Автор :
Жанр : фэнтази

Олег МИКУЛОВ

ТРОПА ДЛИНОЮ В ЖИЗНЬ

Scan - Brayhead, spellcheck - Надежда Арыкова

Анонс

...Его стали считать причиной бед и несчастий. Ему пришлось бежать из своей общины, чтобы не быть убитым. И убивать самому.

Так началась его тропа, на которой его ждали только потери и разрушения, страх и боль. Тропа, которая провела его через леса Русской равнины, степи Причерноморья, горы Западной Европы. Тропа длиною в жизнь.

Что вед„т его - боязнь возмездия, загадочный зов неведомых духов или любовь к Той-Что-Не-Может-Умереть? Что жд„т его в конце пути?

Отдых в пути миновал,

Пройден последний привал,

Кончены долгие споры.

Путь бесконечен и прост:

Вдаль - на сияние звезд!

Вдаль - через реки и горы!

Вы же, кого я любил,

Знайте: я вас не забыл,

Вашими жив именами!

Пусть не оставлю следа -

Истинна наша звезда -

Та, что сияет над нами.

Джон Рональд Руэл Толкин

Пролог

Старик спешил. Он уже не сомневался: нет, ему не кажется, - он действительно узнает эти места. Думал - навсегда позабыты; думал - неузнаваемы, а вот поди ж ты! Дошел - и вспомнил! ВСПОМНИЛ!

Он увидит стойбище только на закате. А быть может, уже в ночи: годы, годы. Не тот уже ходок, не тот. Но увидит. Родное стойбище! Когда-то родное... И совсем неважно, как его встретят. Главное - он дошел!

Он спешил, но все же остановился на вершине косогора. День был какой-то бесцветный. Небо даже не серое, а белесое, без просвета. Не дождит, но по всему видно: скоро начнется... Он уже третий день шел под почти непрерывным дождем. Не ливневым - моросящим, тягостным, словно и не лето вовсе... Да и какое здесь лето?.. Здесь - север.

Кожаная обувь - легкая, надежная, перехваченная ремешками у щиколоток и под коленями. Не должна бы воду пропускать, а в правом захлюпало. Видимо, напоролся на сучок или шов разошелся. Это поправимо: иглы и жилы - при нем. Но это все потом, когда дойдет. Да и понадобится ли, когда дойдет? Могут убить... И наверняка убьют, несмотря на то, что он - Вестник! Во всяком случае, попытаются... Но и это уже неважно.

Он постоял, всматриваясь в дали. Дымков нет, ни следа. Впрочем, он еще очень далеко, - да и много ли увидишь в этом волглом мареве? И все же надеялся заметить хоть что-то... Нет, ничего. Надо спешить.

Эх! Старость - она и есть старость. Спускаясь по склону, он поскользнулся и тяжело упал навзничь. Даже копье не помогло удержаться; хорошо еще, наконечни- ком в лицо себе не угодил, а заплечник смягчил удар.

Прежде чем подняться, старик провел ладонями по намокшей земле. Великие духи! Здесь была старая, хоженая-перехоженая тропа, и ноги опознали ее. А вот руки... По этой тропе никто не ходил уже много лет. Впрочем, люди прокладывают новые тропы. Тем более если мамонты сменили свои тропы.

Опираясь на копье, он поднялся на ноги, подобрал лук (цел!) и осторожно засеменил по склону. Ничего! Уже недолго, скоро он все узнает...

Он вновь остановился на поросшем кустарником берегу неширокой речушки. Как ее имя? Быстрянка. Это уже не просто знакомо - это земли их Рода, Рода Тигрольва! Путь еще долог, нужно подкрепиться. Здесь, у воды... У родной воды.

...А солнце, уже подошедшее к полудню, все же пробилось сквозь белесый покров! Небесный Олень, набравшись полной силы, разорвал-таки тучи своими бесчисленными рогами. Окунул их острия в воду - и вода словно ожила, повеселела... Наклонившись к речке, чтобы запить вяленину и горсть сухого крошева (как мало он теперь ест! И не хочется...), он посмотрел на свое отражение. Впалые щеки, острые скулы. Глаза утонули в темных впадинах... Сед, давно сед. Белая борода - почти до груди (а в молодости, помнится, вроде и не росла). Волосы спутаны...

Старик задумался. Он уже давно почти не следил за собой: не до того - дорога, дорога. Путь далек, а есть ли у него время - знают только духи. Но сейчас, когда он почти дошел... Негоже возвращаться так - к своим. Пусть даже к бывшим своим. И уж совсем дурно - вступать таким на тропу, ведущую к предкам. Если придется...

Она сказала: ?Ты еще увидишь свою Инельгу! Потом...? Что ж, он - дошел. И если это правда... то пусть она знает: он готовился к встрече.

Раздевшись донага, он придирчиво рассмотрел одежду. Хмыкнул. Да! По этому никто не взялся бы сказать, к какому Роду он принадлежит. Рубаха - от степняков; штаны... уж и не упомнить... Вот насчет обуви он знает точно: сменил там, в прежнем своем жилище... у детей Сизой Горлицы. А пояс? О! Уж этого он не забудет...

Действительно, нужно кое-что подшить, к счастью не так уж много. Достав из напоясного мешочка иглы и жилы, старик принялся за работу.

Заштопав самые примечательные дыры (к счастью, правую мокасину не сучок попортил - шов разошелся), выполоскав рубаху и штаны в речке (высохнут на теле!), он забрался по пояс в воду и, поеживаясь, стал натирать тело куском прибрежной глины...

Зря он так долго водой пренебрегал. Освежился, взбодрился - и путь стал легче! Да и солнце - Небесный Олень - помогает: разгоняет последние клочья этой белесой мерзости, по всей Лазурной Долине гонит их... Он шел вдоль берега, туда, где в незапамятные времена они строили переправу. (Две сосны. Одна, к счастью, совсем рядом упала, а вторую... сколько волочить пришлось... ?Ну, ты! Недотепа!?... А потом - ветки. И крепеж...) И вновь остановился. В недоумении и тревоге.

Их мост сгнил, обвалился. Меньший ствол, по-видимому, давно унесло вниз по течению; от большего осталось только совсем трухлявое корневище, уходящее в воду. Никто и не пытался поправить... И - никаких следов.

...Нужно идти. Как бы то ни было. Вновь раздевшись и пристроив свои вещи на голове, старик без колебаний вошел в воду. Плыть почти не пришлось.

...Вот и вечер. Распогодилось, словно и не было никаких многодневных дождей. Тепло, и одежда высохла, и солнце - Олень-Победитель - спокойно готовится к спуску в Нижний Мир. Он очистил, освободил свои Лазурные пастбища.

Старик не позволял себе задуматься над тем, что видели его глаза, ощущали ступни его ног, его ноздри, его уши.

...Совсем скоро! Ведь по этой тропе он и уходил. Не один...

(Как они спешили в ту ночь, как спешили! Кисть левой руки сжалась в кулак - словно помнила, как стискивала тело лука, отдыхающее, тетивой оплетенное, а он все думал, все колебался: не пора ли натянуть тетиву? Конечно, чем лучше отдохнет оружие, тем оно вернее, - но успеет ли он в последний миг?..)

Он вдохнул всей грудью вечерний воздух. Солнце почти село, и воздух был свеж, хотя и насыщен влагой сверх меры... И вон там, за теми елями... А почему бы и не предупредить? - Ой-е-е-е-е-е-ай-хайо-хе-е-е-е!

(Надо же! Даже клич вспомнил. Только никакого ответа...)

...Не очень-то он и удивился тому, что увидел. Честно говоря, знал. Давно знал; быть может, с того самого момента, как поскользнулся... Да, он - дошел.

Но не бывшие сородичи его встретили, а развалины давным-давно покинутого стойбища. Да, он донес Весть Могучих. Но передать ее некому! И никто его здесь не ждет.

?Ты еще увидишь свою Инельгу!..? Как бы не так!

Было ясно: дети Тигрольва ушли из этих мест много-много лет назад. И дети Волка не сменили их, и дети Рыжей Лисицы... Когда же это произошло?

В меркнущем свете уходящего дня он ходил по останкам своего родного стойбища и узнавал, мучительно узнавал...

***

Вот запретное место - бывшее жилище вождя, сюда - ни шагу, ни шагу...

А вон там, вверху, и вовсе - колдун там жил. И не такой уж страшный, а все равно...

А вот здесь (он присел на корточки, тронул рукой торчащий из земли толстый конец бивня мамонта)... здесь маленький мальчик споткнулся и упал, и захныкал, и спросил у своей мамы: ?Зачем эта штука торчит?!? А мама ответила: ?Тише, тише, сынок! Они обидеться могут! Те, кто до нас здесь жили...?

...Вот оно! Наполовину покосившийся, наполовину рухнувший остов... Грязные, осклизлые куски - остатки покрытия...

Тяжело опираясь на копье, он приблизился к своему бывшему дому. Какой-то зверек метнулся из-под полусгнившего куска шкуры прямо под ноги, запутался, рванулся в кусты... Похоже, жилище и не разрушали, и не трогали вовсе... Быть может, сразу и ушли? Но почему? Зачем? КУДА?

Вдруг он упал на колени... Бивень! Бивень мамонтихи; тот самый, что он приготовил... Даже размечать принялся... Когда его позвали ?на охоту?... В тот проклятый день... Этот бивень, теперь наполовину вросший в землю, так никто и не тронул, хотя материал хорош! Значит? Значит, жилье его - табу, и быть может, и впрямь сородичи его сразу снялись с обжитого места...

Шершавая ладонь гладила прохладную поверхность бивня, палец скользил вдоль поперечных рисок, намеченных этой же самой рукой - только молодой и сильной! - в незапамятные времена... А солнце уже село давным-давно, и сгустился мрак, и глаза уже почти не различали того, что явственно ощущала его ладонь... Совсем рядом заухал филин... Пора подумать о ночлеге. Да! Его обманули, но он - дошел, он - дома. И он не просто здесь заночует; он разожжет свой очаг, и сходит туда, к реке за своей водой, и приготовит себе здесь последнюю постель.

Он - дошел. И он не двинется отсюда никуда. Обманут людьми и духами? И даже Инельгой? Пусть так. Но он - дошел.

Трещат на огне ветки (вроде бы деревьев стало побольше? Или он забыл?), и даже кости удалось найти - для жарких углей, - и камней много, будет горячая вода... Старик смотрел в пламя. Он всегда это любил - смотреть в пламя. С детства...

(Маленький мальчик смотрит в пламя. И вдруг... - Мама, мама! Там - ящерка! Спаси ящерку! Нежная, теплая ладонь закрывает губы. - Тише, тише!.. Ты видел ящерку в огне? - Ну да! - Никогда никому не говори об этом!..)

...Ему показалось: снова! Конечно же нет! Огневки - они только в долгом пламени появиться могут. И не всякому покажутся. И тому, кто их видел, лучше об этом помалкивать.

...Горячая вода! Он вдруг коснулся рукой ворота рубахи. Там, на груди... Все, что осталось с ним от самого Начала: два давних Дара. Он не потерял их на Ледяном перевале, их не отняли в плену... Два Дара, поднесенные Чужаку его старшим другом, колдуном детей Волка: оберег, вырезанный из кости волосатого единорога, и еще... Замшевый мешочек, когда-то белый, а теперь почти черный от многолетней грязи и пота. Но то, что в нем хранится... Как он мог забыть?!

(?Вот и стал ты мужчиной, молодой толмач! Вот и сбылось то, о чем ты мечтал!?

Колдун, как обычно, улыбался, и слова его были хороши. Но и в улыбке, и в словах чувствовалась грусть.

?Твоей женой стала та, с кем ты два года прожил под моим кровом. Вы еще детьми избрали друг друга, и, став мужчиной, ты вернулся за своей избранницей. Ну что ж...?

Колдун смотрел ему прямо в глаза, и сомневаться не приходится: в его взгляде была глубокая печаль.

?Я полюбил тебя, мой друг, и хочу поднести тебе на прощание особый Дар. Не должен бы я это делать; не для охотника такое, но... Думаю, тебе - можно!?

В его пальцах появился маленький белый мешочек, чем-то наполненный и наглухо завязанный. Тонкий ремешок показывал: его нужно носить на груди, вместе с оберегами.

?Я учил тебя травам, но об ЭТОМ ты не знаешь ничего. И не всякий колдун знает... А из тех, кто знает, не всякий смеет даже коснуться... Но ты, хоть и не колдун, должен принять мой Дар. И хранить?.

Взгляд колдуна стал цепким и строгим. И слова намертво врезались в сознание:

?Пусть ЭТО будет всегда с тобой. ВСЕГДА. Только знай и помни: ЭТО - на самый крайний случай! Самый крайний, когда уже не останется никакой надежды. ЭТО открывает Прямой Путь. Даже для непосвященного, как ты. Но и прошедший не одно из наших посвящений, с ТАКОГО Пути обычно уходит прямиком на Ледяную Тропу. Не знаю даже, отпустили ли Неведомые хоть одного из тех, кто принял ЭТО. Надеюсь, ОНО не понадобится тебе никогда. Но все же возьми, и запомни, что нужно делать, чтобы Прямой Путь открылся...?)

Он задумчиво смотрел на заскорузлый мешочек, уже лежащий на ладони... Вот странно! Сколько всего было, а ни разу даже соблазна не возникло воспользоваться ЭТИМ. Но и выбросить не было соблазна. Так и проносил всю жизнь на груди, вспомнив только сейчас... Что ж, лучшего и не придумаешь. Если это и впрямь откроет Прямой Путь, он успеет еще сказать тем, кто его обманул, все, что накопилось за жизнь, а там... Ледяная Тропа - это все, что ему осталось. И чем скорее, тем лучше.

Он отгреб камни к краю очага, три перекинул в бурдюк со свежей водой. Зашипело... Теперь - ЭТО... С трудом, помогая пальцам зубами и кремневым лезвием, он разодрал-таки устьице мешочка. Пахнуло... Ни на что не похожий запах. И словно синие искорки затрепетали там, в глубине...

Сколько же нужно всыпать? Щепоть? Две?.. Старик усмехнулся: есть о чем размышлять! - и, не колеблясь, высыпал в бурдюк все содержимое. Теперь... Повернувшись лицом на Восход, он сел скрестив ноги, громко произнес Слова, даже не удивившись тому, что они словно сами собой слетели с его губ, медленно, глоток за глотком, выпил тягучий и едкий отвар и стал ждать...

И - ничего. НИЧЕГО!

(...Она сказала: ?Ты еще увидишь свою Инельгу! Потом...? Вот - я здесь. А тебя нет. Зачем же ты лгала? Зачем лгать, ведь я тебя люблю...

Я люблю тебя, Инельга!

...Как мальчишка!..

Но все напрасно, ибо все - обман.)

...Ну что ж, нужно готовиться ко сну. Старик достал из заплечника тонкую белоснежную шкуру, расстелил на принесенный лапник. Кровля? Он обойдется без кровли. Звезды...

Растянувшись на постели, с которой уже не намеревался вставать, он смотрел на звезды, смотрел и смотрел... Вон они, Первобратья, ехидно подмигивают! Вы тоже обманщики...

Пламя в очаге, сооруженном на месте старого, давным-давно погасшего, горело ровно; его тепло шло к ногам. Оно еще не скоро уснет - к утру, не раньше... И его хозяину не спится: все, что дало таинственное снадобье, - ясность в голове и легкость в теле. Усталость сняло... Он усмехнулся: такое действие самый обычный травник оказывает! Все - обман.

...Голова ясная, и мысли возвращаются туда, к самому началу, когда не было еще ни Избранного Могучими, ни Вестника Могучих, а был совсем маленький мальчик... Как же его звали, того мальчика? Нет, не вспомнить...

...А похоже, похоже!.. И тепло от очага, и запах, от которого во рту слюна и язык сам собой облизывается: Силута лепешки печет... Вот только звуки иные. Не слышно голосов, молодого смеха, стариковского ворчания. Нет методичных ударов отбойника о кремневый желвак, время от времени сменяющихся скребущими звуками, от которых мурашки по коже: это мастер отшлифовывает кромку кремня куском песчаника... И не слышно грубого отцовского голоса и робкого материнского, пытающегося что-то объяснить, оправдаться...

Не слышно?! Старику вдруг показалось: он все слышит. И звуки тяжелых ударов, и плач... И ехидное, вразумляющее шипение первой жены отца. Великие

духи, как он ненавидит эту стерву, как ненавидит! Даже сейчас - в груди зашлось дыхание, и он закашлялся...

И тут прямо над ним зазвучал голос! Теплый, любимый, надежный:

Олла-олла, элла-ла,

Я тебя с собой взяла

На небесный на лужок,

Повернись-ка на бочок!

Слушай, слушай, засыпай,

Глазки крепче закрывай.

На небесном на луг

Да на черном на снегу

Ясны звездочки горят -

Это все следки зверят.

Олла-олла, ой-да-да,

Упадет к тебе звезда

Лунный лучик упадет -

Мальчик мой сейчас уснет.

На небесный луг вдвоем

Мы с тобой тогда уйдем.

...Его мужское имя Аймик. Но как звали того малыша?

Часть 1

ЧУЖАК

Глава 1

?СЫН СЕРОЙ СУКИ?

1

Да, Аймик - это мужское имя. А как звали его в детстве, до Посвящения? Из памяти всплывали только клички: ?Ты, Волчонок!?, ?Ублюдок!?, ?Сын Серой Суки!?, ?Недоношенный!? Но как же называла его мать?..

Ночь. Конец осени или, быть может, уже зима: холодно. Но это там, снаружи, а здесь, в самой глубине жилища, в мешке из шкур уютно и тепло. Тепло исходит от пола: под шкурами рассыпаны горячие угли. И материнский голос напевает тихо-тихо, так, что слышно только ему:

Олла-олла, элла-ла

Я тебя с собой взяла

На небесный на лужок...

Неподалеку о чем-то бубнят две главные матери: старшие жены отца. Наверное, шьют одежду; может, украшения нанизывают. У добродушной Силуты это ловко получается, он любит смотреть, как под ее тонкими пальцами, вооруженными маленьким кремневым резчиком, возникают из бивневой пластины малюсенькие бусины, как постепенно наполняется замшевый мешочек. Она, бывало, встряхнет мешочек, улыбнется притихшему рядом малышу и спросит: ?Ну что, Лисенок, как думаешь - тебе на рубашку хватит?? И он, обрадованный ласке, кивает, кивает изо всех сил и тоже улыбается в ответ...

- Эй, ты, вой потише! Из-за тебя я и саму себя не слышу!

Он, почти уснувший, вздрагивает от визгливого голоса. Койра! Главная жена отца. Ненавистная...

Материнское лицо склоняется совсем низко, но пение продолжается. Не пение - почти шепот, обволакивает его, возвращает в сон...

На небесный луг вдвоем

Мы с тобой тогда уйдем...

Свернувшись лисенком, он спит, он уже там, среди звездных следков пробирается к небесной тропе, ведущей в Верхний Мир. Он спит. Он не слышит, не хочет слышать...

(Отцовский голос, вернулся, причитания стервы, голос матери, робкий, оправдывающийся, и...)

Он вскрикивает во сне, - и к нему прижимается мокрое от слез материнское лицо: - Т-ш-ш-ш! Все хорошо, спи, спи...

(Но как звали того мальчика? Какое было у него детское имя?)

2

- Эй ты, Недоносок! Что ты там крутишься? Иди сюда!

Крепыш. Его всегдашний обидчик, - даром что племянник, хоть и ровесник... Нет, он не прятался от Крепыша у больших очагов. Собравшиеся здесь охотники снова говорили о своих взрослых делах, и так увлеклись, что не заметили малыша, подобравшегося совсем близко, так, что можно было бы всласть послушать... Но теперь, конечно, все пропало. Ничего не поделаешь, надо идти к тем... Он подбирает палку, долженствующую изображать копье, и плетется на край стойбища, где его поджидает ватага мучителей.

Он - олень, тщетно пытающийся спастись от охотников, бегущий с пригорка на пригорок, то сквозь кустарник - и по глазам хлещут ветки, то через редколесье - и копыто рано или поздно спотыкается о корень; или он - кабан, или даже мамонт... Конец один: удары палок-копий сыплются на поверженное тело, в бока врезаются босые пятки пляшущих и орущих победителей. Чувствительнее всех, конечно, удары Крепыша.

Нет, он вовсе не был таким уж злым, этот ужасный Крепыш, он, пожалуй, даже любил свою жертву - по-своему. Кончится охота - вздернет дичь с земли, дружеский тумак отвесит или просто стиснет так, что кости хрустнут, и спросит с ухмылкой: ?Ну что, Сын Серой Суки! Понял, каково оленю? А теперь - купаться!?

Однажды (помнится, они собирали улиток... или просто на берегу сидели?) он спросил: - Слушай, Крепыш! А почему это я все время дичь? Тот не обозлился даже, удивился: - Ха! Охотник-то ты никакой, а вот дичь - хоть куда! - и расхохотался во всю глотку. Следом захихикал Лизун (второй племянничек! Хуже первого), а там и все остальные.

...Но это была правда. Действительно, как охотник он вызывал еще большие насмешки: копье его било мимо загнанной дичи, куда-то в землю; он прыгал и орал, но не пинал лежавшую тушу. А вообще-то...

(Неудивительно, что он не может вспомнить свое детское имя. Других тоже вспоминает только по кличкам. Дети Тигрольва, даже взрослые, и друг друга-то предпочитали именовать по прозвищам: считалось, что имя может подслушать злой дух. Или враг - колдун из другого Рода. Подслушает - нанесет его владельцу непоправимый вред, а то и к предкам отправит. Лучше не рисковать, особенно с детьми... Все так, и все же... Сами клички говорили о многом.)

А вообще-то, ему даже нравилось быть ?дичью?. Порой он и в самом деле почти ощущал себя зверем - оленем, кабаном, - и это было здорово, несмотря на синяки. Но эта их игра закончилась сразу, неожиданно для всех.

...На этот раз он был медведем, и его окружили, и, конечно же, герой Крепыш, Первый Охотник всех Родов, должен был нанести решающий удар. И вот, выкрикнув охотничий клич их Рода, весело и страшно блестя глазами, с копьем наперевес Крепыш идет на него, жалко и неумело рычащего, поднявшего вверх беспомощные руки-лапы. И тут он вспомнил, как настоящий медведь всего несколько дней назад подмял под себя настоящего охотника, Хромонога...

...Перед ним были враги, пришедшие, чтобы взять его мясо и шкуру. И самый опасный - этот, с копьем, их вожак. Вот его-то и нужно первым... И тут... Глаза непобедимого героя расширились, губы раскрылись, дрогнула палка-копье... И зверь, торжествующе рыча, уже всерьез рыча, навалился на своего врага, успев заметить краем глаза, что остальные охотники без оглядки улепетывают вниз по склону.

...Все кончилось, и Крепыш, задом отползая от него, бормотал, уже не в испуге - в смертельном ужасе: ?Ты че, Волчонок, слышь, ну ты че?..? А он, и сам не понимая, что произошло, бормотал в ответ: ?Ну как с Хромоногом было? Бурого тогда остальные завалили. Ну я и думал...?

Крепыш немного посидел, приходя в себя, потом, не глядя на него, поднялся на ноги, отряхнулся, потрогал свежую ссадину и пронзительно свистнул в четыре пальца. Ватага появилась почти сразу; видимо, далеко не отбегали. Подбоченившись, вожак внимательно оглядел потупившихся, смущенно шмыгающих носами соплюшек - всех вместе и каждого в отдельности - и презрительно сплюнул:

- Ну что, охотнички? Помет гадючий! Хорошо, с Хромоногом были не вы, дохляки!

Ватага сопела, переминалась с ноги на ногу, молчала. Наконец не выдержал Лизун: - Слушай, Крепыш! А давай снова... Но в ответ последовала хорошая затрещина. Больше они к этой игре не возвращались. Никогда. И к нему отношение переменилось: не только перестали мешать заниматься своими делами, но и сами явно старались держаться в стороне. Похоже, насторожились и взрослые; им рассказали, и, казалось, рассказали больше того, что было на самом деле.

(Впрочем, со взрослыми у него возникли свои сложности. Тогда же? Раньше? Позже? Не вспомнить...)

3

Они жили вместе: отец, три его жены и он, самый младший. Была еще его сестренка, дочь Силуты, но она не в счет; он и не помнит-то ее: совсем кроха, да и не принято было у детей Тигрольва мальчишкам с девчонками возжаться. Понимали, впитывали сызмальства: девчонки в семье - лишние. Чем меньше их родится, тем лучше. А мальчишки почему-то рождались реже...

Отец. Он казался тогда стариком - могучим, грозным, но стариком. На самом-то деле, конечно, отец был зрелый мужчина, намного моложе, чем он сейчас... Один из лучших охотников Рода Тигрольва, он всегда казался чем-то озабоченным, сердитым на кого-то и внушал невольный страх даже тогда, когда подходил приласкать своего младшего сына и улыбка раздвигала густую бороду и усы.

- Ну что, Серый? Погоди, вырастешь - станешь сыном Тигрольва!

Отец неумело пытается пощекотать его грудь, потеребить за нос, а он, замирая от страха, изо всех сил старается улыбнуться в ответ...

Больше всего пугала рука - огромная, широкопалая, поросшая волосами, заходящими даже на тыльную сторону кисти. Казалось, одним своим пальцем этот человек может легко проткнуть его насквозь; проткнуть, и даже не заметить этого.

Мать рядом, робко улыбается, но отец, похоже, и не замечает ее вовсе. А Койра уже тут как тут:

- Могучий! Позволь, твоя Койра тебя разует! Устал, Сильный? Целый день на промысле... Эй, Силута! Выдрушка! Шкуры погрела? Неси скорее...

Мать ласково отстраняла сынишку и, незваная, тоже спешила на помощь. Но почему-то всегда оказывалось, что она или некстати, или что-то не так делает. И это не всегда кончалось добром...

Нет, отец вовсе не был извергом, он вел себя так, как подобает мужчине великого Рода детей Тигрольва. Другим женам тоже попадало при случае. Даже Койре...

- Ты бы, Волчица, лучше не мешалась! Иди возись со своим сучонком, а мы уж тут... ай! О-о-о-ой! Ой-е-е-ей!

Сучонок с восторгом смотрел, как отец своей страшной ручищей ухватил эту стерву за волосы и волочит ее

из стороны в сторону, отвешивая другой полновесные оплеухи и приговаривая:

- Забыла, падаль, чей он сын? Забыла? Забыла? Наконец отшвырнул свою главную жену в конец жилища, уселся на свое хозяйское место и кивнул матери:

- Серая! Закутай-ка мне ноги да разотри, а то и впрямь устал...

Силута поспешно подала матери нагретые шкуры, и та принялась ухаживать за отцом.

...Да, другим женам при случае тоже доставалось, но матери - чаще. Койра умела ее подставить.

Койра. Старшая жена, а значит - главная мать. Сухая, с вечно поджатыми губами, лишь изредка раскрывавшимися в улыбке-оскале, она казалась Аймику старухой - вечной старухой, - даже сейчас. Да, еще совсем недавно, торопясь сюда и размышляя, кого из знакомых сородичей он застанет в живых, Аймик был в глубине души уверен: уж кого-кого, а Койру - обязательно. Нелепость, конечно, - но это так.

