планеты выпихнуть? Завербуется на рудник, отсидится... Ксива? Ничего. Пока прижмут, сделаю.

Легко говорить! Снова и снова Хэлан тряс свою сеть, но все было не то. Тут ведь липа не пройдет, только верняк. Чистый документ, или чуть подпачканный, но чтоб с живого человека. Лучше от неопознанного мертвеца или хоть от того, кто в глухой несознанке сидит. Ну и возраст, приметы... Пальчики-то я ему сделаю, полсезона продержатся. Кто же это еще у меня в несознанку влез?

Хвост Хэлан почуял сразу после обеда. Никого не заметил, просто спиной почувствовал: есть! Он не стал крутить обычных трюков, потому что вел его профессионал. Это он сразу понял, с первой проверки. Ладно, пусть за лопуха держат. Если уже "Колечко"...

Для видимости еще помотался по городу, пару раз позвонил из автоматов и спокойненько отправился домой. Ничего, я себя завтра проявлю. Было у него на этот предмет несколько славных фокусов с такси и подземкой.

Открыл банку пива, включил видео, уселся в кресло. Вроде, для "Колечка" рано, дай бог, чтобы завтра... Хэлан встрепенулся. Тихий, но оч-чень даже понятный звук: кто-то отпирает замок. Одним прыжком оказался у шкафа, вытащил из кармана лингер и беззвучно очутился в кресле. Сунул лингер под бок, развернул на коленях газету. Придирчиво огляделся: видео, пиво, газетка на коленях. Сразу видно: человек при деле. Сыграем!

А в следующий миг Хэлан Ктар отвел глаза от экрана и недовольно уставился на гостя.

Парень - картинка. Высок, плечист... красив, пожалуй. Только вот глаза... Убивать надо за такой взгляд - сразу видно, что мы по разные стороны дула.

- Господин Хэлан Ктар, если не ошибаюсь?

Очень изящно сказано, прямо как в морду плюнул.

- Не ошибаешься.

Молчит. Хорошо держит паузу, чисто. Спецслужбы, можно и не гадать. ОТ или СОК?

- Вы не гостеприимны, коллега! Может, хоть сесть предложите?

Надо же, какая честь! Скажи в отделе - засмеют.

- Сначала представьтесь, - сказал он жестко.

Ага, заходили жевалки! Ничего, скушаешь.

- Извольте, - с улыбочкой отозвался гость. - Гвел Кенен из отдела контроля.

Врешь. Ребята из СОК попроще. Любой бы уже карман лапал.

- Документы, - так же жестко потребовал он.

Кенен прищурился, словно целясь, улыбочки как не бывало.

- Переигрываете, Ктар.

- Ну?

- Ладно, - выдавил Кенен сквозь зубы и показал жетон. Так и думал. Контроль, да не тот.

- Слушайте, коллега, - сказал Кенен вполне дружелюбно, - плюньте вы на ведомственные склоки! У меня к вам один... ну, пустячный вопрос...

- Да?

- Вы ведь вели дело Валара?

- Веду, - поправил он.

- Может, вы знаете, куда он девался с Сеши 213, 31?

- А он что, там был?

- Да, и вы тоже.

- Это еще надо доказать.

- Это уже не надо доказывать.

- Хорошо!

Улыбнулся: торжествует. Рано.

- Ну и что?

- Ничего. Мне нужен Валар.

- Мне тоже.

- Так, может, поделимся?

Хэлан безмятежно поглядел на него и отвел взгляд. Опять торопишься. Надо же: профессионал, а терпения ни на грош! Рано ты меня похоронил.

- Ну, так сколько? Не стесняйтесь!

- Иди ты! - сказал Хэлан лениво. - Нашел дешевку!

- Зачем же так, коллега? Мы ведь и в другом месте можем поговорить! Десять суток превентивного...

- Ще-нок! Ты бы в закон заглянул, что ли? Офицеры полиции превентивному не подлежат. А напрямую меня сажать, так не с твоей бляхой, понял? Пошел вон и дверь не забудь захлопнуть!

Кенен вскочил, рука его скользнула в карман. Хэлан не шевельнулся. Рано тебе еще в меня стрелять.

- Хорошо, - сказал Кенен. - Это я вам припомню. Очень скоро.

Повернулся и ушел.

Ну вот, нажил врага. А, одним больше! Герои тайного фронта, так их! Ты по моей дорожке походи, поглядел бы я на тебя...

Взял банку, отхлебнул и поморщился: пиво вдруг потеряло вкус. Это ж он завтра опять на хвост прицепится... и так времени ни черта!

Взял видеон, проверил защиту (хорошо, что не поскупился, хоть не подслушивают) и позвонил Онору. Дома, конечно, не застал, отыскал где-то в пятом по счету кабаке.

- Ты завтра как, - спросил Хэлан, - в управлении или на колесах?

- На колесах.

- Крутнешь со мной?

- Можно. Когда?

- Часиков в десять, на Тидду. Знаешь, где колонна?

Старый фокус, но удался. Хэлан подождал, пока сядут на хвост, и для начала хорошо помотал преследователя по городу. К десяти забрался в старый город, лихо оторвался, обрезав нос трейлеру, и минута в минуту выскочил на унылую площадь Тидду. Вар уже ждал за обшарпанной колонной старого обелиска. Хэлан притормозил, мигом перескочил в помятый серенький "стот", а Вар шмыгнул в его машину.

- Поводи его, - попросил Хэлан, с места врубил третью и юркнул в переулок. Вар усмехнулся, и, не спеша, поехал прямо.

Смотрелась тележка Вара не ахти, но бегала резво, за день Хэлан без малого весь город обмотал. К вечеру, как положено, подзарядил аккумулятор, отогнал машину к управлению и брел себе пешочком домой. Ну все, ксива для Майха на мази. Верняк, и подпачкан в самую меру: две трехмесячные отсидки за драки. Как раз к его морде. Да, себе б я бумажки скорей сообразил. Себе? А я вроде в бега не собираюсь!

Но мысль не ушла, гвоздем засела в голове, и прочие мысли сразу завертелись вокруг. Вот уж влип! Куда ни ткни... Надо же - два преступления сразу: терпел-терпел и сорвался. Он улыбнулся слову "преступление", которое так лихо все объединило, но только улыбка эта была, как гримаса боли. Потому, что все верно: надо уходить. Попробовал. Это еще первое убийство с трудом, а второе, там третье... Он знал, как это бывает. Что-что, а про убийство он все знал. Сам не захочу - так заставят...

Он вскинул голову на пронзительный визг тормозов и краем глаза заметил, как брызнули прочь прохожие.

Черный глаз автомата глядел на него из открытой дверцы. По мою душу. Уже.

- Руки, - бросил хозяин автомата, лысый, с тонкими злыми губами. Как бишь его? Сирл - змея. Четверо их, гадюк, и все наготове.

Хэлан медленно поднял руки.

- Садись!

Глядя прямо в зрачок автомата, он медленно шагнул вперед. Споткнулся, нелепо взмахнул руками, удерживая равновесие, - и верный лингер точно лег в ладонь. Сирл все-таки успел выстрелить, пули веером прошли над головой.

Успел - но опоздал: Хэлан уже поймал движение дула, нырнул вниз, и лингер четыре раза беззвучно дернулся в руке.

Все. Он судорожно глотнул, сунул оружие в карман и, не оглядываясь, пошел прочь. Пепельные сумерки затягивали город, медленно и устало шел Хэлан по серому миру, и ему ничего не хотелось. Даже жить.

Возле дома маячила знакомая фигура. Кенен не прятался, и он равнодушно кивнул ему, проходя. Наплевать. На все наплевать.

Даже поесть не было сил. Сел и закрыл глаза. Наплевать. Черт с ним со всем. Не хочу.

Он дернулся и открыл глаза... Встал, налил себе кера, выпил, как лекарство, поморщился. Рванул рычажок; постель, как жаба, выплюхнулась из стены, он повалился на нее, не раздеваясь. Лежал, глядя в потолок, и думал... Нет, не думал. Просто прислушивался, как что-то тошнотворно переворачивается внутри.

- Значит, ухожу, - сказал он себе и чуть не взвыл от тоски. Куда? Что у меня есть, кроме этой единственной проклятой работы? Умные продаются, слабые спиваются, а я работал. Толк один. Как же мне теперь жить-то прикажете? Цветочки разводить?

...Все-таки он поспал немного: надо было - и уснул. Завтра... это будет завтра, на сегодня я уже все решил.

Встал на заре, быстренько собрал самое необходимое - то, что можно распихать по карманам. В последний раз оглядел свой дом и ушел.

Навсегда.

На углу Кабрей и Ольмот Хэлан поймал такси и поехал в Фари. Хвост, конечно, за ним. Выезжая на эстакаду Гоун, он приметил позади знакомый серебристый "оди", а когда тормознул перед тоннелем, засек впереди еще и красный "фог". Ишь ты, в вилку взяли. Пускай пасут, я один фокус дважды не делаю. На углу Кэла и Ют Хэлан отпустил такси и зашел в убогую лавчонку. Самое двойное из всех двойных мест, впрочем, "нашим героям" это знать не обязательно.

В лавке торчало несколько подростков - явно не покупатели. Хэлан уверенно прошел мимо них к служебному ходу, и ни один не взглянул на него. Образованные ребятки, пополнение. Мне-то теперь что?

Поднялся по темной лестнице, прошел в конец коридора и без стука распахнул дверь. Глянул на хозяина: встрепанного, полуодетого, с рукой под подушкой - и засмеялся. Тот, как увидел Хэлана, только рот открыл. Открыл и закрыл, даже не пикнул.

- Привет, Ти! Да ладно, не трясись, не по твою душу.

- А чего мне вас бояться, господин Ктар? По вашему делу я чистенький. Эдак-то неожиданно!

- Еще бы я вашего брата извещал! Ладно, Ти, услуга за услугу. Проведи через "крольчатник".

- Так смотря от кого, господин Ктар!

- Я что, дурак, здесь от ваших прятаться?

Хозяин хмыкнул, прошаркал к дальней стене и нажал кнопку, открывая потайной ход.

Через "крольчатник" - одну из страшных подпольных ночлежек, принадлежащих "Компании Лота", Хэлан выбрался на Одда в двух кварталах от Ют, спустился в подземку, втиснулся в переполненный вагон, проехал две остановки, пересел, добрался до Эсси, взял такси, проверился и спокойно поехал по своим делам. Хватало у него дел, и все такие, что можно сделать только сегодня. Завтра меня уже ловить будут, а сегодня "герои" еще в надежде. Думают, опять в прятки играю. Наигрался! Сами забавляйтесь, сволочи!

К вечеру он управился почти со всем. Так, еще на день-два, а там лови ветра в поле. Жаль, пересидеть негде. К Валару придется идти... разговаривать.

Хэлан не стал сам отпирать дверь, постучал, как условились. Майх открыл, не спросив, улыбнулся бледно:

- А, хозяин! Входи, гостем будешь!

Пропустил в прихожую, закрыл дверь и молча пошел в дом. А все-таки походочка у космачей: не человек - пружина, разожмется - не уследишь. Такого еще подучить...

- Ужинать будешь? - спросил Майх. - Твоими же консервами угощу.

- Пойдет.

Хэлан глядел, как он ловко накрывает на стол, и как-то... Ни черта не пойму. Парень, конечно, крепкий, но чтоб вот так... и не спросить?

- А тебе что, все равно, с чем я пришел?

- Почему? - отозвался Майх и посмотрел прямо в глаза. Непонятный был у него взгляд: спокойный и отчаянный. - Надо будет, сам скажешь.

- Еще и заночую.

- Мне-то что? Твой дом.

Хэлан пересел к столу, взялся было за еду - и не смог, кусок в горло не шел. Сидел и глядел, как Майх тоже через силу, все с тем же отчаянным спокойствием воюет с ужином.

- Ладно, чего тянуть. Будут тебе бумаги. Удостоверение, разрешение на выезд... пальчики сделаем. Уйдешь.

- А ты? - спросил Майх.

- Тебе-то что за печаль?

- Не привык, чтоб за меня другие расплачивались. Раз уж в одном экипаже...

- Удостоил, значит?

- Зря ты так, - сказал Майх. - Я человеку или верю, или не верю - по-другому не могу. Чтоб все ясно: я вашего брата не люблю и любить не собираюсь, но всегда думал, что и среди вас люди есть.

И Хэлан не нашел, что ответить. Надо бы отбить - а не смог. Еле заставил себя усмехнуться.

- Ну, раз берешь в экипаж, тогда вместе мотаем. А ты счастливчик! Замешкайся я на денек, до тебя бы секретка добралась. - Подумал, покачал головой. - А раньше бы управился, тоже как знать...

Майх ничего не спросил. Посмотрел в глаза и принялся убирать посуду. Ты гляди, еще и чистюля!

- Это все Лийо, - сказал Майх. - Говорит: где грязная посуда, там и авария.

Дожил! Не я его, а он меня насквозь видит.

- Слушай, - сказал Майх, - как же мне тебя звать? На господине не настаиваешь, сыщиком уже не за что...

- А как назовешь. Я не обидчивый.

- Ладно... Хэл. Я вот спросить хотел.

- Что?

- Ты ведь их знаешь... тех, - он сел напротив, заглянул в лицо, и Хэлана опять удивили его глаза: спокойные и отчаянные. - Как ты думаешь, если меня ищут... Лийо жив?

- Все равно бы искали.

- Я не о том! Ты же не сомневаешься: он знает, как меня найти?

- Я-то не сомневаюсь.

- А они?

- Ты их просто не знаешь, Майх, - сказал Хэлан устало. - Твое счастье. Для этих подонков человек - ничто. Их даже приметить легко: в глаза не глядят, только на руки.

- Но ты ведь не исключаешь?

- Что ты хочешь, чтоб я сказал? Что он жив? Не скажу. Был бы жив, тебя бы на свете не было.

- Нет!

- Да, малыш. Ты пойми: будь он хоть разжелезный... ну, первую стадию еще можно... перетерпеть. А уж как вколют дозы две - тут никакая воля не поможет.

- Ты просто не знаешь Лийо, - ответил Майх.

А назавтра опять пошла беготня. Сбор урожая. Он больше не жалел свою сеть. Черт с ними, пусть светятся, все равно обрезано. Он все из них вынул: бумаги, разрешения, клише. Даже полный полицейский планшет - надо же! Десять лет он не мог его получить - чином, видишь ли, не вышел. Двадцать пять лет в полиции - и не положено, а вот "Колечку" положено и "Компании Лота" тоже. Очень удобная штука: набрал, нажал - и нате вам: схема любого района со всеми опорными и контрольными пунктами впридачу. Хочешь работать в полиции - иди в банду.

Все бодрился, все пыжился перед собой, а душу сводило. Ну ладно, попрыгаю еще, попробую себя напоследок, а потом? Что мне потом с собой делать?

Мягко гудит двигатель, плотной дрожью натянут корпус, стелется под колеса серая гладь. Три машины позади, три впереди, две по бокам. Скоростное шоссе.

Ни огонька на приборной панели - дорога взяла управление на себя. Езжай, куда везут, и не рыпайся. Все, как в жизни.

Хэлан покосился на Майха: дремлет? Нет, сидит, полузакрыв глаза, и его спокойные ловкие руки равнодушно лежат на рычагах.

Ему легче. А вот мне думать ни к чему. И не о чем. Что в мозгах, что на душе. Живи, как умеешь.

Он невесело усмехнулся, достал планшет и взялся проигрывать дорогу. Так, три контрольных пункта. Первый - самый паршивый, со сверкой физиокарт, тут меня сразу засекут. Да и те два не мед - контроль на соответствие регистрации. Вот черт, машина-то не моя. Он почувствовал взгляд Майха и пояснил нехотя:

- Контрольный пункт. Через полчасика.

- Засекут? - спросил Майх спокойно.

- Меня - да. С тебя карту снимали?

- Зачем?

- Машину ведь водил?

- Только в училище. Рефлексы отрабатывали.

- Тогда, может, и нет.

Майх помолчал и спросил:

- Остановят?

- Нет. Дистанционно.

- Как?

- Спектр биоизлучений и потенциалы в точках активности.

- Ага, - сказал Майх. - Понятно.

Отщелкнул панель, что-то сделал; забился красный огонек на щитке, машина сразу сбавила ход, ушли те, что сбоку, задние придвинулись, вот-вот... Плавный поворот, машина вписалась в зазор, и сомкнулся, загремел мимо железный поток. Еще поворот, - и вот уже выкатились по медленной полосе к аварийной площадке.

- Объедем?

Хэлан кивнул, и Майх опять полез под панель. Шмыгнули в первый же въезд и помчались прочь по шоссе. Всплыла из розовой дымки кучка высотных домов; дорога пробила городишко навылет.

Свернули раз, другой - и вот опять впереди две невысокие башни. Снова погасли индикаторы, двинулись, разгоняясь, по медленной полосе - быстрей, еще быстрей - и снова двое сбоку, трое впереди, трое позади. Вписались.

- Еще два будут, - сказал Хэлан.

- А если на монорельсе?

- Если бы да кабы! А в регистратор не хочешь?

- Наверное, нет, - кротко сказал Майх. - Что это?

- Стоят на всех вокзалах, в порту, кстати, тоже. Экспресс-анализ основных характеристик со сверкой по данным розыска и наблюдения.

- А если по-человечески?

- Проверяют каждого, не числится ли в розыске или под наблюдением. Мы с тобой в розыске.

- Понятно, - сказал Майх.

Второй пункт они тоже объехали, а перед третьим распростились с шоссе и свернули на Кварас. Обошли его на кольцевой, развернулись на развязке и через час уже подъезжали к Мланту.

Млант наползал на них грудой каменных столбов. Набежал, рассыпался, разбросал белые кубики особняков, черные клочья садов, мутные блики уличных отражателей.

Прорвались сквозь центр, оставили машину в подземном гараже и двинулись искать приют. Логово Хэлан приглядел - не позавидуешь. Жалкие меблирашки из тех, где не спрашивают имя, довольствуясь задатком. Перекусили в ресторанчике по соседству, забились в номер, и Хэлан сразу залег отсыпаться. Вымотали его что-то эти дни. Что-то? Ладно, знаешь - и утрись. Нечего раскисать.

С утра поколдовал над планшетом, уложил в памяти центр, велел Майху не высовываться и отправился нюхать. Чистая перестраховка: не могли еще выйти на Нэфла, некому было выходить.

Смеркалось, когда он вернулся в меблирашки. Еще часок - и темнота, гулять можно.

- Ну, что, - сказал он Майху, - поиграем?

- В какую игру?

- Да есть человек... друг-приятель Тгила, учились вместе. Единственный, кто ему помочь хотел. Вроде, надежный мужик.

- Зачем?

- А подстрахуемся. Я тебе спутник хреновый - могу вытащить, могу и утопить. Да и должок за тобой - тайна эта твоя. Если что - так пусть не по-ихнему будет.

- Хорошо, - сказал Майх и поглядел прямо в глаза. - Что я должен делать?

- А вот за углом автомат, сбегай позвони. Скажешь, поручение, мол, от общего друга. Только лично, мол. А дальше сам гляди. Очень на встречу не набивайся, но дай понять, что проездом, спешишь, мол. Ясно?

Майх кивнул, взял номер и ушел звонить. Вернулся - и ответил, не ожидая вопроса:

- Ждет меня.

- Вот как? Я провожу.

- Зачем? Ты ведь сказал: надежный?

- И на надежных бывает управа.

- На надежных не бывает! - сказал Майх резко. Помолчал и добавил задумчиво: - Ей-богу, мне тебя жаль! Себе-то ты хоть веришь?

- Два раза в сезон, - ответил Хэлан хмуро.

И еще день пропал. Майх вышел от Нэфла совсем пришибленный, молчал до самого дома. Только в постели уже обронил через силу:

- Он просил вечером позвонить. Если не уеду.

Так и сидели весь день взаперти - Майх тренировался, Хэлан возился с планшетом. Проиграл подробненько несколько маршрутов: на Тоти, на Зелар и на Конт через Эги и Сфа. Пожалуй, лучше Конт, легче след замести...

- Послушай, Хэл... только честно!

- Ну?

- Тебе со мной намного опасней?

- Не намного. А что?

- Мне надо задержаться в Мланте.

Хэлан, наконец, оторвался от планшета, разглядел его внимательно.

- Надолго?

- Не знаю, - сказал Майх. - Понимаешь, у меня своя цель. Наверное... может быть, это невозможно. Короче, для тебя это ненужный риск. Ты для меня и так столько сделал...

- Щенок! - сказал Хэлан сердито. - Решать он за меня будет! - (и вовсе он не сердился, разве что на себя: дожил - жалеют!) - Отпускает он меня, видишь ли! Ты сперва спроси: я тебя отпустил?

- Спасибо, Хэл!

Нэфл отпер сам. Взвинченный он был какой-то, суетливый... не такой. И в доме, похоже, ни души. А если?.. Хэлан покосился на спокойное лицо Майха и опустил руку. Ничего. Вдвоем.

Дом был пуст, а в кабинете гости - Хэлан еле сдержал словцо-другое, когда их увидел. Парочка - нарочно не подберешь! Один маленький, лысоватый, с беспомощными глазами и бледным лбом. Другой - длинный и тощий, с длинным брезгливым лицом, и глаза, как буравчики.

- Позвольте вас познакомить, господа, - судорожно глотнув, сказал Нэфл. - Мои... и Лийо друзья... Ринел Рас, - маленький наклонил голову. - Тенил Гори, - теперь кивнул длинный. - А это...

- Это необязательно, Унол, - сказал Гори.

- Почему же? - холодно ответил Майх. - Мне скрывать нечего. Майх Валар, пилот.

- Хэлан Ктар, бывший полицейский.

Собственные слова укололи его, и он усмехнулся, пряча боль. Бывший полицейский, бывший человек, будущий труп...

- Я понимаю, вы вправе на меня сердиться, - тихо сказал Нэфл. - Конечно, я не должен был... Я испугался? - Он удивленно пожал плечами. - Да, испугался. Такая информация... я просто не смею владеть ею единолично... - Он обращался только к Майху, на Хэлана он глядеть избегал. - Меня извиняет только одно: эти люди... наверное, они достойны доверия больше, чем я.

- Что сделано - то сделано, господин Нэфл. Мы вам верим, а остальное - ваша забота.

- Я хотел бы, чтобы вы повторили ваш рассказ.

- А я бы не хотел. Думаю, главное вы им рассказали. Если есть вопросы...

- Вы могли бы указать, где именно встретили корабль? - быстро спросил Гори.

- Могу. А зачем?

- То есть?

- Он давно не там. За три дня мы продрейфовали почти 12 единиц. При той же скорости и направлении дрейфа он бы уже пересек орбиту Авлара. Слишком людные места, чтобы скрыть. Значит, изменил курс.

- И что же, нельзя определить, откуда он прилетел?

- Почему? Лийо просчитал направление дрейфа с учетом возмущений, Ябта и Фаранела. Выходит как будто созвездие Ориссы... Только это ничего не доказывает. Просто оптимальная траектория входа в систему.

- Майх, - тихо спросил Нэфл, - а Лийо знал?

- Может быть, - ответил Майх холодно.

- И он ничего?..

- Это только один человек мог сказать. Хозяин корабля. Его я не спрашивал.

- А почему? - наивно спросил Рас.

- Совести не хватило. Он был один и верил нам, а нам верить незачем.

- Но почему? - снова спросил Рас. - Там же был Лийо!

- А где он теперь? Где остальные ребята из экипажа? Где тот корабль?

Наконец-то Нэфл взглянул на Хэлана.

- Может быть, вы нам скажете, господин Ктар?

- Ну, что знаю... Трое убиты на Гвараме в день прибытия. О судьбе капитана Тгила сведений не имею. О корабле тоже.

Они переглянулись. Похоже, только сейчас дошло.

- Его, - Хэлан кивнул на Майха, - ловят все полицейские службы Планеты.

- А вы?

- Я уже нет.

- Почему?

- Перехотелось.

- Извини, Унол, - сказал Гори, - твои вопросы бестактны. Побуждения господина Ктара - его личное дело. Очень сожалею, что это было сказано. Но все-таки, господин Ктар, чем вы это объясняете?

- Ничем. Не могу объяснить, вот и не объясняю.

- На всякий случай, - безмятежно ответил Рас. - Бюрократ обязан бояться нового, а нами правит здоровый бюрократический организм с суммарным интеллектом... ну, скажем, улитки.

Он изрек это со своей милой детской улыбкой, словно отвечал на вопрос о погоде - этакий безобидный опасный человек.

- Ну, хорошо, - нетерпеливо сказал Нэфл. - Бюрократы... А убийство?

- А что убийство? - так же безмятежно отозвался Рас. - Можно подумать, у нас никого не убивают! Правда, господин Ктар?

- Правда, господин Рас.

- Довольно, господа! - сердито сказал Гори. - Ринел, боюсь, у наших гостей нет времени выслушивать твои сентенции. Боюсь, у нас тоже нет на это времени. Не забывайте, речь о событии, единственном за всю историю Мира... может быть, неповторимом! Максимум информации, господа! Ринел, у тебя есть вопросы?

- Конечно! - с радостным удивлением отозвался Рас. - Молодой человек, вы не могли бы подробно описать корабль?

Майх начал говорить, запнулся, попросил бумагу. Они, все четверо, перебрались к столу и начисто позабыли о Хэлане. А он сидел в сторонке, глядел, как Майх говорит, пишет, чертит, как покусывает губу, задумавшись над вопросом, как Рас в азарте дергает его за рукав, как горят глаза у длинного Гори, и странная гордость поднималась в нем. Словно бы Майх не просто попутчик по пути в никуда, не повод, не случай, а его собственный ученик, дело его рук. И странная печаль: вот его и выкинули из игры. Это неважно, что они еще вернутся к нему. Наиграются и вернутся, ведь все они несмышленыши, приготовишки, где им одолеть другую жизнь, настоящую, в которой ни логики, ни порядка, ни правил, ни масок. Все равно его уже выкинули из игры, и даже с ними - с последними, с кем он чем-то связан, - он не связан уже ничем. Вот так ты боишься одиночества? Смешно.

Только это почему-то было совсем не смешно.

Наверно, Хэлан задремал. Ему даже что-то снилось: темное, тягостное, одинокое. Он почти обрадовался - там, во сне, - когда почувствовал, что должен проснуться. Он открыл глаза и увидел, что рядом стоит Нэфл и смотрит на него. Взгляды встретились; Нэфл устало улыбнулся и сел в соседнее кресло. Видик у него был тот: как раз на две бессонные ночи.

- Я вас разбудил?

Хэлан пожал плечами и стал глядеть, как Рас и Гори терзают Майха. Груды бумаги на столе и на полу, Рас хрипит, у Гори волосы дыбом, а Майх свежехонек...

- Если вы на меня обиделись...

- За что?

- Когда вы у меня были...

- Это моя работа, господин Нэфл.

- Да, понимаю. - Помолчал и сказал с мукой: - Все равно не понимаю! В голове не укладывается. Ведь это же... это несопоставимо, Ктар! Иной разум - и эта отвратительная возня. Подумайте: ведь мы просто закостенели в своем одиночестве. Обросли догмами и предрассудками, как корабль ракушками. Бьемся в тюрьме одних и тех же представлений, а тут целый мир... новая Вселенная... и запретить?

- Вот именно, - сказал Хэлан. - Запретить и отменить.

- Почему?

- А все равно не поймете. Больно благополучные.

- О чем вы?

- Об этом самом. - Хэлан обвел взглядом кабинет. - В семье ведь жили? Дом, частная школа, высшее. Все двери настежь. На черта ум, на черта талант - все равно полное благоденствие до конца дней. Что, не так?

- Но какое отношение?..

- Прямое. Вот вам, к примеру, мозги помешали. Так и остались со своей наукой мелкою сошкой. А кто посерей да пошустрей - те нами и правят. На черта ему ваша новая Вселенная, если для него старая в кресло сошлась?

- Вы хорошо споетесь с Расом, господин Ктар. Он тоже любит упрощать. Если бы все было так примитивно...

- А жизнь - оч-чень простая штука, господин Нэфл, куда ее упрощать! Есть миллионы удачников, что все задарма имеют. И деньги, и власть, и работу, какую захотят. А другие - миллиарды - голь приютская, тем ничего не положено. Будь ты хоть семи пядей во лбу, а где сидел - там и сиди. Вот Майха возьмите. Ему бы выучиться, так всех капитанов ваших... а вы ему одно местечко оставили - на космической помойке.

Нэфл тоже поглядел на Майха. Майх что-то чертил. Четки и точны были его движения, и в лице ни тени усталости - только веселый азарт.

- Нет, по-моему, вы... слушайте, Ктар, что же с ним будет?

- Ничего хорошего. Вбил себе в голову, что должен попасть на тот корабль. Должен, понимаете ли!

- Вы... вы серьезно?

- Это он серьезно, а не я.

- А вы?

- А я - взрослый человек, господин Нэфл. Пришельцы не по моей части. Может, уже и корабля того нет...

- Но ведь Валар - он же очень неглуп! Если вы ему объясните...

- Что? "Может быть" - это не доказательство. Вот, соберите-ка мне машинку, чтоб с тем кораблем поговорить. "Здрасте-здрасте. Живы? Помер. Большой привет!"

- Как? - вскрикнул Нэфл - Хэлан даже вздрогнул. - Ринел, Тен, идите сюда! Ктар высказал потрясающую идею! Как ты думаешь, Рин, мы могли бы связаться с кораблем?

- А почему бы и нет? - ответил Рас безмятежно.

И пришлось остаться в Мланте. Хуже не придумаешь. Знал Хэлан этих ребят из провинции. Разворотливости маловато, зато уж как вцепятся...

По человечку весь город переберут - всего-то полмиллиона, чего искать?

Прямо пятки чесались - а остался. Из-за Майха? А черт его знает, может, и из-за себя. Проклятое любопытство, вот надо тебе докопаться, расковырять, выгрызть дело до сердцевинки. И ведь знаешь, что не надо, триста лет оно тебе снилось, все равно толку не будет - а не уйти.

Глупо было оставаться, но и глупость надо доводить до конца, и Хэлан принял приглашение Раса. Не сразу, конечно, когда узнал, что Рас за городом живет, один-одинешенек.

Отправил Майха с Расом, забежал в меблирашки, забрал, что надо, уничтожил следы - и сгинул. Пусть ищут. Авось решат, что совсем укатили - тоже не худо.

Диковинный дом был у Раса. Крепенький двухэтажный особняк среди неухоженного сада, уйма нежилых комнат и тишина. Хозяин предложил было каждому по спальне, но они поселились вдвоем. Спокойней как-то.

Ну, Майху легче: поел, поспал и заперся с Расом в лаборатории на первом этаже. Хэлан остался один. Осмотрел дом, прикинул, как уходить, поразмышлял о привычках хозяина, а день все тянулся - нудный, ненужный, бесконечный.

Хэлан почти обрадовался, когда в сумерках приехали Нэфл и Гори. Сунулись в лабораторию, Гори там и остался, а Нэфла, надо полагать, выперли, потому что сразу поднялся к Хэлану.

- Скучаете, господин Ктар?

Он не ответил. На такие вопросы незачем отвечать.

- Я вам не помешаю?

- Нет.

Нэфл сел, потянулся было зажечь свет - и передумал. Пепельный сумрак стоял в комнате, обесцвечивая краски, стирая вещи. Тусклый, материальный, властный, словно это он был тут хозяином, а они только незванные гости.

- Выгнали? - спросил Хэлан.

- Увы! Практики не любят теоретиков. - Помолчал и сказал серьезно: - Вы задели меня, Ктар.

Хэлан опять не ответил. Глядел на светлый прямоугольник окна - и все.

- Вы хотели сделать мне больно?

- Зачем? Так, накипело. - Он усмехнулся. - Всегда не те под руку попадаются.

- Нет, вы не думайте, что я обижен. Просто вы меня задели. Мне казалось... вы несправедливы, но потом я попробовал взглянуть на все вашими глазами.

- Ну и что?

Нэфл как-то удивленно развел руками.

- Пожалуй, это выглядит именно так.

- Только выглядит. Дело ведь не в вас и не в вашей касте паразитов. В свежем мясе черви не заводятся.

- Значит, мы - только паразиты?

- Ага. Черви в куче дерьма. Просто поверху лазите, вот вас и видно.

Нэфла передернуло. Отвел глаза. Помолчал.

- Ну, хорошо, мы черви, а вы?

- Дерьмо. То самое, по которому вы лазите. Если уж даем вам все за нас решать, значит, того и стоим.

- Слушайте, Ктар, но если вы так ненавидите наш мир, как же вы его защищали?

- А я не мир, я людей. Это вместе мы дерьмо, а каждый по отдельности - люди.

- А все-таки?

- Откуда вы взяли, что ненавижу? Вы что, ненавидите воздух, каким дышите? Воняет, конечно, - а дышать-то надо.

- Не понимаю!

Хэлан опять промолчал. Лицо Нэфла почти растворилось во мраке: мутное пятно с черными тенями глазниц. В такие минуты легко быть жестоким: бей, куда хочешь, все равно не увидишь чужой боли. Хэлан никогда не любил того, что легко.

- Вам неприятен этот разговор?

- Не пойму, чего вам надо. Мне доказать? Зачем? Я уйду, а с собой поладите.

- Я хочу разобраться, Ктар! Вы для меня... ну, скажем, некая точка отсчета. Та сторона жизни, о которой я ничего не знаю. Поймите, для меня сейчас все... вниз головой. Происходит событие - единственное, невероятное... из тех, что меняют судьбы Мира - а к нему относятся... не знаю... слова не могу подобрать. То, что сделал Лийо - это подвиг, это великолепно, ему памятники ставить надо, а его...

Хэлан усмехнулся.

- Правительство убивает ни в чем не повинных людей. Вы... не сердитесь, у меня были основания достаточно плохо о вас думать - вы, полицейский, слуга правительства, вдруг... ведь вы же рискуете жизнью, Ктар. Почему?

- А это уже мое дело. Наверно, надоело быть дерьмом.

- Нет, Ктар, вы меня своими... ароматными словечками не устрашите. Не надо прятаться за стереотип. Если уж каждый в отдельности - человек, так давайте и со мной по справедливости.

- Ловко повернули! Ладно. Если про корабль - так не знаю. Не копал. А все остальное... Все по-честному, Нэфл. Так мы и живем. Кричим о равенстве, а у всякого своя каста - в ней родился, в ней помрет. Кричим о свободе, а следят за всеми. О превентивных арестах вы хоть слыхали? Нет? Всякая служба может вас арестовать. Не предъявляя обвинения. Проиграют на детекторе, на наркотиках... если и выпустят - так в психушку. Ну, обычно не выпускают. Чего-нибудь на себя да наговорите... лет на пять хватит. Не верите, да?

- Не знаю, - сказал Нэфл. - Не хочется.

- Зря мы вас в это дело втравили.

- Нет! Ктар, ведь это самое прекрасное в моей жизни! Ведь я сейчас... можете смеяться, но я отчаянно завидую Лийо... просто неприлично... хоть сейчас бы с ним поменялся на любых условиях! Узнать и умереть... разве это страшно, Ктар?

- А вот Тгилу, думаю, умирать не хотелось. "Узнать и умереть". Не понимаю такого! Узнать и жить - а иначе зачем?

Внизу зашевелились. Хлопнула дверь, другая, шаги... уже на лестнице.

- Но... - начал было Нэфл, и тут дверь распахнулась, и вся компания ввалилась в комнату.

- Вот они где! - весело сказал Рас. - В темноте сидят!

Хэлан молча зажег свет. Веселые они были и усталые, даже завидно.

- Слушайте! - восторженно заявил Рас, - я зверски голоден! А вы?

Все были голодны. Гурьбой отправились вниз, в обширную гостиную, и Рас с Майхом принялись накрывать на стол.

И опять Хэлан оказался в стороне. Сидел и мрачно жевал, не слушая, что они там болтают. Все четверо - Нэфл тоже развеселился.

- Господин Ктар, - весело сказал Рас. - Срочно нужна гениальная идея!

- Вам как: оптом или в розницу?

- Не связывайтесь, - предупредил Майх. - Разорит!

- Ваши идеи так дороги?

- А как у вас с гениальными идеями, господин Рас?

- Негусто, - ответил Рас безмятежно. - А что?

- Да вот думаю, под каким соусом вы здесь собрались?

Нэфл и Гори неуверенно переглянулись.

Нэфл сказал:

- Ну-у... просто заехали навестить.

- А часто вы его ну просто навещаете?

- Я лично - нет, - ответил Гори. Последний раз, по-моему, лет пять назад. Думаю, и ты, Унол? Считаете, нас могут заподозрить?

Хэлан пожал плечами.

- И что тогда?

- Да, помнится, на Гвараме их тоже было трое.

Они опять переглянулись.

- Понятно. Значит, мы неосторожны?

- Сами судите. Вчера посиделки у Нэфла, сегодня - тут.

- Ну что же, - заметил Рас, - гениальной не обещаю, а идею найдем. А, может, лучше просто... осторожней?

- Хуже. Оно чем нахальней, тем надежней. У нашего брата психология особая. Глупостью нас не удивишь: в жизни со смыслом туго, а вот если все ладком, и ни сучка, ни задоринки...

- Вам виднее, господин Ктар, - вежливо ответил Гори.

- Тогда порядок. Значит, будет слушок?

- Скажу жене, - нехотя сказал Нэфл.

Только за полночь они остались одни. Если честно, Хэлан еле вытерпел. Не понимал он такого. Сидят и сидят, болтают и болтают, и хоть бы о деле - так, ни о чем. Или все равно, что ни о чем, потому как каждый про свое.

- Ты чего, Хэл? - спросил Майх - уже в постели. - Переживаешь, что остались?

- Еще чего?

Майх тихо засмеялся.

- Знаешь, Хэл, вот умом понимаю, что по краю ходим, а не верится. Как игра какая-то... просто дураком себя чувствуешь!

- Игра? Это ты одного игрунчика не видел. Пришел - и прямо по-благородному: продай, говорит, не поскуплюсь. - Помолчал, посопел сердито. - Я-то, дурак, прямо мозги вывихнул: как он мог на тебя выйти? Ну, не мог, понимаешь, не мог, время не сходится! А тут дошло: по моему следу полз. Сам, значит, головку не трудил, ждал, пока я рыбку выловлю...

- Плюнь, - сказал Майх. - Ему же хуже.

- Нам хуже. Ладно, пузыри. Что там у вас?

- Пока ничего. Прикидка.

- И надолго?

- Не знаю, Хэл. Техника-техникой, но есть вопрос...

- Где корабль?

- Да. И это тоже.

- И что: глухо?

- Почему? Где-то за Фаранелом, где людей почти нет. У Ябта, скажем.

- Но?

- Это ты правильно понял, "но" есть. Этот корабль...

- Что, уже могли?..

- Да нет! Ты себе просто не представляешь, какая это штука. Если и правда субсветовик... там ведь немыслимая должна быть защита. Слава богу, нам это не по зубам!

- А что тогда?

- Да вот сидит в голове: не должен быть на таком корабле один человек. Вот убей: не может этого быть!

- Это ты так думаешь.

- Ну, понимаешь, есть, скажем, профессиональное чутье... целесообразность. Я уже не говорю, какие там хоромы: зачем одному?

- Расу, как видишь, не просторно.

- Ну! Это еще может быть... как они там привыкли. Просто один человек... не степень надежности, понимаешь? Можно заболеть, погибнуть. Все. Дело загнулось. Глупо, понимаешь? Вбить в дело такие деньжищи, такую уйму труда - и не подстраховать? Не-ет!

- Так ведь один же.

- Сейчас один. А сколько было?

- Занятно. Ну и что?

- Просто думаю: а может один человек управлять такой штукой? Ну вот, наши жестянки, тип ЮЛ. Считается, проще их в управлении нет, а все равно полная вахта - три человека. Лийо, положим, может один управлять, ну я... а на "Небесном госте" или на "Сиянии" меньше двоих на вахту не получалось. А уже тип ЮК - вахта пять человек, и глухо.

- А у них, может, наоборот. Чем сложней, тем проще.

- Нет, Хэл. Ты пойми: это корабль. Не машина, не глоссер, корабль дальнего следования. Вот он вылетел - и рассчитывать больше не на кого. Значит, специалисты на все случаи. Я на пальцах считал - и то не меньше десятка. Хотя бы три вахты из трех человек и какой-нибудь лекарь. Это если принять, что техника - чудо, сама себя чинит. Не может один человек во всем разобраться. Это уже не человек должен быть, а... Никол? Ну что, нормальный мужик - и только. Лийо его всю дорогу перешибал.

- Ну, и к чему ведешь?

- Смеяться будешь.

- Посмотрим.

- Ну, это так... хочется думать. Понимаешь, то, как он в систему вошел... ну, ему, собственно, только скорость погасить. А вот уже маневр внутри системы - мог он это сделать один или нет? А если нет, кто с ним тогда? Может, Лийо? Если...

- Если бы да кабы! - буркнул Хэлан. - Ты сегодня спать собираешься?

Так и пошло. Майх с Расом в лаборатории, а Хэлан сам по себе. Один в пустом доме, и словом не с кем перекинуться. А о чем? О чем бы мне с людьми говорить, если не по работе? Он пытался представить себе этот разговор и морщился, как от зубной боли. Два слова о погоде, а потом? Проклятое "потом"! Сидит и мешает, как гвоздь в башмаке. "Потом" - это и есть жизнь. Ну, выпихну Майха с Планеты. Сделаю, уцелею, забьюсь в самый глухой угол... Ну, сумею себя изнасиловать, чтоб, значит, ни во что и никогда. Цветочки стану разводить. А потом? Сиднем сидеть - это соседи, знакомства, уши, глаза. Все заметят. Что ел, как спал, где был... где не был? Тебе же никаким транспортом нельзя, в соседний город не съездишь! Ну и что? Когда-нибудь да оплошаешь, попадешь под регистратор - и конец. Когда-нибудь, это может еще не один год. Ничего, раньше взбесишься. Жабой в болоте... Черт меня побери, ведь в самой лучшей поре - и в болото? Это пусть дураки говорят, что полдень в тридцать. Да я в тридцать кругом был дурак, думал: все знаю, все могу, а сам и на три хода вперед не видел. Это теперь я все могу... а зачем?

Унылое выпадало утро. Хмарилось, хмурилось, побрызгивало дождичком. Пакостное утро перед пакостным днем. Дождались! Он даже завтракать не стал, схватил что-то наспех, взял без спросу машину и поехал в город. 21 гвиса, черт побери! Мне бы уже в Харви сидеть!

Машину он оставил на Сетти, у налогового управления. Там движение, как в муравейнике, поезд поставь - не заметят.

Все было отработано: и подходы, и укрытия. Проверено и перепроверено загодя. Не тратя времени на пустяки, он просто вдавился в людской поток, втиснулся вместе с толпой в широкую дверь универмага, дважды пересек невесомые мостики над пассажем, поднялся на крышу - в кафе, и устроился за столиком у самой балюстрады.

Отсюда черный куб полицейского управления был, как на ладони. Управление и улица перед ним. Он сидел и потягивал сок - вялый, равнодушный, напряженный. 21 гвиса. Да нет, мог, конечно, ошибиться. День туда, день сюда...

Стакан опустел, он взял в автомате еще. Ему совсем не хотелось пить.

Улица текла, завихряясь у перекрестков, поблескивала стеклами машин; тугая дверь заглатывала и выплевывала людей. Еще полчаса - и уйду, пора место менять...

Он встрепенулся. Плоский, как раздавленная жаба, вызывающе синий "лийг" выскочил из-за поворота и круто встал перед управлением. Они! Тут не ошибаешься: класс виден сразу.

Дверца распахнулась, высокий, ладный парень выпрыгнул из машины, и Хэлан подался назад.

Наверное, в другой раз он бы только усмехнулся. Тому, что нигде не ошибся, промотал цепочку с точностью до часов. Что знает Кенена в лицо - уже легче. Что тот только теперь добрался до Мланта... дня два, пока выйдут на меблирашки - еще можно нырнуть. В другой раз. Сейчас он был разъярен. Его все-таки загнали в угол, и в этом углу он не один.

Он знал, что сам во всем виноват. Не надо было сюда соваться. И удирать надо было вовремя - как только пятки зачесались. И потому, что он это знал, он ненавидел Кенена, как мало кого ненавидел в жизни. Наверное, ему сейчас очень надо было кого-то ненавидеть.

В доме была все та же гробовая тишина. Хэлан выругался сквозь зубы и зашел в лабораторию. В первый раз.

Картинка что надо: Рас коленями на стуле, пузом на столе, смотрит в схему и диктует Майху, а тот паяет так, что дым столбом.

Они вскинулись на звук шагов: Рас замолчал на полуслове, а Майх положил паяльник.

- Привет, - сказал Хэлан. - Майх, надо поговорить. Извините, Рас.

Они молча поднялись к себе.

- Все, - сказал Хэлан, - доигрались. Догнал, гад!

Майх кивнул. Помолчал и спросил:

- Дня на два задержаться сможем?

- Всего-то? А чего не на сезон?

- Значит, прямо, сейчас? Почему?

- А потому. Знакомца видел. Того самого, из армейской контрразведки. Первым приполз, сволочь!

- Тебе не все равно?

- Нет! Боюсь я его, понимаешь? Незачем ему за нами идти. С другими просто: пришьют - и точка, не нужны мы им живые. А этот... не знаю.

- Ну и что?

- То самое. Если загребут... Мы ведь с тобой крепкие мужики, Майх, нас с первой стадии не расколешь. Это такого придется хлебнуть...

- Брось, Хэл! Пусть сперва поймают!

- Ты прав, малыш. Спасибо. - Перевел дух и сказал, уже спокойно. - Опоздали мы маленько. Город-то наверняка запечатали.

- Наверняка или запечатали?

- Должны были, если по правилам. Эти ублюдки правил не нарушают. Могут себе позволить.

- Значит, найдут? Скоро?

- Я бы за два дня управился, они дней пять проволынят. Найдут.

- А что теперь?

- Прятаться. Я им кинул следок... нормальный след, сам бы поверил, а они не клюнут... не по правилам. Нам бы сейчас логово - и на дно. Пусть перетрясут город, а тогда им поневоле придется на тот след сворачивать.

- Надо сказать Расу. Не имеем права молчать.

- Расу? Можно.

Рас ждал их внизу, крохотный в огромной пустой гостиной, как улитка в раковине с чужого плеча.

- Уходить нам надо, - сказал Хэлан, глядя в его кроткие близорукие глаза. - Прямо сейчас.

- Почему? Это невозможно, Ктар! Еще не меньше двух дней!

- Нельзя. Те, что нас ищут... ну, они напали на след.

- Откуда вы знаете? - наивно спросил Рас. Хэлан усмехнулся.

- Извините, Ктар, но это... Майх, ну что вы молчите? Объясните же ему!

- Не могу, Ринел, - спокойно ответил Майх. - Это решает Хэл. Ему видней.

- Господи, ну почему? Ктар, вы можете мне что-нибудь объяснить? Это просто непорядочно! Без Майха ничего не выйдет!

- А если вас из-за Майха перебьют - это порядочно? Думаете, пожалеют? Перед законом... или уж беззаконием мы все одного стоим.

- Кто вас станет здесь искать?

- Те, кому за это деньги платят. Денька через три пойдут повальные обыски... у вас тоже. Сами понимаете: застукают нас...

- Но если...

- Это уже наше дело, Рас. А вы трое должны уцелеть. Хотя бы ради той тайны.

- Но, Ктар, я...

- Хватит об этом. Самому жаль, что все так. Вряд ли свидимся, так что спасибо и прощайте.

- Дадите вы мне, наконец, договорить? - закричал Рас. - Что вы за сыщик... Битый час не могу вам сказать, что у меня есть, где спрятаться. Идем!

Он вскочил и потрусил в лабораторию, Хэлан с Майхом переглянулись и пошли следом.

Прошли через комнату, где они с Майхом работали, потом еще через одну - большую, грязную, плотно забитую приборами. Рас толкнул узенькую дверцу, усмехнулся торжествующе:

- Видите, генераторная? Осторожно, все под напряжением. А вот, - он бочком протиснулся вдоль стенки, что-то сделал - и кусок стены медленно съехал вбок. На и стенка: шага два толщиной!

- Я тут, собственно, хотел реактор... не разрешили! Два года добивался... все сам! Даже в плане нет!

- Неплохо. Можно глянуть? - Хэлан осторожно заглянул в круглую каморку. Ни одного отверстия, и воздушок того... - Не задохнемся?

- Так у нас же целых три дня!

Теперь и Хэлану пришлось впрячься. Больше, как подсобная сила: подать, принять, замерить.

А Майх с Расом лихо работали: так спелись, что им и слов не надо. За два дня собрали автономную воздушную систему корабельного типа - без прикидок и расчетов, прямо на глаз. Тут уж Майх командовал, но и Рас был совсем не плох. Хэлан даже не выдержал, спросил как-то:

- Слушайте, Рас, а я и не думал, что ученые так здорово руками орудуют. Или не все?

- Не все, - сказал Рас. - Собственно, я ведь не ученый. Ученые - это те, которые делают, что велят, а за это им дают деньги и звания. Правда, кое-кто исчезает... Тоже случается. А я в деньгах не нуждаюсь. Звания? Не знаю, как-то не волнует... Наука? Понимаете, Ктар, наука ведь разная. Есть сегодняшняя - она требует целых институтов и громадных средств, и есть Наука - она требует только определенного типа мышления, знаний... ну и, естественно, всей жизни.

- А как насчет исчезновения?

- Вот поэтому мне и приходится уметь все самому, - с этой самой своей детской улыбочкой ответил Рас.

На третий день с утра справили новоселье. Хэлан прошелся по дому, проверил насчет следов. Приметил, что в их комнате чище, чем в прочих, и заставил Раса пустить уборщика по всему второму этажу.

Впрочем, в каморку они пока убирались только на ночь. Майх с Расом работали, как проклятые, наверстывая упущенное, Хэлан опять взялся за планшет. Про Конт теперь надо забыть, уже не прорвемся. Только Харви. Можно подумать, туда пробьюсь! Он немного лукавил с собой, потому что мысль уже была. Такая дикая, что сам испугался - отбросил и забыл, и все-таки знал, что не забыл, что она зацепится где-то и будет вариться, пока не выскочит готовым планом. Пускай. Лишь бы он сам был тогда готов.

На этот раз они обедали прямо в лаборатории - не хотелось отрываться от дела.

- Скажите, Ктар, - вдруг спросил Рас, - а правда, что в полиции пытают?

- В какой?

- Ну... у вас.

- У нас нет. Бывает, конечно, дашь в морду - не без того... а пытать... зачем? Мы ведь, сыщики, Рас, без прямых улик не берем.