Ее тело - обтянутые кожей кости, высохшая палка; такие у мужчин Рода Тигрольва не в почете. Но она родила своему мужу двух сыновей - старших братьев Аймика. Что и говорить - угодила. Да и в другом умела угождать... Правда, потом рожать перестала вовсе. А Силута, вторая жена, приносила только дочерей (хорошо, не все выжили). А охотник хотел еще сыновей, хотя бы одного (старшие-то уже давно выросли, давно своими семьями живут). Потому-то, должно быть, и взял он третью жену. Совсем молоденькую и чужачку: не из Рода Ледяной Лисицы, как это чаще всего принято у детей Тигрольва, а из дочерей Волка. Она же не только с ребенком не замедлила - еще и сына долгожданного принесла! Странно ли, что Койра их обоих возненавидела? Люто, непримиримо... Добродушная толстушка Силута, та ничего, к мальчонке и вовсе хорошо относилась. Может, если бы не главная жена, и впрямь стала бы для него второй матерью. Но тут ей, одних девчонок рожающей, самой приходилось осторожничать...

Маленький Аймик (еще и не Аймик вовсе; но каково же было его детское имя, данное матерью?! Так хочется вспомнить...) сызмальства чувствовал, что его матери живется нелегко. Но как тяжело ей приходилось в действительности, он понял позднее, когда сам нежданно-негаданно чуть ли не два года провел в общине ее Рода. Дети Тигрольва искони справляли свадьбы с детьми Ледяной Лисицы; говорят, эти два Рода и пришли сюда в незапамятные времена вместе откуда-то с юга, из дальних далей, из Земли предков. У них и язык почти одинаков, и обычаи близки, тесно переплетены между собой. Как те, так и другие чужих женщин никогда не брали первыми женами; зачастую - уводили силой, и судьба их была особенно тяжела. Тем более если в своем Роду к женщинам относились не столь сурово.

Впрочем, на участи детей это никак не сказывалось: дети подрастали и становились детьми Тигрольва или Ледяной Лисицы, независимо от того, к какому Роду принадлежали их матери.

Так было бы и с ним. Да, когда его окликали: ?Эй, Волчонок!? или даже ?Сучонок?, - ему всегда казалось: насмешничают. Издеваются! А ведь не было этого. Волчонок, Сын Серой Суки - это же всего лишь кличка по родовому имени его матери. Вроде бы не на что было обижаться, но он - обижался. Про себя, конечно; виду не подавал... Или, быть может, все дело в том, как это звучало? Или и впрямь зряшние были обиды? Теперь не понять...

Отец его любил - маленького. Чувствовал, видно: последний! Надеялся, быть может: будет лучшим из всех троих. Запомнились зимние вечера - долгие, морозные, когда за полог носа не высунуть. (Ты куда? Слышишь? Слышишь, как свистит? Это Хайюта-?Снежница? по стойбищу рыщет, за детьми охотится. Увидит тебя, накроет своей рубахой, и поминай как звали!) Взрослые охотники Хайюты не боятся, но из дому уходят редко. Охотятся мало; припасы заготовлены с осени. А когда Хайюта беснуется - и вовсе всякая охота бесполезна; скорее сам сгинешь, чем зверя добудешь...

Один из таких вечеров. Снаружи - страшно представить, что там делается снаружи. Зарывшись в шкуры, Волчонок следит, как Хайюта безуспешно пытается откинуть полог и проникнуть в их жилище. Радостно: ага! не вышло! - но и боязно: ну а вдруг? Женщины заняты своими делами: мать и Койра шьют, Силута растирает краску, ей помогает ее дочь, его сестренка. Почти не переговариваются, даже вполголоса. И не скандалят, даже у Койры настроение мирное. Покой. Тепло. Снаружи мороз, а тут - тепло; все они в одних рубашках, босиком. Пол согрет россыпью горячих углей под шкурами, воздух нагрет пламенем очага...

Ему надоело наблюдать за входом. (Хайюта не ворвется, это ясно.) В другой раз он бы пристроился поближе к женщинам: посмотреть, как узор наводят, но сейчас... Сейчас есть кое-что интереснее. Гораздо интереснее.

Отец сидит на хозяйском месте, возле самого очага, и мастерит копье: наконечник прилаживает. Дело непростое; Волчонок уже это знает, видел. Наконечник из двух половинок собирается: вначале в паз заводится большая часть, с боковой выемкой, а потом с другой стороны к острию еще приставляется пластина. Все это нужно подогнать, закрепить смолой и ремешками... Интересно! Когда же копье готово, нипочем не догадаться, что наконечник-то не цельный, сборный.

Он жадно наблюдает за отцовскими руками - издали, из-под материнского локтя. Вдруг... Их глаза встречаются, и улыбка вновь раздвигает густую поросль на отцовском лице. - А ну-ка, иди сюда!

Он не заставляет себя долго просить, семенит босыми ножонками через все жилище. Громадная ручища подхватывает его, усаживает рядом. - Не замерз?

Отец полуголый: здесь, у очага, и совсем жарко. Все же он накидывает на сына край медвежьей шкуры.

- Ну, смотри, учись! Никто больше таких копий не делает. Только мы, сыновья Тигрольва! Другие-то - хоть бы те же Волки - наконечник из цельного куска кремня делают, а у нас и копье полегче, и удар точнее...

В такие вечера отец любил поговорить. И о чем бы он ни говорил, все рано или поздно сводилось к одному: они, дети Тигрольва, - особые. Лучшие мастера, лучшие охотники, лучшие воины... Ну, может быть, еще дети Ледяной Лисицы. Их предки, их духи-покровители, - самые древние, самые могучие. Они привели два великих Рода издалека и дали им эти земли... Отец говорил, нимало не заботясь о том, все ли понятно его маленькому сыну. А может быть, и не только для него были его речи? И не столько для него?..

- Помни, Волчонок! Это ты сейчас Волчонок, пока, до срока. А скоро ты станешь сыном Тигрольва. Самым смелым, самым могучим!

Должно быть, в один из таких вечеров Волчонок осмелел. (Нет! Это было не зимой и не в доме. Весной это было, вот когда. Отец его на реку взял, лед смотреть.) Черная вода несла лед; проплывали целые острова, бело-серые, с черными крапинами птиц, орущих, галдящих, перелетающих с острова на остров; крутились, сталкиваясь, отдельные льдины. Пронзительно пахло свежестью, и запах этот смешивался с запахом кожи, мокрой шерсти и чего-то еще. Родного. Знакомого. Он на миг вжался лицом в отцовскую малицу, чтобы сильнее вобрать в себя этот запах, постоял так какой-то миг и, запрокинув голову вверх, смело посмотрел в бородатое лицо:

- Отец, зачем ты бьешь маму? Не надо. Она хорошая.

Кажется, охотник смутился. Во всяком случае, не сразу нашелся с ответом. Он подхватил сына на руки и посмотрел ему прямо в глаза, внимательно и строго:

- Да. Мама хорошая. МАМЫ хорошие. Но мы мужчины, сыновья Тигрольва. Наш великий Прародитель дал нам жен для того, чтобы они рожали наших детей и заботились о них и о нас. Мы должны кормить наших жен. Защищать наших жен. И наказывать их, когда они виноваты. Наши братья-тигрольвы поступают так же. И ты будешь так же поступать, когда вырастешь и станешь нашим сородичем.

- Но мама так старается! Она не виновата, это все Койра...

Шлепок по губам заставил его замолчать:

- Запомни, Волчонок, запомни хорошенько: все они - твои матери. А Койра - старшая. Ты понял?

Он молча кивнул в ответ.

На том разговор и закончился. И все же он помог. На какое-то время помог. Тогда отец его любил.

Братья. Старшие. Слишком старшие: оба ему в отцы годились; давно жили своими семьями. А запомнились хорошо, даже имена. Самый старший, Оймирон, был весь в отца, и статью, и характером: такой же кряжистый, такой же волосатый (только без проседи), суровый, степенный, надежный. Двое сыновей у него было; младший - тот самый Крепыш. Кличку эту он от отца своего перенял, и ничего, прижилась. Взрослые так их и звали: Крепыш-старший и Крепыш-младший.

Средний брат, Пейяган, был совсем другим. Долговязый, жилистый, с крупным подвижным лицом, не похожим своими чертами ни на отцовское, ни на материнское, он не отличался ни спокойствием, ни надежностью. Нет, он не был вертляв, но если присаживался, казалось, ему не сидится на месте, если вставал и куда-то шел, казалось, он ищет, где бы присесть или прилечь. Насмешник, не веселый - злой насмешник, он любил жестокие проделки и, как поговаривали, за какую-то из своих шуток едва не поплатился изгнанием. Он прогнал двух жен, и бездетная вдова из Рода Ледяных Лисиц нянчила оставшихся под его кровом ребятишек: двух девчонок и мальчишку - того самого, по прозвищу Лизун. Сам Пейяган, похоже, на своих детей не обращал никакого внимания. А прозвищ у него самого было несколько: Выворотень, Змеиный Язык, Шатало. Были и покруче.

Отец только злобно фыркал, когда речь заходила о его среднем сыне, а Койра его любила. И жалела. Он платил тем же; мать была единственным существом, которое любил этот странный человек. Впрочем, охотился он мастерски и как-то играючи. Казалось, то, над чем его отец и старший брат трудились, Пейягану само плыло в руки. Это Аймик понял позднее, когда сам стал взрослым охотником.

Волчонку братья не уделяли особого внимания. Однако он догадывался, что кличкой Недоношенный обязан Пейягану. Знал и другое: подойдет время Посвящения, и Оймирон сделает для него все, что полагается старшему брату. Так бы оно и было...

С чего все началось? Быть может, с его привычки вслушиваться в разговоры взрослых о предках и духах, об их великом Роде? Нет, не с этого! Даже тогда он чувствовал: не гонят потому, что им самим нужен такой слушатель, - оцепеневший от восторга, ловящий ртом каждое слово... Потому-то и ?не замечают?; когда нужно, - прогоняют сразу же. Да и не один он из ребятишек любил послушать байки взрослых. Больше других, быть может, но не один. Нет, все началось с другого. Пожалуй, с чужого языка.

4

Они нечасто оставались вдвоем, он и мать, и никого рядом. Так почти не случалось.

- Сынок, пойдем по воду, хочешь? Не к ручью, а к реке. Еще бы не хотеть.

Они спускались по знакомой тропке, через звенящий луг, вниз, в заросли бурьяна, где трава выше маминого роста, где приходится веткой от гнуса отмахиваться, да еще под ноги смотреть повнимательнее: не наступить бы ненароком на ползуна! Сквозь березняк - вновь на открытое место, где невольно жмуришься от солнца. А река - вот она, Хайсер - Большая Рыба! Действительно, как рыба, искрится, переливается чешуей на солнце, словно дышит, словно плавниками поводит. Теперь еще один спуск, самый крутой, и... И тут мама запела.

Волчонок даже рот открыл от изумления. Что это такое? Поет, а слова какие-то исковерканные; некоторые и вовсе не понять. Как это у них, у ребят, бывает, когда понарошку начнут между собой болтать на ?зверином языке?...

- Мама, мама, это ты понарошку, да? Как будто по-звериному?

Она улыбнулась:

- Нет, Серенький. Это наша песня, дочерей Волка. На языке нашего Рода.

Мальчик опешил:

- А... А почему вы не по-человечески говорите?

- По-человечески. Только на другом языке. На том, который был нам дан нашими предками.

Вот это да! Такого он и представить себе не мог. Оказывается, там, где жила его мама, люди говорили по-другому, совсем непонятно. Но и это еще не все. Оказывается, есть такие общины, где люди и вовсе по-чудному говорят, их даже мама понять не может!

После этой прогулки даже мужские посиделки у общих очагов надолго забылись. Он пользовался каждым удобным случаем, чтобы спросить у матери: ?А как вы это называете??, ?А как сказать по-вашему?..? И мать тихонько отвечала. Иногда сама чему-то учила. Вскоре они уже начали переговариваться между собой на ?волчьем? языке. И ту песенку Волчонок выучил. И не только ее... Все было хорошо, пока об этом не узнал отец.

- Ты это по-каковски болтаешь?

Волчонок вздрогнул и недоумевающе посмотрел на отца. Никогда еще тот не был так разгневан на него, своего младшего сына! А за что? Что плохого в том, что он немного узнал язык, на котором, оказывается, говорят люди другого тотема? Того самого, к которому принадлежит его мать?..

Все это он едва пробормотал трясущимися от обиды и страха губами.

- Чтобы этого больше не было! Ты - сын Тигрольва и говорить должен по-человечески! Если еще раз услышу...

Не на него посмотрел - на мать. Так посмотрел, что и без слов все понятно. Хорошо еще, в тот раз почему-то не тронул. Вышел прочь - по своим делам. А Койра вздохнула, не скрывая досады...

Но все же главное не это, не ?волчий язык?. Хотя, помнится, уже тогда слухи пошли по стойбищу: у Крепыша-то с младшим... что-то неладное! Должно, она мутит. Чужачка. Волчица... О ребятах и говорить не приходится: сколько насмешек пришлось вытерпеть... Но все же и это, должно быть, забылось бы со временем, если бы на ?волчий язык? не наложилось другое. Более страшное.

(Сейчас уже не вспомнить, как это все было между собой связано? Как долго длилось? Год? Больше? И что было раньше? Быть может, огневка, показавшая ему как-то раз из очага свою острую мордочку? Не вспомнить...)

5

...Он долго таил это в себе. Не верил, да и не часто оно случалось. И поделиться не с кем. Но однажды это коснулось отца. Он уже почти проснулся, совсем проснулся, и засмотрелся на тонкий луч, упавший сквозь кровельную щель прямо на глянцевитый кремневый отщеп. Небесный Олень словно приклеил его взгляд к самому кончику своего рога, проникшего в их жилище, приклеил и никак не хотел отпускать. Потом пришел запах - прелые, гниющие листья? - становящийся все сильнее, все нестерпимее...

...И навалился странный сон. Только в этот раз он видел не обварившуюся кипятком соседку, не Хромонога, прижатого к земле разъяренным медведем, - ОТЦА.

Отец шел проверять силки. Один длинноухий уже болтался, притороченный к поясу за задние папы; две ловушки оказались пустыми. Теперь отец шел к четвертой, самой дальней, настороженной в таком месте, где в нее должна была бы попасться ледяная лисица... Их парный Род не смеет охотиться на своих братьев и сестер, а зубы ледяных лисиц нужны всем: отличный оберег...

...Волчонок был одновременно частью своего отца - видел его глазами, знал, о чем он думает, чувствовал удары заячьей тушки о бедро, ощущал запах палой листвы, смешанный с пробивающимся из-под нее грибным ароматом, мелкие капли дождя на лице... и в то же время он, невидимый, наблюдал происходящее со стороны. И знал, что произойдет сейчас. Вот этот мокрый корень, прикрытый желтыми листьями...

Вот оно! Отцовская левая нога носком зацепляется за проклятый корень, и он падает, сложно выругавшись, и приглушенный звук треснувшего сучка, и острая боль в правом предплечье...

- Сынок, сынок, что с тобой?..

Его трясут. Испуганное материнское лицо.

- Не пугай меня! Ты болен?

- Нет. Все хорошо. Просто я...

- Что такое с ним?

Зычный голос отца, тоже встревоженный. Слегка. Отец уже одет по-охотничьему и при оружии. Уходит. Значит, сегодня?

И словно кто-то ответил, и все его существо восприняло этот ответ: ?Нет. Завтра?.

- Все хорошо, Сильный, все хорошо, - торопливо заговорила мать. - Заспался, должно быть. Отец молча кивнул и скрылся за пологом.

Весь день Волчонок мучился сомнениями: сказать или нет? До сих пор его видения касались соседей, и сомнений почти не было: лучше держать язык за зубами. Но тут... как не предупредить отца? И как предупредить?.. Не поверит, ни за что не поверит.

В конце концов Волчонок все же решил: ?Вечером скажу. Тихо скажу, ему одному. А там будь, что будет!? Но вечером...

Вечером мама снова плакала. И, слушая в темноте его прерывистое сопение, возню, притворные вскрики и ахи Койры, дрожа от обиды и ненависти - к этому сопению, к этой громадной волосатой ручище, Волчонок не выдержал - прошептал в самое материнское ухо: - Завтра он руку сломает! И пусть! Едва не вскрикнув от страха, она зажала ладонью неосторожный рот и зашептала, убеждая, успокаивая, уговаривая...

Мать, конечно, думала: у ее мальчика просто от досады вырвалось. По-настоящему испугаться ей пришлось на следующий день, когда отец ввалился в жилище - шумный, злой, с правой рукой в лубке и на перевязи (он уже успел побывать у колдуна; ему-то зайца и оставил). Жены засуетились, захлопотали, а он, развалившись на хозяйском месте, покрикивая время от времени то на одну, то на другую, то на третью, длинно и сложно излагал все, что он думает о корнях и сучках вообще и об этом, треклятом, в особенности. Надо же! Он, один из лучших охотников их великого Рода, - и хуже мальчишки!..

- Порчу навели на тебя, Могучий, порчу,- бормотала Койра, - глаз твой отвели! Враг объявился; колдует по-черному, извести хочет...

Охотник поутих, задумался. Колдун говорил почти то же самое. И обещал отыскать врага.

Мать молчала. Ухаживала за отцом и не смотрела на сына. Но, раз или два поймав ее взгляд, Волчонок понял, что она не просто боится. Она онемела от ужаса.

(Да. Вот тогда-то он, несмышленыш, и сделал то, что определило его дальнейшую жизнь. Великую глупость сотворил! Но разве мог он знать?)

Когда суета улеглась и женщины куда-то ушли - по домашним делам, а отец, устраиваясь поудобнее и задев больную руку, невольно поморщился, Волчонок выскользнул из своего угла, подошел к нему и, коснувшись деревянного лубка, спросил:

- Больно?

Теперь ему было очень стыдно. Ну как он мог не предупредить? Ведь знал же! Отец положил здоровую руку на его голову:

- Мы - мужчины. А мужчины не знают, что это такое - больно. Запомни: не знают!

Волчонок горестно вздохнул:

- Это я во всем виноват. Я видел во сне, что с тобой это случится. И не сказал. А со мной и раньше такое бывало. Про Хромонога видел. И про Блошку, ту, у которой кожан лопнул и ноги кипятком обварил, помнишь?

Он почувствовал, как отцовская ладонь дрогнула на его затылке.

(В те же дни, должно быть, и кончились их мальчишеские игры - после истории с медведем. Точно, тогда. В то лето или в ту осень. И тогда же он стал говорить о своих видениях. Маленький дурачок, он думал, должно быть, - его странные сны пойдут общинникам на пользу? Быть может, и думал, да только не в этом дело. Он почему-то просто НЕ МОГ молчать. Несмотря на безнадежный ужас в материнских глазах, ставший уже привычным.)

6

Да, в ту осень Волчонок, помнится, ?помогал? общинникам, как только мог. Словно нарочно, видения посещали его все чаще и чаще. Правда, в основном по пустякам.

- Силута, дай помогу. А то ты камень не удержишь, он тебе руку обожжет.

- Головастик, скажи отцу, чтобы завтра на охоте поосторожнее был. Они в какой-то овраг будут спускаться, ногу может вывихнуть.

- Эй, Сосновая Шишка! Подержи денек свою младшую дома. А то как бы она себе ногу сучком не распорола и не охромела бы!

Его выслушивали молча, хмуро. Женщины порой следовали советам - и все кончалось благополучно. Мужчины - никогда. И вывихивал ногу Головастиков отец, и ломалось копье у Оймирона - как раз тогда, когда должно было нанести решающий удар, и лопались посреди реки связки плота - так, что Грибоед и Сипатый едва вплавь спасались... Но и те, кто следовал советам, не благодарили, не радовались...

Волчонок чувствовал: вокруг него образуется пустота. Его сторонились не только сверстники - взрослые избегали его. Когда по привычке подбирался к очагам послушать охотников, не гнали; сами замолкали и расходились в разные стороны. И отец словно бы перестал замечать своего младшего.

Будто невидимая стена отделила его от общинников. Какой-то колдовской круг, а в центре - он сам. И мать. А потом пришла настоящая беда.

...Он очнулся в страхе. И обрадовался: жив! Сон это, и не про него! И еще больше обрадовался: уж теперь-то поймут, что он может для них сделать, какую беду отвести.

В жилище никого не было. Только его сестренка в своем углу, мурлыча себе под нос, возилась с кусками кожи. Шить училась, должно быть.

Он перебрался к ней поближе и увидел, как побелело лицо этой дуры, как она отшатнулась. Куски кожи упали на шкуру, покрывающую пол.

- Тихо ты, Рыжая! Смотри, не вздумай завтра на реку ходить. Водяные заберут! Поняла?

Она торопливо закивала и вдруг стала икать. Икает, икает - и остановиться не может. Он засмеялся: ?Вот дурища-то!? - и, успокоенный, ушел в свой угол.

На следующее утро Волчонок убежал из стойбища и долго носился по окрестным холмам, пронизывал редколесье, скатывался в овраги, забирался в самые глухие уголки. Он один? И прекрасно; он и охотник, и дичь; он - ВСЕ. Никогда еще он не играл сам с собой так самозабвенно, как в этот раз. Последний.

Вернулся к полудню, радостный, еще не остывший от удачных охот, от схваток с чужаками и злыми колдунами. В жилище была только Силута.

- А где Рыжая?

- На реку побежала с девчонками, - неохотно ответила Силута, взглянув на Волчонка с удивлением и тревогой.

(?Тебе-то что до моей дочери??) И уже раздавались голоса оттуда, от тропы, ведущей вниз, к Большой Рыбе, и встревоженные выкрики: ?Что? Что случилось?!? И он, зная, что случилось, на безвольных, негнущихся ногах доплелся до своего угла и упал лицом вниз, в шкуры, и зажмурился, и заткнул уши - только бы не видеть, не слышать... ...И все же слышал. Девчоночьи голоса:

- Она говорила, что боится. Что Сын Серой Суки наколдовал...

- А мы...

- А она...

- А она все равно...

С этих пор круг замкнулся окончательно. Кажется, он почти не выходил из жилья. (Запрет, быть может? Не вспомнить.) Койра молчала, молчала и Силута. Отец появлялся редко, хмурый, озабоченный. Тоже молчал. Мать не трогал, но и не разговаривал. И не ложился с ней, давно уже не ложился...

Молчание. Невидимый круг, в центре которого - он, Волчонок, и его мать.

(Почему их не убили? Уже став взрослым, Аймик не раз задавал себе этот вопрос и находил один-единственный ответ: только потому, что у детей Тигрольва редко рождались мальчики. Реже, чем нужно, реже, чем у других. Род вымирал, и каждый ребенок мужского пола был на счету. Потому-то и было найдено иное решение. Потому-то и понадобился ни с того ни с сего детям Тигрольва двухъязыкий, хотя до сих пор и без двухъязыкого прекрасно обходились.)

Память почти не сохранила эти страшные, пустые дни. Осталось только одно: уже глубокая осень, и он перед жилищем колдуна. Сзади, полукругом, - старики; не только общинники, соседи тоже. И отец. Он, Волчонок, стоит на коленях на мокрой осклизлой земле, на черных листьях, уже почти ставших землей; дождь не прекращается, и ветер... А он почему-то без рубахи. А впереди, заслоняя телом вход в свое страшное логово, восседает ОН. КОЛДУН! Страшный, - от него и так-то ребятишки шарахались, а женщины сгибались в поклонах, а тут... Сидит неподвижно, что камень, и глаза из-под колдунской рогатой шапки уставил в самую душу, - не оторваться и глаз не отвести. И СПРАШИВАЕТ...

(Ни вопросов колдуна, ни своих ответов Аймик не помнил. Кажется, забыл тогда же, сразу. А вот жуть, исходящую от этой неподвижной рогатой фигуры, запомнил раз и навсегда. На всю жизнь запомнил.)

Вдруг все решилось. Отец откинул полог (а за ним уже белым-бело, и пар, и ясным, чистым холодом повеяло) и сразу к ним. Волчонок почувствовал, как вздрогнула мать, и сам в комок сжался, а он только и сказал:

- Собирай сына! К твоим пойдет, жить там будет, язык ваш узнает. Срок придет - возьмем назад; будет свой толмач. Так старики решили.

Он, глупый, от радости себя не помнил; все торопился и лишь диву давался: почему мать такая грустная и так. медленно собирает его вещи?

А отец даже не присел на хозяйское место. Стоял во входе и ждал.

(ВСПОМНИЛ. Вспомнил-таки! И как только мог забыть это! Мать, уже прощаясь, прижала его к своему заплаканному лицу, а он, спешащий к отцу, мыслями уже в дороге, неловко бормотал: ?Ну че ты, мама? Я же к твоим, я же скоро вернусь...?

И тут она, обняв своего сына в последний раз, горячо зашептала ему в самое ухо: - Нагу! Помни: ты - Нагу!)

Глава 2

У ДЕТЕЙ ВОЛКА

1

Он не помнил, как долго длился их путь к материнскому стойбищу. Память сохранила только белые-белые дали с редкими черными пятнами перелесков да низкое серое небо... Или случайно запомнился какой-то один из дней, или так было всю долгую дорогу? Теперь уже не узнать. И ночлегов не запомнил, и спутников... Один-то был его отец; это точно. А второй? Быть может, брат, Оймирон? Быть может, и забылся-то он потому, что как бы с отцом слился?.. Зато первые впечатления от стойбища, где жила его мать и где ему теперь предстояло жить, сохранились.

Небольшие островерхие хижины, покрытые шкурами, запорошенные снегом, ютились на склоне мыса, полукругом прижимаясь к низкорослому ельнику. Впереди за деревьями угадывались такие же жилища. Дымили два-три наружных костра, - очевидно, общие очаги; дымки вились и из отверстий в вершинах кровель. Если обернуться, те же заснеженные пространства, то же низкое, серое небо. Все как и везде, но поселок - иной. Хижины казались жалкими, убогими по сравнению с добротными полуземлянками родного стойбища. Вот эта, перед входом в которую его оставили, должно быть, принадлежит их вождю, - а на вид ничуть не лучше остальных. Да и общие очаги какие-то маленькие, неказистые... Прав отец: они, дети Тигрольва, самые умелые, самые могучие...

Отец сейчас там, внутри, говорит с вождем детей Волка и стариками. Колдуна почему-то не было среди тех, кто их встретил. Должно быть, ждал в жилище... Его, Волчонка, как бы и не заметили вовсе; взрослых мужчин поприветствовали, пригласили... Отец ему бросил только: ?Жди здесь!? Вот он и стоит, одинокий, краснеет под любопытными взглядами... Ребятня совсем уж близко подобралась. Девчонки вместе с мальчишками - чудно...

Он старался смотреть только прямо, на опущенный полог, за которым, должно быть, решалась его судьба. И все равно - краем глаза, помимо своей воли, - замечал этих. Волчат. Чужаков. (Да, его тоже зовут Волчонком, но он вырастет и станет сыном Тигрольва. Лучшим из лучших. А эти так и останутся...)

Полог откинулся, и во входе появился чужой. Малица почти такая же, как у них, детей Тигрольва, только узоры другие и амулетов много. Разных. Незнакомых. Капюшон откинут, можно хорошо рассмотреть лицо. Еще не стар; помоложе отца. Бородка мягкая, рыжеватая, а волосы почему-то в косички заплетены, не в одну и не в две - много. Чужой подошел поближе, улыбнулся (а улыбка у него хорошая), - и Волчонок увидел его глаза: светлые, не злые, но какие-то пронзительные. И еще почувствовал: те, кто собрались вокруг него, отступили подальше, но не разошлись.

- Ну что, будущий толмач, - заговорил чужак на языке детей Тигрольва, - жить будешь у меня - так решил вождь. Твои сородичи остаются здесь; попрощаетесь завтра, перед тем как они встанут на обратную тропу. А сейчас пойдешь со мной. Я - Армер, колдун детей Волка.

(Колдун? Быть того не может. Он же даже не в кол-дунском наряде. И говорит как обыкновенный охотник.)

Они миновали внешний ряд жилищ и по тропке углубились в ельник. Армер шел широким, легким шагом, словно не по тропе, а над ней. Посвистывал, умело подражая птичьим голосам, но, видимо, делал это машинально, думая о чем-то своем. А семенивший за ним будущий толмач никак не мог прийти в себя от изумления и недоверия... Их-то колдун совсем не такой - настоящий. Страшный!.. Нет, прав отец, во всем прав.

Вот и колдунское жилище. (Ха-ха! И оно ничем от остальных не отличается.) Армер остановился у входа и позвал:

- Ата!

Полог откинулся, и появилась девочка. Белобрысая, узколицая, с удивительно большими серовато-голубыми глазами. Она неуверенно улыбалась, переводя взгляд с Армера на незнакомца и вновь на Армера - с немым вопросом. Волчонок почему-то замечал каждое ее движение. Вот дрогнули припухлые губы; они, наверное, такие мягкие, теплые... А взгляд! Ему показалось: не просто посмотрела - ладонью провела по его лицу...

- Ата, дочь Серой Совы, - сказал Армер. - Тоже со мной живет. Теперь будем втроем; три тотема под одним кровом. Хороший знак.

(Говорит, а глаза смеются. Ну что это за колдун?) - Да, - хозяин словно спохватился, - наши имена ты уже знаешь, а мы твое - нет. Может быть, назовешь его? Или так и звать тебя: ?Волчонок?? У нас это не принято.

Он колебался недолго. Все его существо, прочно усвоившее обычаи детей Тигрольва, протестовало против того, чтобы вот так, запросто назвать свое имя, да еще чужакам! Но показать этой девочке, что он боится?..

- У меня еще нет настоящего имени, - заговорил он, едва разлепляя губы, с какой-то странной хрипотцой, - а мое материнское имя - Нагу.

Первые слова, произнесенные на чужой земле. Ему показалось - в глазах Армера что-то дрогнуло, словно какая-то тень скользнула по его лицу. Это длилось лишь миг; в другой раз он бы и не заметил, но сейчас, когда душа напряжена, невольно замечаешь и мелочи.

- Ну что ж, Нагу, входи. Ата покажет тебе твое место и поможет приготовить лежанку.

С трудом подбирая слова, он произнес гостевой ответ - на ?волчьем языке?, так, как научила его мать:

- Нагу, сын Сильного, охотника детей Тигрольва, благодарит Армера, великого колдуна детей Волка, за добрые слова и надежный кров!

Он, как положено, откинул капюшон малицы, шагнул внутрь, за откинутый полог, и...

Дрогнули амулеты, висящие над входом, - а ведь он их и волосом не задел, - дрогнули, и застучапи-зашепе-стели-заговорипи: - Так-так-так-так-так...

Затрепетало пламя в очаге, дым стал причудливо клубиться, и его запах, смешанный с запахом трав, развешанных и над очагом, и по покатым стенам, вдруг показался до одури знакомым, даже родным... Сладко сжалось сердце... На миг все будто качнулось - и вокруг, и в нем самом, - и окружающее словно подменилось иным, странно узнаваемым... Он и колдун... Тот, Старый... Сейчас он снова станет возражать, и придется его упрашивать...

Сильные руки бережно придержали его за плечи. - Осторожно, Нагу! Что, голова закружилась? Еще бы - с мороза, да после дороги, а тут у меня что-то травы сегодня дают о себе знать... Ничего, сейчас все пройдет!

2

(Уже потом Аймик понял: Волчонок из стойбища детей Тигрольва и Нагу, вошедший в жилище колдуна детей Волка, - они разные. Детство кончилось там, в прощальных объятиях матери. Забытая дорога через печальные снега вела не только в чужое стойбище. Это был и его собственный путь из детства в отрочество. Под кров Армера вступил не малыш - подросток. Мужающий подросток.)

...Они устроили его лежанку, как положено, на женской половине (ведь он еще не мужчина!); рядом с лежанкой Аты. В изголовье колдун велел положить связку каких-то трав, зашитую в кусок тонкой замши:

- Спать будешь хорошо; дурных снов не будет.

Они сидят у очага: Нагу и Ата рядом, Армер напротив. Едят жареную конину, лепешки, сухие ягоды и растертые коренья в смеси с травами, грибным крошевом и чем-то еще; запивают горячим травником. Порой, передавая друг другу пищу, руки Нагу и Аты соприкасаются, и вздрагивает сердце, и хорошо становится. Радостно. Он догадался, что девочка не понимает языка детей Тигрольва, и старается, как может, говорить на языке детей Волка. Колдун улыбается:

- Ха! Я вижу, нашего гостя и привели-то сюда напрасно. Он уже толмач.

Нагу улыбается в ответ. Понимает: это шутка, но все равно приятно. Жилище уже не кажется ему слишком тесным и холодным, хотя оно и в самом деле теснее и уж конечно холоднее того, отцовского.

...В общем-то, жилище как жилище. На полу шкуры (только холодные, не нагретые); шкуры на лежанках из елового лапника. И не догадался бы сам, что оно колдунское. Даже теперь, когда знает, трудно отметить что-то особенное. Разве что оберегов побольше: над входом, над изголовьем и над дымовой дырой, да какие-то загадочные мешки и мешочки развешаны. И пучки трав... А так - все обычно; вон даже оружие стоит, у одного из опорных столбов. Два копья, колчан и какая-то изогнутая, обмотанная жилой палка. Нагу догадался почти сразу: лук со спущенной тетивой. Дети Тигрольва пренебрегают этим оружием, предпочитают копьеметалку, зато у Ледяных Лисиц лук и стрелы в чести, и это - предмет постоянных споров и взаимных насмешек.

Вот и закончилась первая трапеза под чужим кровом. Нагу поблагодарил хозяина, по-взрослому, как полагается, и растерялся: что же дальше? Армер ответил, тоже как взрослому, почти без улыбки:

- Если дорогой гость устал, его ждет свежая лежанка. Если нет, он может обойти наше стойбище, встретиться с общинниками. Дети Волка рады гостю. Ата проводит.

Тоскливо сжалось сердце. ?С общинниками!? Понятно, о ком идет речь; не о взрослых же охотниках: что им за дело до чужеродного мальчишки! И если придется драться при Ате...

Но делать нечего; засветло лечь - только себя выставить на горшее посмешище. Да и все равно: не сегодня, так завтра...

Небесный Олень уже спускался в Нижний Мир (должно быть, появился на небе, пока они трапезничали). В свете его склоняющихся долу рогов снега были голубыми и розово-желтыми; от деревьев и жилищ падали длинные синие тени. Нагу не ошибся: их поджидали. Мальчишки, такие же, как он, и постарше, и помладше. (Невольно отметилось: мальчишек здесь больше, чем у них, детей Тигрольва!) И девчонки. Держатся чуть в стороне, но чувствуется: они - все вместе.

Он безошибочно выделил предводителя - круглолицого скуластого черноглазого парня тех же лет, что и он сам. Не самого высокого, видать, не самого сильного, но... предводителя. Вожака. И, прежде чем Ата успела сказать слово, выступил вперед, отдал мужской полупоклон и сказал взрослые слова:

- Нагу, сын Сильного из Рода детей Тигрольва, приветствует хозяев, детей Волка, на их земле!

И скуластый тоже выступил вперед и тоже ответил по-взрослому, без насмешки:

- Йорр, сын Тилома, вождя детей Волка, приветствует тебя, Нагу, на нашей земле! Дети Волка рады гостю, пришедшему с миром и говорящему на их языке! - И, улыбнувшись, добавил уже по-простому: - Мы тут целый день вспоминаем: кто что знает по-тигрольвиному? Так началась их дружба.

3

Две зимы и два лета прожил он здесь, на севере, далеко от своих родных мест. И не жалел об этом; ни тогда, ни после. Прощание с отцом? Оно состоялось, как и сказал Армер, на следующий день. Да, должно быть, они попрощались, но как? Что было при этом сказано? Память не сберегла ничего.

У детей Волка он научился многому. Язык? Да, и язык тоже; и еще язык детей Рыжей Лисицы... Но это ли главное? Новое во всем; оно соединялось со старым, привычным, иногда легко и естественно, иногда - с трудом, с внутренним протестом, но соединялось, образуя в его душе странный узор, пока непонятный и ему самому. И вот что особенно странно: здесь, на чужбине, у чужих, он, быть может, впервые почувствовал себя нечужим. Своим? Да, пожалуй, отчасти и своим. А свое, родное стойбище, обитель детей Тигрольва, отодвинулось куда-то далеко-далеко... Не только в пространстве, где оно действительно было за много дневных переходов, - в душе его отодвинулось. Даже мать... Да, даже ее образ словно дымкой какой-то покрылся... Об этом пришлось потом пожалеть.

С Йорром и другими сыновьями Волка - старшими из младших - он подружился. Сверстники Нагу чувствовали себя почти взрослыми: многие из них должны были вскоре удалиться в Мужской Дом, готовиться к Посвящению. У других срок подойдет через год, но все равно - скоро. И теперь они не играли, - это мелюзга забавлялась ?охотами? да ?сражениями с чужаками?. Они готовились к взрослой жизни. Мастерили оружие - уже почти настоящее, только, конечно, без охотничьих наговоров. Брали след - подлинный след, не понарошку. Метали дротики, стреляли из лука.

Лук! Нагу, как и положено сыну Тигрольва, относился к этому оружию с недоверием и насмешкой. Виду, конечно, не показывал, но, глядя в первый раз, как волчата натягивают тетиву, усмехался. Однако, увидев, что выделывают они, еще даже не охотники, с этой ?игрушкой?, был поражен. Каждый из малолетних лучников за тридцать шагов без промаха вгонял стрелу в еле заметную щепочку, на лету валил утку или тетерева, причем стрела прошивала птицу насквозь. Йорр же ухитрялся своей стрелой расщеплять стрелу, выпущенную в воздух кем-нибудь из его приятелей. Не каждую, конечно, но уж одну из трех - обязательно.

И Нагу буквально влюбился в лук - к большой радости Йорра, принявшегося наставлять своего друга в многочисленных премудростях, связанных с этим оружием. Им повезло: Йорра не взяли в Мужской Дом в ту первую зиму, и целое лето он учил Нагу, как подобрать подходящее дерево, как тетиву изготовить и натянуть.

- ...И помни: лук отдыхать должен. Пострелял - спусти тетиву, в хорошее место поставь и поговори с ним, похвали. Тогда он и в деле тебя не подведет.

И стрелять учил, конечно. Подарил ему свой защитник на левую руку. Красивый - из бересты и кожи, чтобы стрела, уходя в полет, запястье не повредила. Похвастался: ?Сестра смастерила!? А во вторую зиму у Нагу еще один появился, не хуже первого. Подарок Аты...

Йорр все приемы стрельбы показал, все, что сам умел. И как брать упреждение, и как дальнюю стрелу пускать - с навесом.

- О ветре помни, даже слабом. И учти: ветер не всегда помеха; он и помочь может, если ты с ним заодно, если чувствуешь...

Нагу старался изо всех сил, но долгое время результаты оставались плачевными. Он так старательно следовал всем наставлениям Йорра, а стрела, словно в насмешку, уходила совсем не туда, куда нужно. Вбок или вверх, да еще на несколько шагов от цели, к досаде обоих: и ученика, и учителя. Любимое оружие вело себя с ним словно девчонка-насмешница с застенчивым парнишкой: дразнило и не давалось.

Он уже и не чаял обучиться этому искусству (в сосну бы научиться попадать с двух десятков шагов - и то ладно!). Но в один прекрасный день все вдруг переменилось. Сразу и бесповоротно.

Они лежали на солнечном пригорке, лениво прислушиваясь к звону трав, к низкому гудению шмелей. Разморило так, что не хотелось ни говорить, ни двигаться... даже для того, чтобы перебраться в тень. Или к реке.

- Может, пойдем? - неуверенно проговорил кто-то. - Хоть окунемся.

Они бы и в самом деле вскоре поднялись и побежали вниз, к воде, хотя и теплой, но все же хоть немного облегчающей полуденный зной. Но тут послышалось паническое щебетание пичуг, тщетно мечущихся над открытым полем в поисках спасения.

- Вон он! - показал рукой Йорр. - Высоко. Стрелой не достать.

В слепящем небе кругами парило угловатое пятнышко, несущее неизбежную смерть. Коршун.

Внезапно Нагу понял, что он уже на ногах и протягивает руку к луку Йорра:

- Дай!

Прозвучал и тут же смолк чей-то неуверенный смешок. Не говоря ни слова, но и не скрывая недоумения, Йорр подал оружие.

До сих пор, прилаживая стрелу и натягивая тетиву, Нагу лихорадочно и беспорядочно вспоминал наставления своего учителя да чувствовал нетерпеливое биение сердца. Сейчас все было иначе. О советах не думалось вовсе, а сердце словно замерло или совсем исчезло из груди. В Мире остались только лук и стрела, и он сам, воедино с ними слитый, и та черная точка в слепящем небе. Да еще где-то на самом краю сознания едва ощущаемый запах прелой листвы. Он сам сорвался с тетивы, чтобы пробить насквозь это мускулистое пернатое тело - смерть за смерть! - и полететь дальше и выше... Но на это не хватило сил, и, завязнув в сердце врага... он мгновенно вернулся назад, чтобы уже обычным, земным зрением увидеть стремительно падающего вниз коршуна, сраженного его необыкновенным выстрелом, чтобы услышать приветственные крики друзей, чтобы почувствовать объятия Йорра, приплясывающего в восторге, словно на Родовом празднике!

Вот тогда-то и сердце вернулось на место и забилось от счастья.

С тех пор Нагу стал стрелком. Настоящим стрелком. Конечно, не всякий раз удавалось так полностью слиться с оружием, как в тот знойный полдень. Но все равно, в его отношениях с луком изменилось что-то основополагающее и даже худшие его выстрелы были достаточно метки. Так, бывает, насмешница не просто отдается влюбленному парню, но вполне ему покоряется.

***

К осени Нагу уже так ловко расщеплял на лету стрелы, что Йорр только диву давался.

- Ну, теперь мне тебя учить нечему; впору самому у тебя поучиться! Надо же - сын Тигрольва, а луком владеешь лучше сыновей Волка... Эх, жаль все же, что ты не нашего Рода! Был бы братом моим, в Мужской Дом вместе бы ушли, Посвящение прошли бы вместе...

Такие слова не обижали. Нагу и сам порой жалел о том же. Стыдился этого, ругал себя, но...

4

Здесь многое было другим. И это другое... Стыдно признаться, но это другое во многом нравилось больше, чем обычаи родного Рода.

Ну вот хотя бы это. И здесь братья и сестры часто держались порознь, но как-то не так, как там, на родине. Понятно: их сверстницы тоже готовились к взрослой жизни; у них были свои дела, свои секреты. Но отчуждения не было, не было этой невидимой преграды, из-за которой даже родным братьям и сестрам, под одним кровом живущим, и говорить-то друг с другом зазорно. Здесь такого и не представить. Сколько раз гостевал Нагу у Йорра (это в жилище самого вождя! В родном стойбище такое немыслимо) и наблюдал, как его друг общается со своей младшей сестренкой. Как с равной: и разговаривают, и смеются, и друг над другом подшучивают, и по всему видно - любят друг друга. Вначале это казалось диким, а потом ничего, привык, сам с девчонками стал и говорить, и перешучиваться, и язык заплетаться перестал. Ата очень помогла, - быть может, и сама того не подозревая.

Да. Здесь розни не было. Даже к ним, старшим из младших, девчонки-сверстницы в компанию прибивались, когда можно. Не все, так, некоторые; Ата чаще других... Ну а малыши - те вообще носились по стойбищу общей стайкой...

И у взрослых все по-другому, все не так, как в родной общине. Нет, за два года Нагу всякого насмотрелся. И ссоры здесь случались, и даже драки... Да только все равно все - не так. Начать с того хотя бы, что здесь у большинства мужчин только по одной жене. Нагу, когда это понял, себе не поверил: как такое возможно? Сдуру спросил у Йорра: ?Твой отец вождь. А сколько у него жен?? Йорр изумился: ?Как - сколько? Одна. Дядя-то мой жив!?

Вот оно что. Оказывается, по их обычаям мужчина второй женой взять может только вдову покойного брата. И даже обязан взять; отказываться не принято...

Жены у них своих мужей вроде бы и не боятся нисколько; и у себя под кровом свободно держатся, и в самой общине. Иная еще и покрикивает - своими ушами слышал! Хотя в мужские дела, похоже, не лезут... Впрочем, всех тонкостей их семейной жизни он понять, конечно, не мог; здесь и своим-то младшим не все открыто, а уж ему, чужаку, и подавно. Но все равно разница в глаза бросается.

Нагу часто думал: почему так? Почему у детей Тиг-рольва родившаяся девчонка чуть ли не горе, а здесь ей даже рады? Быть может, потому, что у детей Волка рождается больше мальчишек? Так что же, значит, их предки, их духи-покровители сильнее, чем у детей Тиг-рольва? Нагу даже головой мотал, стараясь отогнать такие чудовищные мысли, но они возвращались снова и снова.

5

Да и не только в женщинах дело. Взять хотя бы его первую встречу с младшими... Или того же колдуна. Тогда, за первой трапезой, услышав от своего гостя в третий раз: ?великий колдун детей Волка? (обычное почтительное обращение!), Армер подмигнул и сказал:

- Знаешь, Нагу, великий сын великого Сильного, будущий великий охотник великого Рода детей Тигро-льва, мы ведь не на Совете, не на Обряде и не на Общем Празднестве, так что давай-ка попросту: я тебя буду звать Нагу, а ты меня - Армер.

Так это сказал, что все трое со смеху покатились. Так и пошло с тех пор: ?Армер?, да ?Армер?. Что ж, если ему так нравится, если даже Ата чужеродная его так зовет, - пусть!.. Только какой же он колдун после этого?

Нагу и Армер, можно сказать, подружились, несмотря на разницу в летах, не говоря уж обо всем остальном.

В первую зиму много говорили. Армер расспрашивал, а Нагу отвечал. О многом расспрашивал, только о матери почему-то ни слова. Нагу не выдержал, однажды сам завел разговор:

- Армер, скажи, а у матери моей родня здесь осталась? Почему-то меня никто и не спрашивает о ней.

- Родня? Мы все - ее родня, а ближние... Нет, не осталось. Твои бабка и дед умерли давно, она еще с нами жила. Братьев не было; сестра замужем, в общине Рыжих Лисиц. А не спрашивает никто... - Колдун запнулся, словно подыскивая слова. - Не о чем спрашивать. Твой отец все рассказал.

Больше о матери не говорили. Нагу понял: не нужно.

И о загадочных видениях - его странных снах, - Армер долго не спрашивал, словно и не знал ничего. Только Нагу был уверен: знает. Знает и почему-то молчит.

Наконец, - помнится, уже весной пахло, - спросил:

- Ну что, Нагу, как спится тебе под моим кровом?

Вдвоем они были тогда: Ата ушла к подругам. Он очаг подкармливал. Сразу понял, о чем вопрос; рука задрожала, ветку не положил, как надо, - уронил в пламя. Ответил односложно:

- Хорошо.

- Ну а те сны тебе здесь не снятся?

- Нет.

(Они и вправду прекратились. То ли травы в изголовье помогли, то ли еще что, а только не было здесь странных снов. Ни разу.)

Армер задумался. Отсветы пламени играли на его лице, меняя его черты, словно он ни с того ни с сего принялся гримасничать. Но Нагу видел: это пляшут тени; лицо колдуна неподвижно, глаза его смотрят сейчас не в огонь - сквозь него, в какую-то неизмеримую глубь. И, переведя взгляд с лица на сплетенные, намертво стиснутые пальцы его рук, Нагу вдруг подумал, что сам колдун детей Волка сейчас не здесь, не с ним, а в своем странном сне. И не отблески пламени, не тени скользят по его лицу, словно волны на валун накатываются, - это духи слетелись. Быть может, враждебные!..

К счастью, все это длилось недолго, иначе Нагу закричал бы от страха, или бросился вон из жилища, или еще бы что-нибудь сотворил... Но вот Армер тряхнул головой, разжал пальцы и попросил:

- Ты не мог бы рассказать об этом подробнее? Пока Ата не вернулась; ей ни к чему знать о наших делах.

И Нагу, облегченно переведя дыхание, принялся рассказывать. Все. Начиная с ящерки-огневки.

Колдун слушал внимательно, почти не перебивал вопросами. На огневку вроде бы и внимания не обратил, а вот о запахах переспросил:

- Не как от падали? Такого ты вообще не чувствовал? Может быть, как примесь к другому запаху?

- Нет. Прелые листья, только гораздо сильнее.

- И без грибного запаха?

- Без.

Он кивнул, словно удовлетворенный ответом, и снова замолчал. Вот и рассказ окончен, а колдун все молчит и молчит. И тогда Нагу спросил сам (не зря же он говорил так долго!):

- Армер! Колдун! Что же это было?.. Духи?

- Да. Духи.

- Так, значит... - сердце заныло: неужели? - ...так, значит, я тоже колдун?

- Нет. Не значит. - Армер улыбнулся, но лишь одними губами. - Видишь ли, мы, колдуны, сами говорим с духами, когда это нужно. Понимаешь? Сами. И не только говорим. А тут... Не ты, а они говорили с тобой. По своей воле. Такое тоже бывает.

- Но зачем? И кто они такие?

- Могучие, это я знаю точно. А зачем? Их пути - не наши пути; много ответов - ни одного ответа. Помолчали.

- Армер! Ты великий колдун, ты говоришь с духами, должно быть, повелеваешь ими. Прикажи, пусть оставят меня в покое! Я не хочу, не хочу...

И вновь улыбнулся Армер, на этот раз своей обычной улыбкой:

- Я действительно колдун, хоть тебе и не очень в это верится, и действительно могу говорить с духами. Некоторыми повелеваю, только немногими. А духов много, и они разные... То, о чем ты просишь... чем мог, я уже помог тебе. Тебя оставили в покое; хорошо бы, навсегда. Будем надеяться... А сейчас хватит. Слышишь? Ата возвращается.

6

Действительно, Нагу поначалу не верил, что Армер - настоящий колдун: слишком уж он отличался от колдуна детей Тигрольва, который без рогатой шапки и на людях-то не показывался, и говорил-то лишь с избранными. Но скоро сомнения развеялись без остатка.

Это случилось уже весной, когда снег почернел и просел, когда сверху по склонам вовсю текли воды, а в низинах стояли туманы. Густые, гнилостные. Йорр был невесел. Покашливал, и руки горячие.

- Что с тобой?

- Сестренка второй день недужит. Не встает даже, горит. Травником отпаивали, горячие шкуры прикладывали, жертвы духам дали, - не помогает. Должно, Хонка - Огненная Девка наведалась. С собой хочет взять и ко мне тянется; видел...

- Йорр! Я сейчас Армера найду, скажу ему! Он же колдун! А ты шел бы домой, ложился бы, - горишь ведь!

Йорр усмехнулся:

- И то, пойду сейчас. Тебя хотел видеть; кто знает?.. Хонка... Армеру скажи: мать сама скоро к нему придет. Скажи, скажи. Да он уж знает, поди. А мать...

Нагу, поддерживая своего друга, уже начавшего заговариваться, довел его до дома. Заплаканная мать встретила у входа, подхватила почти падающего сына, повела в глубь жилища, крикнула, обернувшись:

- Нагу! Тигренок! Найди Армера, скажи, пусть ждет. Сейчас приду, сейчас... Что бы вчера еще, дура этакая! Так ведь показалось: полегчало. А оно вон как...

Не слушая больше, Нагу бегом кинулся к их жилищу; скользил, дважды падал в мокроту... Армер был дома.

- Йорр... Его мать сейчас...

- Знаю. Второй день жду. Но прежде - ты.

- Нет! Йорр...

- Молчи. Только Хонки нам и не хватало. Ату один раз уже едва отбил... Раздевайся!

И вот он лежит голый на своей лежанке, дрожа мелкой дрожью - то ли от холода, то ли от волнения. Армер склонился над ним, губы сжаты, глаза властные, - Нагу и не подозревал, что он так смотреть может, - а руки скользят вдоль тела, и оно расслабляется от успо-кающего покалывания... Колдун пропел короткое заклинание, накрыл Нагу шкурой, бросил: ?Лежи!? - и занялся его промокшей одеждой. Придирчиво осматривал шов за швом, порой останавливался, бормотал что-то. Затем каждую вещь окунул в очажный дым и развесил на распорки... И вот улыбается прежний Армер:

- Вставай, переодевайся в сухое. Трудная ночь будет у нас. Ты ведь пойдешь со мной? Поможешь Хонку прогнать?

А у входа уже причитала мать Йорра.

Да. Эту ночь он никогда не забудет. Людей много, и они все сгрудились на мужской половине жилища вождя детей Волка. На женской половине только больные - Йорр и его сестренка. А перед очагом, на почетном месте, на белой кобыльей шкуре восседает Он, Армер, их великий колдун! Очаг засыпает, и виден только темный силуэт. Голова склонена на грудь, на коленях - широкий барабан, в правой руке било. Барабан пока безмолвен: колдун только готовится, только собирается с силами для полета в Нижний Мир. К духам.

Виден только силуэт, но Нагу знает: сейчас он в полном облачении: широкой рубахе, снизу доверху увешанной костяными и деревянными амулетами-оберегами. А на голове... в багровом свете засыпающего очага сверкают страшные клыки и оживают мертвые глаза на волчьей морде.

Их много, они сидят плотно. Нагу тесно прижат к правому боку самого вождя Тилома, затылок и уши ощущают чье-то дыхание. Все молчат; только дыхание и отдельные, сдерживаемые вздохи. Меркнет очаг, и словно замирают даже эти звуки...

Надрывно прокричал лебедь - прямо здесь, в жилище! - и Нагу вздрогнул от неожиданности.

Еле слышный дрожащий звук, словно комариное пение... (Откуда? Сейчас, весной?) Но вот он усиливается, переходит в рокот, и становится понятно: это колдунский барабан.

Рокот все сильнее и сильнее, и вот уже не рокот - дробные, частые удары перерастают в МОЩНЫЕ УДАРЫ, - невозможно поверить, что барабан способен издавать такие звуки. Дрожит земля, содрогаются стены!..

Все обрывается - и мертвая тишина. Такая тишина, что Нагу кажется: он здесь один. Только где - ?здесь?? В жилище вождя?..

И вновь - комариное жужжание, переходящее в рокот и неистовые удары... Обрыв. Тишина. И снова, и снова...