- А в других местах?

- Бывает. А что?

- Ничего, - спокойно ответил Рас. - Думал, что врут. - Помолчал и сказал доверительно: - Я как-то мало сталкиваюсь... с остальным миром. Всегда что-то неприятное. Понимаете, физика - это прежде всего логика, ну, а там...

- Тоже логика, - сказал Хэлан. - Даже арифметика. Просто в ней дважды два - это сговор.

- Где сговор, а где нормальный экипаж, - резковато заметил Майх. - Разная бывает математика!

- Майх, - спросил вдруг Рас, - а как вы с Лийо сошлись? Он ведь очень не любит к себе подпускать.

- Летали вместе. - Помолчал и сказал задумчиво: - Он совсем один был. Как отрубленный. А я пришел - и сразу влюбился, в рот стал глядеть. Первый Капитан, понимаете? Знаете, я до того на "Сиянии" ходил, с Глери. Посуду от старта до посадки не убирали, на вахту ребят отливали водой. А еще раньше на "Небесном госте", у Кфаса. Тоже вспомнить... Было раз, дюзу разворотило. Так мы капитана и не видели, сами выпутывались. Вы ведь не поймете, Ринел. Я летать хотел, сколько себя помню. В Хафти три года не мог попасть... как собака жил... голодал... пробился! А тут... Только на "Звезде" и понял: нашел! Мой корабль. А теперь... - замолчал на полуслове, нахмурился, и угрюмая, безысходная решимость медной маской легла на лицо. - Ладно, Ринел, извините. Давайте-ка работать, пока не мешают.

И они работали, работали, пока Рас не взмолился о пощаде. Выключили приборы, прибрали бумаги, и вдруг почувствовали, как не хочется расходиться. Там, за дверью, караулила тишина улицы, тишина города, тишина мира, жаждущего их убить.

- Слушайте, Рас, - спросил Хэлан, - а зачем вы в это влезли? Зачем вам рисковать?

Рас удивленно поднял на него свои кроткие глаза, слабо улыбнулся.

- Ей-богу, не знаю, Ктар! Мне просто интересно. А что?

- Да вот, никак концы не сведу. Не ложится в голову - и точка. Из-за чего, собственно, весь шум?

- Вы о корабле?

- Ага. Ну вот: узнал бы я про корабль. Ну и что? Оно мне надо? В Столице одиннадцать миллионов человек, сколько народу такое сообщение заметит? Ну, десять, ну, двадцать, ну, сто. А тут вдруг весь аппарат на ушах. Значит, все-таки важно? Почему?

- Интересный вопрос. Как-то даже неожиданно... Почему это важно для меня? Ну, сам факт существования Разума не только на Сатлире - это считалось более, чем спорным. Более совершенная техника, иной круг идей... Может быть, более совершенные способы познания мира. Мой интерес профессионален, я не стыжусь этого. Но вот почему это важно для... аппарата? Не знаю.

- У вас профессиональный интерес, у меня, - сказал Майх. - Что-то тут не так, Ринел. Не стоило бы нас убивать, будь это так.

- Профессионалы! А вот Нэфл другое кричит: "Событие, единственное, невероятное, из тех, что меняют судьбы Мира". Что вы на это скажете?

- Унол - романтик, как все математики, - с неудовольствием сказал Рас. - Они все пытаются формализовать жизнь, а жизнь не формализуется, Ктар. Я не верю, что какое-то событие может изменить судьбу Мира... разве что глобальная катастрофа.

- Это смотря что считать катастрофой. Вы же поймите, Рас: я сейчас прямо носом в стенку. Весь мой опыт на дыбы: зачем так прятать то, что никого не касается? Третий индекс секретности - это же с ума сойти! Я в полиции 25 лет, знаю даже то, что мне и знать не положено, а такого еще не встречал. Ну?

- Может быть, они боятся нападения?

- Глупо, - сказал Майх. - У корабля есть связь с их планетой. Только при нас два раза передавал. Не могли не засечь - мощность громадная. Так еще неизвестно, нападут или нет, а вот если разведчика уничтожим...

- Другие корабли могут появиться и через сто лет.

- А нам что, лучше? Давно обо всем позабудем - а тут враги. Техника ведь у них хуже не станет, все равно будут лет на сто впереди.

- А на двести не хотите? - спросил Рас. - Учтите, Майх, скорость технического прогресса - величина переменная. У нас она очень незначительная и имеет тенденцию к дальнейшему снижению.

- А кому это интересно? - сказал Хэлан. - Им что сто лет, что никогда. Лишь бы сегодня урвать. Нет, ребята, чепуха. Нападение! Да они б от радости завизжали. Нам ведь чего не хватает? Врага. Сразу все оправдано, что ни натвори, и вякнуть никто не посмеет. Да вы сами первые поскачете Мир защищать. А, Майх?

- Поскакал бы, - сказал Майх задумчиво. - Жаль все-таки, что так и не потолковал с Николом.

- Что, засомневался?

- Нет. Вот ты, Хэл... ты пустил бы нас на корабль?

- Я? Ни за что. Близко бы и то не подпустил.

- Я тоже. Вот поэтому я ему и верю.

- Извините, Майх, - кисло сказал Рас, - это ничего не доказывает. Эмоции - и только.

Хэлан усмехнулся.

- Не скажите, Рас! Я его эмоциям больше верю, чем всяким вашим доказательствам. Знаете, почему? Его вся - вся, понимаете! - полиция Мира 35 дней найти не могла. Если б он хоть в одном человеке ошибся... А доказать все можно. Вот хотите: возьму сейчас и докажу, что вы - это не вы, а убийца Сэлен. Давайте, а? Я вам доказательства, а вы мне только: "Боже мой! Но ведь это неправда! Это какая-то ужасная ошибка!"

Хэлан изобразил это так похоже, что Майх захохотал. Рас поморгал, махнул рукой - и тоже засмеялся.

- Почему вы не пошли в актеры, Ктар? Ну, а, собственно, что вы хотите сказать?

- Собственно, ничего. Просто вижу, что тут вы мне не поможете. Ладно, все равно докопаюсь.

Майх очень внимательно поглядел на него, чему-то улыбнулся и отвел глаза.

Они нагрянули на следующую ночь, когда Хэлан с Майхом спали в своем убежище. Это так называется: спали. Майх-то спал, а Хэлан мучился: то погружался в сонную муть, то выныривал из нее, как пробка.

Он бежал, бежал, бежал, впереди была лестница, она все отодвигалась, и надо было добежать, надо было, надо... Хрипло вскрикнул звонок, Хэлан вскочил, еще там, во сне, схватился за лингер.

- Это в дверь, - спокойно сказал Майх, он всегда просыпался мгновенно. - Провел на всякий случай.

- Дельно, - хрипло сказал Хэлан. Сел, помял ладонями лицо. - Вот черт, спать хочется.

Не хотелось ему спать, просто надо было заполнить словами эту пронзительную, ледяную пустоту внутри.

- Который час?

- Скоро два.

- Ублюдки! Профилактический обыск ночью!

- А что, нельзя?

- По закону, нет.

Майх засмеялся. Сел и принялся не спеша одеваться. Не боится?

- Рас не подведет, - ответил Майх прямо на мысль. - Железный мужик.

Хэлан промолчал. Ничего не понимает - потому и железный. Умом знает, а не верит. Это у них у всех... у благополучных. До самого конца не верят, что и их... Поглядел на Майха и тоже оделся. Все занятие.

- Надолго? - спросил Майх.

- Часа на три, если чисто.

- А если нет?

- Засаду оставят.

Тишина, будто оглох, только сердце в горле мотается. И не выстрелишь, если что...

- Хэл, ты говорил: они по твоему следу шли. А Норин? Что с ней?

- Ничего. Теперь я ее не найду, не то, что секретка.

- Вот такие они дураки?

- Это вы дураки, а не они. Валите всех в одну кучу... полиция! Надоело, понимаешь? Есть мы, а есть они. Мы - уголовка, плебеи, расходный материал. Всю жизнь в дерьме, только б вам получше жить. Да думай ты, что хочешь, только не убивай, сволочь такая! А они - чистюли, они в дерьмо не лезут. Они с безоружными: следи, слушай, а мало - берут человека и ломают... вот просто так: берут и ломают. Что, смешно, да?

- Нет, - ответил Майх, - страшно.

- В столице сорок тысяч полицейских против трех миллионов преступников. Хороши цифры? В политической никак не меньше, сколько в секретках, никто не знает... что они делают? Здоровенные такие лбы, тренированные, любой меня по стенке размажет... они-то чем заняты? А я один - один, понимаешь? - против банды иду, на брюхе вокруг них ползаю, они же меня в минуту придавят, я же один!

- Понимаю. Паршиво, когда один.

- Сколько они за тобой бегали? А я бы тебя в пять дней нашел... если б хотел.

- Жаль, что нашел.

- Меня, что ли, жаль? Зря. Может, так оно и лучше.

И опять Майх как-то слишком внимательно поглядел на него. Замолчали - и опять навалилась тишина. Окружила, сдавила, зазвенела в ушах. Это мы их и не услышим. Стенка сдвигается - и конец.

- Майх, а откуда ты знаешь, что Никол тебе ответит? Или уговор был?

- Нет, конечно. Просто надеюсь, что Лийо там.

- Чего это вдруг?

- Не знаю. Хочу верить.

- А надо ли?

- Не знаю. Понимаешь, Хэл, Лийо - особенный человек. Наверное, и ты таких не встречал. Если он решит, что должен... короче: он все сможет!

- Перебить в одиночку весь флот?

- Не знаю. Может быть, перехитрить.

- Хотел бы я, чтоб в меня так верили!

- А разве мы в тебя не верим?

...Когда сдвинулась стена, Хэлан даже не шевельнулся. Только острый холодок в спине - и почти дурнотная легкость, когда в проеме засветился бледный лоб Раса.

- Ушли? - спросил он лениво.

- Да. Я подождал еще полчаса.

- Крепко шарили?

- Не знаю. По-моему, не очень. Наверху все осмотрели, а в лабораторию едва заглянули.

- Извинялись?

- Да, и очень старательно.

- Ну, и хорошо. Можно досыпать. - Потянулся, зевнул - непритворно. - Очень волновались?

- Н-нет, пожалуй. Вы же все проверили?

Хорошо быть простаком!

- Спасибо, Рас. Вы это здорово придумали.

- Да, - ответил тот самодовольно. - Кажется, получилось неплохо.

...А еще через день наступила, наконец, торжественная минута. Все готово, можно вешаться. Хэлан был не духе прямо с утра - молчал или огрызался. Сам себя не очень понимал... нет, притворялся, что не понимает. Если не выйдет... ох, не хотел бы я на месте Майха быть! А вдруг получится? Подумал - и во рту стало кисло. Почему-то ему совсем не хотелось, чтоб получилось.

К вечеру собралась вся троица - радостные, торжественные, только речей не хватает. Гори улыбается, Нэфл обдергивается, а Рас все усесться не может: на одном стуле посидел, на другом - и к стенке прислонился. Тьфу! Сам Хэлан как устроился в темном углу, так и просидел молча, пока они улыбались, переглядывались, о пустяках говорили. Как ребятишки перед тортом. Всем не терпится, и никто не хочет показать.

И Майх молчал. Он-то не суетился. Жесткий он был и спокойный, только в глазах особенный блеск: не становись на дороге.

- Друзья! - звонко сказал Рас. - Должен признаться, что мы с Майхом отказались от нашего последнего решения. Точнее, вернулись к первому варианту.

- Вот как? - безразлично уронил Гори.

- Нам удалось сжать сигнал до трех миллисекунд!

Они заговорили наперебой, загалдели, как вспугнутые птицы. Хэлан не слушал. Что со мной творится? Почему я их сейчас ненавижу?

- Поздно, - сказал вдруг Майх. - Мы послали сообщение.

Тишина была, как удар. Хэлан поглядел на их обиженные, растерянные лица, и ему стало чуточку легче. Это было глупо. Это было несправедливо. Этакая маленькая, гаденькая радость, что у приятеля беда.

- Да что с тобой? - спросил себя и растерянно пожал плечами.

- Ответ есть? - это Гори.

- Нет, - спокойно ответил Майх. - Мы указали время приема. Скоро.

- Думаете, услышал?

- Мы передавали несколько раз. Может быть.

- А если он не следит за эфиром?

- Если там Лийо - следят, - сказал Майх очень спокойно.

- Лийо? Откуда?

Майх не ответил. Поглядел сквозь него и уставился на свои руки.

Гори покосился на Нэфла, криво усмехнулся.

- Хорошо. Предположим, мы не должны этого знать. А вы уверены, что Лийо решится ответить?

- Да, - бесстрастно сказал Майх. - Я кое-то упомянул... только мы это знаем.

- Значит, был какой-то план?

- Нет.

- Тогда не понимаю!

- Хватит вам суетиться, - сказал Хэлан. - Все узнаем.

В первый раз за вечер он подал голос, и все немедленно уставились на него. Снова тоскливое раздражение подкатило к душе; он чувствовал что может сейчас наговорить, ненавидел их за то, что смотрят, ненавидел себя за эту ненависть - и тут в лаборатории рассыпалась сухая дробь печатающего автомата.

Они - все трое - кинулись туда, а Майх... он не шевельнулся. Сидел, уставившись на сжатые кулаки, и губы у него были совсем белые. И тут... просто влажный сгусток мрака, лежащий на душе, эта тупая угрюмая тяжесть вдруг больно лопнула, и стало горячо... легко... свободно. Хэлан улыбнулся облегченно и бессмысленно, как улыбаются, когда утихает боль, поглядел на Майха и спросил:

- Как, возьмешь в долю?

Майх поднял на него непонимающий взгляд.

- Я к тому... давай и дальше вместе?

Майх все глядел на Хэлана, губы у него порозовели.

- Но, Хэл... - увидел его гримасу и улыбнулся ясно, от души. - Спасибо, Хэл!

И они тоже пошли в лабораторию.

Там было черт-те что: аппарат все стрекотал, они рвали ползущую с него ленту, читали вслух, выхватывали куски друг у друга, они орали, толкались, перекрикивали один другого; это было нелепо, это было уморительно, Хэлан глядел на них и хохотал, радуясь этой пьянящей, пенящей кровь легкости.

- Ринел, - с трудом сказал Майх, - ну? - И его тихий голос отрезвил их. Они вдруг замолчали, переглянулись неуверенно, словно приходя в себя после припадка. Рас провел ладонью по лицу, Гори принялся стыдливо одергивать костюм, и только Нэфл рванулся к ним.

- Он там, он... Майх!

- Лийо?

Руки Нэфла ходили ходуном, и глаза были совсем сумасшедшие.

"Мы спятили, - подумал Хэлан. - Вот здорово: все спятили!"

- Майх, это он, понимаешь?!

- Унол! - крикнул Майх, стиснул его до хрипоты и пошел обнимать всех подряд. Господи, как это было глупо и как хорошо!

- Ну что, - сказал Хэлан, когда они проснулись в своей берлоге, - поехали? Пора и честь знать.

Майх ничего не ответил. Приподнялся на локте и глядел на него.

- Пока у нас даже выбор есть. Грузовой порт в Харви или грузопассажирский в Тоти. Куда?

- В Харви, - ответил Майх, не задумываясь. Он все глядел на Хэлана со спокойным любопытством, будто никогда не видел.

- Заметано!

Сегодня даже их камера показалась ему уютной, плевал он на неуют! Тело легкое, голова ясная, и на душе ничего не лежит. Как на море, если заплыть подальше... в самую тишину.

В лаборатории словно черти плясали, а в гостиной и того хуже: бутылки, объедки, грязная посуда. Вот бы сейчас повторный обыск! Он засмеялся и пошел в ванную. Долго стоял то под горячим, то под холодным душем, выколачивая из себя эти проклятые дни. Тоску. Страх. Сомнения.

Жесткие струи били по плечам, по груди, он подставлял им лицо, отфыркивался и смеялся над своей радостью. Сегодня он мог все. Черт их возьми, им же хуже, что со мной связались!

Ему уже наскучила эта забава, и он шагнул под раструб сушилки. Струя теплого воздуха обняла его, он нежился, ему не хотелось уходить, все та же непонятная радость звенела внутри и тут сумасшедший, наглый, великолепный план сразу со всеми деталями возник в нем.

Хэлан даже задохнулся, так это было здорово. Он больше не смеялся. С размеренной точностью автомата оделся и пошел в гостиную - убирать.

После завтрака Хэлан поехал в город. Оставил машину на Сетти, пересел на такси и долго мотался, выискивая место. Ему еще не приходилось охотиться на такую дичь, и это даже было здорово: вот так, напоследок, проверить, чего же ты стоишь.

Центр, окраины, трущобы - все не то. Перейдя на ручное управление, Хэлан упрямо обшаривал узкие улочки старого города. Квартал за кварталом - эх, кажется, пролетел, уже и сворачивать пора, как раз упрусь в зады Эснан.

Подумал - и не свернул, доехал до конца. И нашел! Улочка, в самом деле, уперлась в громадный дом, он развернулся, двинулся назад, и сразу увидел то, что искал: другая улочка, пошире, отходящая влево, тоже кончилась тупиком, ее перегородил какой-то громадный промышленного вида комплекс. Оно!

Хэлан поставил машину, вылез - и тут-то началась настоящая работа.

Через пару часов он вернулся в центр. Отпустил такси и пошел, позванивая по справочным, от автомата к автомату. Почти десяток перебрал, пока нашел то, что надо: почти неисправный аппарат с полосами по экрану и роскошным хрипом в динамике. Усмехнулся и позвонил в полицию.

- Мне Тена Гираса, - сказал он мутному призраку дежурного.

- Его сейчас нет, - зыбко прошелестело в динамике. - Что передать?

Ну, если и меня так слышно...

- Завтра позвоню, - ответил он и отключился.

Нормально отвечают, молодцы! Гираса он знал: когда-то вместе работали. Попался на взятке и спихнули в Млант. Еще в прошлый приезд слышал, что Гираса подстрелили - надолго улегся. Ну что, можно начинать?

И он опять поехал на улицу Лоти. Убогая была улочка: древние обшарпанные дома, магазинчик, кафе и подозрительный подвал в угловом доме. Да, наверное, так.

Хэлан вернулся к началу улицы и спустился в подвал. Длинная грязноватая кишка: духота, полумрак - и запах. Оч-чень знакомый липкий приторный запах. Ну, это уже везуха! Чтоб так наугад - и на курильню напасть?

Равнодушно и уверенно он шел между пустыми столиками к стойке. К хилому человечку с бегающими глазами и бегающим кадыком.

Он шел, равнодушный и неотвратимый, как судьба, расстояние сжималось, и хозяин тоже сжимался, усыхал на глазах, и кадык его метался, как перепуганная мышь.

Их уже разделяла только стойка; пустой и холодный взгляд Хэлана камнем лежал на поблекшем лице.

Красно-белой вспышкой мелькнуло удостоверение, и хозяин слабо кивнул. Готов!

- Хочешь услужить?

Что-то шевельнулось в этом обеспамятевшем лице, чуть живее стал взгляд.

- Я?

- А кто еще?

- К-конечно!

- Этот тип, - Хэлан вытащил из кармана потрепанную фотографию, подержал у него перед носом. - Запомнил?

- Д-да, господин!

- Трется тут. Девка у него где-то. Узнай, куда ходит. Мне не с руки, видел он меня. Ну?

- Не знаю... не видел.

- Отказываешься? - Хэлан многозначительно шевельнул ноздрями, и хозяина затрясло.

- Н-нет, господин! Я все... все!

- То-то! Позвонишь, - он пошарил по карманам, кивнул на лежащий на стойке блокнот и продиктовал номер. - Спросишь Тена Гираса. Не застанешь - скажешь дежурному. Все.

- А что... что мне за это? - с робкой наглостью спросил хозяин.

- Пока не тронут, - равнодушно ответил Хэлан.

Домой он вернулся ночью. Глянул на их встревоженные лица, блаженно улыбнулся и повалился в кресло.

- Поздно гуляете, Ктар, - сердито сказал Рас. - Мы тут с ума сходим...

Хэлан глянул на него с веселым удивлением, пожал плечами.

- Слушайте, а я хоть ел сегодня? Вот забегался!

Майх молча встал и вышел.

- Что случилось, Ктар?

- Да, вроде, ничего. Завтра уходим.

Рас глядел на него, приоткрыв рот; недоумение и какая-то детская обида были на его лице.

- Ну, Ринел, сколько можно? Век нам тут, что ли, сидеть?

- А куда вам спешить?

Прямо хоть по головке погладь.

- В нашем положении вредно засиживаться. У вас тут очень мило... и не очень опасно, но все до поры...

Вернулся Майх, притащил посудину с дымящимся птэ и пиво. Вот спасибо, малыш!

- Майх! - возмущенно сказал Рас. - Ктар собрался завтра уходить!

Майх поглядел на него, на Хэлана, опять на него, спокойно улыбнулся.

- Он прав, Ринел. Нас ждут.

Хэлан ел, слушал, как Майх уговаривает надувшегося Раса, и ему было смешно и немного стыдно. Паршиво вышло, зря я так. Пустяки это были, сущая ерунда. Он был благодарен Расу, он многое бы для него сделал, и все-таки уходил без сожаления. Нечего было отрывать - ничего не приросло.

- Майх, - спросил Рас, - неужели навсегда? И... и не узнаю?

- Почему? Доберемся - постараюсь связаться. Ну, а если нет...

- Мне будет вас недоставать, - тихо сказал Рас. - Глупо, но я к вам, кажется, привязался, - поглядел на Хэлана и добавил - к обоим.

- Хэл, - спросил Майх, лежа в постели, - ты мне ничего не хочешь сказать?

- Сам не знаю. Может, потом? - поглядел на Майха, вздохнул: - Паршиво, что тебя надо подставлять. За приманку, понял?

- Только на это и гожусь?

- В нашей игре - да. Ты не обижайся... этот тип... ну, ты для него не противник. Если что, он и из меня кашу сделает. Слышь, Майх, не будем пока, а? Не люблю до дела. Сам увидишь.

День клонился к вечеру. Они сидели в крохотном заброшенном скверике - единственном безопасном месте, что удалось найти поблизости от Лоти.

- Гляди, - говорил Хэлан, разложив на коленях самодельный план. - Тут улица Кэла. Видишь, въезд с одной стороны, мы его никак не пропустим. Вот поворот на Лоти. Тоже тупик. Вот это местечко. Три дома. Номер тринадцать по Кэла, номер два по Лоти, номер семь по Бигел.

- Двор?

- Ага. По Бигел проезда нет - загорожено. Двор проходной: во втором и в седьмом доме арки. Теперь так: по Лоти в угловом доме кабак. Хозяин... ну, словом, он тебя ждет.

- Давно?

- Неважно. Трус он, понимаешь? Ночь не спал, а тут такой гостинец. Зайдешь, что-то выпьешь... пить очень хочется, понял? - и сразу на ту сторону Лоти. Можешь оглянуться разок. Прошел через арку - и в 13 дом. Третий подъезд, понял? Далеко не ходи, он сразу звонить побежит. Попозже все промерим, засечем, а утречком...

- А если он не станет ждать утра?

- Ну, Майх, это же полиция! Дежурный, как получит сообщение, сам решать не станет - доложит начальнику. Тот кого-то свободного будет искать, чтоб послать на опознание. Пока доедет, пока доложат, пока тот что-то решит... ничего наш красавчик до утра не узнает.

- И приедет один?

- А чего ему трепыхаться? След сомнительный, только что отработать.

Вечером все прошло, как по нотам. Хозяин выскочил вслед за Майхом, глянул из-под арки и кинулся назад. А еще через часок к кабаку подъехал серый "фог" с двумя крепкими молодцами. Побыли немного и умчались.

Порядок.

Ночью, когда на улице ни души, они поработали над деталями. Вымеряли все по шагам и секундам и залезли в тот самый подъезд на чердак - подремать. Хэлан встал еще затемно, разбудил Майха и в сотый раз повторил свои наставления:

- Главное, машину не пропусти. "Лийг" или "оди", ты их ни с кем не спутаешь. И ни секунды! Постарайся выиграть побольше, а то шагов 80 без прикрытия. Поухмыляйся мне! Забыл, с кем играем? Значит, выходишь - и быстро...

- Во вторую арку, - терпеливо сказал Майх.

- Увидишь его - можешь бегом. И не дай бог, чтоб вы вместе в арке! Он пулями будет стрелять... в ноги, а нам не легче.

- Да ладно тебе, Хэл! Иди!

Хэлан ушел и занялся укрытием. Работы еще хватит, и сделать ее надо только сейчас - чтоб без накладок. Отличная штука эти старые дома, прямо как на заказ. Это ж надо: продырявить дом такой длиннющей, всегда темной аркой! А в арку еще и черный ход вывести, а? Правда, с одной стороны дверь уже успели замуровать, зато эту только заколотили. Тут просто: поддеть скобу... вот так. Теперь пилочку. Это ж я ее, родную... дай бог памяти... ну да, еще в 36-м у Лифра. От самого-то Го-Стервятника инструмент, семь лет без подзарядки, а металл, как масло, режет...

Он прорезал узкую щель где-то от глаз до середины груди, посмотрел, как ходит дуло, можно ли повернуть. Тщательно убрал опилки, проверил со стороны. Почти незаметно. Ладно, сойдет. Майх - парень проворный, некогда ему будет по сторонам глазеть.

Теперь оставалось только ждать - и долго ждать. У Хэлана уже занемели ноги, когда, наконец, появился Майх. Вышел из подъезда и, словно бы даже не торопясь, направился к арке. Да нет, это только кажется - быстро идет.

А потом он увидел Кенена. Стремительная тень вырвалась из черного дула подворотни, Майх глянул через плечо и прибавил ходу. Вроде чуть-чуть, а мне бы за ним бежать пришлось!

Кенен побежал.

Майх все так же не спеша, очень быстро шел к арке. Играется, дурак? Кенен уже пролетел больше половины двора, Хэлан видел его лицо: глаза в щелочки, зубы из-под верхней губы. Сейчас...

Мягким, почти ленивым движением он просунул лингер в щель, повел дулом.

И тут... нет, вдруг. Майх даже не оглянулся. Просто его не стало на том месте, где он только что был. Исчез, растаял - и вдруг оказался почти посредине арки... Нормально!

Кенен словно споткнулся. Ощерился, выхватил лингер... куда там! Майх уже мелькнул на том конце и исчез. Ну, все.

Хэлан даже глаза отвел, чтоб Кенен не почувствовал взгляда. Еще чуть-чуть... давай, давай... да! Холодная такая, недобрая радость, когда он влепил ему капсулу точно в правое плечо. По правилам.

Кенен упал не сразу. Считается, что сонная капсула бьет наповал, и все-таки он боролся еще пару мгновений прежде, чем мягко осел на землю. Здоров!

В два прыжка Хэлан оказался рядом, кликнул Майха и взялся за дело. Лингер. Карманы. Ого, сколько добра... пригодится... а, вот ключ! Он, не глядя, ткнул его Майху и велел подогнать машину. Жетон. Хэлан с усмешкой подкинул его на ладони и спрятал в потайной карман. Ну, это все окупит!

Подбежал Майх... из переулка. Порядок!

- Бери за ноги, - сказал Хэлан.

- Я сам, - бросил Майх. Было что-то неправдоподобное в том, как свободно он вздернул на плечи это большое вялое тело и мягко понес к машине.

Наглый красавец "лийг" стоял у загородки. Майх сунул Кенена на заднее сиденье, дождался, пока Хэлан сядет рядом, и нырнул вперед.

- Куда?

- Как куда? В Харви. Сейчас по Кэла, третий поворот налево, потом второй направо и жми до самой Сетти. Там скажу.

"Лийг" рванул с места и бесшумно понесся по пустой улице. Красивый, опасный зверь... Хэлан рывком отодвинул завалившееся на него тело, наклонился, пошарил - ага, вот! - потянул на себя рычажок. Из-под мягкой обивки вылезли захваты; Хэлан зафиксировал руки агента в запястьях и у локтей, ноги у щиколоток, распрямился и поймал в зеркале усмешку Майха.

- Понравилось? Мог бы попробовать.

- Хватит твоих браслетов!

- Да, у них гуманней.

Вывернули на Сетти и сразу потеряли скорость, влипли в поток.

- Ты давай нахальней, - сказал Хэлан. - Пусть видят, кто едет!

Проскочили центр, свернули на Хаув, потом Бло, Наи... Город как-то сразу отодвинулся назад, замелькали белые и черные пятна окраин. Майх незаметно набирал скорость, "лийг" весь распластался над дорогой, встречные шарахались прочь.

- Ты глянь на панельку, - сказал Хэлан.

- Ну?

- Там кнопочки - белая и синяя. Справа, в верхнем углу.

- Есть.

- Давай синюю, а выедем к скоростному - белую.

- А что это? - спросил Майх.

- Что надо. Синяя - машина экранируется, чтоб, значит, не знали, кого везут. А белая - маячок, запрет на опознавание.

- Очень удобно, - сказал Майх.

Последняя дуга - и они вынеслись на скоростное шоссе. Все. Часика на три свободен. Надо бы отключиться, скоро мне свежая голова позарез... главное-то впереди. Главное - всегда впереди.

- Ты как хочешь, а я вздремну. Если что... - он даже не договорил. Уронил голову на спинку и поплыл в мохнатую темноту.

Он проснулся ровно через два часа. Машина неслась по шоссе, Майх то ли дремал, то ли думал о чем-то, Кенен все еще спал без задних ног. Сейчас он казался моложе и, пожалуй, приятней: нет того поганого взгляда, из-за которого так и тянет влепить ему пулю в лоб. Ладно, забудь. Это дело прошлое. Теперь только одно: Человек, с которым надо работать...

- Проснулся?

- Ага. Слышь, там передатчик сбоку... нет, в кармашке. Вот-вот... Дай сюда.

Взял у Майха тяжелую пластинку, включил, сверил по планшету частоты и вызвал Центральную Справочную полиции.

- ЦСП? - достал из кармана жетон, глянул на номер. - Я - А-7, личный код 519/45. Выход на диспетчерскую космопорта Харви. Нет, пока только справки. Надо будет, уточню.

- Харви? Сегодняшнее расписание полетов. Название, тип, порт назначения, время вылета. Нет, по экипажам данных пока не надо.

Он долго слушал монотонную скороговорку диспетчера.

- Стоп! "Лоар", тип АЮ, 16-40. Уточните маршрут. Так. Харви - Рохол - Лихайо? Да, понял. "Ночная птица", тип ЮК, 18-00. Харви - Рохол - Спет - Авлар? Минуточку. Что скажешь, Майх?

- Нет. На Авлар нельзя, Рохол - просто перегрузочная база, а Спет - гиблое место, не выберешься.

- Мгм. Ладно, поехали дальше. Харви? Слушаете? Тогда продолжим. "Сати", тип АЮ, 18-45. Спецрейс? Уточните. Значит, астероидный пояс? Нот - Пеал - Гават - Ко - Тенар?

- Пройдет.

- Оч-чень хорошо. Дополнительные данные по кораблю. Груз, капитан, состав экипажа.

Груза было полно - и всякого, осточертело слушать. Капитан - Реф Кавас. (Майх покачал головой). Он терпеливо дослушал список экипажа, поблагодарил и откланялся.

- Как насчет знакомых?

- Никого.

- Тогда летим.

- Вот так все просто?

- Да нет, - сказал Хэлан. - Совсем не просто.

Четвертый час они были в пути. Два часа до Харви, четыре до рейса - авось, управлюсь. Он покосился на Кенена и поймал неуловимо быстрое движение, тень движения на его лице. Ишь ты, очухался. А я думал, у меня еще час... Он сунул Майху передатчик, выудил из своих бездонных карманов ампулку-распылитель и дунул Кенену в лицо. Кенен чихнул, но глаза не открыл.

- Это ты зря, - сказал Хэлан отечески. - После брела положено просыпаться.

Кенен открыл глаза. Темный ненавидящий взгляд его схлестнулся с равнодушным взглядом Хэлана и утонул в нем.

- Ну что, - спросил Хэлан, - три-ноль?

- Думаешь, сыграно?

Хэлан промолчал. Нет, конечно. Еще и не серединка.

- Жаль мне вас, Валар! Верьте или нет - дело ваше, - а жаль! Это у нас с ним игра - то ли выиграл, то ли проиграл - а ваша жизнь давно проиграна. Что, не хотите слушать? Как же: пришел, спас, укрыл... жизнь себе из-за вас поломал. А вы подумали, почему? А, Валар?

Майх даже не обернулся. Сидел и молча глядел на дорогу.

- А хотите, расскажу? Он ведь даже не возражает: все правда. Всего-навсего убийство, Валар. Совсем пустячок! Не знаю, скольких он убил...

- Не завирайся, - сказал Хэлан. - Грязно работаешь.

- Ладно, пускай одно! Но это ж ты отрицать не будешь? А как тебе с Валаром повезло! Раз в жизни такое бывает! Ты же за него не только жизнь купишь: все простят... если цену выжмешь. Слушайте, Валар! Не знаю, что он вам там сулил... я врать не стану. Свободы не обещаю, а пойдете со мной - жить будете.

- Зря стараешься, - сказал Майх. На этот раз он обернулся и поглядел Кенену в глаза. - Ему я верю.

Кенен глухо выругался и отвернулся.

- Ну ладно, - сказал Хэлан. - Сделал проверочку, а теперь давай всерьез.

- Всерьез ты со своей шпаной говори!

- Да ладно тебе, не набивай цену! Куда ты денешься? Я тебя крепко держу.

- Как же, известный шантажист!

- Вот именно. И с крючка у меня еще никто не уходил. Как ты думаешь, почему?

- Такое же дерьмо, как ты!

- Да нет, не все дерьмо. Просто со мной стоит иметь дело. Честно играю.

- Жизнь за жизнь? Дешево!

- Поторгуйся. Мне ведь тебя и убивать незачем. Оставлю как есть...

Кенен глянул на него с бессильной ненавистью и уставился перед собой.

- А что, худая шутка? История ведь странненькая... без охоты в такую ловушку не попадешься. Не зря же глупый Бирх не полез, умного Кенена пропустил.

На этот раз он не шелохнулся. Будто и не слышал.

- Ну, мне-то что? Пусть на Фьора 113 разбираются.

Быстрый взгляд - и снова застыл. Как глухой.

- Врать, конечно, не стоит - еще на наркотиках вылезет. А правда... ей-богу, сам бы не поверил. Боюсь, тебе весь курс предстоит. Ну, ты здоровый, выдержишь. Еще, небось, и убивать придется.

- Радуешься?

- Да нет, варианты проигрываю. Это один. Второй: тебя все-таки приходится убрать. Не лучший, конечно, но для нас терпимо. Есть машина, сроку до трех дней. И удеру, и след замету. Теперь третий...

- Я убиваю тебя и арестовываю Валара, - дерзко сказал Кенен.

- Ладно, прокрутим. Взаимно паршивый вариант. Чего для нас - ясно, а ты влетаешь в ту же ловушку, что и я. Да, Майх, а ему ведь это хуже, чем мне!

- Почему?

Хорошо подыграл, точно. Эдак, без интереса, через плечо.

- Я ведь мог тебя и того - при задержании. А Кенен не может. В его игре ты нужен живой.

- Ему же хуже.

- Мне или тебе? - с усмешкой спросил Кенен.

- Тебе, - сказал Хэлан серьезно. - Вот ты Майху сказал, что его жизнь проиграна. Это твоя жизнь проиграна, Гвел. У меня ведь хоть какой-то был шанс. - Я все-таки от Канцелярии работал. И то, как посчитал, что пятый буду...

- Струсил?

- И тебе советую. Ты ведь смотри, какая картинка... Идет общеполицейская акция. Учти: не просто акция, а литерная - под индексом. Значит, все незадействованные службы ни слухом, ни духом, а иначе - статья 221б: пять лет без суда с высылкой по отбытии. Ну, при чем тут армейская контрразведка, а, Гвел?

Подождал ответа, не дождался.

- И ведь как хитро работал, а? Не искал, не мельтешил - ти-ихо ждал, кто на след выйдет. Когда же это ты мне на хвост сел? После Мланта? Нет. А! Это когда я разговоры велел записывать. Значит, Тенил Краст на вас работает? Не знал.

Опять ни слова. Насупился и молчит.

- Гвел, - тихо сказал Хэлан, - а ты хоть задумался, что это значит? Третий индекс секретности, весь аппарат на ушах - и все, чтоб какому-то жестяночнику рот заткнуть...

- Не дурней тебя.

- Дурней, раз надеешься живым остаться...

- Вот так ты все знаешь?

- Не все. Только заслуги и покровители - это теперь без надобности. Сам посуди: дело не в Валаре, дело в его тайне. Если армейское командование идет на такой риск... ну, сам понимаешь, чем это пахнет.

В первый раз тревога мелькнула в угрюмых глазах Кенена и в первый раз он поглядел на Хэлана без злобы.

- Значит, если я его добуду...

- Да, - сказал Хэлан, - не сомневайся. Тут уж свидетели не нужны.

- А если я его убью?

- Тем более. Операция сорвалась, а ты слишком много знаешь.

- А если я вас не догоню?

- Это уже четвертый вариант. Думай.

- А если сначала пятый? Вас берет другой...

- Тебе же хуже, Гвел. Если нас берут - мы говорим. Выходишь на первый.

- Ладно. Твои условия?

- Оч-чень легкие. Сажаешь нас в Харви на корабль, а сам едешь в Млант и ищешь нас помаленьку.

- И попаду под подозрение?

- Чего ради? Машина заэкранирована, маяк выключен. Ночью вернешься, никто и не узнает.

- Эх, - с чувством сказал Кенен. - Встретил бы я тебя!

- Зачем? Тебе это вредно, Гвел.

- Отпусти его, - сказал Майх. - Противно.

- Подождем до Харви, малыш. Есть ведь еще и шестой вариант.

Кенен коротко, зло засмеялся.

Хэлан освободил его, когда они сошли со скоростного шоссе. Кенен умело растер руки, рванул на себя спинку сиденья и мигом оказался впереди, рядом с Майхом. Бросил ему:

- Сворачивай на кольцевую, - и взялся за передатчик.

И закрутилось.

Говорил, вызывал, приказывал, сыпал кодовыми названиями. Только раз уронил, не глядя:

- Какой корабль?

- "Сати". Тип АЮ, отправление 18-43.

Кивнул и продолжил свое занятие.

Наконец, Кенен выключил передатчик и повернулся к Хэлану. Сказал недовольно (а в глазах злорадство!):

- Без оформления не выйдет. Только через... - он ткнул пальцем вверх.

- А зачем? Оформляй.

- Пальцы тоже?

- Все, кроме регистратора, чего и тебе не советую.

- Спасибо! Где бумаги?

Хэлан кивнул Майху, тот достал из кармана документы и молча сунул Кенену.

- Тиэм Линт, 27, холост, без родителей, Лтагвар, механик?

- Да, - сказал Майх сквозь зубы.

Кенен сдвинул щиток рядом с приборной панелью и вытащил камеру видеокрайда. Сунул туда бумаги - щелчок, вспышка - вытащил и вернул Майху.

- Руку.

Теперь он возился с какой-то коробкой: что-то подстраивал, переключал, потом выдвинул тонкую пластинку в форме отпечатка руки. Хэлан с интересом подался вперед.

- Дактон? Что, новая модель?

- Специальная, - обронил Кенен. Прижал к пластинке руку Майха, что-то нажал, вытащил снизу белую карточку и тоже сунул в видеокрайд.

- Теперь ты.

Взял документы, прочел:

- Эрас Керли, - с усмешкой глянул на Хэлана.

- Пока, - ответил тот спокойно.

Еще серия переговоров, еще круг по кольцевой, потом Хэлан глянул на часы и сказал:

- Поворачивай.

- Я сам, - бросил Кенен. Покосился на Майха, ощерился в злой усмешке.

- Счастливчик вы, Валар! Легко умрете!

Коротко взвыв, "лийг" перемахнул на служебную дорожку и помчался к порту. На миг притормозил у поста, рявкнул и вылетел прямо на поле. Кто-то с криком шарахнулся прочь, желтые машины портовых служб брызнули в стороны.

Что-то очень большое промелькнуло справа, впереди вдруг взвилась серая башня корабля. Он был громадный, он становился все больше, "лийг" мчался прямо на него... сейчас... Взвизгнув тормозами, "лийг" застыл у самой опоры, кто-то уже бежал к ним со всех ног.

- Убирайтесь! - злобно сказал Кенен.

Хэлан усмехнулся.

- И ты будь здоров! Пошли, Майх.

Человек в желто-серой форме портовика был уже рядом; он все не мог отдышаться, и в руках его так и ходил увесистый ящик дактона. Хэлан кивнул Майху, они вытащили документы.

- Эрас Керли? - прохрипел тот.

- Да.

Хэлан сунул руку в дактон, подождал, пока служащий сверится с документом, и уступил очередь Майху.

- Значит, Керли и Линт. Порядок. - Задрал голову и гаркнул:

- Эй, на "Сати"! Давай подъемник!

Прохладный, по-железному гулкий коридор, серые стены, рубчатый пол. Их уже ждали. Хмурый крепыш не дал оглядеться - мотнул головой и понесся по коридору. Остановился; округлая дверца со стуком съехала вбок, зажегся свет. Здоровенный отсек с голыми стенами, ряды громоздких ящиков. Провожатый уже возился возле ближнего. Стукнула крышка, и Хэлан понял: амортизатор.

- Иди, - сказал Майх. - Я сам.

Он уже открыл соседний ящик, кивнул ободряюще и исчез. Хэлан неловко стал на приступку и закинул ногу через край. Внизу была слабо натянутая ткань, она туго провисала под ним.

Крышка задвинулась, стало темно, что-то упруго толкнуло в спину, ткань расправилась вокруг; он словно бы лежал в постели. По крышке постучали, Хэлан постучал в ответ. И стало тихо.

Здесь было хорошо лежать, покойно - не надо думать. Главное - пока не о чем думать. Кажется, он задремал. А потом словно кто-то встал на грудь коленом. Хэлан испугался и проснулся.

Взлет! Ну, да, конечно, взлет. Он лежал бессильный, размазанный тяжестью - и ему было все равно. Жизнь, смерть, выигрыш, поражение... все все равно.

А потом тяжесть стекла и опять можно было дышать. Поехали. Он усмехнулся - через силу, вытер пот со лба и опять задремал.

Он проснулся, когда свет ударил в глаза, глянул на Майха, на того же хмурого парня, схватился за край и выскочил наружу.

Они долго шли по коридору, поворот, еще поворот, двери, безрадостный пластик стен. Остановились, дверь уехала вбок, небольшая каюта... роскошно! Пластик под дерево, здоровенный видеоэкран, одна стена сплошь в приборах. Человек, который стоял у стены, кивнул и уселся в единственное кресло. Рост выше среднего, сложение нормальное, лет... да, 43-45. Волосы темные, глаза серые, рот... неглуп, но упрям. Капитан, судя по повадке.

- Спасибо, Тисс, - сказал капитан провожатому. - Подождите там. Я вас позову.

Тисс молча вышел.

Они стояли, Кавас сидел и разглядывал их без всякого удовольствия.

- Здравствуйте, господа, - сказал он, наконец. - Керли и Линт, если не ошибаюсь?

- Все верно, господин Кавас, - ответил Хэлан. - Или как надо говорить: господин Капитан?

Тот досадливо дернул плечом.

- Вот что я хотел бы уточнить. Сразу. Это грузовой корабль, господа. Раз уже здесь оказались пассажиры...

- Ну, с нами у вас хлопот не будет!

- Меня не это интересует, господин...

- Керли.

- Так вот, господин Керли, я хотел бы... должен знать...

- Будем ли мы интересоваться экипажем? Нет. Обещаю.

Кавас недоверчиво усмехнулся.

- В любом случае корабельный распорядок для вас обязателен. Вход в отсек управления - только для вахты. В штурманскую, инженерный отсек, реакторную и в мою каюту - только с моего разрешения. В отсеки трюмной автоматики - только с разрешения суперкарго. То же самое - его каюта. Можете находиться в центральном отсеке, у себя в каюте или каютах экипажа - по приглашению.

- Я вас понял, господин капитан, - ответил Хэлан коротко.

- А вы, господин Линт?

- Да, капитан, - четко ответил Майх.

Кавас поглядел на него с внезапным интересом.

- Летали?

- Нет, капитан, - так же четко ответил Майх.

Хмурый Тисс проводил их до каюты и ушел. Ничего была каюта, не хуже, чем в тюрьме. Розовые стены, три откидные койки да столик с прикрепленным сиденьем.

- Роскошно! - сказал Майх. - Ребята говорили, что на АЮ каюты на троих, я так даже не поверил!

- А как насчет подслушивания?

- Только из капитанской каюты.

- Понятно. Слышь... Тим, а ужин когда? Я бы так даже пообедал.

Не сказать, чтоб их тут любили и жаловали. Не в открытую, конечно, - так, заходишь - замолкают, и всех разговоров "да" и "нет".

Ну, Хэлану-то наплевать: кто они мне? Расстанусь - не вспомню. Их право. А вот Майх приуныл. В первый-то день ему в каюте не сиделось: ходил по кораблю, как влюбленная девица, только что стенки не целовал. А на другой уже день Хэлан еле выволок его обедать.

- Не могу, - говорит. - Сидишь, как оплеванный.

Вот так-то, малыш, в нашей шкуре!

Ну, это как раз пузыри: после проклятого обеда придержал Майха в коридоре за локоть и велел выяснить насчет прослушивания.

- Некогда сопли распускать, понял? Давай, шевели мозгами, я тут ни черта не могу!

В капитанскую вахту Майх прошелся по каюте с индикатором и нашел ячейку подслушивания. Портить не стал - так расстроил немного, чтоб гудела при включении. Надо отдать должное Кавасу: так и не гудела до конца рейса. Хорошее чувство самосохранения у мужика.

На третий день Майх попросился в штурманскую. Кавас разрешил сквозь зубы - не нашел предлога отказать. Вернулся только к ужину, усталый, хмурый какой-то. Сел и задумался; Хэлан еле его растормошил, когда пришла пора отбывать еду.

Правда, на этот раз было не так противно: то ли притерпелись к ним, то ли потому, что вахта капитанская, а пилот-помощник - парень веселый и по молодости еще незлобивый.

Вошли и замешкались у порога; штурман подвинулся и махнул Майху, а Хэлан присел на свободное место рядом с суперкарго. Он его еще вчера приметил, сразу имел в виду притереться. Пока без расчета: просто очень уж на других не похож. Большой, грузноватый, явно полсотню перешагнул. Мясистое лицо, рыжеватый венчик вокруг лысины, голубенькие глазки. Спо-окойный. Хэлан никогда не верил слишком спокойным людям.

Взял себе мяса с черным соусом, ел и поглядывал на Майха. А с ним уже говорят! Вон штурман что-то сказал и Тисс, реактивщик этот. Бывает же дар!

- Брат? - спросил суперкарго.

Хэлан усмехнулся, поглядел в эти спокойные глаза.

- Откуда? Я ведь такой, как вы, господин Стет.

Холодный острый огонек сверкнул в их блеклой голубизне - и погас.

- Изучали мое досье?

- Нет. Просто своего почуял. Приятно. Не беспокойтесь, на взаимность не рассчитываю.

- Тогда порядок, - сказал Стет.

А хорошо все-таки закрыть дверь и остаться вдвоем. Ты гляди, они и меня допекли!

- Ну что, - сказал Хэлан, - поговорили?

- Рано, Хэл.

- А по мне так в самый раз. Где хоть слазить будем?

- Не знаю, Хэл. Наверное, на Тенаре. Столица, можно сказать. Рудник, пункт наблюдения пространства, заправочная база. Сотни две народу.

- А дальше?

- Не знаю, Хэл, - опять сказал Майх. Встал, прошелся по каюте, сел, опять встал. - Ничего я не знаю! Понимаешь...

- Что?

Майх вдруг успокоился, сел, поглядел в глаза.

- Надо пробиваться в систему Фаранела.

- Соскучился?

- Не очень. Просто нам надо на Намрон.

- Хм, не слыхал. Зачем?

- Слушай, Хэл, давай сначала... Как ты представляешь себе задачу?

- Никак. Ставь на здоровье.

- Ладно. Известно, что корабль сейчас возле Ябта. На секретном полигоне КВФ. Никаких регулярных рейсов туда нет. Не понимаю, зачем Лийо согласился...

- А я понимаю. Если бы не согласился, наши б уже нашли дурака, чтоб силой...

- Это невозможно, Хэл!

- Вот умник! Кому оно интересно, возможно или нет? Главное, чтоб драка.

- Думаешь, они еще надеются на контакт?

- Оно тебе надо? Плюнь и забудь. Главное: как нам туда попасть?

- Никак. Хотя... ты слышал о Намронской чуме?

- Нет.

- Я сам случайно узнал... на Кнете. Тоже был поганый рейс. До Гавата шли перегруженные, а на Гварам уже с недогрузом. Пришли на Гварам, а там подвернулась партия груза на Ктен... ну, сам понимаешь, наша компания все подберет. Пришли, а у тех ничего не готово, три дня торчали. Дел никаких, мы с Лийо все по Ктену шатались, есть на что глянуть. Смотрю, на космодроме корабль стоит, автомат в предстартовой позиции, даже с огнями. День стоит. Два. Спрашиваю, почему его не отправят или не уберут. А Лийо: - Не отправят и не уберут. Это памятник. Ну и рассказал. Лет десять назад было. Тогда на Намроне была планетарная станция. Лийо говорит, там с самого начала было нечисто. Построили черт-те когда, а все не открывали...

- Почему?

- Вот и я спросил, почему. Ответ Лийо могу повторить.

Прикрыл глаза и повторил: - "Вечная беда, что нашей наукой заправляют ничтожества, помешанные на утилитарном подходе. Перспективно то, что быстро окупается. К сожалению, парадоксы окупаются редко, а планетология планет-гигантов - это на три четверти парадокс". Такое объяснение тебя устраивает?

- Ну, раз нет другого... А дальше?

- А дальше станцию все-таки открыли, и на второй сезон там началась эпидемия. Лийо говорит, что карантин объявили подозрительно быстро. Туда даже врача не послали... Впрочем, на Ктене тогда не было врача.

- Вот как? - быстро спросил Хэлан - Почему?

- Не знаю. Когда я спросил, Лийо только усмехнулся.

- Ну?

- Все. Им не позволили покинуть станцию. Даже прислали перехватчики... на всякий случай. Короче, их снабжали с Ктена, автоматами. Этот был четвертый. Он не успел взлететь.

- Веселая история. А мы что на этом... ну, как его? - забыли?