Нагу не заметил, когда началось пение. (Это что, голос Армера?) Очаг, никем не подкармливаемый, давно бы должен окончательно уснуть, но почему-то багровый свет не гаснет, хотя и не разгорается. С ним происходят какие-то неуловимые изменения. Нагу понял: в такт пению и барабанной дроби стали меняться оттенки - от багрового до оранжевого, почти желтого. И в полумраке, пронизанном этим невиданным светом, под барабанную дробь, под какой-то ритмический шелест, под завораживающее пение, мечется темная, почти человеческая фигура с оскаленной волчьей мордой...

...Не было никакого жилища; никого не было, кроме них двоих, - в полете через Нижний Мир, закрытый для Нагу, но открытый для его могучего спутника, его вожака; и нужно было ему помочь, чтобы спасти друга, чтобы изгнать эту проклятую Девку; и он не знал, как помочь, но это было не важно, главное - хотеть этого; и он хотел; и всеми силами тянулся к Нему, Соединяющему Миры...

Все оборвалось. Сразу. Он - Нагу, и он в жилище вождя, притиснут к правому боку хозяина, и видит, как колдун, шатаясь, направляется на женскую половину и склоняется над больными. Темно, но все же видно: его трясет, его корчит... Резкий гортанный приказ на неведомом языке - и тонкий нечеловеческий крик, замирающий, но продолжающий давить на уши... А колдун уже бежит к входу, откидывает полог, плюет и отбрасывает что-то туда, в ночь. И Нагу видит: там на миг мелькнула, искаженная злобой, харя Огненной Девки...

Люди зашевелились, заговорили. И вот уже в очаге весело пляшет разбуженный огонь, и жена вождя, всхлипывая, шепча слова благодарности, отирает пот с лица колдуна, обессиленно завалившегося на белой кобыльей шкуре. Голова матерого волка свешивается с его плеча. Мертвая. Общинники один за другим проходят мимо него, кланяются, оставляют на шкуре свой дар и исчезают за пологом. Армер никого не видит; глаза его полузакрыты, дыхание прерывисто. Он еще там - на грани Миров...

Несколько дней спустя Йорр, бледный, но вполне здоровый, показывал своему другу, как он наводит лук для дальнего выстрела, и спрашивал совета, а его сестренка вместе с матерью принимала гостя: молодого охотника из Рода Рыжих Лисиц. Должно быть, жених.

7

Армер не только расспрашивал - рассказывал сам. А что еще делать зимними вечерами втроем, у домашнего очага, когда спать еще рано, а за полог носа не высунешь: мороз, и вьюжит... Нагу и Ата сидят в своем углу, под одной медвежьей шкурой, тесно прижавшись друг к другу, а колдун напротив, по другую сторону очага сидит скрестив ноги, не на ребят смотрит - в огонь; руками своими словно с пламенем играет и говорит. Можно подумать - не им говорит, а духам огня. То простыми словами, а то напевным речитативом.

Он рассказывал о незапамятных временах, о начале их Рода, Рода детей Волка. Оказывается, их предки жили не здесь, а далеко на юге, там, где было вдоволь лошадей и оленей, где люди жили долго и счастливо, не зная ни болезней, ни горя.

...И было их два великих Рода, и женщины одного из них были женами мужчинам другого, и жили они в мире и довольстве.

Но из Великой Тьмы, из Предначальной Бездны явился злобный дух и закрыл Солнце и Луну, и во тьме люди забыли свои имена.

И потеряли друг друга во Тьме, объявшей Средний Мир. И разбрелись кто куда, забывшие имя, утратив-шив свою тропу.

Но Небесная Охотница, изгнанная злобным духом со своих Черных Лугов, на которых она преследует по ночам Небесных Гусей, Жеребца и Оленя, спустилась в Нижний Мир. И встретилась там со своим мужем, тоже ушедшим со своих Лазурных Полей из-за злобного духа. И они соединились. И Небесная Охотница родила двух братьев-близнецов.

И сказала она своим сыновьям: ?Спуститесь на Землю и прогоните злобного духа назад, в Великую Тьму, в Предначальную Бездну.

Чтобы ваша мать могла вернуться на свои Черные Луга, чтобы отец ваш вернулся на свои Лазурные Поля.

Чтобы люди перестали блуждать во Тьме, нашли свою тропу, вспомнили свое имя...?

Многое рассказывал Армер о подвигах братьев-близнецов. И о том, как злобный дух все же внушил им рознь и вражду и один брат убил другого. И о том, как, раскаявшись, пошел он к своему отцу, и похитил корень жизни, и оживил своего брата. И о том, как был изгнан злобный дух, и их родители вернулись на свои небесные луга. А люди огляделись и увидели, что, блуждая во Тьме, пришли они в дальние края, в незнакомые места. И братья дали им эти земли и наделили их новыми именами. А потом ушли на Черные Луга, к своей матери... - А увидеть их можно? - спросил Нагу. - Да. Погодите, отвеселятся Снежницы, уляжется вьюга, прояснеют Черные Луга, - и я вам их покажу.

И вот они стоят втроем на окраине стойбища, под открытым небом. Нет Небесной Охотницы, ушла на свидание со своим Огненным Мужем (так говорят дети Волка). Льется свет Небесной Тропы, искрится снег в его сиянии...

- Вон они, Небесные Братья, давшие нам в Прародители Серого Волка, - говорил Армер, указывая на две яркие звезды.

Нагу запрокидывает голову, и видит, как один из братьев подмигивает ему, и слышит совсем рядом дыхание Аты. И вдруг на какой-то миг ее холодная щека касается его щеки.

Глава

3 АТА

1

И было еще одно, навсегда отделившее Нагу-подростка от малыша Волчонка. Главное. То, от чего чужое стойбище мало-помалу стало казаться ему едва ли не милее своего, родного.

Ата! С того самого мига, когда Нагу ощутил, как прикосновение, ее взгляд, увидел ее мягкие губы, дрогнувшие в неуверенной улыбке, все переменилось. Да, вот так, сразу, изменился и мир вокруг, и он сам. Уже тогда, за первой трапезой под кровом колдуна детей Волка, он понял вдруг, что не глазами замечает даже - чувствует каждое ее движение, помимо своей воли, помимо желания. И что это очень, очень важно. Самое важное. И что так оно и будет впредь: он, Нагу, и отвернувшись, будет видеть эту незнакомую девочку.

Понимал ли Нагу тогда, что с ним происходит? Не очень. Он знал твердо: такое недостойно мужчины; недостойно будущего сына Тигрольва. Сын Тигрольва, бесстрашный охотник на самых могучих зверей, не может унижать себя перед женщинами; никогда и ни за что на свете. Мужчина должен кормить тех, кто рожает ему сыновей, должен о них заботиться. И наказывать, если нужно: он - сильный, он - главный. Так учил его отец; так учила его сама жизнь в родном стойбище. И что же теперь, все это насмарку?

Получалось: он, будущий охотник великого Рода, оказался слабее какой-то девчонки. И самое страшное: ему это приятно. И самое досадное: она словно и не замечает того, что с ним творится. Первое время порой просто хотелось дать ей хорошего тумака. Да нельзя: здесь это не принято, он быстро понял. И еще понял потом: хорошо, что нельзя. Ведь по-настоящему-то ему защищать ее хотелось, а вовсе не обижать. Защищать от кого угодно: ОТ Хищников (даже от своего брата тигрольва), от лесного пожара, от чужаков, жаждущих крови... Уж не потому ли он и взялся за лук, чтобы не оплошать при случае? Сколько раз в полусне, прислушиваясь к легкому дыханию давным-давно спящей Аты, Нагу воображал, как его меткая стрела впивается точно в глаз невесть откуда взявшемуся Вурру - громадному медведю, о котором он слышал у общих очагов, из рассказов бывалых охотников. Как падает замертво, сраженный его дальним выстрелом, чужак-убийца, уже занесший над ней свой костяной окровавленный кинжал. Как... Да что там вспоминать? Дурачок он был, сущий дурачок...

Ата, тихая, ласковая Ата, - казалось, она и вправду ничего не замечает. С ним - как с Армером, как со всеми. Лишнего слова не скажет, только по делу: ?Нагу, не поможешь мне лошадиную лопатку разделать?? Или: ?Ой, у тебя на рубахе дыра. Можно, я зашью?? А посмотрит - словно по щеке погладит, так, что он только глаза опустит и покраснеет...

Вот уж чему действительно пришлось учиться - говорить с Атой и не краснеть. Первое время язык не поворачивался, чужим становился и звуки какие-то странные издавал: то хриплые, то писклявые. С Армером больше говорил - для Аты. Потом ничего, привык понемногу. Когда стал понимать: не смеются и смеяться не будут.

Самым невероятным было поведение ребят. Уж кому, как не им, сверстникам, казалось бы, поднять на смех глупого чужака, робеющего перед совсем чужой девчонкой? А они и не думали насмешничать, словно ничего стыдного в этом нет, словно так оно и должно быть. Йорр, бывало, скажет: ?Эй, Нагу! Мы за хворостом. Скажи своей Ате, хочет - пусть с нами идет?. Или предупредит: ?Завтра пусть твоя Ата с девчонками остается. У нас свои дела?.

?Твоя Ата?. Вначале Нагу чуть ли не вздрагивал от этих слов, краснел. А потом понял, что никакая это не издевка, что такое для них, волчат, в порядке вещей, и стало радостно слышать: ?Твоя Ата?. Тем более что заметил: ей это тоже нравится.

Что-то на них нашло в тот день. Быть может, солнце после многодневной хмари, и ослепительно синее небо, искрящийся снег под елями и на их темно-зеленых лапах.

Забыли в то утро, что они - старшие из младших, почти взрослые; возились в снегу, как малышня, с визгом и хохотом, катались по обледенелому склону, в сугробах друг друга купали. Потом, все еще смеясь, отряхивали друг друга. Йорр, сбивающий своей тяжелой рукавицей снег со спины Нагу, вдруг присвистнул:

- Эй, Ата, взгляни-ка! У твоего Нагу на малице узор совсем осыпается.

- Где?

Она обежала вокруг и, помогая счищать с него остатки снега (Нагу и сквозь зимнюю одежду чувствовал каждое касание ее маленькой узкой ладони), сказала только:

- Жилки порвались. Это сейчас, на склоне, должно быть. Вчера все было в порядке.

И Нагу понял, отчего накануне замеченная дыра, разошедшийся шов потом исчезали как бы сами собой.

Вечером Ата при свете очага долго трудилась над разрушенным узором. Закрепила то, что сохранилось, но множество бусин пропало безвозвратно, - не в снегу же их искать. Поколебавшись, спросила:

- Нагу, можно, я наши бусы тут пристрою? У меня запас; смотри, они от ваших почти не отличаются.

Он, млеющий от счастья подле своей Аты, только выдохнул: - Конечно.

К лету они все больше и больше времени проводили вместе. Не вдвоем, нет, - вместе с Йорром и ребятами. Как обрадовался Нагу, узнав, что Йорр еще целый год будет пребывать в детстве, старшим среди младших. Что ни говори, а без него, без первого друга, мир бы померк, даже несмотря на Ату. Слишком тяжело - обрести друга для того, чтобы сразу же потерять: ведь те, кого уводят в Мужские Дома готовиться к Посвящению, назад уже не возвращаются. Возвращаются другие. Взрослые охотники возвращаются, получившие настоящие, мужские имена...

Счастливое лето: рядом и друг, и Ата. Нагу и радовался, и гордился: она действительно его Ата и не скрывает этого ни от кого. И восхищался: не скрывает, а сдержанна. Поставить себя умеет. Их мужское общество явно предпочитала девчоночьему, а все же старалась сделать так, чтобы не одна была среди них. Хотя бы еще одна-две подружки. А передаст Нагу слова Йорра: мол, завтра у нас свои дела, - только улыбнется: ?Вот и хорошо, а то я своих девчонок совсем забросила!?

2

Вдвоем они оставались только дома, по вечерам. Почти вдвоем: Армер был тут же, на своей, мужской половине. В их разговоры не вмешивался; казалось, и не слышит ничего. А Нагу словно прорвало! Он рассказывал о своем родном стойбище, о том, какие храбрые и умелые их мужчины - сыновья Тигрольва. А его отец и старшие братья - самые храбрые; отец - лучший охотник их Рода. Им даже Ледяные Лисицы завидуют: у тех-то нет такого охотника. И жилища сыновья Тигрольва делают по-другому: они и просторнее, и зимой теплее...

- Сперва такую большую-большую яму выроют, костяными мотыгами вроде ваших. Потом пол заровняют, стены плетняком укрепят, знаешь, из прутьев. И шкурами. А кровлю мы не только из жердей делаем, как вы; мы ее мамонтовыми костями укрепляем. Если кто один живет или вдвоем, так он вообще поглубже зароется, а сверху бивнями перекроет яму. Ну и шкуры, конечно. Мы и на пол шкуры кладем, а под них зимой уголь рассыпем, - и тепло-тепло. Не то что у вас...

Сказал - и осекся. Тоже мне, хорош мужчина, сын Тигрольва. Хозяйский кров порочить.

Красный от стыда, осторожно посмотрел на Армера. Но тот, к счастью, ничего не слышал; со своими колдунскими мешочками возился, должно быть, снадобье какое-то готовил. В один заглянет, другой понюхает, из третьего щепотку на язык возьмет. А губы по обыкновению улыбаются чему-то...

Однажды Ата спросила:

- Нагу, а ты откуда язык детей Волка узнал?

И тогда он стал рассказывать о своей маме - какая она хорошая, как учила его своему языку. И песенку спел вполголоса, ту самую. А потом, помолчав, решился и сказал:

- Знаешь... ты на нее похожа.

Ата улыбнулась и покраснела.

Сама Ата говорила мало. Слушала его разглагольствования, по обыкновению рукодельничая. Иногда спросит о чем-нибудь, иногда скажет: ?А здесь по-другому? - и все. Если и начнет рассказывать что-нибудь - только о своих подругах, дочерях Волка, да об их женихах, сыновьях Рыжей Лисицы, ?рыжих лисовинах?, как она их называла. Женихи были больше воображаемые; они и сами не ведали о том, что уже распределены. Впрочем, были и настоящие: у сестры Йорра, например. Все знают: осенью, после Посвящения, он принесет свой Начальный дар, а через год - свадьба... Нагу дивился:

- Странно. У нас ставший мужчиной должен сразу жену взять, своим домом жить. Что за мужчина, если жены нет?

- Здесь не так. Здесь мужчина не торопится: смеяться будут!..

А вот о себе, о своих родичах - детях Серой Совы - Ата не рассказывала. Ничего и никогда. И о том, как и почему она здесь очутилась, у детей Волка. Нагу же это интересовало тем больше, что он уже знал: никаких общин детей Серой Совы здесь нет и следа. Земли детей Волка, земли детей Рыжей Лисицы... К югу - их земли, детей Тигрольва. По соседству с ними живут дети Ледяной Лисицы, и все. Говорят, где-то дальше и другие Роды есть, но о них - только смутные слухи. А о детях Серой Совы Нагу и вовсе ни от кого никогда не слышал; только здесь и узнал о них.

Он долго не решался заговорить с Атой о ее родне. Чувствовал: тут что-то не так, и лучше не расспрашивать, пока сама не расскажет. Но в конце концов любопытство взяло верх.

- Ата! Могу ли я спросить?.. Твой Род... откуда он? И почему...

Замолчал в тоске и страхе, когда увидел: ее чудные, лучистые глаза слезами наполнились. В первый раз за все это время... Как он мог, гнилой чурбан, как не догадался?

- Ата, прости! Прости, я не хотел...

Она промокнула слезы куском беличьего меха (ему же, дураку, осеннюю рубаху отделывала), через силу улыбнулась и тихонько пожала его руку:

- Ничего! Все хорошо. Я расскажу тебе, все расскажу. Только не сейчас, потом...

И тогда Нагу сделал то, о чем давно мечтал, но никак не мог решиться: поднес эту милую, нежную руку к своему лицу и провел тыльной стороной ладони по горячей щеке. А потом прошептал прямо в тонкие, чуть дрожащие пальчики:

- Прости меня. Не будем об этом, не надо.

Армер, что-то бормоча (заклинания, должно быть), трудился над амулетом и по-прежнему ничего не замечал.

Не замечал? Ой ли? На следующее утро колдун сказал Ате:

- Ты предупреди Йорра, чтобы Нагу не терял. Со мной пойдет сегодня, травы собирать поможет. Скажи: к полудню вернемся.

(Вот тебе и раз. С каких это пор колдунам в травном сборе помощь нужна? Да еще от чужого мальчишки?)

Они почти ничего и не собрали; Армер больше показывал да объяснял, какой корень да какие листья от чего помогают да как их брать нужно, чтобы в полной силе были. Нагу вначале почти не слушал: зачем? Он - хвала предкам, духам-покровителям хвала - не колдун, сам Армер это сказал. Так зачем же голову себе забивать всякой всячиной? Но колдун детей Волка думал иначе:

- Ты слушай. И запоминай. Я тебе никаких тайн не открываю; говорю лишь то, что охотнику ой как может пригодиться.

Что ж, гость не смеет обижать того, кто согласился разделить с ним свой кров. Нагу постарался загладить свою вину, сосредоточив все свое внимание на объяснениях Армера. И надо же - сам не заметил, как увлекся, расспрашивать стал. Урок был долог, и труден, и нов, но ученик чувствовал: если не все, то многое он запомнит на всю жизнь. Как не запомнить? Действительно, для охотника все это очень важно. Он и раньше знал кое-что о травах, останавливающих кровь, затягивающих раны, - да только не так все просто!

- Вот это, - показывал Армер на тонкий стебель с округлыми листочками, - только растущим и пригодно, да и то не всегда; две луны до Первого Равновесия, когда Черные и Лазурные Поля уравняются, две после - самая сила. Хранить бесполезно, сушить бесполезно, - только свежий сок. А вот это, - он осторожно приподнимал пальцем широкий листок, растущий из самой земли, - всегда держи с собой про запас. Случится что - в горячую воду опусти, погрей, после рану этой водой промой да распаренные листья приложи. Только сушить и хранить его тоже нужно умело...

Время прошло незаметно. Стало припекать. Армер посмотрел на небо, на укоротившиеся тени:

- Ну, хватит на сегодня. Посидим немного здесь, в теньке, - да и домой... Устал? Надоело небось?

- Нет. - Нагу улыбнулся. - Спасибо тебе... учитель.

Они устроились в веселой тени тонких белоствольных деревьев. Нагу откинулся на спину, привалился к стволу. Трепетали склоненные ветви, играли тени. На лицо опустился маленький желтый листик. Немного клонило в сон; веки сами собой смежались... Но тут Армер вдруг сказал такое, от чего всякий сон как рукой сняло:

- Не расспрашивай больше Ату, не надо! Ей бы забыть - чем скорее, тем лучше. Я сам все расскажу, хорошо?

Нагу резко выпрямился. Колотилось сердце, пылали щеки. Он невольно зажмурился, не от солнца - от стыда.

Это случилось в начале прошлой осени. Несколько охотников - сыновей Волка и сыновей Рыжей Лисицы - отправились разведать пастбища северных оленей, подготовить совместный загон. Только вместо оленей в этот раз чужаков встретили: мужчину и девочку. Грязные, оборванные, они не шли - тащились, едва переставляя ноги, друг друга поддерживая. Они словно разум потеряли: охотники давно уже преградили им путь, а мужчина и девочка словно не видят никого. До направленных копий дошли, девочка руки разжала, - спутник сразу рухнул, где стоял, а девочка еще проговорила: Помогите! Мы - Серые Совы! Отец...? - и тоже наземь опустилась, сознание потеряла. Посмотрели - а они оба горят.

Охотники посовещались. Поняли: не жильцы это; сами не опасны, да Огненная Девка страшна. Сыновья Рыжей Лисицы в один голос говорили: оттащим их в сторону, еду оставит, огниво, трут - и как знают. Но сыновья Волка решили иначе: девочка хоть и всего несколько слов сказала, да почти по-нашему. Без труда поняли. И еще одно вспомнили: в некоторых песнопениях назывались имена Изначальных Родов, тех, что жили в мире и согласии до прихода Великой Тьмы. Их имена - дети Мамонта и дети Серой Совы. Потому-то в тот день оленей в покое оставили, а нежданных пришельцев принесли на шкурах в стойбище детей Волка.

Армер удивился. Он-то, колдун, знал об Изначальном Роде детей Серой Совы больше, чем другие. Знал, что они навсегда ушли на восток, поближе к Огненному Мужу Небесной Охотницы, дабы мог Он, могучий, защитить их, если злобный дух снова вырвется из Предначальной Бездны... Так, быть может, это Его, Огненного Мужа, посланцы?

Он сделал все, чтобы спасти детей Серой Совы. Мужчина умер, так и не сказав ни одного осмысленного слова, а девочку удалось выходить. Она назвала свое имя и рассказала все.

Нет, они пришли не из Верхнего Мира, не от Хозяев Небесных Лугов. Их Род жил далеко на востоке, у каких-то ?Больших Камней? (она руками показывала: ?Высокие. Большие. Лесом поросшие. Здесь таких нет?). И второй Род - дети Мамонта - там же обитал; у нее даже был уже жених... Да случилась беда, и не одна.

Сперва какие-то узкоглазые пришли неведомо откуда; вытеснить их всех хотели: земли, вишь, им мало. Мужчины отбились, прогнали чужаков, да они колдовством оленей увели за собой; голод настал; многие к предкам ушли по Ледяной Тропе. Весна пришла, олени вернулись, - а мужчин-охотников совсем мало. И Хонка рядом поселилась - то одного утащит, то другого. Колдун умер, как быть?

Старики решили: ?Узкоглазые чужаки заколдовали землю. Жить здесь нельзя, уходить нужно!? А куда уходить? Одни говорили: ?Уйдем за Большие Камни. Там много земли, много дичи; недаром наши предки туда ушли?. Другие возражали: ?Ушли, да не вернулись. Кто знает, что там такое? Лучше вернуться на запад, туда, откуда прогнала нас Дневная Тьма?. Спорили-спорили, а потом решили: одни пойдут на восток, другие - на запад. Те, кто останется, вестников будут ждать. Тогда и решат, как быть дальше.

Отец Аты со всей семьей на запад двинулся. Мать была, двое братьев было. Говорили ей: ?Оставайся. Жди?. Не захотела: жених-то погиб. Пошли все вместе. Долго шли - Небесная Старуха засыпала, просыпалась и снова засыпала... Да только по дороге, видать, Огненная Девка к ним пристала да и увязалась за ними. Вначале мать забрала по пути, потом братьев - одного за другим, сейчас вот - отца. Одна Ата осталась...

- Нагу! - Армер смотрел внимательно и строго, не в глаза - в самую душу. - Ты пойми: Ата только кажется девчонкой, она уже взрослая - взрослее вас, взрослее своих подружек. Ей очень трудно. А я вижу: ты для нее очень многое значишь. Больше, чем все остальные. Ты еще мальчик, но скоро пройдешь Обряд, мужчиной станешь. Не знаю, как у вас; быть может, совсем скоро. Вот и думай пока.

Так для Нагу закончилась самое беспечное, самое радостное его лето. Так он узнал, что должен думать как взрослый - до Посвящения.

В тот год осень пришла мрачная, дождливая. Сухих солнечных дней - ?оленьего лета? - почти не было; желто-красная листва быстро опала под ветрами и дождем, смешалась с грязью. Нагу и Ата все больше времени проводили дома, у очага. Снова вернулось молчание, но не прежнее, не тягостное. Нагу думал. Колол кремень и думал. Прилаживал наконечник к своему детскому копью и думал. Обматывал берестой основу своего детского лука и думал. Собственно, дело ясное: у них, детей Тигрольва, прошедшие Посвящение и вернувшиеся в свое стойбище уже мужчинами называют перед своим вождем и старейшинами Рода не только свое мужское имя, но и имя той, кого молодой охотник поведет в свое жилище как первую жену. Сын Тигрольва, став мужчиной-охотником, ни дня не остается под отцовским кровом и должен начинать свою взрослую жизнь и как муж. Конечно, сговариваются заранее, конечно, здесь многое зависит от отца, от старших братьев. Но существует закон: ту, кого молодой охотник называет перед старейшинами как свою первую избранницу, не может отвергнуть никто. Ни отец, ни вождь, ни колдун, ни Совет старейшин. И кажется, были случаи, когда молодые поступали вопреки отцовской воле... что-то такое он вроде бы слышал, да только тогда разве это было интересно маленькому Волчонку?

...Значит? Значит, нужно настроиться на долгое молчание, уклончивые ответы, а потом... потом назвать не то имя, которое заранее назовет ему отец. В чем, в чем, а в этом сомневаться не приходится: отец наверняка подберет для него какую-нибудь дочку Ледяной Лисицы... Или, может быть, все же сказать? Объяснить отцу? Нет, не поймет. Будет только хуже.

И еще одно мучило Нагу: сама Ата. С ней-то поговорить необходимо; чем раньше, тем лучше: ведь за ним могут прийти когда угодно - сегодня, завтра. А Нагу никак не мог на это решиться. Он искоса посматривал на Ату, склонившуюся над шитьем, и вспоминал снова и снова: ?Ата только кажется девчонкой; она уже взрослая...? Так почему же он думает, что она согласится уйти туда, к детям Тигрольва, где многое, очень многое совсем не так, как тут... с ним, с мальчишкой?

Почему-то другое, сказанное Армером, не вспоминалось.

А потом приключилась беда. Или удача - как посмотреть.

3

Их было много, спешащих к реке порадоваться последнему осеннему солнцу, поискать съедобные раковины, поохотиться на рыбу, а то и на уток, если повезет. И ребята постарше, с легкими копьями и луками, и их сестры с корзинками да мешками для сборов, и мелюзга, снующая вокруг, под ногами путающаяся, за одежду цепляющаяся... А визгу-то, визгу - уши закладывает.

По мокрому скользкому склону вниз, к прибрежным кустам; то один падает, то другой и сам хохочет вместе с остальными.

Никто не знает, откуда он взялся здесь, в прибрежном кустарнике, хорошо знакомом, лазаном-перелазаном. Да и кто видел его раньше, это чудовище, - волосатое, с налитыми кровью злобными глазками, такими крошечными на этой огромной тупой башке, увенчанной страшным рогом? Разве что кто-нибудь из стариков; для них же, весело спешивших к реке, волосатый единорог был страшной сказкой - вроде громадного черного Вурра или крылатого ползуна Айга... Идущие впереди видели, как вдруг зашевелились густые, почти оголенные ветви, - и была мысль: там кто-то из своих, из взрослых... Но навстречу опешившим от неожиданности и ужаса детям и подросткам вырвался этот невиданный зверь... остановился... замер... Его бока, поросшие густой, слипшейся от влаги темно-рыжей шерстью, тяжело вздымались и опадали, его уродливая голова не поворачивалась, и маленькие глаза, казалось, смотрели в одну точку - то ли видя всех и каждого, то ли вообще ничего не замечая. Из открытой пасти свешивался необычайно длинный красный язык, двумя ручьями стекала слюна... Это страшилище наклонило голову, выставив вперед свой чудовищный рог, и издало пронзительный, неожиданно тонкий визг, который мог бы даже показаться смешным...

Первым опомнился Йорр:

- Бегите! Вверх, врассыпную - к деревьям! Малышей...

Зверь ринулся вверх по склону. Похоже, ему было нелегко, но скользящая глина только усиливала его беспричинную ярость.

- В стороны! В стороны!

Нагу понял, что кто-то теребит его ногу. И плачет. Он с трудом оторвал взгляд от неуклонно приближающейся всесокрушающей слепой силы.

...Девчонка. Совсем кроха, вцепилась обеими ручонками и теребит его штанину... (Ата! Где Ата?!) Рядом и, кажется, что-то кричит...

- Ата, беги!

Рывком оторвав от себя заходящуюся в плаче кроху, он сунул ее в протянутые руки...

- Беги! К деревьям!

Обернувшись, Нагу видит, что Йорр и не думает спасаться. С легким копьем наперевес он бежит навстречу неминуемой смерти.

(Лук? Не успеть!)

...И вот в его руках тоже копье - тонкое, для рыбы...

- Сбоку! Заходи сбоку!

Зверь уже преодолел самую крутую часть склона; сейчас он разовьет скорость, а там...

Нагу, почти обошедший единорога слева, с ужасом видит, что Йорр, вместо того чтобы заходить справа, вдруг резко меняет направление и с криком мечет копье прямо в исходящую слюной и пеной морду...

...и поскальзывается, и падает, и сейчас этот рог, а потом эти волосатые ноги-бревна...

Нагу тоже что-то кричит, и бежит, стиснув в руках бесполезное копье, и вот уже совсем рядом бьет в ноздри незнакомый, тяжелый запах...

...смешиваясь с запахом прелой листвы. Как тогда, летом, Нагу чувствует, что сливается с наконечником своего жалкого детского копья, что их сейчас только двое: он-копье и это разъяренное чудовище, которое нужно во что бы то ни стало остановить... задержать... А для этого... прыжок и полет... ОН И КОПЬЕ - ЕДИНЫ...

...и копье вонзается прямиком в крошечный глаз, и глаз этот растет, становится еще кровавее, визг нестерпимо режет уши, а он сам, уже отделившийся от своего оружия...

...взлетает высоко вверх и падает на что-то мокрое, волосатое, вонючее; его пальцы вцепляются изо всех сил в это ?что-то?, и его тело мотает и кидает, и он вновь взлетает от сильного толчка, ударяется обо что-то твердое и катится вниз, в черноту, в смерть, под топот и оглушительный визг...

Нагу приходит в себя - или это только кажется? - на своей лежанке, такой мягкой, такой уютной, - только ему почему-то совсем неудобно лежать. Темно, болит все тело, особенно бок, а голову вообще не повернуть, она, наверное, надвое расколота. Но вот его тела касаются знакомые руки и прикладывают что-то горячее, пахнущее травой, о которой ему кто-то рассказывал... руки гладят его лицо; на лоб опускается прохлада, и становится легче... Но почему она плачет? Ату кто-то обидел. Он узнает, кто посмел обидеть его Ату, и тогда...

- Ата!

Нагу кажется, что он кричит, и от этого крика вспыхивает пламя - перед глазами? в голове? И это так мучительно, что он летит назад, в темноту, и последнее, что чувствует, - дыхание Аты у своих губ и слезы...

Он не знает, как долго длилось все это. Окружающее мешалось с иным, с миром, где все по-другому, где нет ?далеко? и ?близко?, и Нагу был то здесь, то там, а то одновременно и там и здесь, и он воспринимал краем сознания происходящее вокруг, различал голоса и руки, но ничуть не удивился, услышав однажды голос отца... Другое то обволакивало его, то отступало, но было рядом, здесь же... Медленно, очень медленно уходило оно куда-то в неведомое - в сновидения, вглубь, оставляя неприятный осадок, почему-то соединяющийся с кислым запахом пота и прелых листьев...

...Нагу лежит, не в силах даже пошевелиться, но он уже здесь, в жилище Армера-колдуна, на своей лежанке, и, судя по свету, льющемуся в щели, там, за пологом, яркий зимний день. Ата рядом, как всегда, и она подносит ему питье и улыбается сквозь слезы. Нагу не в силах даже приподнять голову, и она сама приподнимает ее одной рукой, а другой подносит к губам деревянную чашу с отваром. Нагу пьет густую, ароматную жидкость, чувствуя, как приятное тепло разливается по всему телу, превращаясь в обильную испарину. Ата убирает чашу и отирает его лицо, и он улыбается ей в ответ и засыпает...

Уже потом слабый, но выздоравливающий Нагу узнал, что, пока он лежал в забытьи, Небесная Охотница несколько раз покидала свои Черные Ауга и возвращалась вновь, что зима уже на переломе... Тогда волосатого единорога, окривевшего на один глаз, удалось все же отогнать огнем и криками, а взрослые охотники в тот же день выследили его и убили. И только головами качали, дивясь меткости и силе первого удара. Нагу принесли в колдунское жилище уже умирающим, и никто не сомневался в печальном исходе, по-видимому даже сам Армер. Но он сделал все, чтобы спасти своего гостя, и Ата помогала чем только могла, не отходила от раненого, даже засыпала здесь же, у его ложа. И случилось невероятное: Нагу выжил. Срослись переломанные ребра, и сама Черная Хонка, впившаяся в страшную рану на боку, в конце концов отступила, ушла, и рана затянулась...

- Я колдун и повидал многое, неведомое охотникам, - рассказывал Армер, - но такое... Скажу честно: мне бы тебя ни за что не вытащить. В тебя вцепились такие духи, перед которыми все мои помощники и покровители - то же, что Унни-ползунчик перед Тигрольвом, вашим тотемом. Они бы и меня прихватили, да пришли Иные, Неведомые. Я их не звал и звать не мог, потому что не знал даже... Сами пришли и обоих нас отстояли. Видать, ты Им нужен...

Нагу слушал эти рассказы вполуха. Что ему за дело до колдовских штучек? Главное - он жив, он чувствует, как каждая частичка его тела радуется выздоровлению, возвращению к жизни... И Небесный Олень радуется: вот он просунул один из своих неисчислимых рогов сквозь дымовое отверстие и играет с Нагу...

- ...А это тебе оберег. Из волос и кости твоего врага, его кровью окрашен. Его добили другие, но победил - ты! Такой оберег - самый надежный.

Вот это действительно радость. Волосяная веревка щекочет шею, а гладкая полированная поверхность кости приятно холодит грудь. Нагу скашивает глаза и указательным пальцем проводит по испещренной резьбой наружной поверхности оберега.

Многие навещали выздоравливающего Нагу - и приятели, и взрослые. Даже Тилом, вождь детей Волка, приходил, подарок оставил - собственноручно изготовленный бивневый дротик и костяной кинжал.

- Сам делал, из ноги единорога. Храни, это мужское оружие. Наговоренное.

Чаще других приходил, конечно, Йорр. Ата рассказывала: пока Нагу находился в забытьи, его друг был тоже рядом, тоже помогал, в основном на подхвате, - принести воду или хворост для очага. В еде нехватки не было: общинники несли кто что мог, не жалели самых лакомых, самых редких кусочков, но Йорр и тут расстарался: притащил однажды целый кожан свежего меда.

- Ты бы видел, Нагу, во что его лицо превратилось, - весело говорила Ата. - Красное, распухшее! Армер говорит: ?Уж и не знаю, кого теперь лечить в первую очередь...?

Однажды - Нагу уже не только вставал с опостылевшей лежанки, но и наружу выходил понемногу, с помощью Аты или Армера, - Йорр появился чем-то взволнованный и как будто смущенный. Принес в дар красивый пояс, куньими хвостиками украшенный (?Мать смастерила. Для тебя?). Посидел, поговорил о чем-то совсем не важном. А потом вдруг выпалил:

- Знаешь... Я проститься пришел. Завтра - в Мужской Дом. Отец сказал, хоть и не должен бы... Велел с тобой попрощаться.

(Вот оно что. Йорр уходит с мужчинами. Потом его заберут духи и вернут лишь тогда, когда он сам станет мужчиной. Охотником.)

По-видимому, многое отразилось на лице Нагу, потому что его друг заговорил с напускной веселостью:

- Да ты не бери в голову! Время знаешь как быстро пройдет? Увидимся еще! Стану охотником - тебе лук сделаю. Настоящий, с наговором... - И уже на прощание сказал со вздохом: -Эх, Тигренок, Тигренок! Жаль, что ты не наш. Вместе бы сейчас...

Не договорив, махнул рукой, обнял его на прощание и вышел, не оглядываясь. В новую жизнь...

После ухода Йорра Нагу доковылял до своей лежанки, прилег и закрыл глаза, чтобы скрыть невольные слезы. Он слышал, как вернулась Ата, но притворился спящим.

?Нет, Йорр, нет. Мы не увидимся больше. После Посвящения из мира духов вернется не Йорр; вернется взрослый охотник. Даже имя его будет иным, и мальчишка, забытый своими сородичами в чужом стойбище, будет для него чужд...?

Так думал Нагу, жалея самого себя, и понимая в глубине души, что он не прав... Все равно. Если бы его сородичи пришли за ним, забрали до возвращения Йорра. Ведь и для него подходит срок стать полноправным сыном Тигрольва. И они смогли бы потом встретиться как равные, как мужчины...

Нагу знал, что сроки Посвящения у детей Тигрольва и у детей Волка разные. Сыновья Волка возвращаются от духов ранним летом, сыновья Тигрольва - поздней осенью; у них подростков уводят в Мужские Дома по весне... Быть может, и за ним придут, срок-то еще не настал. И Нагу стал с нетерпением ждать весны.

4

Давным-давно сошел лед, река разлилась и вошла в свои берега, и мир не только вновь зазеленел, но уже и молодая зелень начала темнеть. Вот-вот вернутся молодые охотники - новые сыновья Волка. А из родного стойбища Нагу так никто и не пришел.

Теперь Нагу сторонился бывших приятелей, да и не осталось их - мелюзга одна. А старшие из младших - давно в Мужском Доме; может быть, уже у духов... Теперь он общался только с Атой и Армером.

Да, с Атой они почти не расставались, но и здесь все было не так, как прежде. Даже Ата не могла смягчить его горе, даже на ней вымещал он порой свою досаду. Чем дальше, тем чаще.

- Ты так спешишь к своим, - говорила она, и голос чуть вздрагивал, - мы что, все тебе надоели?

- Мне мальчишкой быть надоело, - угрюмо бурчал он, не глядя на подругу, - мужчиной пора стать. А они бросили меня. Забыли! И кто я теперь?

И с непонятной злостью выдергивал свою руку из-под ее робкой ладони. Потом спохватывался, просил прощения, и Ата его прощала. Потом все начиналось снова...

Однажды Ата не выдержала:

- Ты напрасно ругаешь своих. Они уже приходили, твой отец и брат. Зимой, пока ты болел.

Нагу взвился:

- И ты молчала? И Армер молчал?

- Да. Молчали. Они сами об этом попросили. Твой отец сказал: ?Если очнется, не говорите, что мы были, не надо. Сами придем, сами все скажем!? А теперь я слово нарушила. Это плохо, духи рассердятся.

Но и это не утешило Нагу. ?Обещали, да не пришли, - думал он. - И что же теперь? Теперь не раньше чем в следующую весну!? И все вокруг казалось постылым, ненавистным.

Нагу подстрелил красавца селезня, и Ата залюбовалась его оперением:

- Ох какой!

Ночью, уже засыпая, Нагу заметил: Ата что-то долго не ложится, возится с каким-то рукоделием. Заметил, но спрашивать не стал; отвернулся к стене, лисенком свернулся и заснул... А наутро торжествующая Ата сама подала ему новую рубаху, да какую! Отделка - бусинка к бусинке, и перья селезня так умело в узор вплетены, что вся она на солнце переливается, сине-зеленым играет. Надев драгоценный подарок, он даже обиды свои забыл, разулыбался. А мастерица возьми да скажи:

- Вернешься к своим - будет у тебя память об Ате!

И снова такая злоба, такая досада навалилась, что захотелось разодрать эту проклятую рубаху и в огонь швырнуть. Однако сдержался, только проговорил с горечью:

- Сказано же было: если дождешься, только тебя своей женой назову. Да похоже, долго ждать придется. Сама небось не вытерпишь.

(Да, все было обговорено в те дни, когда Нагу с надеждой ждал весны, сородичей и грядущего Посвящения. Он произнес твердые слова, мужские, не мальчишечьи:

- Вождь спросит, старики спросят: ?Кто станет твоей первой женой?? А я отвечу: ?Ата, дочь Серой Совы!? Сам приду за тобой, сам в наше жилище отведу. Будешь ждать?

И она радостно ответила:

- Буду!

Сама, должно быть, верила, что будет. А теперь... Колдун сказал тогда: ?Взрослая она, ей замуж нужно!? Конечно, зачем ей мальчишка, который и мужчиной-то станет невесть когда? А тут... Молодые сыновья Волка вернутся - вот тебе и женихи. Любого выбирай, хоть того же Йорра...)

5

Вот и настал этот день. Нагу стоял в толпе общинников, возбужденно высматривающих новых мужчин-охотников, сыновей Волка. Как и подобает ему, чужаку-мальчишке, - среди малышей. Подальше от Аты...

- Идут! Идут! Идут!

Самые маленькие сорвались с места; крича и приплясывая, бегут туда, к тропе, на которой показалась долгожданная процессия: вождь, колдун в полном своем облачении, а за ними - они, заново рожденные, впервые надевшие мужские одежды, сжимающие в руках мужское оружие. Чуть поодаль - их старшие братья, тоже торжественные, тоже в парадных одеяниях.

Нагу забыл обо всем. Он изо всех сил всматривался в своих приятелей. Да, они, идущие следом за вождем и колдуном, - другие, незнакомые. И дело не только в парадных, взрослых одеждах, - их лица иные: взрослые, мужские лица. Вот его друг, которого когда-то звали Йорром, подходит к своей матери.

- Как твое имя, мой сын?

- Мое имя А-Туук!

Бывший друг. Теперь их дружба может возобновиться, лишь когда он, Нагу, станет мужчиной. Или не возобновиться, - это будет уже совсем иная жизнь... Здесь, у детей Волка, на их Празднестве Возвращения, многое по-другому, не так, как у них, детей Тигрольва. Но это неизменно: вернувшиеся рождены заново. Они не те, что были.

Нагу стал осторожно выбираться из толпы. Он здесь чужой. Подальше, подальше...

Он забежал в тот самый березняк, в котором Армер рассказывал ему историю Аты и советовал ?крепко подумать?. ?Подумать?... О чем?

Нагу, всхлипывая, уткнулся лицом в колени. ?Мужчины не плачут?? Ну и хорошо, ну и пусть. Он-то - не мужчина. Мальчишка...

- Нагу! Вот ты где. Ну, перестань. Ты же не маленький.

Ата. Такой мягкий, такой добрый голос. И руки - ласковые, успокаивающие... Он дернулся, но не слишком. Совсем не хотелось вырываться из этих рук. И злости не было в этот раз - только пустота и отчаяние... Но его слез она не увидит.

- Да что с тобой? Все хорошо, и у тебя все будет хорошо...

(Нужно ответить. Но как поднять голову? Заметит...)

- Ата. - Он говорит отрывисто, не отнимая лица от ее колен. - Я... мальчишка... долго еще... ты... семья нужна... не будешь ждать... мальчишку...

- Глупый! Глупый! - Она то ли смеется, то ли плачет, а может быть, и то и другое вместе. - ?Мальчишка?? Ты сейчас - как мальчишка, да... Только всякий ли охотник сделает то, что сделал ты? ?Не буду ждать!? Ну что мне еще сделать, что? Глупый, глупый ты мой...

Его тянут куда-то вверх, знакомые, нежные, сильные руки укладывают его голову так, что щека прижимается к ее груди и чувствует сквозь тонкую замшу напрягшийся сосок, и ее сердце стучит прямо в левое ухо, а другое ухо щекочут мягкие губы и шепчут, шепчут...

Не отпуская своего пленника, Ата откидывается навзничь, ее левая рука на мгновение соскальзывает с его плеч, чтобы вынуть из ворота рубахи костяную заколку, - и вот уже нет даже тонкой преграды между его пылающим лицом и нежной, отзывчивой грудью его Аты...

Они лежат, нагие, в дрожащей, пронизанной солнцем тени; трава и ветерок ласкают их разгоряченные тела. Ата, покорная, доверчивая, прильнула к его правому боку; ее голова на его плече. Нагу гладит ее длинные, густые волосы; ладонь ощущает сквозь них острые лопатки, пробегает по позвоночнику... Ата скользит вдоль его тела, ее губы прижимаются к зажившей ране, затем она вновь устраивается на его плече.

- Не будешь больше мучить себя? И меня обижать не будешь?

Она смотрит снизу вверх и улыбается. Нагу молча качает головой. Он не может говорить. Он слишком счастлив.

Они возвращаются медленным шагом, рука об руку. Нагу больше не думает о том, когда же наконец его заберут к своим. Чем позднее, тем лучше.

Вот и стойбище. Ата останавливается, кладет руки на его плечи и смотрит прямо в глаза:

- Нагу! Ты для меня... мужчина. Единственный. Я буду ждать, но... У вас другие обычаи, вы берете в жены Ледяных Лисиц, и не по одной, я знаю... Ты вернешься к своим, и если увидишь, что невозможно, - я пойму...

Нагу положил ладонь на ее губы:

- У меня будет первая жена - ты. И вторая - ты! И третья - тоже ты!

Какая-то женщина спешит им навстречу, машет и что-то кричит... Сестра Йорра.

- Нагу! Нагу! Где же ты пропадаешь? Тебя ищут, с ног сбились... Отец за тобой пришел!

6

Жилище вождя. Отец сидит на почетном, гостевом месте, и кажется, что его грузная фигура заполняет собой всю половину жилища. Даже брат Оймирон кажется рядом с ним каким-то невзрачным, незаметным. На хозяйском месте - вождь, колдун и Йорр... Нет, не Йорр уже - А-Туук!

Нагу стоит у входа, смотрит на эти громадные, сцепленные на животе руки, вглядывается в красное бородатое лицо. Узнает и не узнает. Судя по всему, отец доволен: - Ого! Вырос! Мужчина! Охотник! Борода и усы знакомо раздвигаются в улыбке.

- Здоров? Вижу, что здоров, молодец! Мы ведь уже приходили за тобой, да ты пластом лежал, не узнавал никого. Знаю, все знаю. Горжусь, вижу: мой сын! Наш!.. Вот они какие - сыновья Тигрольва, а?

(Победный взгляд на тех, кто сидит на хозяйском месте.)

- Ну что ж, садись. Рядом с братом.

Краснея, Нагу опустился на неположенное ему место. Отец, словно тут же забыв о нем, уже обращался к вождю и колдуну с церемониальной речью. Какой-то странной, - Нагу не сразу понял, что говорит он на другом языке, на языке детей Тигрольва. Косой взгляд на сына, и приказ:

- Переводи!

Положенные восхваления и благодарности были произнесены. Теперь говорили о нем, о Нагу.

- Мы ждали храбрых сыновей Тигрольва еще по весне. Достаточен ли оставшийся срок для того, чтобы молодой сын Тигрольва, бесстрашный Нагу подготовился к Посвящению? Дети Волка готовы и до следующей весны давать кров и пищу тому, кто спас их младших сыновей и дочерей от волосатого единорога. Дети Волка готовы и на большее. Они полюбили твоего сына, о Сильный!

(Говорит Тилом, вождь. Армер одобрительно кивает головой. А-Туук смотрит на Нагу, улыбается и украдкой подмигивает.)

- Сыновья Тигрольва благодарят детей Волка за щедрое гостеприимство. Но в этом нет нужды. Наши старики сказали: ?Победитель волосатого единорога уже доказал, что он достоин быть мужчиной-охотником! Наш великий Род нуждается в таких, как он?. Старики сказали: ?Дети Волка храбры, умелы и щедры. Они не оставят нашего Нагу без наставлений и помощи?. Наш могучий колдун сказал: ?Духи покровительствуют таким храбрецам, как наш Нагу! Он достойно пройдет Испытание?. И тогда наш вождь, Великий Тигролев, сказал: ?Пусть отец и брат возвратят нам храброго Нагу! Осенью он должен стать мужчиной. А свое жилище ему помогут построить братья и его первая избранница?. Мы пришли сюда за нашим сыном и братом.

- Когда же отважные сыновья Тигрольва встанут на обратную тропу? Дети Волка должны подготовить ответные дары.

(Видимо, дары детей Тигрольва уже принесены, пока он был с Атой.)

- Будет ли следующий день достаточен для наших щедрых хозяев? Мы были бы рады оставаться под вашим гостеприимным кровом и больше, но путь далек, а срок Посвящения близок.

- К следующему закату все будет готово.

Отец обернулся к толмачу и заговорил уже по-простому:

- Иди! Прощайся с друзьями и собирайся в дорогу.

Но когда Нагу поднялся, придержал его и заговорил, вновь обращаясь к своим собеседникам:

- И пусть знают все: по нашему обычаю молодой мужчина вводит под свой кров первую жену. Нагу! Многие дочери Ледяных Лисиц мечтают о тебе, победителе волосатого единорога. Но если ты нашел свою избранницу здесь, смело назови ее имя перед нашим вождем и старейшинами нашего Рода. Мы верим: такому, как ты, в хорошей жене не откажет никто!

Нагу просиял. Отец все знает, и нет нужды притворяться, что под его кров войдет какая-то девчонка из Ледяных Лисиц! Все будет хорошо, какое счастье! Он видел, что и А-Туук рад за него... за них рад.

Но отец смотрел на колдуна детей Волка строго, без улыбки. И лицо Армера было непроницаемо.

А ночью случилась еще одна радость. Совсем нечаянная: Армер ушел куда-то, да еще предупредил: ?Вернусь на рассвете?. Нагу перебрался к Ате (?Лучше уж я к тебе. Устал от своей лежанки?), и они до утренних птиц занимались любовью. Как муж и жена. И говорили, говорили... То есть это Нагу говорил о том, что отец все знает и не возражает против дочери Серой Совы и теперь все будет хорошо: он вернется за Атой еще до зимы. Или по самому первому снегу. Она поддакивала и терлась щекой о его лицо и тело.

Нагу откинул полог на самой заре и увидел, что Ар-мер сидит неподалеку, на старом вывороченном корне, и смотрит на восток, туда, где Небесный Олень уже выставил первые свои рога, уже приготовился к бегу по Лазурным Полям. Даже не оглянувшись, колдун хлопнул ладонью по коряге: ?Садись!? (Глаза у него на затылке, что ли?) Когда Нагу примостился рядом, Армер только и спросил:

- Ата спит?

- Да.

- Хорошо.

Помолчали, слушая птичью разноголосицу. И вдруг колдун сказал такое, от чего у Нагу буквально глаза полезли на лоб:

- Нагу! Хочешь быть моим учеником? Станешь колдуном - вернешься в свой Род. Или здесь останешься; как пожелаешь.

Он даже не знал, что отвечать на такое.

- Но... как же... ведь отец сказал... Ведь за мной послали, меня ждут!

Армер нетерпеливо дернул щекой:

- Об этом не беспокойся; они согласятся, будь уверен. Еще и рады будут; я знаю. Главное не это. Главное - я ночью говорил с духами, и они согласны тебя отпустить. Если ты сам того захочешь. Будешь служить им как колдун. А то, что должно, - совершится после...

Нагу даже не вслушивался в эти колдунские заморочки.

- ...И с Атой все будет в порядке: колдуны могут иметь жен - таков наш обычай, да и ваш, по-моему, тоже. Для Аты это самое лучшее...

(Так вот в чем депо! Он просто боится за Ату.) Нагу больше не слушал. Он думал о том, как бы произнести свой отказ так, чтобы не обидеть хорошего человека. Ведь Армер им добра желает, это ясно. Он просто не понимает, что Нагу - победитель волосатого единорога - действительно взрослый и может постоять за себя и за свою жену.

- Армер! Я знаю: ты хочешь как лучше, ты добра нам хочешь. Но прости, я не могу. Это правда: Роду Тигрольва нужны мужчины-охотники. Сильные мужчины-охотники. А я вдруг - на тебе - в колдуны переметнусь. За Ату не бойся: ее никто не посмеет обидеть. Знаю: у нас не так, как у вас, - да я-то ее и пальцем не трону; мне и вторая жена не нужна... А если кто другой... Да ты же видел: меня там ждут. И сам отец сказал...

Нагу вдруг понял, что его не слушают. Армер сидел неподвижно, уставившись в одну точку, его губы кривились в полуулыбке и шептали непонятное:

- Все - так. Потому и согласились, что знали...

И тогда Нагу неожиданно добавил:

- И потом, Армер, у меня там мать. Она ждет: столько не виделись!..

Это было услышано. Колдун встерпенулся, метнул на собеседника быстрый взгляд, словно что-то хотел сказать. Но улыбнулся своей обычной улыбкой и сказал, по-видимому, иное:

- Ну что ж. Тогда собирайся; сегодня твой последний день у нас. Теперь до снега не увидимся, ведь так?

Нагу просиял:

- Может быть, и раньше!

7

И вот они втроем на обратной тропе - отец и двое сыновей: старший и младший. Идти легко, хотя заплечник с его вещами и дарами детей Волка увесист. В правой руке два легких копья, тяжелое он получит только после Посвящения. У правого бедра - колчан со стрелами; оба лука со спущенными тетивами - свой и подарок А-Туука - пристроены за левым плечом. Нагу не терпится показать свое умение. Конечно, мужской, наговоренный лук он пустит в дело, только став мужчиной. Но он и со своим неплохо управляется. Вон того кобчика запросто бы на лету срезал.

Но отец молчит. Он опять угрюм и словно чем-то недоволен. Молчит и старший брат. Значит, должен молчать и он, победитель волосатого единорога.

Идти было легко, радостно, хоть и остались за спиной те, с кем успел сжиться за эти годы. И Ата... Но это ненадолго: Ату он скоро заберет с собой. Насовсем. В родное стойбище... Мать небось заждалась...

Радостно возвращаться, зная, что тебя ждут, тобой гордятся, что ты не посрамил свой Род. И все же при мыслях о матери что-то словно покалывало. Почему? Ведь никто ничего не говорил... Или именно поэтому?

На привале, во время столь же молчаливой трапезы, Нагу все же решился:

- Отец! А как там моя мама? Сильно скучает?

Отец посмотрел исподлобья, но ответил. Спокойно так ответил, как само собой разумеющееся:

- Нет. Не скучает и не ждет. Она ушла к своим предкам. Сразу после того, как мы тебя отвели к детям Волка.

Глава 4

РОДСТВЕННАЯ ПОМОЩЬ

1

В памяти почти не сохранилось само возвращение домой. Что было там? Кто его встретил? Отрывочные воспоминания о Мужском Доме; Посвящение... А потом? Многое смешалось, и уже не разобрать, что было раньше, что потом. Но тот день, случившийся три года спустя, он запомнил во всех деталях.)

Да, уже прошло три года с того времени, как он уже не Нагу - Аймик. Сын Тигрольва! Охотник. Женатый охотник. Вот только... - Ата!

Полог откинулся мгновенно. Конечно, она ждала. Прислушивалась к шагам на тропе, к разговорам, выкрикам и смеху. Ждала мужа. И не смела покинуть его жилище... Нет, их жилище!

Аймик постарался улыбнуться как можно приветливее. Ничего, скоро все будет хорошо.