- Там три корабля, Хэл. Лоханки типа Т и ЮЛ, переделанные на автоматическое управление.

- А зараза?

- Понимаешь, Хэл, Лийо сказал, что намроновская чума, видимо, не заразна. Такие случаи были и в Первой и во Второй Фаранельских экспедициях.

- И никто не знает?

- Лийо сказал, что отчеты этих экспедиций никогда не публиковались.

- Еще веселее! Ну, а как попасть на Намрон?

- Не знаю. Район все еще закрыт. Все внутренние спутники Фаранела закрыты.

- Н-да. Хороший у тебя план. Надежный. Значит, Тенар. А потом?

- Может быть, Ктен. Правда, туда тоже не летают.

- Знаешь, Майх, с меня хватит! Сколько до Тенара?

- Двенадцать дней. Послезавтра должны войти в астероидный пояс.

За завтраком Хэлан опять подсел к суперкарго. Просто так. Почти просто так.

Сегодня Майха в штурманскую не пустили: штурман на вахте, а как без присмотру? Ну, лично я на капитана не в обиде. Его право.

Опять закрылись в осточертевшей каюте, Майх взялся за книгу, - успел выпросить, а Хэлан пошел и пошел кругами вокруг стола. Что-то, что-то, где-то, где-то...

- Майх, - сказал он вдруг и остановился, будто на стенку налетел. - Что такое суперкарго?

- Грузовой помощник - ответил Майх из-за книги.

- А подробней?

- Насколько подробней?

- Совсем подробно.

Майх положил книгу и посмотрел на него. Пожал плечами и сказал:

- Человек, который отвечает за груз. Прием-сдача, погрузка-выгрузка, правильная загрузка корабля, состояние в пути. По правилам капитан с суперкарго и представителем грузовладельца только проверяют, как опломбированы трюмы перед вылетом и после посадки. Ну, и в пути, конечно, если придется вскрывать. Правда, у нас на "Звезде" суперкарго сроду не было, Лийо все сам. А что?

- Еще не знаю. Вот мы здесь четыре дня... мало?

Майх пожал плечами и опять взялся за книгу.

- Да погоди ты! Я вот разобраться хочу... насчет Стета.

- Любопытство заело?

- Да нет, скорей чутье, оно ведь умней меня. Ладно, не кривись, мне твоя помощь нужна.

Майх вздохнул и с сожалением закрыл книгу.

- Понимаешь, мне для каждого нужен... ну, грубо говоря, мотив. Почему он делает так, а не иначе. Вот Нерст, например, помощник. Чего он здесь? Дело ему нравится, и сам к делу подходит. Смотри: молодой, а уже помощник, вылетает свое и дальше пойдет. Так пока?

- Пока так.

- А вот Тобар - второй борт-инженер... нет, серый парень. Ничего не светит. А с корабля не уйдет. Все свои и на прочих можно сверху вниз глядеть. Как?

- Похоже.

- Так у них все, как на ладошке. А если нет? Понимаешь, я ведь ваших тонкостей не знаю, тут пролететь... Вот и скажешь, когда заврусь.

- Если смогу.

- Само собой. Значит, Винал Стет, суперкарго. Я так понимаю: третий человек после капитана?

- Да.

- По виду из простых, образование - что сам узнал. Может такую должность человек без высшего занимать?

- Не знаю. Наверное, нет.

- Вот и я думаю, что нет. А то ведь нескладно: второй пилот, щенок, - а при дипломе. А помощник капитана - без. И летает он уже шестой год...

- Сам сказал?

- Нет, Нерст. Я же Стету пока вопросов не задавал, права не имею. Значит, шестой год. Выходит, не случайное нарушение, держатся за него? Специалист, из-за которого и рискнуть можно. Так?

- Наверное, а что?

- А то, что такой специалист и на Планете без хлеба не сидит. Ну, на худой конец, устроился бы где-то в большом порту - на Авларе там, на Лихайо. А он тут - шестой год. Что его держит?

- Летать нравится.

- Сомнительно. Корабль другие ведут, за трюмной автоматикой следить - и то парнишка при нем есть. В каюте сидеть? Тебе оно здорово нравиться?

- Я - другое дело, Хэл. Но ты прав: в нормальном полете суперкарго нечего делать. Хорошо. Хочется мир повидать.

- Ну-у, Майх! Он что, мальчик? Да и работает он в порту: загрузился - и привет.

- Ладно. Ему нравится быть на корабле. Отношения нравятся.

- Нет. Не может ему это нравиться... Как мне бы не понравилось. Какие такие отношения? Они молодые - он старый. Они свои - он чужой. И все на него сверху вниз глядят. Ты подумай: человек в возрасте, до всего большим трудом дошел, не то, что эти щенки. А они к нему свысока. Каково, а?

- Ну, хорошо. Не нравится. К чему ты ведешь?

- Уже вывел. Что-то тут не так, Майх. А раз не так, грех не копнуть, авось что-нибудь вырою.

- Вот как ты работаешь, - задумчиво сказал Майх.

- А что?

- Ничего. Здорово. Только зачем?

- Откуда я знаю? Боится он меня, понимаешь? Спокойный, а сам как в броне - ниоткуда не колупнешь. Такая защита... видно есть, что защищать. Ну что же, сумею раскопать - прижму. - Глянул на Майха, усмехнулся. - Что, уже не так здорово?

- Почему? Просто... неприятно.

- Можешь что-то лучшее предложить?

- Пока нет. Не обращай внимания, Хэл. Притерпись.

Вошли в астероидный пояс и центральный отсек опустел. Вахта работает, подвахта спит, а прочие сидят в готовности по рабочим местам. Обедали теперь вчетвером: Хэлан с Майхом и Стет с помощником. Ничего, нам и беда не без радости. Майх черней ночи: как же, кругом работа, а он пассажир, у Стета каждое слово на весах: пять раз взвесит - один скажет, только Хэлана вроде бы ничего не заботит. Тонкая это работенка - подход: сквозь молчание, сквозь глухую неприязнь осторожненько прокинуть связи. Так, без всякого приятельства, просто нормальные отношения нормальных людей.

Время поджимало, но Хэлан не торопился. Тут нельзя оплошать. Нельзя дать повод заикнуться, прикрыться обидой - настоящей или придуманной. Ни вопросов, ни намеков - так, кое-что ни о чем, эдак легонько о рейсе, о корабле, об экипаже.

На седьмой день была первая посадка - на Нот. Пока тормозили, Хэлан лежал размазанный, дышать не мог. Даже Майх почувствовал: тоже лежал смирнехонько, а потом будто ругнулся сквозь зубы:

- Грузари!

Посадка, разгрузка, взлет - со всем управлялись за пять часов. Честно просидели это время в каюте, носа не высовывали. У Хэлана просто под ложечкой сосало, до того хотелось пройтись по земле. Все равно какой, лишь бы земле.

За ужином - по поводу разгрузки без обеда обошлись, Хэлан в первый раз сумел проколоть броню. Маленький такой ресторанчик в Эсси, Хэлан и сам его любил. Стет вздохнул.

Потом был Пеал все с тем же набором прелестей: торможение, посадка, разгрузка, взлет, разгон, унылое сиденье в каюте. На этот раз Хэлан заговорил о море. Это ведь не всякий поймет. Надо уметь быть одиноким - нахлебаться одиночества по горло, переварить, пропитаться, перестать замечать, чтобы вот так, очутившись меж двух бездн, вдруг почувствовать, как радостно ты одинок, как прекрасно это одиночество - без людей.

- Тяжело без моря, - сказал Стет.

Майх поглядывал удивленно, но молчал, верно, думает, что я отступился. Дурачок! Я ведь, считай, полдела сделал: говорю со Стетом, и он не может меня оборвать.

На Гавате задержались подольше: Стет с помощником перераспределяли груз. Пропали сутки. Была у Хэлана мысль - заглянуть, но передумал. Сегодня у Стета отговорка есть: устал.

Отложил - и не пожалел, потому что на следующий день в центральном отсеке появился капитан. Осчастливил. Хэлан так понял, что просто интересуется, где они слезут. Майх тут же попросился в штурманскую. Кавас поморщился, но разрешил. В самом деле, зачем напоследок нарываться?

Ну, это уже удача! Хэлан подстерег, когда помощник Стета отправился в свою профилактику, и постучал к суперкарго.

Каюта точь-в-точь, как у них, только над койкой у механика налеплены полуголые девицы.

Вошел, улыбнулся виновато:

- Не помешал? Вы уж извините, что-то мне нынче не по себе.

- Бывает, - медленно сказал Стет. Он сидел над какими-то бумагами... Плохо. Надо поторопиться, пока не послал.

- Вы уже не гоните меня, ладно? Немножечко посижу...

Стет кивнул.

Так, влез, а теперь надо закрепиться.

Хэлан сел к столу, обвел тоскливым взглядом розовые стены.

- Господи, и как вам не недоедает!

- Привык. Да и рейсы обычно покороче.

- Это какие?

- Авларская линия.

- Ну да, тогда конечно.

- Замолчали. Стет сидел неподвижно, большой, уверенный, спокойный.

- Давно, наверное, летаете?

- Шестой год.

- Ничего себе! Слушайте, а ведь вы мне могли бы подсказать...

- Смотря что.

- Да нет, дело такое... транспортное. Можно с Тенара попасть на Ктен?

Сказал наугад, а попал точно: холодом налились спокойные глаза Стета, в точку сошлись зрачки, резкие складки легли у губ.

- Нет!

Куда же это я воткнулся? Нет, рано. Надо еще пощупать.

- Жаль. А где вы в Столице жили?

Есть, растерялся. Ответил как-то машинально:

- На Натти.

- Здорово! А я в двух шагах - на Ольмот. Правда, отличный район? Никакого шику, зато человеком себя чувствуешь.

- Не знаю. Я двадцать лет, как с Планеты.

- Двадцать лет?! И не тянет?

Уже сбросил растерянность. Усмехнулся.

- Что поделать? Работа.

- Ну-у, работа! Такие специалисты, как вы, и на Планете в цене.

- В Космосе спокойней. Бандитов меньше.

Ктара это бы задело, а Керли скушает. А довод интересный. Не лезет в схему.

- Так убивают ведь раз, а живешь все время.

- Значит, мне просто нравится так жить.

- Тогда конечно. Скажите, а сами вы на Ктене бывали?

- Нет!

Ага! Значит, все-таки Ктен?

- А на Гвараме?

- Один раз.

- А туда рейсы есть?

- Не знаю.

Это ты зря. Я ведь за это ухвачусь.

- А вот про Ктен точно знаете, а?

Стет улыбнулся... почти естественно.

- Так на Гвараме же полтысячи человек, рудник, порт приличный... должен как-то снабжаться. А Ктен? Черт его знает, что такое Ктен? Зачем он вам понадобился?

Теперь уже усмехнулся Хэлан.

- Ну и заказали бы корабль. Заведение у вас богатое.

Хорошо вышел на тон. Надо сбивать. Вот черт, подумать некогда. Значит дело в том, что такое Ктен?

- Богатое - это точно. Знаете, а вот мне летать не нравится. Скучища... и перегрузки эти. Вы их переносите?

Есть, сбился. Чуть-чуть. На долю секунды.

- Сначала паршиво, а потом привык.

- Стет, а чего вы так боитесь о Ктене? Слыхали кое-что, а?

- А если и слышал, так что?

- Ничего.

Ктен. Что же у меня было? Памятник. Наверняка, самовольно. "Три дня по Ктену шатались". Не пустили на станцию? Никаких рейсов, сто лет свежих людей не видели - и не пустили? Мало. Что-то важное... вот! На Ктене не было врача. Еще корабль: перед вылетом проверились, в пути дней десять, ну, двадцать. А тут ведь станция: везли человека черт-те куда, припасы ему, кислород, а он взял и загнулся? Мало. Ага! "Лийо только усмехнулся". Может, тюрьма? Паршиво. Не на том колол. Да нет, раз он все-таки испугался... очень. Не Ктен, а как попасть с Тенара на Ктен.

Он почувствовал, что пауза затянулась, и покачал головой.

- Я, Стет, знаете, о чем думаю? Еще позавчера в голову пришло... до чего же мы все одинаковые!

- Мы?

- Мы. Где-то рожденные, как-то воспитанные... кто не спился, не убит и не растоптан. Продрались сквозь жизнь и уперлись головой.

- А вы что, уперлись?

- Лет десять уже. Почти, как вы. Только вы постарше были.

- Угадали или досье?

- Далось вам это! В глаза я вашего досье не видел. О корабле за час до вылета узнал. Говорю же: одинаковые. Правда, с вами, Стет, что-то не так. - Сделал паузу, хоть и не ждал ответа: - Как мы себя ведем, когда упремся? Семья? Мы, приютские, семьи не заводим. Да ведь и некогда было, развлекаться и то толком не научились. Работа - и больше ничего. А тут все: запечатали. Ни шагу вперед. Что нам остается? Можно сломаться. Можно струсить и взяться денежки на старость копить. Можно плюнуть и связаться со шпаной. Правда, бывает, что пробуют судьбу переломить, начать все сначала - в новом деле. Ну, это редко. Деньги не те, а мы уже привыкли к достатку. Но ведь, Стет, на такое сразу можно решиться, ну, через год - но не через пять же лет!

- Почему же? Есть ведь еще и случай.

- Нет, Стет. Случай - это для молодых, а мы с вами давно головой живем. Служили, ведь, небось, в большом порту... на Авларе?

- На Авларе.

- И ценили вас там, наверное, - с такой-то хваткой. Глядишь, и до пенсии бы додержались. Здесь-то надежды мало. Еще год-другой и вышвырнут на пособие...

- В чем дело, Керли? Что вы от меня хотите?

- Пока ничего. Интересно мне, почему это вы на корабле очутились.

- Очутился - и все. Захотелось.

- Не верю. Не весело вам тут. Я за шесть дней от этих чертовых мальчишек озверел...

- А вы что, ждали, что вас на руках будут носить?

- Да, вроде, и вас не очень носят.

- У вас все, Керли? Мне надо работать.

- Нет, - сказал Хэлан, - не все. Не валяйте дурочку, Стет. Сами понимаете: такие разговоры на половине не бросают.

- А то?

- Думаете, пугать буду? Не буду. Просто пошарю на Тенаре как следует. Надо же узнать, как это попадают с Тенара на Ктен.

- Не успеете, - сказал Стет. Совсем немного он опоздал, можно сказать, и не опоздал, потому что пуля свистнула мимо виска. Очень ловко он это сделал, ведь лингер лежал среди бумаг, и Хэлан только и успел, что уйти с дула. А потом все было как всегда: уйти от второй пули, перехватить кисть, вырвать оружие из обмякших пальцев.

- Эх, вы! - с досадой сказал Хэлан, - поторопились! Мне же вас и прижать-то было нечем, одна болтовня.

Стет не ответил. Сидел, разминая занемевшую руку, и в мясистом лице его не было страха.

- Ну, что мне с вами делать? - осмотрел захваченный лингер - ничего игрушечка, надежная! - Разрядил, швырнул на стол перед Стетом. - Раз проиграли, давайте с вами по-другому говорить. И учтите, за это дело, - он кивнул на лингер, - вам бы так врезать стоило...

- Еще успеете.

- Хватит, Стет! Не прикидывайтесь дурачком. Я вас раскусил, так и вы тоже... Стали бы вы в Соковца стрелять!

- Стал бы, - ответил Стет невозмутимо. - Всех бы вас перестрелял, сволочей!

- Ого! И все вы, на Авларе, такие?

В первый раз тревога мелькнула в этих спокойных глазах, тенью легла на лицо; Хэлан видел, каким усилием Стет загнал ее вовнутрь.

- Знаете, Стет, давайте я вам для начала одну басенку расскажу. А вы пока посидите да подумайте. Кстати, если вздумаете... суетиться, я ведь на этот раз и правда приложу... от души. Понятно?

Стет кивнул с угрюмой усмешкой.

- Ну так вот. Жили вы да были на Авларе, пока с вами кое-кто не познакомился. Лет шесть назад, да? А скорее, и знакомиться не пришлось, вы ведь там все друг друга знаете. Учтите: не спрашиваю кто. Не интересно это мне. Мне другое интересно: чего это вы сразу бросили насиженное место и устроились на корабль? Хотите ответить?

- Нет.

- Сам отвечу. Потому, что в Космосе по своей воле не разъезжают. Радио? Знаем, как слушают. Значит, связной. Это ваша штука... как, назовем ее организацией? Или страшно? Ладно, это. Так вот, это - штука серьезная, вы бы на пустяк не клюнули. Похоже, на Авларе у вас самая головка. На Планете все под колпаком, у вас все-таки посвободней немного. И народу хватает, есть из кого выбирать. Вот только одно не ломится: крупноваты вы для связного, больше потянете. Правда, можно и по-другому: не связной, а распорядитель. Информация самая свежая, а на месте видней, и решение принять не побоитесь. Ну, как версия?

- Идите к черту! - устало сказал Стет.

- А что, много наврал? - поглядел на Стета и понял: нет, не наврал. Если не в яблочко, то рядом.

- А теперь с другой стороны. Как вы думаете: чего я здесь?

- Понятно, чего.

- Врете, Стет. Ни черта вам не понятно. Сами знаете, если б вас хоть настолечко заподозрили, никто бы вас с Планеты не выпустил. Давно бы сидели на игле и каялись.

- Идите к черту, - снова сказал Стет. - Ничего я вам не скажу.

- Так я ведь не спрашиваю. Стет, а вы хоть заметили, что я вас так ни о чем и не спросил? Ни про Тенар, ни про Авлар...

- Еще спросите, когда на игле буду.

- Да не будете вы на игле, не бойтесь. Не могу я вас выдать, потому как сам в бегах. Что, хорошая разгадочка, а?

Теплый огонек надежды вспыхнул на миг в его глазах. Такая нелогичная, почти безнадежная надежда, ведь на что ни решись, а жить все равно хочется. Вспыхнул и погас, не осветлив лица.

- Грубо работаете, Керли. На это и ребенок не клюнет.

- Ребенок не клюнет, а вы попробуйте, - сказал Хэлан очень мягко. - Мы с вами так далеко зашли, что обратно пути нет. Давайте-ка я помолчу, а вы подумаете.

Он откинулся на спинку, вполглаза присматривая за Стетом, и вдруг почувствовал, до чего он устал. Никогда он не уставал от допросов. До сих пор ему в голову не приходило, что можно устать на середине дела, на бегу, на азарте. Просто сейчас в нем не было азарта.

- Вы же меня поймали, - сказал, наконец, Стет. - Зачем вам нужна эта игра? Позабавиться захотели?

- Нам с Линтом надо попасть на Ктен, - мягко ответил Хэлан.

- Зачем?

- Ненужный вопрос. Вы знаете, зачем попадают на Ктен.

- "Не зачем", а "почему".

- "Почему" тоже хватает. Просто не надо об этом говорить.

- И вы хотите, чтобы я вам поверил?

- Попробуйте, Стет. Разве мы похожи на тех, за кого себя выдаем?

- Вы - да, Линт - нет.

- Это вы ребят из секреток не видели. Ваше счастье. Ладно, вот вам подсказка. "Звезда Надежды".

Стет вскинул голову и очень внимательно на него посмотрел.

- Слыхал ведь, правда? Так вот: Линт - единственный, кто спасся.

- А вы?

- А я его поймал. А когда узнал, что к чему, смылся. Жить-то хочется.

- Не понимаю, - сказал Стет. - Или это слишком умно, или слишком глупо. Я вам не верю.

- Ну и черт с вами, - ответил Хэлан и встал.

- Сколько у нас еще дней до Тенара? Пять?

А Майх уже вернулся. Хмурый.

- Что, выперли?

- Сам ушел, ни черта не выходит.

- А ты не горюй, у нас - да чтоб не вышло?

Отстегнул койку и повалился на постель. Даже глаза закрыл от удовольствия.

Он был доволен собой, так доволен, что даже не открыл глаза на хриплый оклик Майха. Даже не повернул головы.

- Хэл! - снова позвал Майх, и в его голосе было что-то такое, что Хэлан все-таки вполглаза поглядел на него.

- Что это значит, Хэл? Почему ты мне... ничего? Что я, только обуза?!

- Не пенься, - сказал Хэлан лениво - Что было говорить? Один нюх. Но как я его расколол! Слушай, к-как я его расколол!

- Стет?

- Ага. Так что готовься. На Ктене будем.

Он снова зажмурился, и снова голос Майха заставил его открыть глаза.

- Хэл... ты извини, но я так не могу! Если на равных - так на равных!

- Иди ты к черту! Ничего я тебе не скажу, понял? Для дела надо, чтоб ты не знал... пока.

- Для какого дела?

- Майх, - сказал Хэлан с тоской, - ну, не приставай, а? Я же сейчас, как тряпка. Слушай, но какой мужик... он ведь меня чуть не пришил. Нет, ей-богу, зевнул, как пацан. Вот столько бы и...

- Почему ты пошел без меня?

- Такие разговоры втроем не разговаривают. Ты пойми: ему сейчас или себя, или меня, или обоих. Ты для него последняя зацепка. Вот какой есть: космач с каблуков до макушки - и все. Ну, про корабль ему не надо. Лишнее. А вот что надо... меня надо раскрывать. Эдак ненароком "мол, мы с Ктаром".

- Зачем?

- Люди любят сказки, Майх. Вот пойди и начни ему заливать, какой я хороший, - не поверит. А в газетке прочтет раз да другой?.. из меня ведь за пятнадцать лет писаки такое сделали - прямо хоть живьем в рай. Ну, сам понимаешь: одно дело незнакомый Керли, другое - знакомый Ктар.

- Хэл, - сказал Майх и тихо улыбнулся. - А я ведь тоже так. Сначала не сообразил, а потом - когда ты меня перепрятал - дошло. Думаю: не, не может быть, чтоб все было вранье, хоть что-то же правда! Знаешь, я рад, что все правда.

И Хэлан не нашел, что ответить. Поглядел как-то испуганно и торопливо отвел глаза.

В скафандре Хэлан сразу почувствовал себя дураком. Вроде не жмет и не мешает, а все не так.

Они уже простились с экипажем - почти сердечно. Даже капитан изволил обронить на прощание, что не имеет причин сожалеть о знакомстве. Он-то не имеет...

И вот они стоят в переходнике втроем - у Стета свои дела в порту - осталось только шлемы опустить. И еще кусок жизни отрежет. Странное такое чувство: один за другим отхватывают у тебя куски жизни, и ты знаешь: этого уже не будет. Сегодня этого, завтра другого... а потом уже ничего.

- Сегодня разгружаться не будем, - сказал Стет. - Значит, через три, - он поглядел на часы, вделанные в рукав скафандра, - нет, через четыре часа. В 19:00. Живая зона, первый поворот главного тоннеля. Тисс! - крикнул он в решетку динамика. - Закрываемся, проверь герметичность!

...Подъемник коснулся почвы, и только тут Хэлан открыл глаза. Он испугался. Он ужасно испугался, когда этот дикий черно-белый мир вдруг надвинулся на него своим узким щербатым горизонтом, небесной чернотой и путаницей звезд. Звезды никогда не имели для него смысла. Здесь ничего не имело для него смысла. Это было хуже безумия, потому что и в безумии есть какой-то смысл. И еще тошнотворная, выворачивающая кишки легкость длящегося падения...

Он словно падал, падал, падал, когда подъемник уже стоял на земле. Падал, когда сделал свой первый неуверенный шаг, и этот шаг вдруг оторвал его от земли и он падал, летя вверх, и падал, опускаясь, и только окрик Майха заставил его замереть и падать, неподвижно стоя на шершавом камне.

- Не спеши, - сказал Майх. - Давай постоим немного. Привыкай.

"Никогда не привыкну, - подумал он. - Нельзя к такому привыкнуть".

Майх уже был рядом, что-то тронул - и холодная свежая струя ударила в лицо.

- Погоди, а где Стет?

- Где надо. Ну, давай!

Падение все длилось, и желудок выплясывал прямо в горле. Хэлан больше не глядел по сторонам. Он глядел только на свои ноги и на тот кусочек земли, которого они, наконец, касались.

А потом стало темно.

А потом стало светло.

Они стояли в грубо вырубленном коридоре, и Майх глядел на какой-то наручный прибор.

- Порядок, - сказал он, наконец, и отстегнул шлем. Он что-то еще говорил, Хэлан видел, как шевелятся его губы, и знал, что надо тоже... Но страх еще не ушел... еще не весь... Он уходил, вытекал по капле, и ничего не оставалось внутри, совсем ничего. Майх сам отстегнул его шлем, запахло камнем, губы все шевелились, Хэлан услышал: "корабельное имущество" и вяло спросил:

- Что?

- Скафандры надо сдать.

- А потом? Времени-то...

Майх усмехнулся.

- В обрез. Еще карантин и регистрация.

- А это зачем?

- Чтобы попасть в жилую зону. Сейчас осмотр, а потом в службу обеспечения. Зарегистрируют и обдерут.

- Как?

- Есть деньги - наличными, нет - отметка в контракте.

- За кислород, что-ли?

- За все. Ладно, Хэл, потопали.

Осмотр был, что надо. Врач - молодой, но весь какой-то измятый, сперва все ворчал, что у них нет бумажек о прививках, а потом взялся задавать вопросы. Майха он сразу отпустил, а вот Хэлану пришлось попотеть. И чего завелся? Два ножевых, пуля в легком - по моей жизни и говорить неловко.

Потом была обычная процедура - уже автоматы. Анализы и физиокарты. Интересно, полиция имеет доступ к медицинским архивам?

Когда одевались, Майх вдруг спросил:

- Хэл, вот этот шрам на спине...

- Ну и что?

- Странно, что на спине. Как-то не вяжется...

- А это друг у меня был. Пять лет вместе.

- За что?

- За деньги, конечно. Как раз хвост кое-кому прижал.

- Он... жив?

- Вполне. Работу, правда, сменил. Ну, теперь куда?

И правда, еле успели. Чуть было не завязли в службе ЖО, так что пришлось вытаскивать жетон. Ну, дальше уже без проблем - вся регистрация в пять минут. Поплутали, пока нашли главный тоннель, а там захочешь - не заблудишься.

Оч-чень неуютная штука - жилая зона на Тенаре. Главный тоннель - это, считай, главная улица, все тут. Низкий, широкий, упрятанный в светлый пластик, налитый неживым розовым светом. Надписи, таблички, округлые проемы боковых ходов и неподвижные, равнодушные кучки людей. Стоят по трое, по четверо, не смотрят друг на друга - просто стоят.

Они тоже постояли, пока явился Стет. Его-то не носило от стенки к стенке, шел себе, как по Столице, только лысина сияла в ядовито-розовом свете. Подошел, поглядел, усмехнулся.

- Что-то вы зелененький, Керли!

- Свет такой.

Нырнули в боковой проем, и пошли, запетляли коридорчики, обсаженные тяжелыми дверями, налитые мутным красным светом, покойные и уютные, как в тюрьме.

Наконец-то Стет остановился. Нажал кнопку, и толстенная дверь медленно поехала вбок. Комнатка, как на корабле. Мебели - стол да пара сидений, украшений - видеоэкран да куча приборов. Да еще пейзажик - море.

Сам хозяин сидел за столом с черным бинокуляром на лбу и копался в приборе. Здоровенный он был и весь широкий. Широченные плечи, широкий насупленный лоб, да и рот, хоть завязки пришей.

- Привет, Лен, - сказал Стет.

- Здорово! - Лен вылез из-за стола и оказался ростом с Хэлана - весь ушел в ширину. - Ты как, надолго?

- С утра разгружусь и уйдем. Вот, клиентов привел.

- Сразу двоих, что ли?

- Только двоих, - сказал Хэлан.

- Ладно, потолкуем. - С сомненьем оглядел комнату, подошел к стене, выдвинул койку. - Устраивайтесь.

Устроились. Хэлан с Майхом на койке, а Стет с хозяином у стола. Только сел - опять замутило. А Стет времени не теряет, втолковывает что-то втихомолку... послушать бы... не могу!

- Да ты спятил! - сказал Лен. - Во всей программе два больших зонда! Один в этом сезоне, один - в том. Что мне, программу срывать? Сразу вылечу.

- А если в один?

- Вин, грузарик ты мой, - ласково начал Лен и усмехнулся - как-то нехотя, - ты не надо, а? Это твой груз есть не просит. Что я их, в капсулу запаяю? Пять дней дышать, пить-есть, ну, и наоборот. А зонд - он хоть большой, а маленький, горючего ни черта и приборы не выкину. Не будет телеметрии - с Латена подшибут. Нет, еще одного...

- А если без еды? - медленно сказал Майх. - Электросон, а? Воздуху на одного и никаких припасов.

- О-го! - сказал Лен и почесал в затылке. - Пять дней, мальчики!

- Ничего, выдержим. Аппаратик не из сложных, а там...

- Значит, сговорились? - спросил Стет.

- Не знаю. Потолкуем, - хмуро ответил Лен. - Страшно, ребята!

- Бывает страшней, - сказал Майх.

Хозяин отправился проводить Стета - видно, было что сказать. Вернулся хмурый, покосился на них, порхнул к столу, но не сел - просто придержался за крышку.

- Вы как, уже устроились?

- Нет, - ответил Майх. - Сразу сюда.

- Паршиво. Можете пролететь. Полный набор - с жильем туго. Вы в каком статусе?

- Ни в каком. Свободный.

- Вот как? - спросил Лен довольно подозрительно.

Майх весело поглядел на Хэлана, словно позабавиться приглашал, и он нехотя улыбнулся в ответ. Да, пожалуй, стоит. Если заврешься...

- Вот так. Ловкость рук. - Он вытащил из кармана жетон, показал, подкинул на ладони.

- Можно сказать, одолжил.

- Взял и одолжил?

- Покажи ему, Эр, - попросил Майх.

Вот поганец! Я же всю реакцию потерял, опозорюсь...

- Куда мне! - ответил он устало. - Подыхаю. Ваш лекаришко, тот прямо сказал, мол, стар для нормальной адаптации. Ладно, попробую. Дай руку, а то улечу.

Лен нехотя протянул руку; Хэлан встал, как раз так, чтоб взлететь. Дал Лену себя приземлить и на миг навалился на него. Руки не подвели. Детский фокус - все мы через это проходили, главное - сноровку не потерять. Ладонь его неощутимо скользнула по груди Лена: один карман, другой - есть!

Он отстранился и показал пластинку с выбитым номером - какой-то пропуск.

- Твое?

Лен глянул удивленно и полез по карманам.

- Ловко! Ты что, этим занимался?

- Зачем? Так... для дела.

Поймал руку Майха, сел и закрыл глаза. Опять покатило. Сдохнуть бы, что ли...

- Ты гляди, - сказал Лен, - правда, доходишь. Где ж это вас пристроить? Тут, что ли? - оглядел с сомнением комнату. - Вы как?

- Лишь бы мы тебя не стеснили, - ответил Майх.

- А что мне? Прокантуюсь. Вас хоть как звать-то, гости дорогие?

- Эрас, - ответил Хэлан, не открывая глаз.

- Тиэм, - сказал Майх.

...Он шел по лестнице. Железная лесенка без перил текла из ниоткуда в никуда. Ни начала, ни конца, только тьма под гремящим железом и клубящийся страх внутри. Тот особый бесформенный страх, от которого слабеют колени.

Он шел, лестница грохотала, звук удвоился, кто-то спускался навстречу - из никуда в ниоткуда: маленькая фигурка на блестящей черте. Он рос и страх рос, лестница грохотала, бездна была вокруг, черное, ледяное ничто, и был только он и твердое под ногами, и тот, кто стоял на пути, и надо было бить; Хэлан ударил первый прямо в это ничье, никакое лицо. Тот улыбнулся. Медленно, равнодушно улыбнулся и столкнул Хэлана вниз.

Он летел, летел, страх погас, только стылая звенящая пустота росла, ширилась, раздвигалась, раздирала на части. Он не хотел, он боролся, он сжимал себя в твердый комок, что-то мелькнуло мимо глаз, руки поймали твердое, вцепились, тело потянуло вниз, оно было тяжелое, как свинец, пальцы закостенели на твердом, он все пытался подтянуть безвольный мешок тела. Что-то коснулось руки, это был тот, он молча отдирал вцепившиеся пальцы, разжимал их один за другим.

И Хелан, оскалясь, схватил эту подлую руку, рванул - и они вместе полетели вниз. Они летели, сцепившись, и не было ни страха, ни холодной пустоты падения - только отчаянное желание заглянуть в это ничье лицо. Увидеть - и узнать.

Он коротко застонал и открыл глаза. Все тот же неживой свет стоял в комнате, и та же ватная тишина. Лена не было. Майх один сидел за столом и работал. Занятно это у него получается: не он работу ищет, а она его находит. Это он себе корчится - Майх вкалывает. Ему легче.

Майх вскинул голову на движение, улыбнулся.

- Ну как, Хэл?

- Лучше. А хозяин где?

- На работе. Часа три как ушел. Встанешь?

- Ага, - сказал Хэлан и встал. Вроде ничего, только противное такое чувство, будто стоишь на тоненькой жердочке над ямой: шевельнись - и вниз.

- А как насчет перекусить?

- Можно.

Здесь, на Тенаре, было паршиво с водой - скудной порции, которую выдал автомат, еле-еле хватило умыться. А до столовой прыгали минут 12 - целое путешествие по здешним масштабам.

Разменяли монету на жетоны, взяли по порции подогретого мяса. Майх мигом управился, еще и за добавкой пошел, а Хелан ковырнул и отодвинул.

Вернулись к Лену; Майх опять сел за работу, а Хелан пошел по комнате. Проклятый сон! Он не верил снам и не искал в них предсказаний. Он очень верил снам, потому что знал: всякий кошмар - это какая-то дневная мысль, не додуманная тобой до конца. Дневная мысль или дневной страх, то, что ты днем прятал от себя... почему?

- Опять плохо? - спросил Майх.

- Да нет. Неспокойно. Вроде бы я что-то упустил. Что-то где-то...

- Ты не бегай, - сказал Майх. - Ложись, скорей втянешься.

Хэлан спорить не стал: лег, заложил руки за голову, уставился в потолок. Что-то, что-то, где-то... Старая, назойливая мелодия, словно капли по голове. И уже ясно, что оплошал. В чем? Он честно прошел линию с Мланта до Тенара и покачал головой. Нет. Это не тут. Хвостики, конечно, есть, но чтоб вот так под ложечкой... Вроде и спину не жжет, быстрей "Сати" сюда никто бы не добрался, а Кенен будет молчать... Кенен? Ему даже жарко стало: сначала очень жарко, а потом очень холодно. Вот он прокол! Почему я его так легко сделал? Почему он не попробовал на кольцевой? Ведь я же ждал... должен он был... значит, уже решил? И ведь не удержался, намекнул: Легко, мол, умрете. Ох, дурак! Он даже заерзал, до того глупая и стыдная была ошибка. Отправил, а сам по внутренним каналам в космический контроль: есть, мол, сведения. Он же ничем не рискует, они ведь не дураки - убьют и обыскивать не станут. А вдруг обыщут? Жетон все-таки. Хэлан вспомнил усмешку Кенена, холодную, настоянную ненависть в его глазах и вздохнул. Не побоится. А вот когда?

- Прямо сейчас, - сказал он себе. - Тут и гадать нечего.

Что мы могли выбрать? Только Тенар. Две сотни народу, кой-какие рейсы, и учти: все жестяночки, Майхова компания. Должен был поспешить. Небось сидел, дни по пальцам считал. Ох, паршиво!

- Майх, - сказал он вслух. - Знаешь, что я дурак?

- Пока не замечал. А что?

- Здесь... на станции, как нас можно найти?

- Никак, - ответил Майх спокойно. - Только, если полезем в группу жизнеобеспечения. Ну, и на выходе, конечно, - сверки на право пользования скафандрами.

- А мы имеем право?

- Да. Зарегистрированы по группе контроля.

- Ты придумал? Молодец!

- Твоя наука, - так же спокойно ответил Майх.

Гордость и печаль: как бы мы с тобой работали! И сразу: нет, нельзя тебе в нашу грязь... затопчут.

- А нас, похоже, уже ищут.

- Кто?

- Контроль космический, кто еще?

- Прощальный подарок того красавчика?

- Догадался?

- Он честно предупредил.

- Говорю же: я дурак!

- Брось, Хэл! Пока мы летели, он ничего не мог: тогда надо всех убивать... как наших.

- Да, уж это был бы шум - так шум!

- Хэл, но ведь это только предположение?

- Как сказать, малыш. Я на чутье не грешу. Раз уже спина взмокла...

- Когда они узнали?

- Вчера или сегодня. Скорей, вчера.

Майх подумал немного и сказал - словно о пустяке:

- Тогда где-то послезавтра. Лен говорил: полный набор. Пока контракты сверят... по идее, сюда без контракта не попасть.

- А медицина? Отдел регистрации?

- Медики к своим машинам никого не подпустят, а по регистрации ясно только, что мы есть. Значит, искать будут. Ходить, смотреть... ну, по расходу кислорода, конечно, попробуют просчитать.

- Успеваем?

- Нет, Хэл. Засекут, едва наденем скафандры. А поверхностные перемещения регистрируются. Исчезнем у Лена...

- Да, твоя правда. Конец тогда Лену. Нельзя. А что можно?

- Проверить, - спокойно сказал Майх. - Подождем Лена.

Испугался Лен. Виду не подал, а глаза забегали, и ладони вспотели - Хэлан приметил, как он украдкой вытер их о колени. А голос нормальный:

- С чего взяли?

- Вычислили, - легко ответил Майх. - Надо бы проверить.

- Как?

Майх только улыбнулся. Смотрел с улыбкой ему в глаза, и Лен тоже улыбнулся через силу.

- Ну, проверим. А если?..

- Тогда сами будем уходить.

- Как это?

- А спасатели?

Хэлан быстро взглянул на Майха: спасатели - это что-то новенькое.

- Кончай треп! - угрюмо сказал Лен. - Сам получил, сам и отправлю.

- Нет, Лен, - тихо сказал Хэлан. Добрая такая печаль: еще один хороший человек на пути. Словно судьба раздобрилась напоследок, и отсыпала щедрую горсть того, чего не додала до сих пор. - Нельзя. Сам понимаешь: если сигнал, за поверхностными перемещениями особо следят. Погоришь и дружка подведешь.

- К-какого дружка?

- Ну, который в наблюдении. Он же тебя до сих пор покрывал?

- Откуда взял?

- Вычислил, - ответил Хэлан без улыбки.

- Хорошо считаете... математики! А вы случайно...

- Нет, - спокойно сказал Майх. - Ты это зря, Лен.

Снова они долго глядели друг на друга в глаза, и Лен, наконец кивнул.

- Поверим. Сколько ж это у нас?

- Не меньше двух дней.

- Спо-окойные вы парни! "Не меньше", говоришь?

- Ничего, Лен! А из ваших спасателей Хафти никто не кончал?

- А что?

- Я в Хафти учился.

- Понятно, - сказал Лен. - Ну что ж, может быть. Может быть.

Лен ушел ночью. Хэлан проснулся, почуяв движение, лежал и глядел, как тот спешно влазит в комбинезон. Как-то пусто, равнодушно было внутри. Пусть здесь другой закон и другие люди, да я тот же - старый волк-одиночка, и ничего тут не поделаешь. Лезешь сквозь жизнь, как сквозь чащу, ушки на макушке и зубы наготове: сегодня жив, а завтра - посмотрим. Всю жизнь... Он вдруг подумал, как нелепа и безрадостна была его жизнь и удивился. Почему? Жизнь, как жизнь, всего хватало, даже любовь была. Ненадолго, правда. А ты чего хотел? Молодая, красивая... словно, бабочка на рукаве посидела. Теперь-то знаю: на славу прилетела, на газетный шум. Как раз Кровавого взял... самое, считай, знаменитое дело. Прилетела и улетела, а потом Дел... Черт его знает, даже не сержусь. Вроде так и надо: в спину стрелять. Просто других уже не подпускал. Спину берег. На минутку он пожалел себя: никому не верил, от всех закрылся, думал: так и надо, чтобы я был один, а ведь как хорошо, когда не один.

Лежал, слушал тихое дыхание Майха и думал... нет, знал: выпутаемся. Помогут. Как-то странно это было... не по жизни. Не из страха, не из корысти - просто потому, что здесь иначе нельзя. Потому, что это Космос, все живое с Планеты давно сюда ушло.

И все-таки это было странно. Так странно, что он заставил себя думать о другом. О будущем. Тоже глупо, что ни говори. Смерть в затылок дышит, а он туда же: "будущее".

- Ну и что? - сказал он себе. - Лапки задрать? Врешь!

Жить хочу. В первый раз себя человеком чувствую. Понравилось.

Никого я вам не отдам. Ни себя, ни Майха, ни тех двоих на корабле. Правда, до корабля еще доберись... Ничего! Не загнемся - так пробьемся... а дальше? Какие тут варианты? Погибнуть всей шайкой. Смыться, черт знает куда. Пробиться обратно на Планету - вчетвером. Сыграть в такую игру, чтоб выиграть... ну, жизнь хотя бы. Все? Все. Первые три сразу к черту. Умирать не стоит, улетать не хочу, вчетвером на планете не спрячешься. Сыграть?

А с кем?

Единственная зацепка и единственный факт: они перебили экипаж "Звезды" и они не подключили к этому делу армию. Ну, экипаж и беготню за Майхом по третьему индексу - это мы в один карман. Страх. Боятся корабля.

Почему? И даже очень. А вот армия... Когда ее не подключают? А собственно, что она такое? Он даже сел, так нелепа была эта мысль. Есть вещи очевидные, данность, так сказать. У меня - нос, а у государства - армия. Так ведь зачем нос всякий знает, а зачем армия? Полтора миллиона накормленных, обученных, вооруженных... А военный флот? Чертовы вопросы, посыпались, как из прохудившегося мешка, и каждый прикладывает так, что глаза на лоб лезут. Грузовой флот. Пассажирский флот. Корпус космических разведчиков. А Военный зачем? С пришельцами воевать? Так о них, до сих пор, вроде, никто и не думал. Почему у военных особый отдел называется контрразведкой? "Против разведки", значит? А откуда разведка, если один Мир, одно государство, один народ?

Ладно, попробуем уцепиться за другое. Аппарат. Корабль - и внутренние дела аппарата. Осталось только задуматься, что такое аппарат! Вот тут ему и стало страшно, потому что он задумался - и не нашел ответа. Он сам всегда входил в аппарат. Был винтиком, шестереночкой - пусть своевольной, но все-таки исправной деталькой, работал сам и знал, как работают другие шестерни, и как они сцепляются друг с другом, и где и почему проворачиваются вхолостую. И все-таки он не мог бы сказать, как и для чего устроен весь аппарат. Он верил в его целесообразность, просто заставлял себя верить, потому что эта целесообразность как-то не стыковалась с жизнью; была жизнь с ее болячками, ее логикой и ее здравым смыслом, и был аппарат, который пронизывал собой все, существовал, жил, работал, невзирая на ее болячки, вопреки ее логике и ее здравому смыслу. Просто об этом не надо было думать, и он не думал.

Ну, какой вопрос в проклятом мешке? Есть мир, есть аппарат, а что на макушке? Правительство? Ладно: что такое правительство? "Верховный", - подумал он и скривился, потому что это было просто слово, за которым ничего не стоит. Он не знал, старый тот или молодой, умный или глупый. Кто он такой и как его зовут. Менялся или во всю жизнь был один и тот же. Правда, был случай: Юл Тассен из общего схлопотал статью. Ляпнул при ком не надо - сказка, мол, вроде Верховного. Других таких случаев он не знал. Никто не говорил о Верховном. Может быть, никто и не думал, как не думал он сам: Верховный - это что-то далекое, условное, такое, что никак не влияет на жизнь. На жизнь влияют те, что рядом: ближайшие два-три яруса аппарата. Обычно дальше никто и не знает. Он знал дальше: все восемь ярусов, включая министерства. На министерствах кончалось все. Правда, над ними маячило еще нечто: канцелярия. Личная канцелярия Верховного. Грозное и таинственное, предел всякой информации. А что за этим пределом?

Какое-то удивление - испуганное, что ли? - он ведь неплохо знал все три кодекса: уголовный, трудовой и имущественный. Мелкой сошке надо хорошо знать законы, чтоб безопасно их нарушать. Законы, дополнения, уточнения, особые акты. Но нигде - ни в кодексах, ни в наросших на них бумажных сугробах - он не встречал ни слова о структуре государства. Он и сам не знал, чему больше дивиться: тому, что не встречал, или тому, что никогда об этом не думал. А собственно, чему удивился? Думай - не думай, сделать-то ничего не можешь, разве что в тюрьму загремишь.

Странное чувство - и страх, и злость, и непонятная ему самому радость: а ведь придется узнать. Ах, черт меня возьми, ну и задачку я себе выбрал!

Лен вернулся часа через три. Покосился настороженно, встретил взгляд Хэлана и вздохнул.

- Проверил?

- Похоже. Тэф говорит: всю вахту над душой торчали.

- Контроль?

- Они, проклятые дармоеды! Дорвались!

- Работа такая.

- Работа! Я бы их, ублюдков! Живешь, как крыса: вышел за дверь - и рот не открой! Хорошо, еще в ЖО люди, хоть по отсекам ячейки не работают.

- Брось, Лен. Везде так.

- Везде! Сам попробуй! Третий контракт торчу... седьмой год... взбесишься! На станции один, тут один... на люди вышел - и то язык за зубами.

- А на Планету не тянет?

- Что я, ненормальный? Тянет, конечно. Знаешь, не могу. Раз полгода прожил... удрал! Прямо не люди, а гадюки, только б друг друга жрали.

- Брось, и там люди есть.

- Люди везде есть, только тут свои, а там... Я ж привык: если что, вытащат и считаться не станут. А там на улице пришибут - ни одна сволочь не глянет. Переступят.

- А не страшно?

- Ты об этом? Страшно. Да ведь кто ко мне идет? Кому совсем край. Ну вот, накроет меня камушками, ты полезешь вытаскивать?

- Не знаю. Наверно, полез бы. Сроду дурак.

- А это еще безопасней. Половина на половину.

- Эх, не хотелось бы тебя подвести!

- А! Не бери в голову! Первый ты, что ли?

- А этот твой... Тэф, он как?

- С Авлара.

- Ясно. Лен, а вот спасатели - что они за ребята?

- Нормальные парни. Слабак в спасатели не пойдет.

- Это в шахте, да?

- Нет, там аварийщики. Это - летуны. Мы же столица все-таки. Где-что на астероидах, ближе нас никого.

- Что, и корабли есть?

- Да не то, чтобы корабли. Боты спасательные - две штуки.

- Эй, полуночники! - весело сказал Майх и очутился рядом. - О чем разговор?

- Да так, - отозвался Хэлан. - Про жизнь.

- А я тут прикинул... у меня, вроде, знакомый на Тенаре. На два года раньше кончил, мы с ним еще на Авларе немного пересеклись. А потом пропал. Наши говорили, на Тенар завербовался. Нол Энх. Пилот.

Лен внимательно поглядел на него.

- Есть такой. Только мы с ним не очень... ну, не сталкивались как-то.

- А зачем? Этот... из наблюдения, он же его знает?

- Еще один? - хмуро спросил Хэлан.

- Не мне тебя учить... Эр. Лену сейчас нельзя суетится. А парень все равно рискует - хоть так, хоть так.

- Риск риску рознь. Кто тебя с этим пилотом сведет, тому ведь узнать придется. Еще одного под пулю?

- Ты не прав, - мягко сказал Майх. - Своих надо уважать. Почему тот, кто нас ловит, должен знать больше, чем тот, кто нас прячет? Это честно?

- А расплата та же. Да. Майх, а без шуму не выйдет?

- Вряд ли. Все-таки корабль.

- Погодите, - сказал Лен, - вы о чем?

- Все о том же, - буркнул Хэлан. - Он вот считает, что мы тебе правду должны рассказать. А за эту правду уже не одного пришили. Если кто подумает, что ты знаешь...

- Ну, вы чудаки, ребята! Если попадусь... все равно. - Подумал и добавил серьезно. - Но это, если сами хотите. Или для дела надо.

- Лен, - тихо сказал Майх, - ты не обидишься, если я скажу только половину? То, что они уже знают.

- Что? А, понятно. Нет, конечно. Кто же знает, как я... если кишки мотать начнут. Нет.

- На самом деле меня зовут Майх Валар. Я был пилотом на "Звезде Надежды".

- Гварам? - Лен даже отодвинулся, и Хэлан с запоздалым злорадством подумал, какую же глупость спороли те ублюдки на Гвараме. Жестяночники там или нет, а в этом деле все космачи заодно. Скажи я "Звезда Надежды" капитану Кавасу, так и он бы - чем черт не шутит! - нам помог.

- Да, - сказал Майх. - Гварам. Так уж вышло... только я ушел. Ребята... не знаю. Капитан не успел. Мы...

- Хватит! - перебил Лен. - Ты лишнего-то не болтай! Вдруг ненароком на след наведу. Может, я вас все-таки отправлю, а?

- Нет, Лен, - сказал Хэлан. - Не в тебе дело. След. Если поймут... на Ктене нас достать просто.

- Вам видней. Ну, ложимся, ребята. Завтра все сделаю. А вы уже там... сами.

К Тэфу они попали только под вечер - если, конечно, считать ночью время, когда в подземном городке гасят свет. Такая же каморка, правда здесь не то, что у Лена - жильем попахивает. Приборов поменьше, картинок побольше и на неубранной постели груда одежды.

Лен только сказал хозяину пару слов, кивнул на прощанье, и ушел. Они остались втроем. Стояли и глядели друг на друга.

Тэф был длиннющий костлявый мужик; лицо, как топор, а глаза спо-окойные. Такие спокойные, что Хэлан сразу вспомнил Стета.

- Ты - Валар? - спросил, наконец, Тэф.

- Да. А ты?

- Тэф Нилан, оператор службы наблюдения. - Шевельнул губами, словно хотел было улыбнуться, да передумал, покосился на Хэлана. - Что, Хафти кончил?

- Да, - спокойно ответил Майх. - В тридцать седьмом. А ты?

- В тридцать третьем.

- Не помню, - сказал Майх с сожалением. - Я никого из ваших не запомнил. На общем был.

- Это что, у старины Нирри?

Майх очень удивленно на него поглядел.

- Да нет. Нирри у нас с третьего читал. Внештатку.

- Ну да, - невозмутимо отозвался Тэф. - Перепутал. А сам ему пять раз сдавать ходил.

- Я с первого проскочил. Правда, он потом на предварительных отыгрался - одних вводных закатил двенадцать штук.

- Значит, пилот? 0,4?