- Посмотри!

Положив тяжелое копье-рогатину, он снял с плеча увесистый груз, завернутый в кусок мамонтовой шкуры. Развернул. На солнце заблестели два свежих бивня молодой мамонтихи.

- Это лучшие! Один колдуну отнесу, чтобы хорошее заклятье дал. И снадобье. А второй... Прямо сегодня и начнем, хорошо? И еще... - Аймик скинул заплечник. - Здесь ее сердце. Уже готовое. Заговоренное. Был вчера у Ледяных Аисиц, самая плодовитая из наших сестер заговор навела!..

(Защемило душу, - с такой надеждой смотрела на него жена.)

- Все хорошо будет, вот увидишь!

Ата улыбнулась вымученной улыбкой:

- Только... я ведь не знаю, как? Серые Совы таких амулетов не делали. И дочери Волка...

- Ты - моя жена!

Ата вздрогнула, и на миг у него сжалось сердце: ну зачем так резко? Ведь ей и без того тяжело. Но Аймик подавил возникшее было желание обнять, утешить. Он - мужчина, сын Тигрольва! В конце концов, ему тоже тяжело: и без того чуть ли не чужаком считают. Даже прозвище дали Чужак.

Давно ли это было: он, один из прошедших Посвящение, стоит перед вождем - Великим Тигрольвом, перед старейшинами Рода и на вопрос: ?Аймик, сын Тигрольва! Кто же будет рожать от тебя наших новых сородичей?? - ответил без колебаний: ?Ата, дочь Серой Совы!?

Да, он верил, что отец и впрямь будет рад выбору своего младшего сына. Что он действительно вправе выбирать сам.

Но по толпе сородичей-охотников прокатился ропот. Но отец упорно смотрел не на сына - в землю и жевал губы и усы. Но Оймирон был мрачен, как и отец, а Пейяган чему-то улыбался, перемигиваясь со своим сыном. И бывший Лизун еле слышно хихикает в ответ...

(Трое их, прошедших Посвящение: бывший Крепыш, бывший Лизун и он... бывший Ублюдок. Дядя и два племянника; все трое - почти одногодки. У племянников невесты, как положено, дочери Ледяной Лисицы, заранее сговоренные отцами. А у дяди...)

Но здесь, у Священного Камня, слово выбора, сказанное молодым охотником перед вождем и старейшинами, нерушимо. Его не может отменить никто. Только будет ли хорошо тому, чье слово нарушает волю его отца и сородичей?

И все же потом, когда Аймик пришел к Волкам за своей невестой, они оба были счастливы. Радостная Ата призналась: ?Не думала, что ты вернешься!? Жениха встретили как своего; его спутников - как дорогих гостей. Собственно, там, у детей Волка, и была их настоящая свадьба; Род Волка дал за невесту (несмотря на то, что чужачка!) щедрые дары, но и Аймик положил к ногам их колдуна Армера богато расшитый пояс (материнское наследство) и бивневый налобник (сам сделал). Из полученного самый дорогой дар - давно обещанный лук. А-Туук, передавая оружие, улыбнулся:

- Не забыл ли молодой мужчина то, что хорошо знал Нагу-подросток? - И на энергичное отрицание добавил, уже серьезно: - Это настоящий лук. Армер его заговорил. А я дал ему имя. Каболт - ?Разящий?. Люби его, береги, говори с ним, если заскучает без дела. Верным другом будет тебе!

Кажется, и спутники Аймика остались довольны. Даже старший брат. Гостили, впрочем, недолго; торопились назад, к своим. И Аймик торопился: хоть и хорошо здесь, а все не терпится ввести жену под свой кров. Возвращались по первой пороше. Дни стояли сухие, морозные, яркие. Небо слепило, тонкий наст искрился среди черных проплешин, и его уже рассекали цепочки следов - звериных и человечьих... Ата, как подобает женщине, несла на плечах и тянула на волокуше свое приданое и провизию на всех. Аймик же, как и другие сыновья Тигрольва, шел рядом, сжимая в правой руке тяжелое копье, готовый в любой миг сдернуть с плеча свой Каболт. Он верил: все будет хорошо! Отец и сородичи поймут, какая Ата хорошая. Она и сыновей народит столько, сколько дочерям Ледяной Лисицы и не снилось.

Аймик помотал головой, отгоняя ненужные воспоминания. Сейчас не о прошлом следует думать, а поскорее за дело приниматься. Амулет должен помочь, обязательно должен.

- Смотри, Ата! Я только намечу, а дальше придется самой делать. Пока делаешь, смотри, не говори ни с кем! И думай, все время думай... Знаешь о чем. Духов своих призывай. И я буду просить - наших. А потом...

Ата робко коснулась его рукава:

- Муж мой! Я все сделаю, как ты скажешь. Только давай сперва поедим. Ты ведь устал. И голоден.

(Конечно, он голоден. И еще больше - соскучился по своей Ате. Но ложиться с ней сейчас нельзя; только когда будет готов родильный амулет. А поесть - что ж. И поговорить заодно; он расскажет, как мамонтиху добыл.)

...Да, это было нелегко. Совсем не то, что подогнать к краю обрыва огнем и криками целое стадо мамонтов - могучих, умных, осторожных, но... быстро впадающих в панику и уж тогда теряющих разум и волю. Так издревле охотятся на мамонтов сыновья Тигрольва и сыновья Ледяной Лисицы. Но чтобы убить одного избранного зверя, да еще самку, полную сил, - тут нужна особая сноровка. И большое мужество. Охотник, под прикрытием шкуры, измазанной мамонтовым пометом, должен подползти вплотную к намеченной жертве, прямо под ее брюхо, - и нанести копьем сильный косой удар в низ живота. Дело сделано... если только он сумеет при этом откатиться в сторону, улизнуть от мощных ног обезумевшего от боли зверя, не попасть под удар хобота или бивней. А ведь у жертвы есть еще и свои сородичи! Тут на помощь должны прийти спутники охотника-одиночки: постараться направить стадо в другую сторону.

Что и говорить, дело многотрудное. Тут, конечно, и сноровка нужна, но больше - охотничья удача. Помощь духов-покровителей. Ведь приключись даже не оплошка - малейшая случайность - и все, конец! Потому-то и выступают на такую охоту сыновья Тигрольва редко. Только в крайней нужде и только с согласия старейшин.

Аймик согласие получил, и духи ему способствовали. Но уже подобравшись к молодой мамонтихе, вдыхая ее запах, слушая спокойные вздохи и довольное хрумканье, он вдруг почувствовал жалость. И перед тем, как нанести Удар, прошептал: ?Прости своего убийцу! Твои бивни и твое сердце очень нужны моей Ате! Нам обоим очень нужны!? И потом, два дня преследуя смертельно раненного зверя, безнадежно пытавшегося уйти от этой невыносимой боли, он снова и снова повторял: ?Прости меня за то, что я убил тебя!?... Нет, любая другая охота легче, чем эта.

Аймик не рассказывал подробности охоты своей жене: женщинам не положено знать слишком много о мужских делах. Спросил только:

- Ты знала, что со мной все в порядке? Они должны были вернуться еще две ночи назад.

- Да. Заходил Сильнорукий. Он сказал.

(Сильнорукий. Бывший Крепыш-младший. Теперь он относился к своему дяде-ровеснику совсем не так, как в детстве. Даже там, в Мужском Доме, до Посвящения. Видно, знал, что рядом с ним - победитель волосатого единорога. У них даже что-то вроде дружбы стало складываться - там, в Мужском Доме, пока к Посвящению готовились. Потом все изменилось, о дружбе и речи нет, но Сильнорукий знает: победить единорога может не каждый...)

Аймик внимательно посмотрел на жену. Ему показалось: Ата чего-то не договаривает.

- Что-то случилось?

- Нет... Но... Только не сердись на меня, хорошо?

- Говори.

- Муж мой! Ведь такой амулет... Говорят, он может принадлежать только вашим сестрам. Или дочерям Ледяной Лисицы.

(Вот оно что. Когда они преследовали несчастную мамонтиху, никак не желавшую умирать, его спутники поглядывали на Аймика если не с восхищением, то по крайней мере с удовлетворением. Как на своего. А Ловкач, старый охотник, даже бросил: ?А ты, оказывается, охотник! Зря Чужаком кличут!? Но потом, когда они уже разделывали тушу и Аймик принялся укладывать в заплечник сердце и связывать бивни, тот же Ловкач хмуро пробурчал:

- Гоже ли для чужой - наши амулеты?)

Плохо! Значит, и Ате что-то такое сказали. Но почему же тогда ни колдун, ни вождь, ни старейшины не возражали против его охоты? Вслух же ответил одно:

- Ты - моя жена!

Ата вздохнула:

- Все же поговори с колдуном, хорошо?

- Ну конечно же, поговорю. Без него все равно не справиться.

Он постарался улыбнуться как можно ласковее. И, ободренная, Ата решилась вновь заговорить о запретном:

- Аймик! Муж мой! Выслушай... Я знаю: ты хочешь как лучше... Но у вас другие обычаи, а я к вам пришла... И видишь, как все вышло. Третья весна минула... Послушайся отца, стариков послушайся - возьми вторую жену! Поверь: всем будет лучше. И мне тоже.

(Год назад к ним в дом пришел отец. И сказал сыну, не глядя на чужачку, словно ее и нет здесь, словно они только вдвоем:

- У сыновей Тигрольва по две жены, по три жены. И они рожают. Или мой сын - не мужчина?

Тогда Аймик вспылил и наговорил лишнее. А когда отец ушел и Ата сама заговорила о том, почему бы ему не взять вторую жену, если таковы их обычаи, - он обозлился еще больше и навсегда запретил Ате даже упоминать об этом.

Прошел еще год, и уже старейшины призвали молодого охотника. Женатого, но бездетного. Говорили, что негоже такое. Другая жена нужна, если первая не рожает, - так исстари повелось! Намекали, что духи их Рода потому-то, должно быть, и отказывают в потомстве, что не рады чужачке. ?Попроси отца, братьев попроси, пусть высватают тебе дочь Ледяной Лисицы. Родит от тебя одна из тех, что самими предками сыновьям Тигрольва в жены назначены, - может, тогда и над твоей Серой Совой наши духи смилуются, чрево ее откроют?.

Аймик слушал в угрюмом молчании. Согласия не дал, но вспомнил о древнем амулете, который их женщинам помогает от бесплодия. Слышал, и не раз: особенно действен родильный амулет, если муж бесплодной сам, один на один, молодую мамонтиху убьет и принесет своей жене кость для амулета и заговоренное сердце как снадобье. Говорят, средство верное, только мало кто решается на такую охоту. А и решится - не всякому позволят: мужчин мало. И он решил: ?Попробую еще это! Если не поможет - возьму вторую жену!?

Старикам не все сказал, только разрешение на одинокую охоту попросил. Уж с кем говорили они и о чем, Ай-мик не знает, а только через день сказали ему: ?Иди, если хочешь!? И спутников дали...)

- Ата, ты знаешь, - его голос был ровным, спокойным, - мне никакая другая не нужна. Только ты. Будут у нас дети. Амулет поможет. Ну а если нет... посмотрим.

2

С бивнем на плече - своим малым даром - Аймик шел к жилищу колдуна. Кивал встречным охотникам, сдержанно поклонился своей старшей матери Койре, сидящей у входа в отцовское жилище и растирающей на песчаниковой плите какие-то коренья. Та ответила на поклон, и на губах зазмеилась улыбка. Торжествующая улыбка! (Или ему уже невесть что мерещится?)

Может быть, может быть... Ему и во взглядах охотников чудится что-то... нехорошее. Словно его рассматривают. То ли с жалостью, то ли с насмешкой...

(Не думай об этом, не чуди. Ничего особенного не происходит вокруг. Вообще ничего не происходит; все как прежде... Нет, прав отец, и Ата права. Надо взять вторую жену, - глядишь, перестанут смотреть как на чужого. И к Ате переменятся, быть может...)

Полуземлянка колдуна. Вкопанные черепа мамонта у входа, волчьи черепа на палках. Но за пологом - голоса; колдун не один. Придется подождать.

...Вот уж чего он никак не ожидал. Из жилища колдуна вышли отец и два брата. И вновь что-то не то почудилось Аймику в односложных ответах на его приветствие. Отец едва кивнул своему младшему, во взгляде Оймиро-на явно угадывалось сочувствие, а вот Пейяган поприветствовал своего брата материнской улыбкой. Такой же, как и Койра.

Все трое удалились не сказав ни слова, кроме необходимых приветствий. Аймик смотрел вслед своим родственникам, словно позабыв, зачем он сам пришел сюда. Низкий, густой голос вывел его из задумчивости:

- Что привело к моему обиталищу Аймика, молодого сына одного из славнейших охотников детей Тигрольва, сына того, чье прозвище Сильный?

Аймик вздрогнул и оглянулся. Массивная фигура колдуна заполняла собою весь вход. Молодой охотник, как подобает простому просителю, опустился на колени и, положив к ногам колдуна свой малый дар, принялся сбивчиво излагать просьбу.

Колдун слушал стоя неподвижно, как камень. Сам не присел и гостю сесть не предложил. Лицо его, бесстрастное, с резкими чертами, подчеркнутыми раскраской, казалось высеченным из камня. Все как тогда, в детстве; даже церемониальная одежда. Но теперь Аймик Чужак видел многое, чего не замечал Нагу Волчонок. Старческие морщины видел, и под глазами складки; их даже раскраска не скрывает. А взгляд бесцветных глаз... не такой уж он и страшный, каким казался тогда, много лет назад. И верхняя губа как-то жалко подрагивает... Но ответные слова колдуна падают твердо. Непреклонно.

- Почему молодой охотник нарушает обычаи своего Рода? Сыновья Тигрольва исстари берут в жены дочерей Ледяной Лисицы и отдают им взамен своих сестер.

- Великий колдун! Но на дочерей Волка запрета нет. И отец говорил мне... говорил своему сыну...

- Молчи! Да, Сильный не возражал против дочери Волка. Но его сын взял безвестную! Кто знает, кто такие Серые Совы? Такой выбор неугоден нашим духам, вот они и покарали вас бесплодием! А ты даже от второй жены отказываешься... да еще хочешь повесить на шею безвестной чужачке родильный амулет, принадлежащий лишь дочерям Тигрольва и Ледяной Лисицы!

- Но... Я просил об этом! И мне было дано позволение! Разве оно было дано без согласия великого колдуна детей Тигрольва?

Колдун вздохнул и нетерпеливо пожевал губами:

- Такую охоту дозволяют не люди - духи. И не тебе спрашивать, почему они так решили!

Аймик опустил глаза. Выходит, все напрасно? Помолчав, колдун продолжил свою речь:

- Твой отец и братья приходили просить за тебя. Они хотят тебе помочь. А ты - словно чужой и для них, и для всех твоих сородичей!

Аймик тяжело вздохнул:

- Великий колдун! Поверь, я не хочу быть чужим. Я стараюсь... Кто может сказать, что младший сын Сильного - плохой охотник?

- Не в этом дело! Ты должен стать своим для своих. Кроме законов есть еще и обычаи; нарушать их негоже. Ты обижаешь самых близких: своих сородичей! Изменись, и духи помогут тебе.

- Я готов взять вторую жену... если так надо, - с трудом вымолвил Аймик, - но только пусть духи помогут Ате. Она такая хорошая, хоть и не дочь Ледяной Лисицы. Ведь я же добыл бивни и сердце! Для нее добыл!

Колдун вновь пошевелил губами, словно что-то пережевывая:

- Хорошо, что ты согласился наконец-то взять жену, угодную нашим духам. Я приму твой малый дар и передам духам твою просьбу. Но если ты хочешь, чтобы тебе помогли, слушайся беспрекословно!

- Я готов.

- Ты должен вернуться в свой дом. Сегодня бесплодная дочь Серой Совы не должна касаться ни бивня, ни сердца мамонтихи. Иных запретов для вас нет. А завтра к тебе придет твой брат Оймирон и ты пойдешь с ним на охоту. Если хочешь, чтобы тебе помогли.

Аймик понял: слова сказаны, нужно уходить. Но когда он, закончив слова благодарности и прощания, уже собрался вставать, колдун поднял ладонь:

- Скажи, Аймик, сын Сильного, прозванный Чужаком... те странные сны тебе еще снятся? Он удивленно помотал головой:

- Нет. Давно уже нет. Я и забыл о них.

Колдун удовлетворенно кивнул, жестом отпуская своего гостя.

3

Охота оказалась удачной. Когда братья взяли олений след, Аймик забыл о тревогах и горестях. Брат, конечно, в охоте дока, но и он не промах. И ему было радостно распутывать тропу их будущей добычи: вот здесь кустарник щипал, у сосны долго чесал бок, да что-то его спугнуло... Нет, не спугнуло, на встречу спешил.

...А вот и сами они впереди. Красавцы, ничего не скажешь. Гона еще нет, самцы держатся в стороне от самок, и охотиться сейчас положено на них, рогачей.

Оймирон показал знаками: ?В обход от кустарника, по ложку, и на бросок мвталки?. Все так, но он, Аймик, хочет показать, на что способен лук в умелых руках. Оймирон недоволен, это видно по нему, но почему-то не возражает.

...Кустарник. С такого расстояния, через ложок, даже самая сильная, самая умелая рука дротик не метнет. Их не услышат даже чуткие оленьи уши: мешает ветер. Но Аймик, натягивая тетиву, невольно сдерживает дыхание. Теперь - стрела. ОН САМ - СТРЕЛА!.. Колотится сердце: ?Не подведи, родной, моими руками согнутый, берестой оплетенный?. Ветер отклонит вправо... Так! А которого из двоих?.. Решено!

Гудит тетива и... Удар! Удача! Воистину, сами духи-покровители направили его стрелу! С победным криком, не разбирая дороги, Аймик мчится туда, где бьется смертельно раненный олень.

Они разделывают добычу кремневыми ножами, помогая себе длинными узкими лопаточками, изготовленными из ребер мамонта. Солнце жарит вовсю, и гнус тут как тут: слетелся на запах крови и человеческого пота. Отмахиваться бесполезно.

- Что, припекло? - усмехается в бороду Оймирон. - Давай-ка я дымокур сооружу, все будет полегче.

Действительно, с дымокуром дело заспорилось. Старший брат знает, как надо: такие травы подмешал, что дым хотя и пощипывает глаза, а запах приятный, какой-то пряный.

Работают молча, но Аймик чувствует: Оймирон заговорит, обязательно заговорит о чем-то важном. Да и ему самому есть что сказать брату.

- Металкой ты плохо владеешь. Хуже Мосластого, должно быть.

Аймик вздрогнул от неожиданности и обиды. Он-то ждал похвалы своему выстрелу! И Оймирон угадал его мысли:

- Твой выстрел хорош! Хорош, да оружие не наше. Даже у Ледяных Лисиц лук не в такой уж чести; тоже металку предпочитают. Забыл, что мы говорим? Лук - оружие труса! А ты словно и не сыном Тигрольва, а сыном Волка от духов вернулся. Вот и прозвали тебя... так, что и называть не хочется. Да ведь прозвище - не палый лист: рукой не отлепишь! А ты еще и обижаешься: сородичей своих так и зовешь по именам. Даже меня, даже нашего Шатало, родных твоих братьев. Словно не знаешь, что так и беду на человека легко накликать.

(Да что он такое говорит! При чем тут какая-то обида?)

- Ойми... Ох, прости, Крепыш! Да я же вовсе не от обиды. Просто...

Сказал и осекся. Что - ?просто?? Просто привык к тому, что у детей Тигрольва не принято. И брат догадался - закивал с печальной усмешкой:

- Вот-вот. Просто дети Волка зовут друг друга по именам, не по кличкам, так?

- И у них всяко бывает, - буркнул Аймик, не желая сдаваться.

- Всяко, да не по-нашему! Все они - черные колдуны, вот и не страшатся злым духам свои имена открывать. Зачем скрывать от своих? Мы-то давно это знаем, потому и не хотим ссор с черными колдунами. Не воевать же с ними. У нас и мужчин для этого мало, а почему? Вс„ они. Черная порча! - Оймирон (КРЕПЫШ!) тяжело вздохнул и продолжил: - Но и дружба их нам ни к чему! И оружие их колдовское. Вишь, как оно бьет! А только никто из наших со злыми духами не якшается. Если же кто попробует, смерть!

Аймик не знал, что и думать. Старший брат говорил убедительно, очень убедительно. И все же...

- Постой, Крепыш! А меня-то зачем тогда к ним послали? И почему не забрали раньше? Я же и к Посвящению меньше племянников готовился из-за этого!

- Зачем послали? Да тебя же их злые духи своим хотели сделать! Через тебя на наших сородичей порчу наводили; или ты забыл. Все она... - Оймирона передернуло от ненависти. - Тебя должны были убить как черного колдуна, да отец стариков упросил, колдуна нашего долго умолял. Наш-то колдун - не злой, не черный! Посмотрел он на тебя тогда, духов, что тобой овладели, увидел. Долго с ними боролся, у-у-у как долго! Но одолел. Только они условие поставили: ?Пусть-де мальчишка нас назад отнесет. К нашим. Там мы от него совсем отстанем!? Так оно и вышло. Да только не совсем так.

Аймик не пытался возражать. Слушал.

- Спрашиваешь: почему раньше тебя не забрали? Приходили за тобой. К сроку. Да ты был... почти мертвый. Не жилец. Их колдун сказал: ?Ему не жить!? - да мы и сами видели. Вот и ушли ни с чем. А он хитрый! Выходить тебя выходил, да только заодно и порчу навел! Новую порчу... Не понимаешь?

Оймирон смотрел строго, в самые глаза: - Вижу: не понимаешь. Девку они тебе подложили! Невесть откуда пришедшую! Пустопорожнюю!

- Оймирон! Не надо...

- Нет уж! До конца дослушай, а там как знаешь... Сами-то они ею брезговали; небось никто из сыновей Волка или как их там... Рыжей Лисицы в жены ее взять не пожелал. Тебе подложили! А через нее и тебя чужим для нас делают! Чужаком для сородичей твоих.

Аймик, стиснув зубы, молча работал над шкурой. В душе билось: ?Как же теперь Ата?? И еще одно, самое страшное: ?Что, если это - правда?!? Старший брат уже заканчивал свою речь: - ...Колдун сказал: мамонтиха тебя не стоптала, жизнь свою тебе отдала, - значит, духи к тебе благосклонны. Помогут и с этой... твоей... А вторую жену возьмешь - совсем хорошо будет... (?Помогут?? Значит, с Атой все будет хорошо?) Вот и последние наставления:

- ...Помни, братишка: Род - самое главное. Сородичи - они и едой поделятся, и защитят, и бабу найдут, и в беде помогут. Только они! И сейчас готовы тебе помочь... если ты и вправду наш. А прозвище твое... Оно хоть и не лист, да само отпасть может! Ты изменишься, и сородичи будут иначе кликать тебя.

Работу закончили молча. Аймик так ничего и не ответил. А что отвечать? Неужто он и впрямь чужак своему Роду? Нет, конечно! И вторую жену возьмет, если уж это так им важно. Главное - Ате помочь согласились. Значит, расскажут, как амулет вырезать из бивня - вторую себя сделать. Потом колдун вдохнет в амулет новую душу, и... все будет хорошо! И нет ему никакого дела до детей Волка. ?Черные колдуны?? Ну и пусть их себе. Он-то - сын Тигрольва! И его жена родит нового сына Тигрольва, обязательно родит, да еще и не одного.

Сейчас он воистину любил сородичей. Как хорошо, что его на охоту отправили! Ведь пока родильный амулет не готов, мужчина даже говорить со своей женой не должен, не то чтобы коснуться ее. Вот вернется он с охоты, а у Аты на шее - вторая Ата, и он должен будет всю свою мужскую силу добавить...

Аймик тихонько рассмеялся. Что-что, а уж к этому он готов.

Когда возвращались, у него не было никаких дурных предчувствий.

4

Почему у его жилища такая толпа? Что-то случилось? С Атой? Сбросив с плеча голову оленя, Аймик, не обращая внимания на крики старшего брата, побежал к дому. - Что...

Полог откинулся, и появился Мосластый. Не замечая Аймика, ухмыльнулся:

- А она ничего! Только уж больно худа...

Аймика схватили сразу несколько мужских рук; вырвали копье. Ничего не соображая, он бился, пытаясь вырваться; кажется, что-то кричал... Тщетно.

- ПРЕКРАТИ! - Колдун. Трясет своими жирными щеками: - Духи повелели твоим сородичам очистить пришлую. Очистившись, она сможет рожать. Или будет изгнана из общины. Ступай и передай ей повеление духов. А завтра ты пойдешь с отцом в общину детей Ледяной Лисицы за настоящей женой. Твой отец уже сговорился, осталось принести Жениховский Дар...

Кажется, он продолжал что-то болтать, но Аймик уже не слышал. Он обводил взглядом лица мужчин. Сородичей. Некоторые отводили глаза, другие словно говорили: ?Ну что, Чужак, - съел? Так тебе и надо!? Мосластый, встретившись взглядом с Аймиком, осклабился и подмигнул своему дяде. Пейяган, его отец, шутливо дернул сынка за ухо.

- СТУПАЙ ЖЕ!

Руки разжались. Лук... Его руками сделанный... Переломленный пополам, он валяется у ног. Кто-то (кажется, отец) протягивает отнятое копье. В спину звучит голос Оймирона: - Брат! Твоя доля...

Не коснувшись ни оружия, ни добычи, ни на кого больше не глядя, Аймик делает первый шаг ко входу в свое оскверненное жилище.

Глава 5

?Я НЕ ВЕРНУСЬ!?

1

Он сидел на истоптанной шкуре подле дымящегося очага. Как вошел в жилище, так и опустился на пол: ноги вдруг отказали. Ни на свою, мужскую половину не прошел, ни туда. Она лежала ничком, обхватив голову руками. Не взглянула; даже не пошевелилась... Жива ли?

?За Ату не бойся; ев никто не посмеет обидеть!.. Я-то ее и пальцем не трону; а если кто другой...?

Аймик до крови закусил руку от отчаяния и бессильной злобы. Почему, ну почему он не внял совету Армера?

Снаружи за пологом слышались голоса. Кажется, старики что-то выговаривали Пейягану. За сына? А он оправдывался, должно быть; долетела фраза: ?...А что такого сказал Мосластый?? Все равно!

Аймик огляделся. Это жилище он строил долго, с любовью. Для семьи. И для детей, сколько бы их ни было. Он радовался, что его дом просторнее других... Его дом? Нет, уже нет. Чужой. Оскверненный.

...Как они посмели? Нет, как они посмели; по какому закону?! ?Кроме законов есть еще и обычаи...? Но разве он нарушил хоть один обычай? Разве он осмелился бы отказать гостю, посетившему его жилище? Нет, Ата легла бы с ним на гостевую лежанку, ибо таков обычай! Но это! ...Что же теперь делать? Так и оставаться жить здесь - с этим? Среди ?своих??!

Снаружи за шкурами шорох и тихий смех. И вдруг - громогласный хор детских голосов:

Эй, Чужак-нерожак,

Ты не знаешь чем и как?

Хохот и поспешный топот ног...

...Аймик смотрел на опорный столб. Там на специальном сучке висел лук со спущенной тетивой. Тот самый - Разящий. Подарок Йорра. Счастье, что не с ним пошел охотиться, а с тем, что сам смастерил. Не жалко... Главное - Дар друга остался... Не самое ли время? Натянуть тетиву, выйти и...