- Ноль две, - сказал Майх.

- Не худо! И где ж ты со своими двумя десятками зацепился?

- У Лобра и Юсо, где ж еще? А ты?

- Там же ошивался, на Авларе, - сказал Тэф уклончиво. - Локаторщик, нашему брату все-таки попроще.

Он снова покосился на Хэлана, и тот заметил сочувственно:

- Со мной хуже. Не учился. Не проверишь.

Тэф опять сделал это странное движение губами, словно совсем уже собрался улыбнуться, да как-то не вышло - промолчал. Сто против одного: из Эсси мальчик, лет пятнадцать назад все они под Сого-душителя играли. Сказать ему, что ли, что это я их любимчика в газовую камеру отправил?

- Слышь, Тэф, а может не надо? Кто меня привел и с рук на руки сдал, тот в курсе, наверное?

- Все-таки видел я тебя где-то, - задумчиво сказал Тэф. - Вот стреляй ты меня...

- Может быть. Только ты уж про себя вспоминай. Спокойней.

- Ладно. Энх сейчас будет. Обещал сразу, как освободится. Только учтите, мужики, - он ни при чем.

- Я тоже, - сказал Майх.

...Энх не вошел, не влетел - возник. Знакомая картинка. Вроде бы дверь только что поехала в бок, Майх лениво повернул голову - и вот уже без всякого перехода оба стоят на середине комнаты. Хэлану показалось, что они сейчас обнимутся. Нет. Даже рук не пожали.

- Привет, Нол, - спокойно сказал Майх.

- Здорово, Майх!

И все. Только почему-то сразу стало легче дышать.

- Ну, я пошел, - сказал Тэф. - Пересменка. Можете не спешить, Кери на контрольном, дай бог, к утру воротится.

И опять они остались втроем. Даже вдвоем, Хэлана с ними вроде бы и не было.

- Значит, так? - задумчиво сказал Нол. Ладный парень, а все-таки рядом с Майхом... простоват, что ли?

- Как видишь.

- Ушел все-таки?

- Только я. Капитан велел сматываться по одному.

- Жаль, - сказал Нол. - У нас вас жалели. Кого хошь спроси: такого на жестянках не бывало. Может, и на флоте. Настоящий.

- Он жив, Нол.

И Хэлан опять удивился, как сразу все переменилось, даже воздух опять загустел. И лицо у Нола было уже не грустное, а просто хмурое, только в глазах задержалось что-то такое: жалость? одобрение?

- Понятно. Ну что же, смерть всякий по себе выбирает!

- Вот мне и надо уходить. Догнали.

- А он? - в первый раз Нол показал, что заметил Хэлана, и тот усмехнулся. Нет, ребятки, я пока молчу. Давайте сами.

- Со мной.

- Понятно, - снова сказал Нол. - Майх, но хоть какого черта? За что?

- А мы один корабль нашли. По аварийному.

- Ну?

- Вот за "ну" нас и... Не надо, Нол. Целей будешь.

- Твое дело. Значит, корыто?

- Да. Что у тебя?

- Пара лоханок. Тип БДС-5. Ограниченной дальности.

- Ограничение?

- По инструкции. Максимум возьмут.

- Ты что, за старшего?

- Ага. Как в прошлом сезоне Ферана камушком пригрело - так я.

- Нол, - сказал Майх тихо, - а ты понимаешь? Даже если без стука пройдем, все равно лет пять будешь под стеклышком.

Нол как-то неприятно улыбнулся, даже голову набок наклонил, разглядывая.

- Сказал? Ну и заткнись! Я не Хок, чтобы один за столиком сидеть.

- Спасибо, Нол.

- Бог подаст! Как делаем?

- Так, чтобы не на вас подозрение.

- Значит, перестрелять нас, - все с той же неприятной усмешкой сказал Нол. - По-другому не будет.

- Ну, это мы запросто, - буднично отозвался Хэлан.

Все-таки реакция восстановилась, лингер точно лег в ладонь, и по Нолу видать, что движения не засек. Правда, брать бы его уже на прыжке пришлось... могу не успеть. Расчетливо-неторопливым, ленивым движением он повернул дуло вбок, выщелкнул капсулу на ладонь, протянул Нолу.

- Видал такое?

Тот взял осторожно, положил обратно.

- Догадываюсь.

- Ага. Полицейская капсула. От четырех до шести часов здорового сна. Потом даже голова не болит.

- А что шестеро, усек? Стоять не будем.

- Ничего, - сказал Хэлан равнодушно. - Управлюсь.

- Ну, он у тебя хвастун! - сказал Нол Майху.

- Так все правда, Нол. Со мной управился.

Нол покосился недоверчиво, но спорить не стал. Спросил хмуро:

- Ладно, уложили. А потом?

- Ну, если бот на готовности... если один на ремонте, другой должен стоять в нулевой, так?

- Так.

- А как посудину ни холь...

- Найдется. Вон Ги скулил, что у восьмерки синхронизация не того. Можно. Только больно уж просто, Майх.

- Ничего, - сказал Майх. - Только так и выходит. Со временем туго. Завтра нас уже будут к ногтю брать.

- Успеем. Тут у нас камушки ожидаются - орисский рой. Как раз повод панику поднять. Значит, с утра в семерку. Проверим, заправим под завязочку. Аккурат в середине вахты все в бункер залезем... схемы смотреть.

- Нол, а какой вычислитель?

- "Каэф". Нормальная машинка. У нас здесь навигация хитрая, считаем по расширенному.

Они еще кое-что обсудили, и Нол стремительно встал.

- Ну, если все...

- Наверное, все.

Опять они с Майхом стояли друг против друга, и опять Хэлану показалось, что они сейчас обнимутся. Нет. Молча поглядели друг другу в глаза, потом Нол кивнул и так же молча ушел.

Они шли по зияющей черно-белой равнине прямо в щербатую пасть горизонта. Только раз Хэлан поднял голову, чтобы взглянуть на корабли, и они ему показались очень большими. А может быть, очень маленькими. В этом бездарном мире просто не было масштабов: он словно пульсировал, то разбегаясь в бесконечность, то сдвигаясь в пятачок, и все, что было вокруг то вырастало, то падало вместе с ним.

Это было очень страшно, но Хэлан уже отключил страх. Запер его где-то внутри, в самый надежный чуланчик. Надо идти и надо дойти. Надо.

Он шел, не поднимая глаз, методично рассчитывая каждое движение. Майх рядом... поможет. Нет! Он - это он, а я - это я, каждому свое, я своего не отдам. А сумею?

Хэлан знал, что сумеет. Уже поверил. Те двое засели в скафандровой. Неглупо, потому что дверь за спиной уже закрывалась, а наружная не откроется до конца сверки. Умно, но не очень, потому что у одного из скафандров оказалась двойная тень, и Майх отшвырнул меня за дверцу открытого шкафа. Сам он просто стал в простенок между двумя скафандрами, и они не могли в него попасть. Чтобы попасть, одному пришлось высунуть руку, но тут уж попал я. А потом я достал второго, и теперь мы идем, и надо дойти, все равно надо дойти, назад не повернешь.

...Железная дверь тяжело вылезала из стены, они ждали, согнувшись в переходе.

- Уверен? - тихо спросил Майх.

Он усмехнулся. Уверен. Теперь уже - да. Это не работа: уложить шестерых... какие б они ни были. Ты бы видел, Майх, каких я укладывал, сам потом поверить не мог, но когда это приходит, и руки думают быстрей головы... Знаешь, Майх, когда я брал Кровавого, их тоже было шестеро. Отборные парни, самый цвет, только я уже знал всякое их движение, и их пули не успевали за мной...

Это уже пришло, когда сдвинулась последняя дверь, и к ним обратилось шесть пар глаз. Они были очень разные эти парни и очень одинаковые, но если поймут...

- Ну что там? - недовольно спросил Энх. Очень точно сыграл, и за это Хэлан уложил его первым. Вот тебе алиби.

Секунды растягивались; они еще провожали глазами оседающее тело, а лингер уже успел дважды дернуться в руке.

А с четвертым Хэлан оплошал. Не угадал, не выделил сразу, только, когда он исчез с прицела, и рука почуяла пустоту, понял: второй пилот. Все. Опоздал.

Он забыл о Майхе, а зря: черные молнии уже сшиблись на середине. Тот отлетел, и Хэлан все-таки поймал свой миг, а потом еще и еще раз.

А потом секунды начали сжиматься; они стали совсем короткими, когда Хэлан с Майхом бежали по коридору; мелькали, катились, били фонтаном, пока накатывалась сзади дверь шлюза; складывались часы, года, века, пока открылась, наконец, наружная дверь. Увязая в стоячем времени, они вваливались в темную щель переходника.

Хэлан уже не видел стен за багровым туманом. Силы кончились, слишком щедро он растратил себя, а ведь только начало... Нет, я не скисну, все сделаю, сдохну, а сделаю, и никто никогда не узнает... никто. Никогда.

Бестолковыми, вялыми руками он сдирал с себя скафандр, и только какая-то сумасшедшая, нелепая гордость удерживала его на ногах. Продержусь, и никто не узнает. Никто. Никогда.

Они уже были в рубке. Майх молча толкнул Хэлана в кресло, торопливо, почти грубо затянул ремни, рванул рычаг, и кресло повалилось, потащило в свою вязкую мякоть. Сквозь туман в глазах он видел, как Майх торопливо пристегнулся сам, как заметались по пульту его руки.

Тяжелый гул поднялся снизу, все ходило ходуном; это было уже рычание, грохот; Майх что-то крикнул, он не расслышал, хотел переспросить - не успел. Черная мягкая тяжесть легла на грудь, вдавила в кресло, оборвала дыхание.

- Конец, - вяло подумал Хэлан и ушел в темноту.

Только это был совсем не конец, всего лишь передышка, черный просвет в бесконечной трясине часов, когда перегрузки все ломали и ломали его тело, и огромное сердце еле ворочалось в груди; и воздух был твердый, и его нельзя было вдохнуть. А потом пришли тошнотворные часы невесомости и бессилия, и тоска, и одиночество. Да, одиночество, потому что Майха с ним, считай, не было.

Майх работал. Шесть дней в пилотском кресле, почти не отлучаясь. Засыпал на полчасика, если мог себе позволить, а, когда нет, просто глотал таблетки. Он и о Хэлане забывал, так забывал, что вскидывался, когда тот совал ему в руки еду. Вернется на минутку, улыбнется виновато - и опять ушел.

Хэлан уже знал его план. Залезть в астероидный пояс, затеряться, а потом каким-то хитрым зигзагом вывернуть к Фаранелу. Знал - и помалкивал: ничего это ему не говорило. Майху видней. Если честно, просто боялся думать. Изменить ничего не изменишь, значит, терпи.

На седьмой день Майх объяснил, на какие приборы посматривать, в каком случае разбудить и завалился спать.

И тут уже пришло такое одиночество... Хотя нет, не такое. На Тенаре было страшней. Хэлан сидел себе в пилотском кресле, лениво поглядывал на приборы, лениво подумывал о своем, а огромная тишина ватным коконом окружала его. Вязли и таяли в ней какие-то привычные, незамечаемые звуки, по секунде утекало время, и все это было не очень страшно, не страшней, чем любая засада.

А потом все как-то вошло в колею, уложилось в привычный порядок: еда, работа, сон по очереди в крохотной загородке за рубкой - и все это было так, словно они просто движутся из пункта А в пункт Б, словно на Ктене их ждут-не дождутся.

- Майх!

- Да, - отозвался тот из работы.

- Слышишь, Майх, ты вот был на Ктене...

- Ктен? Ну, по кометной идем, должны прорваться.

- А, черт! Что я, об этом? Майх!

Он поднял голову, наконец.

- Да, Хэл?

- Майх, - медленно и раздельно сказал Хэлан, - как по-твоему, что такое Ктен?

- Четвертый из внешних спутников Фаранела. Ктен, Латен, Афар, Гварам. Поперечник - 1100, масса - 1,200 от Сатлирской. А что?

- Я не об этом. Я спрашиваю: что такое Ктен?

- А! Вот ты о чем. Не знаю. Место странное, ты прав. А в чем дело?

- Думать пора. Мы можем добраться до Намрона напрямую?

- Нет. Если честно, не знаю, доберемся ли до Ктена. И так на экономичном иду, видишь, каждый этап по три раза пересчитываю.

- Горючее?

- Да, главным образом. Ничего, Хэл, пробьемся.

- Ну, если пробьемся, давай я тебя поспрашиваю. Значит, ты был на Ктене?

- Да.

- Прямой рейс?

- Нет. Рейс обычный: Авлар - Гават - Гварам.

- А Ктен?

- На Гвараме подвернулся груз. Понимаешь, это ведь идет, как спецрейс, по особому тарифу. Наша компания от таких фрахтов не отказывается!

- А почему именно вы?

- Глупей не нашлось. Рейс для самоубийц. Груза мало, а недогруженный корабль... ну, понимаешь, при неправильной загрузке теряется точность маневра. А навигация там дьявольская... Мы по кометной идем, и то будет трудно. А уж от Гварама...

- Понятно. А груз?

- Обычный. Медикаменты, оборудование, запасные блоки и приборы.

- А оттуда?

- Почти ничего. Малые контейнеры и кассеты. Пленки с приборов, как я понял.

- А почта? Туда, обратно?

- Никакой почты, Хэл. Мне это тоже показалось странным.

- Только это? Помнится, ты говорил, что ждали груз. А груза-то нет? Сколько вы там торчали?

- Четыре дня. Догадываюсь, что ты спросишь. На станцию нас не пустили. По карантину.

- Значит, теперь у них есть врач?

- Не знаю, Хэл. Не уверен.

- А карантин?

- Ну, это как раз нормально. На такие вот маленькие станции нашего брата, жестяночника... ну, не любят пускать.

У ребят ведь всегда кое-что есть, ни один таможенник не отыщет.

- И на "Звезде"?

- Ну-у, у нас поменьше - Лийо в это не марался. Так, по мелочам. Нельзя было пережимать, Хэл. При такой сволочной работе ребятам надо хоть что-то с рейса иметь.

- Предположим. К вам кто-нибудь выбирался?

- Нет. Даже разгружались сами. Выгрузились, Лийо связался со станцией, оттуда пришли и забрали груз.

- И наоборот?

- И наоборот. Понимаешь, Хэл, мы об этом не говорили. Перед рейсом, на Гвараме, у нас была портовая инспекция. Проверяли линии связи. Чтоб ты понял... на наших кораблях связь - это единственное, что всегда в порядке.

- А это тебе странным не показалось?

- Показалось. А еще показалось, что Лийо знает, в чем дело, только не хочет говорить. А ты?

- Догадываюсь.

- Что?

- Думаю, тюрьма. Если б что-то секретное, черта с два вашу жестянку туда бы пустили.

- Думаешь или уверен?

- Пока только думаю, малыш. Вот свалимся мы на Ктен... нам помощь нужна?

- Почти нет. Достаточно, чтоб не мешали.

- Значит, нужна.

Майх усмехнулся.

- Тогда давай думать. Предположим, тюрьма. Вроде, пока сходится... по намекам. А зачем? На Планете тюрем мало?

Нет, брат, хватает. С жильем туго, а тюрем хватает. А тут Ктен. Вези черт-те куда, продукты ему, кислород... Это сколько же стоит человека на такой станции содержать?

- Достаточно дорого.

- Вот видишь. Вроде глупо... а не глупо. Понимаешь, на Планете ведь человека без следа не упрячешь. Хоть на превентивный, а бумага нужна.

- Ну и что?

- Бумага - это след, Майх. Раз бумага - значит, пойдет через бюро регистрации, через картотеку. А это уже вторая бухгалтерия - электронная. Информационная система, понимаешь? Тут уже никакой контроль не поможет... есть такие способы. Кто с информационными сетями работает - как я - везде концы найдет.

- Значит, если человек должен исчезнуть...

- Его просто убивают, Майх.

- А если его нельзя убивать?

- Убивать всех можно. Это не вопрос. Тут по-другому надо: а если его невыгодно убивать?

- Кого и почему?

- Мгм. Вот уже вопрос. Это ты в точку. Кого невыгодно убивать? Кто имеет цену сам по себе. Знает или умеет. Или... погоди, что-то такое... А! Исчезновения. Помнишь, у Раса? Об ученых: "кое-кто исчезает"

- Нет, - сказал Майх. - Не помню.

- Был такой разговор. Что, мол, кое-кто из ученых исчезает. А что, не торчит! И сразу "почему" получается.

Смотри: компания, в общем-то, тесная, и связями все проросло, как грибница. Куда ты его не сунь, найдут, и возню поднимут - свой. А тут запихал на Ктен и пусть работает... глядишь, окупится кислород, а?

- И возят туда не часто, - задумчиво сказал Майх. - Раз уже случайный корабль послали. Похоже. Ну, и что?

- Думай, парень. За Намроном у нас дырка, между прочим.

- Подумаю, - сказал Майх.

Конец полета выдался не легче, чем начало. Снова любимые забавы: то перегрузка, то невесомость - делать нечего: сиди, пристегнувшись, и пялься на обзорный экран. Скучная картинка - темень, звезды, да багровый огонь Фаранела.

Фаранел набухал на глазах; рос, расползался по экрану, раздвигал и заглатывал звезды. Не фонарик, а круг - буро-желтый, нахальный. Он дрожал в закрытых глазах, когда перегрузки размазывали тело, а когда наплывала невесомость, то казалось: это он тянет в себя. Вот сейчас лопнут ремни, и ухнешь прямиком в эту желтую муть.

Он сожрал уже четверть экрана, когда снизу мячиком выпрыгнул Ктен. Просто светлая пустяковинка, но Хэлан сразу понял, что это Ктен.

- Дотянули! - сказал Майх и сверкнул зубами - очень белыми на почерневшем лице. У него были совсем сумасшедшие глаза: радостные и злые. - Дотянули, а, Хэл?

Хэлан промолчал. Ктен словно сам накатывался на них, выпячивался в неправильный шарик. Приближался, наплывал, растягивался на весь экран. Середина провалилась, это был уже не шар, а какая-то щербатая лоханка.

Рявкнул двигатель, вдавило в кресло; Ктен отъехал в сторону, повернулся набок. Хэлан закрыл глаза. Что будет - то будет - не поможешь.

Их трясло и мотало; двигатель то ревел, то смолкал; и все длилось, и длилось, и уже не было сил даже на страх, и пусть будет, что будет, лишь бы уже конец, и...

И вдруг кончилось. Сразу. Совсем другая, прочная, тишина, и корабль уже не трясет. Он надежно стоит посреди черно-белой равнины, и вокруг колючий частокол горизонта.

Хэлан еле оторвался от экрана, чтобы глянуть на Майха. Майх спал. Обвис на ремнях, и спал, как неживой.

- Майх!

Вскинулся, глянул на экран, шевельнул губами. Медленным, каким-то не своим движением протянул руку, сделал что-то на пульте - и опять заснул.

- Вы очень здоровый человек, господин Керли, - сказал тот, кто назвался врачом, и Хэлан усмехнулся. Не успел бы кое-чего глотнуть - спал бы, как Майх.

- Как вы себя чувствуете?

- Отлично. Даже голова не болит.

- А она и не должна болеть, - спокойно ответил тот, и Хэлан посмотрел на него с большим интересом. Никак не определялся у него этот человек, ни в какую схему не укладывался. Внешность? Тощий, сутулый, ходит как-то боком, локти прижимает, будто боится задеть кого невзначай. А повадка доброго доктора из детской передачи. Сейчас вот по голове погладит и лекарство даст. Уже дал! Вчера по такой дозе вколол, что и я отключился.

Тут, на Ктене, сразу все пошло наперекосяк. Вроде всякого ждал, но чтоб вот так взяли и сунули в карантин... Вот прилетает корабль на махонькую станцию, где сто лет чужих не было. Куда экипаж? В карантин, куда еще? Надо только одну малость забыть: какая это станция и какой это корабль.

А добренький доктор молчит, разглядывает. Надо думать обшарили все-таки, пока спал. На интересные мысли их, должно быть, мои карманы навели!

- Доктор, - спросил он, - а вы давно здесь?

- Как вам сказать? Некоторое время. А почему это вас интересует?

- Да так. Показалось, что вы не из старожилов.

Наклонил голову набок, приподнял брови. Внимание в глазах осталось, а вот ласки как не бывало.

- Почему?

- Да вот сидите, ни о чем не спросите. Свежий человек все-таки.

- Вам очень хочется втянуть меня в разговор, господин Керли? - мягко спросил врач. - Боюсь, я не могу себе этого позволить. Поговорим лучше о вашем здоровье.

- Зачем? Сами же сказали: здоров. Ну, так давайте хоть познакомимся. А то вы все "господин", а я просто "доктор". Как вас зовут?

- А вас? - так же мягко, спокойно, вроде и без угрозы.

- Хэлан Ктар, бывший сыщик уголовной полиции.

- Громкое имя. И вы можете его удостоверить?

- А как же. Вы в моих карманах рылись?

- К сожалению, да. И то, что там оказалось...

- Сувениры, доктор. Взял кое-что на память.

- О ком?

- О тех, кто нас ловил. Что, не очень убедительно?

- Нет, - сказал врач с сожалением.

- Ничего, придется поверить. Вы первый поверите.

- Почему же именно я?

- А я на Ктен по той же дорожке пришел, по авларской. Знаете такое имя: Винал Стет?

- А с чего вы взяли, что я должен его знать?

- Потому, что вы - авларец, доктор. Понимаете, манеры вас выдают. Речь, конечно, нет... а так чувствуется. То-то я вас никак не мог определить. Вроде с одной стороны - ни частной школы, ни института... не обструганы. А с другой - врач. И как смотрите, и как за пульс взялись. Да и руки у вас вон какие шершавые, мытые-перемытые. И ногти под самый корешок стрижете. Вот и выходит: врач без высшего, такое ж только на Авларе возможно.

Тот очень внимательно посмотрел на свои руки, покачал головой.

- Кто мне еще поверит, как не вы? Знаете же, что это для нас: наша единственная проклятая работа. Это у тех, - он кивнул куда-то назад - еще что-то есть. Семья там, дети. У нас только она. Если уж мы ради чего-то ее бросаем...

- Это очень трогательно, господин Ктар, только несколько не по существу. Я верю, что вы любите свою работу, но это как раз причина, чтобы не верить вам.

- Хорошо повернули! - сказал Хэлан. - Не ожидал! Дело не в работе, а в том, ради чего я ее бросил и в бега ударился.

- Это, может быть, и неглупая провокация.

- Да нет, доктор, очень даже глупая. Вы что, меня за дурака считаете? Да я бы это так обделал, что вы бы нас с Майхом обцеловали, пылинки б снимали!

- Вот потому я и говорю, что неглупая. Мы бы недолго с вас пылинки снимали, Ктар.

- А зачем? - спросил Хэлан. - Господи, да кому вы нужны? Ну, перекинул к вам Лен одного-другого. Так ведь раз я Лена знаю, на кой мне к вам втираться?

Врач улыбнулся. Мягко так, виновато, словно сейчас даст под дых. И дал.

- Логика вашего заведения несколько отличается от общечеловеческой, господин Ктар. Ктен неплохое тому доказательство. Если вы сочли, что он убивает медленно и дорого, то ваше появление здесь вполне оправдано.

Ай да добренький доктор! Ну, на это и обидеться не грех!

- Что-то больно хорошо вы такую логику понимаете, доктор! Уж не в следственном ли врачом работали? Помогали, значит, подешевле умереть?

- Как это?

Хэлан объяснил, как. Нарочно не выбирал выражений.

- Что, случалось, дорогой доктор, а?

- Вот что, господин Ктар. Мое имя Ноэл. Сат Ноэл. Будьте любезны называть меня по имени!

- Как прикажете, господин допросчик.

- Мне не нравятся ваши шутки, Ктар!

- А мне ваши, Ноэл! Какого дьявола вы вздумали меня оскорблять? У меня совесть, может, почище вашей. Я за двадцать пять лет невиноватого не посадил, а чтоб убить - так про это и разговору нет! Не были б вы такой дохлый, сами б себе уже помощь подавали!

Ноэл засмеялся. Тихий, какой-то неумелый смех - видно, немного веселого было у него в жизни.

- Довольно бушевать, Ктар. Честное слово, не хотел вас обидеть. - Посмотрел сбоку, поднял брови с веселым удивлением.

- В самом деле обиделись, или?..

- Или, - буркнул Хэлан. - Когда проснется Майх?

- Часов через десять.

- Ну и валяйте! Пошлите кого-нибудь... чтоб не такой добрый.

- До свидания, Ктар, - сказал Ноэл и встал. А уже из двери вколотил последний гвоздь.

- Кстати, с тем, кто не такой добрый, лучше б вам играть, без обид.

...Они стояли у входа в станцию, ожидая, когда взойдет Фаранел.

Теплилось над головою маленькое озябшее солнце, до того холодное, до того бессильное, будто не оно творило день. Медленно, угрюмо, величаво набухал над горизонтом красный горб, выползал, округлялся, желтел. Накатывался, наваливался, опрокидывался над головой. Он не полз к зениту - это Ктен проворачивался под ногами, словно миг - и сорвется с орбиты, полетит в эту ждущую пасть, в круговерть коричневых и бурых пятен.

- Двенадцать лет, - сказал Унол Бари, и Хэлан с облегчением уставился на него. - И не надоедает.

Это Бари предложил им прогуляться, и они пошли, как миленькие. Было в нем что-то такое.