(Пальцы выпрямляются. Хлопок, и стрела уходит вперед со зловещим свистом, и он видит, как его бывший брат, Пейяган, падает замертво, пораженный точным ударом под левую лопатку! Мститель выпускает подряд еще две стрелы - и еще два трупа!.. А вот он на сосне... стрела уходит в небо, чтобы спуститься по дуге туда, куда ей надлежит... Удар! Первым падает этот старый лис, из-за которого... Ну что, помогло тебе твое колдовство?..)

Аймик помотал головой, разгоняя невесть откуда взявшиеся видения. Чепуха все это, - сколько стрел он успеет выпустить? Одну, две? И что потом будет с Атой? ...А чей-то голос не кричал даже - РЕВЕЛ: ?Трус! Ты не мужчина, нет! Мужчины мстят! Трус! Трус! Трус!..?

...Не оторвать взгляда от Разящего. И видения - одно соблазнительней другого...

И вновь - песенка за стеной из шкур:

Эй, Чужак-нерожак,

Мы покажем чем и как!

На этот раз послышались сердитые мужские голоса; звуки оплеух. И визгливый плач.

?ТРУС!? Аймик стиснул кулаки.

?Да заткнись ты!.. Кто бы ты ни был!? - Он даже не понял, вслух или про себя выдохнул эти слов-а. Но стало полегче: дразнящий голос утих. И вернулось главное: АТА!

...В самом деле, что с ней будет? После того, что уже случилось?

Он понимал, что должен подойти к Ате. Посмотреть. Помочь. И сказать... ЧТО? Душили отчаяние, бессилие и все нарастающая злоба... в том числе и на нее самое.

Аймик уставился на гаснущее пламя очага. Угли мерцали, переливались, наполняясь каким-то странным цветом. В воздухе заплясали красно-желтые точки. И пришел запах...

(В голове мелькнуло: ?Прелые листья в разгаре лета?! И вспомнилось...)

...тот самый запах. Казалось, прочно забытый. Потом окружающее исчезло и начался странный сон.

Он знает, что очень сильно... обидел... ее; она в белом наряде невесты (но платье разорвано, и на нем кровавые пятна), и все же...

...и все же улыбается ему оттуда, с Небесной Тропы. Ветреный день; она рядом, но сердце в тоске, а ветер все сильнее, и это уже не просто ветер - вьющийся черный столб, и его руки, и ноги, и тело словно стиснуты ремнями, а столб охватывает ее и...

...Это не просто высокие холмы; они из камня, хотя внизу высокий лес (как кустарник, как трава!), а вершины голы, и белы, и сияют! И кто-то зовет его - оттуда...

И снова призыв. Из тьмы. Возникает голубое сияние, и в нем - ОНА...

...звери, проходящие сквозь камень и остающиеся на камне...

...и многое другое, чему нет названия.

2

Мир вернулся на свое место, и Аймик понял, что лежит у очага в своем жилище. Уже стемнело: в этот раз духи долго не отпускали его (если это и впрямь духи), и много смутного было в том, что они явили. Непонятного. Или он просто не смог все донести до этого Мира.

Аймик заметил у входа мешок; прежде его здесь не было. Даже не раскрывая, догадался: его охотничья доля; Оймирон оставил. Ну что ж. Пригодится. Теперь не было ни отчаяния, ни бессилия... даже злоба как будто уменьшилась. Теперь он знал, что должен делать. Но только... Кажется, пошевелилась Ата. Великие духи, только бы... Он подошел. Взял трогательную, безвольную руку... (Жива!)

...и произнес первое слово с тех пор, как вернулся с охоты:

- Ата!

Она не ответила. Даже попыталась освободить свою руку, но Аймик крепко держал ее, слегка поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони.

- Ата, нужно собираться. Скоро ночь. Как только совсем стемнеет и все угомонятся, мы уйдем отсюда.

Она резко повернула к нему заплаканное, изможденное лицо. И в ее глазах не ужас был и не боль - недоумение.

- Как... уйдем? Ведь это... ты сам... Он ничего не понимал:

- Что - ?сам??

Она молчала, вглядываясь в лицо мужа, словно впервые его видела. Потом заговорила:

- Они... пришли; сказали, что ваши духи разгневаны. Что я... нечиста. Что ты... ты просил... ты решил взять настоящую жену, а меня... меня после всего... вторую... или...

Ата зашлась слезами, вжавшись лицом в его колени. Аймик тихо гладил ее голову. То, что он чувствовал сейчас... Нет, это не злоба. Во всяком случае, не бессильная злоба.

- Кто сказал тебе такое?

- Пейяган. Он... вошел... первый...

- Хорошо. Успокойся. Нам нужно собираться.

Рыдания стихли быстро. Слезы были выплаканы за день. Осторожно поддерживая жену за плечи, Аймик помог ей сесть. Теперь Ата сама взяла его руку в свои ладони:

- Нет, муж мой, нет. Твои сородичи... Пойми: они правы! Это твой Род; тебе нужна жена, которой ваши духи не закроют чрева, которая будет рожать. А я... если тебе нужно... останусь. Но лучше...

Дальше он не стал слушать:

- Перестань. ?Твои сородичи!? Да, я просил их о помощи. Я убил мамонтиху ради родильного амулета, с их дозволения. И они обещали помочь. И вот - помогли... Больше сородичей у меня нет! Я сказал: мы уйдем вместе!

- Куда? Нам некуда идти. К детям Волка я не вернусь ни за что! После всего... А мои сородичи... Где они, кто знает? Нам некуда идти, муж мой!

- Мы пойдем совсем в другую сторону. На юг.

- На юг? - непонимающе переспросила Ата. - Но ведь там...

- Там - чужие. Да нам-то с тобой теперь все равно! У нас своих нет; мы оба - безродные. Вот и будем жить сами. Подальше ото всех. И потом... - Аймик задумался. Стоит ли говорить об этом?.. - И потом, где-то там Земля Истоков, где обитают Первопредки и самые могучие духи. Как знать, а вдруг мы доберемся до нее?..

Он говорил тихо, почти в самое ухо жены, обнимая ее за плечи, и чувствовал, что Ата уже поддается, уже не возражает, только слушает. Конечно, было бы проще приказать, как и положено: ?Женщина, я сказал! Собирай вещи!? Но так положено сыновьям Тигрольва. А он отныне - не их!

Снаружи послышались шаги, и Аймик почувствовал, как под его рукой вздрогнули и напряглись худые плечи. Знакомый голос негромко произнес:

- Аймик, охотник! Твой брат Оймирон у входа! (Надо же! Даже по имени назвал себя - не по кличке.) Он сжал зубы, чувствуя, что в груди появился тяжелый, раскаленный булыжник. Висящий на опорном столбе подарок Йорра манил, притягивал... И снова откуда-то из самой глубины его ?я? поднималось то тяжелое, осклизлое и злобное, что утром призывало его пустить в дело свой лук... НЕТ!.. На первый гостевой оклик хозяин может и промолчать. Но на второй обязан ответить, хотя бы отказом... Вот только хватит ли у него сил, чтобы сдержаться?..

За пологом послышался кашель и удаляющиеся шаги. Аймик облегченно перевел дыхание.

Собирались без спешки: взять нужно было все необходимое, все, без чего не обойтись в долгом пути, и ничего лишнего, ибо путь их воистину долог и не будет на нем гостеприимных стойбищ, дружеских угощений и бесед... Разве что когда-нибудь потом, в неизвестной дали.

Ата увязывала одежду, одеяла, рукодельные принадлежности, еду. Поклажа большая, тяжелая и ляжет на ее плечи, хрупкие, но выносливые: руки мужчины должны быть свободны, а уж на такой тропе тем более.

Аймик занимался оружием. Копья, тяжелое и легкое; Два костяных кинжала; колчан со стрелами. Хорошо, что на днях изготовил изрядный запас; будто знал, что пригодится. В заплечник легли кремневые и костяные инструменты по дереву и кости, для разделывания убитого зверя, а еще - запас кремня и хороших бивневых пластин. Этого надолго не хватит, но хотя бы на первый случай, - кто знает, как оно будет дальше? Два мотка тонких, но прочных кожаных ремней тоже легли в заплечник. Сухожилия для тетивы - в напоясный мешок-карман. И особо, в белый замшевый мешочек, - одно из самых ценных снадобий Армера. В его действенности он уже успел убедиться, и не раз...

Аймик бережно, обеими руками, взял самое дорогое: лук. Тот самый: Каболт - Разящий. Осматривая его, шептал хорошие слова. Просил не подвести своего хозяина. Своего друга.

В последний раз поели у своего очага. Не досыта: набитое брюхо - не для дальней тропы. Напоследок Аймик высыпал на ладонь немного порошка из заветного белого мешочка. Протянул Ате: - Слизни половину.

Остаток слизнул сам; запили водой. Теперь их долго не сморит усталость, а ноги будут легки и сильны.

...Вот и все. Прошептав прощальные слова, Аймик загасил очаг. Приоткрыл полог, прислушался, с наслаждением вдыхая ночную прохладу. Стойбище спало. И вдруг - он даже вздрогнул - где-то совсем рядом послышался неурочный плач горлицы. (С чего бы это?)

Но пусть ее плачет, - путь открыт! Через мгновение он и Ата бесшумно выскользнули из своего жилища и, не потревожив спящих, скрылись в безлунной ночи.

3

В это утро стойбище детей Тигрольва гудело, словно растревоженное гнездо лесных ос. Собственно, шумели взрослые мужчины-охотники, толпившиеся в центре, в ожидании стариков и колдуна. Новость, принесенная ребятней (под утро они-таки решили проверить втайне от взрослых, чем теперь занимается Чужак-нерожак со своей Сукой?), казалась невероятной, ошеломляющей. Издревле считалось: две самых страшных кары - смерть и изгнание из Рода; неизвестно, что хуже! И чтобы добровольно...

- К Волкам подались, куда же еще! - говорили одни. - Чужак он и есть Чужак; там его испортили, туда он и подался. Теперь жди беды!

Такое предположение действительно не радовало. ?Помощь?, оказанная Аймику его сородичами - да еще без его ведома и согласия, - была воистину невиданной и неслыханной; это понимали все. И если он, вместо того чтобы смириться и молчать, решил уйти в тот Род, что дал ему некогда приют, а потом и жену; если дети Волка обо всем узнают, - война неизбежна! А с детьми Волка лучше не воевать, это тоже хорошо известно.

- Да успокойтесь вы! - говорили другие. - Смотрите: след-то идет не туда! Они просто ушли - и все! В другие земли ушли. Ну и оставим их в покое; все равно им не выжить одним.

- В чужие земли, как же, - презрительно сплюнул Пейяган. - Да это же детская уловка - переложить след! Вернуть их надо, пока до Волков не добрались и беды не наделали!

Появились трое старейшин: Тот-в-ком-Дух-Войны, Тот-в-ком-Дух-Мира и Тот-в-ком-Дух-Охоты. И четвертый: колдун. Шум утих; охотники образовали полукруг, в центре которого, на куске мамонтовой шкуры, подле шеста, увенчанного черепом тигрольва, разместились старейшины их Рода.

Сегодня главой Совета был Тот-в-ком-Дух-Войны, еще совсем не старый, хотя и с проседью, сухопарый мужчина, неулыбчивый и немногословный. Умный, хладнокровный, безжалостный, когда это нужно Роду, милосердный, если это выгодно.

Тот-в-ком-Дух-Войны хорошо понимал величину опасности, нависшей над Родом детей Тигролъва (а заодно, пожалуй, и над Родом детей Ледяной Аисицы). Ему было досадно. Он решительно противился такому ?очищению? этой приблудной. Повесили бы амулет на шею - и дело с концом! ?Нельзя?? А кто же предлагает повесить подлинный амулет? В него же колдун должен душу вдохнуть; без этого он и не амулет вовсе; простая костяшка! Главное другое; главное - молодой охотник настоящую жену взять согласился; из Ледяных Лисиц! А эта... Родит - хорошо, не родит... Глядишь - с новой женой охотник и сам бы понял, что к чему. А если уж девчонка так всем глаза мозолит, не так нужно было бы это делать. Не так!

Тот-в-ком-Дух-Войны не только думал - говорил все это на том предыдущем Совете, подобающими словами, разумеется. Но тогда главным был не он, а этот выживший из ума старик - Тот-в-ком-Дух-Мира. Да и Пейяган заявил, что брат его все знает и ничуть не против; уйти только хочет на это время. Знает? Ну и ладно.

Наделали глупостей, а теперь придется за них расплачиваться. Но сейчас глава Совета, глава всего их Рода - он.

Тот-в-ком-Дух-Войны начал сразу, без лишних слов. Время слишком дорого; у беглецов была целая ночь.

- Пейяган! Ты говорил, что твой младший брат все знает и со всем согласен. Так почему же он ушел?

Пейяган вздрогнул. Он знал, очень хорошо знал, что этот его не любит и что он опасен. Прежде, когда во главе Рода стояли другие старики, - не очень, но теперь - очень и очень опасен!

- Великий вождь! Наш отец и мы, старшие братья Аймика, пришли к нашему могучему колдуну с просьбой помочь нашему младшему брату. Могучий колдун сказал: ?Ваш младший брат добыл мамонтиху; духи благосклонны к нему! Но может ли родильный амулет нашего Рода принадлежать чужачке?? Могучий колдун сказал, что помощь должна быть иной... Потом Пейяган вновь приходил к могучему колдуну, и могучий колдун сказал: ?Твой брат был у меня. Он просит помощи Рода. Он уйдет на охоту?. Пейяган подумал, что его брат Аймик все знает и со всем согласен... Быть может, чужачка вновь навела на него порчу?

- Что скажет могучий колдун детей Тигрольва?

Тучный старик задумчиво пожевал губами. Он и вправду сказал Пейягану только самое главное: его младший брат раскаивается и хочет стать подлинным сыном Тигрольва. Негоже ему, колдуну, слишком долго разглагольствовать с простыми охотниками! Но как быть теперь? Как сказать, что не духи предложили такое очищение чужачки?..

- Колдун говорил с молодым охотником. Молодой охотник выказал покорность. Колдун принял его дар и обещал помочь. Дети Тигрольва знают о черном колдовстве. Та, что околдовала молодого охотника, принадлежит неведомому Роду. Колдун детей Тигрольва сказал все!

(Все ясно! Так оно было на самом деле или нет - уже не важно.)

Между тем вмешался Тот-в-ком-Дух-Мира:

- Так почему же могучий колдун не предотвратил черное колдовство? Почему наши духи не защитили молодого охотника?

Колдун уже собирался отвечать своему старому сопернику, но тут из толпы охотников послышался чей-то голос:

- Ха! ?Колдовство!? Да если бы я услышал про одну из своих жен то, что ляпнул этот пащенок нашего Выворотня, - я и сам бы ушел.

Поднялся шум. Люди говорили, перебивая друг друга, каждый свое. Тот-в-ком-Дух-Войны не вмешивался в перебранку. Он уже принял решение и теперь лишь проверял снова и снова: все ли так? Нет ли упущений?

(Беглецы не должны добраться до детей Волка! Ни теперь, ни потом! Они должны умереть, для Рода это самое лучшее... Да и для них самих. Но только...)

Тот-в-ком-Дух-Войны поднял обе руки, обрывая разгоревшуюся склоку:

- Сыновья Тигрольва! Один из нас покинул свой Род в обиде на своих братьев. Его нужно вернуть назад.

(Утро, а уже припекает...)

- Посланные за нашим собратом должны сказать ему: ?Возвращайся! Никто не хочет тебе зла, никто больше не коснется твоей жены! То, что было сделано, было сделано ради нашего Рода и ради вас обоих. Теперь наши духи раскроют чрево твоей жены и пошлют детей, если ты и впредь будешь соблюдать законы и обычаи великого Рода детей Тигрольва! Возвращайся, твои братья тебя ждут!? Посланные должны убедить нашего собрата вернуться вместе со своей женой, ибо... - он обвел взглядом внимательные, настороженные лица охотников, - ибо ни один из них не должен уйти к детям Волка!

Тот-в-ком-Дух-Войны помолчал, давая возможность каждому осмыслить услышанное.

- Чтобы лучше убедить Аймика, за ним пойдет его старший брат Пейяган вместе со своим сыном Аромом, прозванным Мосластым. Пусть сын Пейягана повинится за свои неосторожные слова. Третьим же...

(Кто? А... Самое лучшее: он оставался дольше всех, и девчонка особенно визжала... И драться умеет; не слабак.)

- ...пойдет молодой Кайгюр, прозванный Двужильным. Я сказал.

Вперед вырвался Оймирон:

- Великий вождь! Позволь мне пойти вместо Пейягана! Я уговорю нашего брата...

Тот-в-ком-Дух-Войны холодно посмотрел на дурака, всерьез возомнившего, что его младший брат должен вернуться живым, и повторил:

- Я сказал!

Мужчины волновались, спорили, а женщины занимались своими будничными делами. Вот только почему-то дела в это утро делались исключительно за пределами жилищ. В таких местах, откуда все видно. А кое-кому и слышно.

Койра и Силута разбирали старые запасы зерен и орехов, отделяли гнилье, а хорошие решили истолочь на лепешки. Пора, скоро новый сбор.

Койра беспокойно поглядывала в сторону мужчин; бормотала как бы про себя: ?Не к добру! Ох, не к добру! Для всех старается, да ему же и беда!? Силута молчала.

...Но вот вроде бы все закончилось. Койра встрепенулась. К ним быстрым шагом приближались двое. Пейя-ган и его сын. Веселые.

- Хей, мать! - на ходу заговорил Пейяган. - Все хорошо! Нас за беглецами послали; сказали - вернуть их надо. А Мосластый еще и повиниться должен! Повинишься, Мосластый? - спросил он, дернув сына за ухо.

- Еще как! - расхохотался тот. Силута тщательно разминала орехи, не отрывая глаз от крошева на дне деревянной миски, постепенно превращающегося в тонкий порошок.

- Вас звал кто-нибудь?

Она подняла голову. Муж. Не просто насупленный, по обыкновению, - злой!

- Прости, отец! - смиренно проговорил Пейяган. - Мы ведь не к твоему очагу. Только с матерями проститься; нам ведь уходить надо...

- Ну и уходите! - бросил Сильный, скрываясь за входным пологом.

Пейяган проводил его насмешливым взглядом и вновь обернулся к Койре:

- Не горюй, старуха! Скоро вернемся! - И, наклонившись к самому ее уху, шепнул:- С головами!

4

Ата устала. Она старалась изо всех сил, но к полудню, когда они достигли моста через Быстрянку, совсем недавно наведенного сыновьями Тигрольва, выдохлась окончательно, едва не падала. - Отдохнем.

Следовало спешить. Конечно, за ними могли и не посылать никого, они же не преступники, в конце концов, но Аймик почему-то был уверен: погоня будет. Быть может, потому, что он уже несколько раз ощущал с утра, как древко лука еле заметно подрагивало в его руке.

Они перекусили и теперь просто сидели на берегу узкой неглубокой речки, опустив в воду босые разгоряченные ноги. Аймик подумал было: а не попытаться ли сбить здесь след? Пройти подальше вверх по течению и перебраться вплавь? Но, взглянув на жену, оставил эту мысль. Для нее это только лишние муки, к тому же зряшные: они провозятся невесть сколько, а для следопыта распутать такую простую хитрость ничего не стоит.

Следовало спешить, но именно поэтому Аймик уже несколько раз останавливал Ату, порывавшуюся обуться и продолжить путь. Пусть отдохнет как следует. До сих пор он сам нес часть поклажи, невзирая на протесты жены (?Мужчине не положено!?). Положено не положено, но он мог себе позволить это, пока был уверен: безопасно! И самый быстрый ходок их не успеет настигнуть. Но теперь, после того как они перейдут Быстрянку, весь груз ляжет на плечи измученной Аты.

Небесный Олень уже начал свой бег вниз по лазурному склону, на который он взбирался всю первую половину дня, когда Аймик оказал наконец: - Пора!

Погоня встала на след без всякого труда. Конечно, Пейяган - лучший следопыт Рода, его никакими ухищрениями не проведешь, но тут и мальчишка бы не ошибся. Вначале думалось: уловка! Намеренно кажут тропу, чтобы резко ее сбить в подходящем месте! Но время шло, а след оставался по-прежнему четким. Сын хмыкнул:

- Этак мы их еще засветло перехватим! Что скажешь, Двужильный?

Тот коротко хохотнул в ответ.

- А что, - не унимался Мосластый, - мы ведь их не сразу... Да, отец? Вначале поуговариваем. Она ничего баба, только уж больно худа...

- И голосиста, - вставил Двужильный. - Вопит, а чего уж тут вопить?

- Прекратите! - оборвал Пейяган. - На следу о добыче не болтают!

К переправе через Быстрянку подошли, когда день еще был в разгаре. Обнаружив, что и здесь не было никаких попыток сбить след, Мосластый расхохотался:

- Так мы еще и вернуться успеем!

А Двужильный ни с того ни с сего произнес:

- След не переложен, тропа прямая. Не к детям Волка - на юг. Может, вернемся прямо отсюда? Что нам они? Уходят, ну и пусть себе уходят.

Если Пейяган и колебался, это длилось не дольше мгновения:

- Помнишь, что наказал Тот-в-ком-Дух-Войны? Вперед!

Этот холм с двумя большими валунами наверху Аймик знал очень хорошо, хотя и бывал здесь нечасто. ?Двуглазый Холм?, одно из Священных мест Рода детей Тигрольва, Холм, на вершине которого стояли порожденные им Люди-Камни. Он не слишком высок, но с вершины открывался хороший обзор, особенно на север, где склон был круче. Аймик остановился у его подножия и задумался. Идти дальше? Еще светло, но много ли они пройдут дотемна? И вообще, далеко ли смогут уйти? Погоня уже близка, он чувствовал это всем своим существом; лук все чаще вздрагивал в его руке, словно спрашивал хозяина: ?Не пора ли?? Если они продолжат свой путь на юг, там дальше пойдет низина, овраги, перелески, - места малознакомые и очень удобные для преследователей, но не для беглецов.

Нет! Он встретит их здесь. В их Священном месте. Аймик внимательно осмотрел окрестности. Справа, с запада, поле, поросшее высокой травой, кустарником и карликовыми березками; отсюда оно кажется ровным, но на самом деле там есть и западины, и неглубокие, затянутые овражки. Слева, с востока, мелкий нечастый ельник. Сейчас они пойдут дальше, вдоль этого ельника, как если бы решили продолжить свой путь, а на самом деле, обогнув холм, взберутся на его вершину по южному склону. Преследователи, целый день шедшие по прямому следу, подвоха не заподозрят... и станут удобной мишенью! Наверху он сказал Ате:

- Лежи, отдыхай, только не поднимайся, чтобы не заметили. Будем ждать.

Прилег на теплую траву и, прижавшись щекой к нагретой поверхности Камня-Дедушки, стал всматриваться на север.

- Ты убьешь их?

Аймик ответил не сразу, хотя, казалось бы, ответ предрешен. После вчерашнего странного сна у него не проходило тревожное, мучительное чувство. Словно он, за всю свою жизнь ни разу до сих пор не убивавший никого из людей, - величайший злодей, чьи руки по локоть в крови сородичей... И сейчас, рядом с каменными Предками его бывших сородичей, это чувство усилилось. Каменные Бабушка и Дедушка словно что-то нашептывали, от чего-то предостерегали... Но и обещали защиту.

- Не знаю... Нет, если только буду уверен, что они уйдут и оставят нас в покое.

Вдали показались три черных точки... Легки на помине!

Аймик подвинул колчан и, натягивая тетиву, прошептал:

- Разящий! Не подведи твоего хозяина и друга! Спаси нас!

Небесный Олень уже понемногу готовился к спуску с дневных пастбищ в Нижний Мир, когда погоня подошла к Двуглазому Холму. След шел вдоль ельника по подножию левого склона. Совсем свежий след. Пейяган знаком подозвал сына:

- Эй, Мосластый, что скажешь?

Молодой охотник посмотрел сверху, потом опустился на колени, понюхал. Прищурившись, глянул на заходящее солнце:

- Один скок Небесного Оленя, не больше.

- Правильно! Мы возьмем их в низине. Все будет просто.

Усмехнувшись, Пейяган кивнул на вершину холма и добавил:

- Лезть к Предкам он, конечно, не посмел. А вот если бы... - и осекся.

Из-за головы Дедушки словно выросла фигура охотника в плаще-накидке с капюшоном. Руки опущены; правая пуста - ни копья, ни металки. Левая рука сжимала лук. Солнце било ему почти в спину; лица не рассмотреть. Но Пейяган не сомневался в том, кто это такой. Он. Его младший брат.

И знакомый голос подтвердил это, хотя в нем появились новые, чуть насмешливые нотки:

- Кого ищут здесь Пейяган-следопыт и его храбрые спутники?

5

Пейяган сразу оценил положение: действовать металкой вверх, да еще против солнца... Хуже не придумать! Следовало отвлечь, приманить добычу.

- Брат! - заговорил он, не делая ни малейшей попытки перехватить копье из левой руки в правую и пустить в дело металку. - Брат, нас послали за тобой и твоей женой. Старики хотят, чтобы вы вернулись. Мы все, весь твой Род хочет того же.

Голос Пейягана звучал спокойно, дружелюбно. Больше всего боялся он сейчас не Аймика - своего сына боялся и того, второго... как его?.. Какой-нибудь дурацкой выходки. К счастью, они молчали, ошеломленные нежданным появлением беглеца.

- Я не вернусь! - Аймик отвечал твердо; его голос, казалось, обрел какую-то упругость. - Если вы и в самом деле пришли с миром, с миром и уходите. И передайте старикам: я не вернусь!

- Аймик, послушай. - Пейяган старался говорить как можно убедительнее и мягче; его голос тоже звучал иначе, чем обычно. - Ты обязательно должен вернуться! Так все решили: и вождь, и колдун, и старики. То, что было сделано... было сделано для вас же самих! Вот увидишь: теперь духи будут к вам благосклонны и никто не посмеет... Аймик, послушай! Мой сын молод и глуп, и он готов перед тобой повиниться!

- Я не вернусь. Вам лучше уйти!

(Что же делать? Как его выманить из-за этого треклятого валуна? Пригрозить, быть может?)

- Аймик! Мы не можем уйти без тебя, никак не можем! Подумай сам: нас трое, а ты один. Неужели мы должны вести тебя силой? Мы этого не хотим, ты уж поверь...

Впоследствии Пейяган думал, и не раз: быть может, все бы обошлось и ему бы удалось убедить мальчишку спуститься вниз? Трудно сказать; иногда казалось, что так бы оно и было, иногда - нет; мальчишка оказался хитер не по летам... Так или иначе, но в тот момент все испортил его собственный сынок, у которого некстати прорезался голос. Мосластому все казалось просто: их трое, и они вооружены, а у Аймика и копья-то нет в руке! Если он и заметил лук, то не придал этому никакого значения: оружие труса у труса в руке, было бы о чем думать! И заговорил:

- Эй, Чужак, хватит дурить; давай спускайся к нам со своей бабой! Я повиниться хочу. Ей понравится!