- Двенадцать лет? - переспросил Майх. - За что?

Бари засмеялся. Странный такой смешок - словно сухие семена падают на бумагу.

- Не поверите, молодой человек. Сам не знаю.

- Не может быть! - возмутился Хэлан. - Как это не сказали?

- Представьте себе. Пришли ночью и увезли. Сначала... честно говоря, даже не понял, где я был сначала. Потом корабль. Потом Ктен.

Хэлана прямо передернуло от того, как легко он говорит. Даже без ненависти. Господи, да я бы сразу себе голову разбил!

- Я бы не выдержал, - тихо сказал Майх. Помолчал, словно проверяя, покачал головой. - Нет, не выдержал бы.

Бари опять засмеялся. Дошуршал - и вдруг сказал серьезно:

- А я ведь вас помню. Тот корабль три года назад. Да?

- Да. Только я вас не видел.

- Я тоже. Просто, когда вы прогуливались и беседовали... это было совсем нетрудно: подобрать частоту.

- Зачем? Да нет, понимаю. Извините.

- Ну да. Свежие люди. Ох, если б вы знали, как мы на вас глядели! Оттаскивали друг друга от экранов. Нас ведь предупредили: никаких контактов, иначе экипаж... ну, сами понимаете...

Отзвук тоски все-таки шевельнулся в угасшем голосе, и Хэлан поежился. И это ни за что? Сволочной мир!

- И сейчас слушают? - спросил Майх.

- Вы против?

- Не знаю. Не люблю, когда за спиной.

- Привыкай, - сказал Хэлан. - У них все так: узлом да навыворот. А по мне - так собраться бы и потолковать.

- А зачем? - живо отозвался Бари. - Не преувеличивайте наши странности, господин Ктар. Просто мы отнюдь не избалованы информацией, и кое для кого то, как вы говорите, может оказаться важней, чем то, что вы говорите.

- Ну, и что теперь?

- То, что мы делаем. Пусть люди услышат суть... без помех. Видите, я сам выбрал скафандры. Вот когда каждый составит представление... когда точки зрения определятся, можно будет решать... достаточно объективно.

...А Фаранел уже отлип от горизонта, рыжие полосы побежали по ребрам скал, почернели и удвоились тени. И равнина вдруг стала вогнутой, словно провалилась куда-то: шагни - и полетишь кувырком в рыжую яму, где такой одинокий и родной стоит наш кораблик...

- Не понимаю, - сказал Майх. - Или вы нам верите, или не верите. Не верите - давайте разбираться. А так...

- Не верим, - ответил Бари. - Хэлан даже удивился: не ждал такой прямоты. - Очень странная история, вы не находите? Так что, пока все не определится, благоразумней свести общение к минимуму. Иначе ведь это может оказаться несколько сложно...

- Что? - спросил Хэлан. - Прикончить нас, что ли? Ваша правда, господин Бари, сложно будет. Обещаю.

- Принять решение, - невозмутимо ответил Бари.

И вдруг Майх засмеялся. Легкий такой, веселый смех, будто сквозь эту багровую жуть дохнуло морским ветром.

- Ну, господин Бари! Как же вам решать, если вы боитесь узнать нас поближе? Ну, чем мы вам опасны?

- Как чем? А вдруг мы шпики? Злоумышляем против их драгоценной жизни. Зря пыжитесь, господа! Триста лет вы нам сдались! Отдохнем и дальше полетим, а вы давайте, надувайтесь на здоровье!

- Дальше? Куда?

- Так чтоб понять, надо всю историю выслушать! Что вы за народ такой нелюбопытный? Мы же к вам, как... Как не знаю кто, на голову свалились, а вы... хоть бы один вопрос! Только сидите да кости за спиной моете!

- Брось, Хэл.

- Что "брось"? Да мне за ребят с Тенара обидно! Ни один ведь не приценивался, чего ради ему жизнью рисковать! А тут... прямо консервы какие-то человеческие!

- Может быть, да, господин Ктар, - спокойно отозвался Бари, - а, может быть, и нет. У нас есть причины быть осторожными, вы не находите? Впрочем, если вы желаете что-либо сообщить...

- Не желаю, но обязан, - холодно отозвался Майх. Ничего себе голос - чистая сталь! Такого Майха Хэлан еще не видел... догадывался? - И рассказывать я буду не здесь, а в боте.

- Почему?

- Чтобы я мог видеть ваше лицо. Мне не нравится, как вы все себе облегчаете.

- Вам нужен заложник? - с любопытством спросил Бари, и Хэлан взвился:

- По себе судите?

- Хватит, Хэл, - властно сказал Майх, и остальное Хэлан от удивления проглотил.

- Не будем оскорблять друг друга, господин Бари. Хэл прав: мы многим должны. Ваши игры не только нас унижают. Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

Бари пожал плечами и сказал спокойно:

- Надеюсь, трансляцию вы все-таки включите?

Третьим в крохотной рубке бота Хэлан в третий раз слушал о том, как капитан Тгил нашел чужой корабль. В третий - и все равно в первый, потому что всякий раз это была совсем другая история, как ступеньки, по которым идет Майх. Хорошо, что он услыхал ее иной: сгустком боли и нагромождения нелепых случайностей, лишенным логики, как сама жизнь. Теперешней он бы ее не принял. Боль глубоко, а случайности размотались в цепь причин и следствий, где одно вытягивается из другого и насмерть завязано с третьим.

Из-за неисправности главного локатора капитан Тгил отказался от стандартного маршрута. Нарочно сделал крюк, чтобы пройти сравнительно чистым участком. К сожалению, это потребовало дополнительного маневрирования, а износ основных систем корабля давно превысил все допустимые нормы. Результат: в точке - координаты такие-то, дрейф такой-то - авария системы охлаждения реактора, которую экипаж устранил своими силами. Поскольку за трое суток аварийной работы люди выложились до конца, разгон и коррекцию курса капитану пришлось производить в одиночку. Из-за отсутствия дубль-навигатора и ненадежности бортового вычислителя он мог работать только методом "двойного эха" - сверяя отклонения по маякам Тенара и Латена. Работа требует постоянного прослушивания радиодиапазона - значит, капитан не мог пропустить повторяющийся сигнал. Да, больше никто не мог бы поймать: других кораблей в секторе не было, а сигнал направленный.

Бари... Хэлан все-таки старался на него не глядеть. Вроде на нервы не жалуюсь, но это мертвое лицо с живыми глазами... Лучше бы и правда скафандры, когда только голос... Бари уже не суетился. Не перебивал, не задавал ехидные вопросы - сидел, всосавшись в лицо Майха, и Хэлану хотелось стереть этот взгляд с его лица, словно он мог... ну, навредить, что ли?

Описание корабля. Встреча с Николом...

- Поразительно! - сказал Бари. - Знаете, господин Валар, я еще тогда понял, что ваш капитан - личность незаурядная, но чтоб настолько...

"Вот черт! - подумал Хэлан, - сбил! А тут ведь что-то... Ага! Удивление. Удивился, когда Тгил повел игру. Значит, умный к дуракам? И дураков на корабль? Сам дурак, выходит. Нет, еще. Направленный сигнал. Почему он Латен не вызвал? Орет ведь, как проклятый, на всех диапазонах. Интересно, а сам он мог "Звезду" засечь?"

Ага, Майх уже до вызова дошел. Что Тгил сказал Николу о военных кораблях. Все правильно: сразу усек. Видно, уже опасался. Потому и "Звезду" позвал, думал: летуны скорей поймут. Ты гляди: и на Тгила нарвался. Везунчик!

- Мы стартовали к Гвараму и шли в полном радиомолчании. Капитан надеялся, что мы выиграем хотя бы сутки. Сами понимаете, он всех предупредил. Велел уходить сразу после карантина. Главное - убраться с Гварама. Потом... ну, это уже будет потом. Я не очень понимал почему, просто привык, что Лийо всегда прав. Мы простились... Лийо считал, что должен сдать груз...

- Просто он давал вам уйти, - мягко сказал Хэлан. - Знал, что пока он возится с грузом, они не станут затыкать порт.

- А зачем вам понадобилось идти на Гварам? - спросил Бари.

- Груз - продовольствие, - ответил Майх очень холодно. - На Гвараме аварийный запас на пять дней. - Глянул на Хэлана - и уже мягче: - Сами понимаете, господин Бари, о том, что было, пока меня не поймал Хэл, говорить незачем. Это люди. С тех пор, как узнал Хэла, понял, что человека погубить очень просто. Извини, Хэл...

- Ничего. Все так. Хотите что-то спросить, господин Бари?

- Да, - сказал тот, и его жуткие глаза всосались в лицо Хэлана. - Почему вы это сделали, господин Ктар?

- Что именно? Искал? Нашел? Ушел?

- А какой вопрос вы предпочтете?

- Все сразу. Искал - потому, что велели. Нашел - потому, что умею. Ушел - потому, что жить хочу. Устраивает?

- Нет.

- Ладно. Потому, что это был Майх. Вас бы я отдал. А теперь?

- Пожалуй. А что было потом?

- А потом Хэл взял меня за ручку и принялся спасать.

- Ага, - буркнул Хэлан. - Спасали его! С ложечки кормили! Если б ты не угадал, что Тгил на корабле, черта б с два я с тобой пошел!

- Погодите! - взмолился Бари. - Что-то я... вы хотите сказать, что сумели связаться с кораблем?

- Вот именно.

- И на корабле оказался капитан Тгил? Каким образом?

- Почти законным. История дикая, но нигде не торчит. Они сцапали Тгила, но сразу не кончили: хотели Майха заполучить. А он крепкий мужик и продержался, сколько надо. Пока те ублюдки не поняли, что кораблик им не по зубам. А Никол - раз его предупредили - сперва не клюнул на болтовню, а потом уже сам увидел, кого ему бог послал. Ну и когда опять до переговоров дошло, объявил, что только одного человека пустит на борт - капитана Тгила. А о прочем, господин Бари, можно только догадываться. Хотите - займитесь, а нам недосуг. Боимся на тот кораблик опоздать.

- Зачем?

- Так люди ж, наверное, не все такие, как у вас, не только о себе думают.

- Что-то вы слишком к нам строги, господин Ктар! Имеете на это право?

- Имею, - сухо ответил Хэлан. - Я за это дело уже голову заложил. А мне оно, между прочим, не по ноге. Это вам: другой разум, другая жизнь, другая наука. Идеи, которые в нашу с вами голову и спьяну не придут...

- Вот как, господин Ктар? Вы уже и тезисы для нас наметили? Очень любезно! Только... вы уж извините, нескромный, вопрос: вас ваше всеведение не утомляет?

- Еще как. Мое "всеведение", господин Бари, адская работа, врагу не пожелаю. Хотите примерчик? Сезон назад я о Ктене слыхом не слышал, даже слова, по-моему, не знал. Вас... ну, только вот увидел. А хотите, все про вас расскажу? Кто вы такой и чего на Ктен угодили?

- Буду весьма благодарен, - спокойно ответил Бари. - Меня это всегда занимало.

- Ну, про вас - это я смутно. Помнится, был газетный шумок. И "Эра благоденствия" и "Отравитель из ХСа". Вы уж напомните, чего на вас эти типы из Министерства Пищевых продуктов взъелись?

- Странно, что вы помните. Это было главное открытие моей жизни. Штамм микроорганизмов, который преобразует пластмассу в полноценные пищевые белки.

- Ого! - сказал Майх. - Обе главные проблемы цивилизации? И что же?

Бари как-то виновато пожал плечами.

- Ничего. Просто не успел.

- А надеялись успеть? Наивный вы человек, господин Бари! Кстати, вспомнил-то я вас не зря, сошлись тогда наши дорожки. Я как раз Сого-душителя взял, а корешок от него дальше потянулся - и в одну контору. Там я списочек и нашел. Оплаченные убийства. А в нем... ага: "Унол Бари, 38 лет, генетик, Правительственный исследовательский Центр, ХСа. Срок исполнения - 20 дней".

- Значит, я вам жизнью обязан?

- Нет, - сухо сказал Хэлан. - Не мне. Профессору Релли.

Наконец-то Бари растерялся. Даже не сразу сообразил, что спросить.

- Но, позвольте! Я не был знаком с профессором Релли!

- А как он погиб, помните?

Бари пожал плечами, и Хэлан усмехнулся.

- Профессор Релли в вашем списке был первый, и убили его пятнадцать лет назад. Я тогда совсем щенок был, еще не отучили во все дырки лезть. Ну, и покопался немного. Началось почти, как у вас: чего-то он там хотел, кому-то мешал...

- Профессор Релли был известнейший астрофизик Мира, - холодно уточнил Бари. - Глава научной школы. У Фаранела мы до сих пор работаем по его программам.

- Ну, мне это... Меня другое заело. Больно уж высоко след вел. Так высоко, что я не дотянулся. И вот что интересно: убить убили, а замолчать не смогли. Хор-роший был шум. Кто-то из ваших... как бишь его? Кнот. Ленен Кнот. Он даже расследование сам провел и в газетке умудрился кое-что пискнуть. Ну и пропал, конечно, где-то... да, одновременно с вами. Так?

- Да, - сказали Бари. - Он здесь был. А все-таки, какое отношение ко мне имеет профессор Релли?

- Прецедент, - серьезно ответил Хэлан. - Оказалось, что ученых... неудобно убирать. Вы не поодиночке, без шума не обходится. Вы-то сами, конечно, фигура не та, но как раз в ту пору был прямо урожай на вашего брата. Бари, Ларт, Генел... кто еще? Лимр. Н'Каст. Нет, больше не помню.

- И все мы были в списке?

- Да. И везде одна картинка: чего-то вы там открыли, чего-то добиваетесь, шум, гром и вдруг тишина. Ну, мне-то... своих дел хватило, не убиты и ладно. А вот недавно подсказал один человек: исчезают, мол, ученые.

- Но зачем?

- А чтоб не мешали. Понаоткрывали всякого, значит, внедрять надо, делать что-то... делиться. Зачем?

- И навсегда?

- Так вернуть вас, вы ж справедливости потребуете, да и объяснять надо, как так вышло. Нет, навсегда спокойнее.

- Ну что ж, премного вам благодарен, господин Ктар. Позвольте высказать свое восхищение. Очень жаль...

- Что?

- Что это выглядит убедительным, - тихо ответил он, и в бесплотном его голосе вдруг опять шевельнулась тоска.

Провожать их никто не провожал, а встречали, как дорогую родню. Составили представление.

Хэлан - тот сразу отбился в сторону. Оставил Майха на растерзание, и совесть его не мучила. Ничего, малыш, выдержишь. Ты у нас парень приятный, они тебя без натуги примут. А я пока со стороны погляжу...

Невесело было глядеть. Десятка два стареющих мужчин, крепко меченных печатью Ктена. Блеклая кожа, воспаленные глаза, судорожные или, наоборот, слишком замедленные движения. Они склубились вокруг Майха, прямо на куски его рвали, каждый выкрикивал свое - только свое, и не слушал, что голосят другие.

- Это пройдет, - сказали над ухом, Хэлан так и дернулся. Чем-то этот человек сразу напомнил ему Бари, хоть, вроде, и не похожи. Та же пористая, мучнистая кожа и выцветшие до прозелени волосы, но Бари высох - этот огрузнел. Тот, как пушинка, этот - еле ходит и дышит тяжело, со свистом. Только в лице - тяжелом, отечном то же... нет, не безразличие - просто готовность ко всему.

- А вы из старожилов, наверное?

- Да. Из первой партии. Я - Ларт. Келтен Ларт.

- По-онятно.

- Ничего вам не понятно, господин Ктар, - сказал Ларт и вдруг улыбнулся. Спокойная была улыбка, неожиданно человеческая в этом сумасшедшем доме. - Знаете что? Давайте-ка у меня посидим. Устали?

- Устал, - ответил Хэлан честно.

- А мы сейчас Сату намекнем насчет чашечки лю. Может, и мне ради вас перепадет?

Ларту не перепало, но он, похоже, не горевал. Просто они сидели втроем в очень тесной и очень голой комнатенке, и Хэлан прямо наслаждался, прихлебывая горячую бурду. Да нет, лю он сроду не любил - просто передышка, счастливая минутка тишины между двух драк.

- Еще чашечку? - спросил Ноэл.

- Нет, спасибо, - ответил он с сожалением.

Хорошее всегда кончается. Жаль.

- А вы не спешите, - сказал Ларт. - Кому мы сейчас нужны?

Он сидел на откинутой койке, привалившись к стене, и что-то хрипело и булькало у него в груди.

- Вы там точно не нужны, - сказал Ноэл. - А будете так волноваться...

- Почему вы решили, что я волнуюсь? - ленивенько ответил Ларт. - Чего мне волноваться? О множественности обитаемых миров писал еще Афран Ханани в третьем веке Начальной эры. В шестнадцатом веке Кфур Бакон утверждал, что обитаемы все планеты системы, а на Авларе он как-будто бы даже наблюдал огромные города. В 23 веке, за 25 лет до начала Эры Объединения, академия Дафтар-Ниб осуществила уникальную программу "Звездный зов". Целых двадцать лет восемь крупнейших радиотелескопов на Планете и спутниках непрерывно исследовали Космос. К сожалению, погибли почти все материалы... роме самых первых публикаций. Так вот, было выявлено несколько так называемых неидентифицируемых радиоисточников.

Большинство за пределами нашей Галактики, но один буквально в двух шагах. Десяток световых лет, по-моему. Обычная звезда класса "Элн", которая почему-то бурно излучает в радиодиапазоне Кфи Нотон из Малой Стрелы. Тогда многие считали возможным существование цивилизации на планетах Кфи Нотон...

- А почему об этом никто не знает?

- А какой у нас нынче год, господин Ктар?

- 242-й, - ответил Хэлан удивленно.

- 242 года назад, то есть в первый год Эры Объединения, на Дафтар-Ниб, Налон и Кохо были сброшены протонные бомбы. Точных данных нет, но по некоторым оценкам погибло до двухсот миллионов человек. Правда, это цифры не только по Анхону, но и по всему материку.

- Это вы о чем? Не понимаю!

- Я тоже, - сказал Ноэл. - Вы же не забывайте, Кел, мы с Ктаром неучи.

- Не льстите нашим ученым, Сат. Они этого тоже не знают. У нас нигде не изучают историю. У нас ее просто не существует.

- А зачем она нужна? - спросил Хэлан. - Что оно хоть такое?

- В толковом словаре Карна - представьте себе, нашел экземпляр! Правда, цена... - там история определяется так: "Наука, изучающая все события, произошедшие в человеческом обществе за все время существования человечества, причины, их породившие, и следствия, проистекающие из этих событий".

- Ничего себе! Хотя... - усмехнулся, покачал головой, - почти что моя работенка. События, их причины и следствия из этих причин. А все-таки, зачем она нужна?

- Настоящее вытекает из прошлого, как будущее из настоящего, - серьезно ответил Ларт. - История - это то, что связывает прошедший день с завтрашним. Можно ли определить, куда ты идешь, если не знать, откуда ты вышел? История - это, в какой-то мере, точка отсчета, возможность увидать свой Мир со стороны. Не зная истории, мы даже не можем определить, развивается наше общество или стоит на месте, изменяется к лучшему или к худшему, прогрессирует или деградирует.

- Тогда такой вопрос, господин Ларт: а почему она больше не существует? Раньше ведь была, я правильно понял? Не нужна или запретили?

- Запретили, - спокойно ответил Ларт.

- А-га! Эт-то уже интересней! А к вашему... появлению здесь история отношение имеет?

- Косвенное, - так же спокойно сказал он.

- А если точней?

- А если точней, я исходил в своих исследованиях из некоторых исторических предпосылок и поэтому преуспел более, чем дозволено.

- А в какой области?

Ларт усмехнулся.

- Это очень специфично, господин Ктар. Давайте вернемся назад.

- К Объединению?

- Или немного раньше.

- А что было раньше?

- Я очень мало об этом знаю, - серьезно сказал Ларт. - В сущности, это только реконструкция. По крайней мере, 23 века развития цивилизации - на самом деле, конечно, гораздо больше. Несколько десятков государств, которые то воевали, то торговали друг с другом. Десятки различных языков - их корни еще прослеживаются в современном. Главное не это. Главное: это был живой, быстро развивающийся Мир. Они уже освоили Полярный материк, овладели атомной энергией, добрались до Авлара. И вдруг катастрофа.

- Объединение?

- Война. - Сказал Ларт твердо. - Оставим эти детские словечки, господин Ктар. Как, по-вашему, зачем сбрасывают бомбы на города?

- Нда, - сказал Хэлан и полез чесать в затылке. - Весело! А дальше что?

- Полная неизвестность. Такое впечатление, что в течение примерно 80 лет цивилизации не существовало. Впрочем, если опять прибегнуть к реконструкции...

- А почему бы и нет?

- ...Сначала, я думаю, несколько десятилетий разрухи. Экологическая и генетическая катастрофа. Перепись 89-го года показала, что население Сатлира уменьшилось больше, чем наполовину.

- А было?

- Около четырех миллиардов, по-моему.

- Ничего себе!

- Примите во внимание, господин Ктар, что сам факт переписи уже говорит об определенной стабилизации, наличии, скажем, управления... структуры. О том, что появилась возможность отвлечься от сиюминутного ради менее очевидных потребностей. По времени это где-то третье поколение после катастрофы. Если учесть, что первые два поколения жили в очень неблагоприятных условиях и наверняка недолго...

- Понятно, - сказал Хэлан. - Уже нарожали.

- Вот именно. Можете отбросить еще полмиллиарда!

- Кажется, я это прекращу, - хмуро сказал Ноэл. По-моему, вы сейчас ляжете, Кел.

Ларт усмехнулся синими губами.

- Ну, Сат, это было бы жестоко! Такой разговор...

- Ктар не сегодня нас покидает.

- А я? Согласитесь, непорядочно уносить с собой то, что еще может пригодиться.

- Так я что? Если вредно...

- Уже нет, - спокойно ответил Ларт. - Все это уже не имеет значения, господин Ктар. Правда, Сат?

Ноэл насупился, но промолчал.

- Вот они где! - новый голос от порога. - Значит, дураки кричат, а умные тихо беседуют?

- Присоединяйтесь к умникам, Ол, - благодушно ответил Ларт. - Дополните нашу компанию.

- Спасибо за приглашение!

Этот тоже был не красавчик. Длинная хилая фигура и здоровенная голова на тощей шее. А морда ничего. Умные глаза и кожа не такая жуткая, как у прочих.

- Ол Тэви.

Хэлан хмуро кивнул. Вот принесло! Только-только почуял...

- Как там Майх? Еще не растерзали?

- Немного охрип - и все. Не волнуйтесь, Ктар, нам еще никого не удалось заговорить до смерти.

- А я не волнуюсь, господин Тэви. Вы уж извините, разговор интересный...

- Это о чем же?

- Об истории, - сказал Ларт.

Тэви поморщился.

- Никогда не понимал эту вашу блажь!

- А это потому, что вы - только прогнозер, - спокойно отозвался Ларт. - Мелкий прогнозер спроса на исподнее, и ваш предел - прогноз-модель цвета дамского белья на следующий сезон.

Тэви не обиделся. Посмотрел искоса, покачал головой:

- Крепко вы меня сегодня, Кел. За что?

- За мелкий снобизм. Ничего, Ол, вы еще наплачетесь, когда вас бить будет некому. - Поморщился и сказал виновато: - Извините, господин Ктар, я все-таки прилягу.

Ноэл тут же взял его руку считать пульс.

- Уйти? - чуть слышно спросил Хэлан. Ноэл хмуро покачал головой.

- Оставайтесь. Я сейчас тебя уколю, Кел.

Они сидели и терпеливо ждали, пока Ларта отпустит. Вот так всегда: там шум да страсти, а здесь потихоньку уходит человек... может, самый нужный из всех.

- Ну что, господин Ктар, - наконец сказал Ларт, - жду вопросов.

Хэлан помялся было, покосился на Ноэла и спросил:

- Ну ладно, до девяностого года все глухо. А потом?

- То же самое, - спокойно ответил Ларт. - История отменена, никаких событий не происходит. Правда, в Центральном архиве есть нормативные документы, датированные 123-м годом. Закон о содержании в государственных учреждениях детей первых трех лет жизни дабы выявить мутации и генетические отклонения. Закон о предупреждении антигосударственной деятельности...

- Значит, государство уже было?

- Несомненно. Может быть, и не одно. - Поглядел на физиономию Хэлана и усмехнулся: - Наверное, я неточно выразился, господин Ктар. Скажем так: было государство и были группы людей, еще не включенных в него. Слава богу, кроме Центрального существуют еще и местные архивы. Ну, а поскольку они тоже закрытые, и ими никто толком не занимается, в них уцелели очень любопытные документы. Можете поверить мне на слово: то, что мы называем Объединением, закончилось только к последнему десятилетию второго века. Это обошлось Сатлиру еще в сто миллионов человек, зато уж со всяким сопротивлением было покончено. Мы действительно стали единым народом.

- А государство?

- Что, собственно, вас интересует?

- Какое оно из себя? Кто нами правит?

- Ну и вопросик! - восхитился Тэви и весело глянул на Ларта, будто позабавиться приглашал. Ларт не улыбнулся. Поглядел по-доброму и сказал:

- Может быть, вы попробуете иначе сформулировать вопрос? Не уверен, что я вас понял.

- А я, думаете, себя понимаю? Как я с этим делом связался, так совсем ничего не понимаю. Ну ладно, пришельцы, чертова бабушка. Есть чего испугаться. Но