Два дурака расхохотались, а у Пейягана упало сердце. Он понял, что все кончено и самое лучшее - рвануться всем троим наверх; быть может... Он не успел даже подать знак.

Аймик словно не расслышал оскорбления. Пейяган по-прежнему не видел его лица, скрытого капюшоном, но был уверен: младший брат пристально смотрит на него и только на него, словно они здесь один на один.

- Говоришь: вас трое?

Свистнуло слева и справа; стон и звук падающих тел... Скосив взгляд, Пейяган на краткий миг, врезавшийся в память на всю оставшуюся жизнь, увидел своего сына - еще живого, еще пятящегося на негнущихся ногах, но уже обреченного. Мосластый силился и словно не решался донести руки до горла, из которого торчала стрела с черным оперением, издавал булькающие звуки, а рот еще улыбался, несмотря на струящуюся по губам кровь, и в глазах были не страх и не боль, недоумение...

...Не разум - то неведомое, благодаря которому Пейяган стал всеми признанным, непревзойденным охотником-следопытом детей Тигрольва, заставило его тело метнуться в густую траву, обозначить звуком и движением ложный след и скрыто, так, что и былинка не шелохнулась, скользнуть влево, к ельнику.

Аймик не хотел убивать. До последнего момента верил: все обойдется, преследователи уйдут и оставят их в покое. И когда с Пейяганом говорил, все еще надеялся на благополучный исход. И лишь услышав слова Мосластого, понял: все ложь! Перед ним не брат и племянник, не сородичи - убийцы.

Дальше все произошло само собой, помимо его воли. Две стрелы, одна за другой... Аймик и не подозревал, что может стрелять с такой скоростью! И как было когда-то с коршуном, он сам, слившись с наконечниками, холодно пробил сердце того, к кому не испытывал ни вражды, ни жалости, и впился в ненавистное горло другого... ...А третий исчез.

6

Да, следопыт исчез, и ничто - ни шорох, ни шевеление трав - не отмечало его путь. Вон безжизненное тело одного, рухнувшее на том самом месте, где настигла его стрела. Вон дергается в последних предсмертных судорогах второй. А Пейяган? Аймик не сомневался: он хочет подобраться к ним сзади, со стороны пологого склона, на бросок металки, и тогда...

Вовремя пущенная стрела не даст метнуть дротик. Но откуда подберется враг? Густой предзакатный свет выделял каждую веточку, каждую травинку... и все же ничто не выдавало пути врага. Пейяган словно юркнул в мышиную норку... или растворился в этом сиянии.

Аймик понимал, что не сможет наблюдать за обеими сторонами сразу. Следовало избрать для себя одно, самое верное направление, а второе поручить Ате. На всякий случай.

Если бы это был не Пейяган, а его сын, все было бы ясно: ельник! Там проще укрыться, проще остаться незамеченным... до того самого момента, когда придется его

покинуть и приблизиться на бросок металки. Да, Мосластый избрал бы этот путь. Но Пейяган... Следопыт, который, конечно же, оценивает и местность, и врага совсем не так, как это бы сделал вчерашний мальчишка... Скорее всего, он будет подбираться именно с западной, открытой стороны, в расчете на то, что Аймик станет следить за ельником.

Для колебаний не было времени. Коснувшись плеча жены, Аймик указал ей на восток, а сам, по-прежнему прижимаясь щекой к валуну, принялся вглядываться в разнотравье и кустарники западного поля, стараясь уловить малейшее движение, легчайший шорох в этой обманчиво мирной тишине.

Уже очутившись в ельнике, Пейяган удивился: почему? Почему он, опытный следопыт, избрал мальчишескую тропу? Но удивление длилось недолго: Пейяган привык доверять неведомому, тому, что вело его независимо от разума и воли. Оно не подводило прежде, не подвело и в этот раз. Осторожно взглянув на опустевшую вершину холма, он убедился в этом. Отсюда виднелся только кончик капюшона, но и этого было достаточно, чтобы понять: мальчишка смотрит туда, куда ему и нужно смотреть: в поле. Вот и хорошо, пусть высматривает тропу следопыта там, где ее нет! А следопыт тем временем спокойно, по ельнику обогнет этот холм, подберется на бросок металки, и... Нет, его дорогой братец умрет не сразу, ох не сразу! Жаль, что он не видел, как умирала его мать! Ничего, увидит еще: он, Пейяган, не только расскажет - покажет, во всех деталях покажет, на этой... приблудной! А потом... Но тут произошло непредвиденное...

Поле не выдавало врага. Шевельнувшиеся травы заставили дрогнуть сердце, но это была лишь лисица, отправившаяся куда-то по своим делам. Там, вдалеке... Нет, не то, снова не то! Прочь от холма и скачками; это длинноухий улепетывает... Подбиралась тревога. И тоска. Неужели... Аймик горячо зашептал, прижимаясь губами к теплой, словно живой поверхности валуна:

- Дедушка! Дедушка! Разве я виноват в том, что случилось? Они хотели убивать, не я!

...Не там, откуда он ждал, - с противоположной стороны послышался стрекочущий звук, значение которого нельзя не понять. И в тот же миг Ата затеребила его, указывая на свою сторону...

...Проклятая птица! Она уселась на верхушку елки прямо над ним, задрала вверх свой длинный черный хвост, повертела башкой туда-сюда и разразилась стрекотом, созывая товарок:

- Сюда-сюда-сюда! Беда-беда-беда! Сюда-сюда-сюда! Беда-беда-беда!

У-у-у, проклятущая! Сколько раз она вот так выдавала добычу ему, Пейягану, а теперь - его самого! Он погрозил длиннохвостой предательнице кулаком, и в ответ, с удвоенной силой, с явной насмешкой:

- Сюда-сюда-сюда! Беда-беда-беда! Сюда-сюда-сюда! Беда-беда-беда!

Выхода нет. Он все равно продолжит свой путь, обогнет холм, подберется к пологому склону, и если увидит, что мальчишка разобрался в сорочьей перекличке, - что ж, будет ждать темноты. Ночи сейчас темные, безлунные. Увидим, поможет ли тебе твой лук.

Аймик радовался недолго. Конечно, теперь путь врага ясен, - спасибо Дедушке, пославшему длиннохвостых! Но ясно и другое: поняв, что его выследили, Пейяган будет ждать ночи, чтобы напасть в темноте. Лук не выручит, а состязаться с ним в силе и ловкости, да еще в ночном бою, - дело безнадежное. Не менее безнадежно - попытаться самому выследить Пейягана: нечего и думать о том, чтобы подкрасться к следопыту. Его и Ату может спасти только одно: если их враг еще засветло покинет ельник и подставит себя под удар стрелы.

Аймик горько усмехнулся. Выйдет и подставит себя под удар, как же! Скорее пущенная наугад стрела найдет цель, чем такое случится... Может, и в самом деле попробовать? Другого-то выхода все равно нет.

Он откинул мешавший капюшон, и... Какая-то мысль, неоформившаяся, неясная, но несомненно несущая надежду...

ДА! Это опасно, очень опасно, это может подставить Ату под удар. Но это - единственная надежда на спасение! Иначе оба они обречены.

Лежа, так, чтобы его действия не заметил враг, Аймик принялся развязывать свой плащ и стаскивать через голову рубаху. Затем шепотом, в самое ухо объяснил Ате, что она должна делать.

Длиннохвостым надоело преследовать Пейягана, когда он уже почти обогнул холм. Улетели, а что толку? Теперь все равно нужно дожидаться темноты. Так глупо получилось. Такая оплошка! И не по его вине, а все равно досадно - сил нет.

Он лежал на сухой земле, покрытой редким слоем хвои. Сорвал зубами одинокую травинку, торчавшую перед самым носом, пожевал... Все же не мешает подползти поближе к краю ельника и посмотреть, что там, на холме, делается? Опасно, конечно: под стрелу бы себя не подставить. Но проклятые стрекотуньи улетели, а двигаться скрытно он умеет. Да и тень...

Добравшись до места, откуда видна вершина, Пейяган едва не засмеялся от нежданной радости. Вот уж воистину олух, сосунок! Лежит себе за валуном и на пустое поле любуется, зайцев считает. А сорок-то и прохлопал, чурбан безмозглый! И подставил себя как нельзя лучше. А баба где?.. А! За валун положил, с той стороны; вон край одежды... Ишь ты, заботится, бережет!

Пейяган ликовал. И почему он решил, что мальчишка по сорочьему крику распознает его тропу? Он же неумеха! Его же и не учил никто толком; до Посвящения и времени не было: от Волков-то привели совсем поздно!.. Эх, дурак, дурак, с кем тягаться вздумал? Нет, ты умрешь не сразу; ты у меня до самого рассвета поживешь!

Приподнявшись на локте, Пейяган взял в правую руку металку и дротик. Сейчас он точным ударом раздробит мальчишке левое плечо - и лук уже не страшен. А ответного дротика он не боится: Аймик и здоровый-то мечет их хуже некуда.

Легко вскочив на ноги, Пейяган с победным криком взмахнул рукой, сжимающей металку и дротик, и...

...Ему показалось, что кто-то невидимый со всей силы ударил его по правому плечу. Пальцы разжались, и оружие упало на траву к ногам. Плечо горит, в нем пульсирует нарастающая боль, и словно огонь течет по руке, и что-то щекочет нос... Оперение стрелы, глубоко вошедшей в его тело. И совсем не оттуда, не с вершины, а из травы у подножия холма поднимается он, проклятый! Полуголый, с луком наготове.

7

- Пейяган! - Голос победителя слегка дрожал. - Я предлагал вам уйти с миром. Ты не послушал, и вот двое из вас уже мертвы, а ты, знаменитый следопыт, в руках своего брата... которого пытался убить.

- Хватит болтать! - превозмогая боль, процедил Пейяган. - Стреляй!

Но Аймик опустил лук:

- Нет. Не буду. Уходи к своим и скажи: Аймик, опозоренный бывшими сородичами, порывает с Родом, но мести не ищет. Он не хотел ничьей смерти. Но если будет послана новая погоня, назад не вернется никто! А ведь у детей Тигрольва (он усмехнулся) не так много мужчин.

(А! Так ты не хочешь меня убивать? Ну тогда еще не все потеряно!)

Пейяган, как бы поддерживая правую руку, скользнул левой рукой к рукояти костяного кинжала:

- Сделанное - сделано, и не будем больше об этом. Но если ты хочешь, чтобы я вернулся и передал твои слова, - помоги! Видишь, я кровью истекаю!

Аймик усмехнулся:

- Ты все считаешь меня дураком, братец? Мне нет дела до того, изойдешь ты кровью или нет. Ты охотник, помогай себе сам. Или ложись рядом со своим сыном и умирай, мне все равно... Эй, Ата!

Та, кого Пейяган принял за своего брата, уже была на ногах и с некоторым беспокойством наблюдала за происходящим.

- Собирай вещи. Мы уходим.

Ата достала из-за валуна свернутые шкуры, перебросила за спину оба заплечника, хотела прихватить еще что-то...

- Не торопись. Успеем.

Она сложила вещи к ногам Аймика и, восторженно глядя в его лицо, прошептала:

- Муж мой!

Хотела обнять, но, обернувшись на врага (совсем рядом! Ранен, но опасен), поспешно отступила и побежала вверх по склону за остальными вещами и копьями мужа.

Пейяган смотрел на их сборы в бессильной злобе. Он проиграл, проиграл окончательно, и... лучше бы его и впрямь убили! Казалось, эта проклятая парочка не обращает на него никакого внимания, но он чувствовал, что Аймик улавливает малейший его жест. Неосторожное движение, и... Так, может, и в самом деле попытаться? Была не была...

Нет! Жить все же хотелось, несмотря ни на что. Кровь текла; уже начала кружиться голова. Следовало заняться раной... если он и впрямь не хочет истечь кровью.

Стиснув зубы, Пейяган резким движением обломил стрелу. Кровь потекла сильнее; ему пришлось отдышаться, прежде чем вырвать из раны обломок с окровавленным наконечником... Кажется, задета кость, но это потом. Сейчас главное - остановить этот живой ручей. Опустившись на траву и помогая зубами, он принялся левой рукой накладывать ременной жгут. Мальчишка и девчонка его больше не интересовали; пусть уходят... если так оно все обернулось. Подальше и навсегда, - авось там, в чужих землях, их настигнет возмездие. Жаль только, он, Пейяган, этого не увидит, даже не узнает...

Следовало подумать о другом: о мертвых, один из которых - его сын. Пейяган знал толк в ранах и ничуть не тешил себя ложными надеждами. Мертвы. Оба. И как же теперь быть? Сын Тигрольва, оставшийся в живых, не может бросить тело своего собрата на растерзание зверям, на поругание врагам - это Закон! Он, однорукий, должен либо приготовить для них временную могилу, чтобы вернуться потом сюда с сородичами, либо каким-то образом дотащить оба тела до стойбища... Почти на дневной переход.

В закатных лучах оба тела казались сплошь покрытыми кровавой дымкой, оранжево-багровый свет отражался в мертвых глазах. Сгустки настоящей крови чернели на горле, на рубахах. Этот... Двужильный умер мгновенно: стрела пробила сердце. Сыну пришлось помучиться. Было видно: он даже успел понять, что умирает...

Сверху послышалось негромкое пение. Не вставая с колен, Пейяган обернулся. Аймик на вершине Двуглазого холма кропил своей кровью Священные Камни - Бабушку и Дедушку. Благодарственная жертва... Что ж ему есть за что благодарить Предков!

Странная и страшная мысль осенила Пейягана: выходит, Предки не только от него отвернулись - от всего Рода детей Тигрольва, пославшего погоню! И ради кого? Ради мальчишки, который добровольно разорвал родственные связи, и какой-то приблудной, никому не ведомой девчонки. Но почему? И что же теперь будет с ними со всеми?

Пейяган покачал головой. Это дело колдуна. А у него, охотника, иные заботы: что делать ему, однорукому, с двумя мертвыми сородичами?

Принеся положенную жертву, Аймик в последний раз посмотрел на коленопреклоненного брата, склонившегося над телом своего сына и машинально потирающего безвольную правую руку. Что-то похожее на жалость шевельнулось в его душе. Но ни поддаваться этому чувству, ни размышлять о нем охотник не стал. Во всем виноват сам Пейяган. Он, Аймик, не хотел ничьей крови.

Аймик спустил тетиву, давая отдых натруженному телу своего верного друга, прошептал ему: ?Благодарю тебя, Разящий! Ты нас спас!? - и стал спускаться к жене, поджидавшей его у южного склона.

Так начались земные странствия Аймика, сына Тигролъва, добровольно ставшего Безродным.

Часть 2

ЗЕМНЫЕ ТРОПЫ

Глава 6

К ДОБРУ ИЛИ К ХУДУ?

1

Аймик открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно, стараясь успокоить бьющееся сердце, с наслаждением вдыхая запах сухой хвои. Серый свет пробивался сквозь щели (а кровлей-то пора заняться: скоро начнутся дожди). На плече - теплое дыхание Аты. Она что-то пробормотала и снова ушла в сон...

Все хорошо. Он снова здесь, в своем Мире. Он вырвался из очередного странного сна!.. Но о чем духи говорили ему в этот раз?.. Не сразу, еще немного... Он должен подождать, пока сердце успокоится окончательно.

...А стоит ли вспоминать? Зачем? Кто зовет его туда, к этим огромным каменным холмам со сверкающими вершинами? Для чего?..

Ата, не просыпаясь, обняла за шею своей горячей рукой; забормотала что-то нежное... Вот это ему и нужно. Только это - и ничего больше!..

Аймик выбрался наружу, чувствуя себя вялым: странные сны не приносят отдыха. Да и утро было не по-летнему промозглым, неприветливым. Впрочем, лето на исходе, хотя здесь, в этих краях, оно длится, пожалуй, чуть подольше. Или это только кажется?

?Там?... Как давно это было? Аймик подошел к сосне, за которой приютился их шалаш. С одной ее стороны кора была срезана и на обнаженной поверхности сделаны зарубки, короткие и длинные, с поперечными черточками и без. Времена года, циклы Небесной Охотницы. Первую самую нижнюю зарубку он сделал, когда они остановились здесь, чтобы перезимовать, и с тех пор... Уже второе лето на исходе. Это место недаром полюбилось Ате, да и ему самому полюбилось: узкий мысок, с трех сторон прикрытый поросшими сосняком пригорками, а с четвертой, западной, стороны выходящий в речную долину. Речка не велика и не мала: поуже, чем их Большая Рыба, но пошире Быстрянки. К их жилищу трудно подобраться незамеченным, да и подбираться-то некому: стойбищ в окрестностях нет. Разве что бродячие охотники случайно наткнутся или откочевывающая на новые места община. Но зимой можно и этого не опасаться, а летом они всегда настороже. Впрочем, за все время, что здесь прожили, людей видели только дважды, да и то на другом берегу, далеко.

Да. Потому-то и прижились они здесь, что от людей далеко. Аймик помнил, как старательно обходили они с Атой охотничьи тропы, дымки чужих стойбищ. Даже когда давно уже позади остались свои земли, на которых нужно было опасаться мести сородичей или духов-покровителей, а то и тех и других. Впрочем, погони больше не было... Интересно, сумел ли Пейяган добраться до стойбища, передал ли старикам слова Аймика?..

Чужие земли... Для изгоев - не важно, добровольных, нет ли, - все земли чужие, все враждебные. Чужаков не любит никто; убить чужака, лишенного помощи и защиты сородичей, не преступление; это так же естественно, как убить ядовитого ползуна, забравшегося на твою лежанку. Найти же у чужих защиту и кров, прижиться у них почти невозможно... Нет, конечно, всякое бывает, но всерьез рассчитывать на такую удачу нельзя. Вот почему Аймик и Ата с первых же дней своего ухода всеми силами избегали людей. Порвавший связи с Родом обрекает себя на одиночество... или на гибель от чужих рук.

С первой зимовкой им не повезло: сам того не ведая, Аймик выбрал место вблизи от охотничьей тропы. Тогда их спасло чудо: вовремя замеченный след, резко свернувший назад, к стойбищу, и буран, укрывший их собственные следы. Да еще то, что эти чужие охотники, живущие

в странных, непривычно больших домах, похожих на заснеженные холмики (Аймик видел эти сооружения издали и, несмотря на острые глаза, не мог понять, как же они построены?), уходят так далеко от своих стойбищ. Аймик понял по следам: охотников было двое, и они не решились, а может, не могли напасть на чужаков без одобрения своих сородичей. Явились ли они вновь с подкреплением, нет ли, какой была бы встреча, - ничего этого ни Аймик, ни Ата не знали: вьюга заметала их следы. Вот только большую часть припаса пришлось оставить в спешке. Так что зима оказалась для них голодной. И второе лето прошло в кочевье. Так же хоронились от людей, пересекали реки. Одна, широкая, текущая прямо на юг, особенно привлекла Аймика: связать бы стволы или долбленку смастерить да и плыть по ней! Но долбленку в одиночку смастерить очень трудно, да и на плот нужно время и силы. А тут еще оказалось: вокруг охотничьи тропы. Много. Разных. Тут уж ясное дело: о задержке и думать нечего, лишь бы ноги унести побыстрее и подальше. Ночью переправились на бревне и к западу свернули. Трудно пришлось: в людные места попали! Как только ни петляли, куда ни сворачивали... Второе зимовье было тревожным, но не таким голодным, как первое: никто их не обнаружил, весь запас удалось сохранить.

А на третье лето нашли вот это место. Нашли - и прижились. Вроде бы и не так далеко от обжитых долин, а людей поблизости нет. Ничейная земля.

И дичи здесь много, почти непуганой. Понятно, на мамонтов Аймик и не пытался охотиться: вдвоем облаву не устроишь. Да и зачем им мамонт, вдвоем-то? Есть олени, есть лошади; длинноухих - сколько угодно. И птицу добыть можно. Вот с рыбой хуже: не получается у Аймика мокрая охота. Зато грибов, ягод, кореньев и трав - в изобилии; это уж Ата знает, что брать, когда и как.

(Правда - что скрывать?- временами мучительно хотелось отведать мамонтового хобота с черемшой! От одного воспоминания о его сочном и остром привкусе рот слюной наполняется...)

- Аймик! Иди, все готово.

Обычно за утренней едой они обсуждали предстоящий день. Аймик и Ата с самого начала своего пути, не сговариваясь, молча решили: не расставаться! Никогда. Страшно представить: вот он приходит с охоты, приносит добычу. ?Эй, Ата!.. Ата, ты где? АТА!!? А в ответ - тишина... Вот почему в первый же раз, отправляясь на промысел, он сказал жене: ?Идем вместе!? Так оно и повелось - вместе. И на охоту, и на сборы.

Он подучил жену кое-каким приемам: и как след брать, показывал, и как дротик метать. С дротиком у нее неплохо получалось: не далеко, но метко. Да и с луком. Хоть и не могла натянуть тетиву до конца, стрела уходила в цель. Аймик и оружие для нее сделал - по росту и по силе.

Такое женщине не полагается? Да, быть может, - у бывших сородичей. Но здесь они одиноки. Им нельзя разлучаться, и, раз их только двое, жене лучше уметь обращаться с оружием.

Их - двое, ребенка так и нет. Теперь оно и к лучшему: что за жизнь была бы у изначально безродного?

Сегодня им предстояла не охота: запасы мяса есть, и свежего, и вяленого, и копченого. Сегодня будет день сбора. В основном грибы, и потом Ата хочет к реке спуститься, за раковинами. Она говорила, но разговор не клеился: в это утро Аймик был рассеян и молчалив.

- Муж мой! Ты не выспался? Тебе комары спать не дали?

Аймик смущенно улыбнулся:

- Комары не комары, а почему ты спрашиваешь? Она засмеялась:

- Или ты еще не проснулся? - И, посерьезнев, спросила: - Да здоров ли ты?

Теперь усмехнулся Аймик:

- Здоров, здоров! Сейчас по холодку пройдемся, я и совсем проснусь!

2

Они шли по уже хорошо знакомым, исхоженным за эти три лета местам. День оставался серым, сырым, неприветливым, но грибной аромат щекотал ноздри и добыча была обильной.

Ата очень любила эту, как она ее называла, ?бабскую охоту?. Ловко орудуя своим копьецом, первой умудрялась отыскать гриб, а то и целую семейку, там, где даже взгляд охотника не вдруг замечал добычу; шла какой-то ей одной ведомой, но несомненно счастливой тропой, снова и снова радостно вскрикивая: ?Ой, вот еще!.. Аймик, посмотри, прелесть какая!?

Аймик и в лучшие дни был не столь удачлив, а сегодня... Рассеянно поддакивая жене, расшевеливая копьем старый валежник, время от времени нагибаясь (чаще впустую), он думал о своем. И ему очень не хотелось, чтобы Ата узнала его мысли.

Странные сны. Они вернулись именно здесь, в этом уютном местечке, которое они уже стали считать своей землей, своим домом... Нет, конечно, на их изгнаннической тропе подобные сны случались и прежде. Но редко, очень редко. И всегда - с пользой... Ну хотя бы в то зимнее утро, когда ему удалось вовремя заметить след тех двух охотников. Или осенью, когда странный сон пришел прямо среди бела дня и они обошли стороной логово и тропу тигрольва. Тут дело было не только в опасности: Аймик, даже порвав с сородичами, все же предпочитал жить в мире со своими тотемическими собратьями; уж они-то точно ни в чем не виноваты. Как и предки...

Были и другие, незначительные случаи. На переправах, на охотах. Не странные сны даже - скорее предчувствия, коим Аймик привык доверять. Но здесь... Здесь началось иное.

Когда? Кажется, с последней зимы... Быть может, даже раньше. Постепенно нарастало, от ночи к ночи; главным образом в предрассветные часы. Сейчас так часто, что он даже научился сдерживать крик, которым прежде пугал Ату; научился даже не подавать виду... Жену почему-то все это страшит сильнее, чем его самого.

Эти странные сны были иными. Отчасти похожими на тот... последний в их прежнем жилище... Только навязчивее, подробнее... Словно он и не Аймик вовсе, а кто-то иной... Или - и Аймик, и иной! Да и мир был в этих снах Другим, похожим и не похожим на этот, привычный. Очнувшись (?вернувшись? - мысленно говорил Аймик), он, в отличие от тех странных снов, что предвещали, не помнил никаких подробностей. Но знал твердо: тот мир знаком тому... - Аймику?- не хуже, чем этот - ему самому, вернувшемуся. И там, в самой глуби, скрывалось, поджидало нечто неимоверно страшное... некто, быть может? И было ощущение громадной, неизбывной вины...

Еще было другое. Зов. Откуда-то оттуда... с белых слепящих вершин... Чей зов? Духов? Предков? Аймик не был уверен в этом; он помнил, что вся душа тосковала и рвалась навстречу этому зову, как если бы... Вот только его ли душа?

Он снова и снова вспоминал слова Армера: ?Не ты, а они говорят с тобой. По своей воле?. Помнится, он тогда спросил: ?Но зачем? И кто они такие?? - и Армер ответил, только очень невнятно: ?Могучие, это я знаю точно. А зачем? Их пути - не наши пути; много ответов - ни одного ответа?.

?Могучие?... ?Свои пути?... Сколько раз, очнувшись, Аймик снова и снова молил этих Неведомых: ?Вы Могучие? Так оставьте нас, слабых! Дайте жить нам в мире и покое! Или скажите хотя бы: в чем вина Аймика перед Вами? Что должен я сделать, какую искупительную жертву принести?! Скажите, ничего не пожалею!?

Не было ответа. Только снова и снова странные сны, от которых не скрыться...

И не к кому обратиться за советом, за помощью.

Тогда он стал бороться: старался не вспоминать, а, напротив, забывать свои странные сны. Не думать о них, по крайней мере днем. В какой-то степени это помогало, особенно когда на помощь приходила Ата: после ее ласк наплывал обычный, целительный сон, разгоняющий наваждения.

Но сегодня... сегодня было что-то не так. Сам странный сон... Не поторопился ли Аймик? В нем было что-то... Предостережение, быть может? Нет, не совсем... Не вспомнить.

Только одно было ясно...

- Хей, смотри-ка! - Ата весело встряхнула доверху набитый заплечник. - А как мой храбрый муж?.. О-о, я вижу, ты так и не проснулся!

Аймик виновато развел руками:

- Грибы от меня прячутся! Так что давай-ка... Он отобрал у Аты наполненный мешок, перекинул его за плечи, а ей взамен протянул свой, почти пустой.

- Только так! Иначе мы дотемна не управимся!

(Как изменилась Ата за эти годы! Великие духи, как она изменилась! Красивая, смелая, сильная женщина, как не похожа она на ту девочку, что делила с ним кров в стойбище детей Тигрольва, - боязливую, настороженную, ежеминутно ждущую какого-то подвоха. Теперь Аймик понимал, сколь тщетными, сколь наивными были его надежды на то, что все образуется... Ата, первой заговаривающая с ним, мужчиной-охотником, Ата-насмешница, Ата-друг, - такой он любил ее еще больше, чем прежде. ?Так женщинам не положено?? Там, у его бывших сородичей, - не положено. А здесь их только двое, и они свободны и счастливы!)

Они шли сквозь редкую рощицу, и Ата ловко выискивала в траве, на которую уже легли первые палые листья, темно-красные грибы на толстых мясистых ножках. Аймик, взваливший на левое плечо уже заполненный мешок, о сборе не заботился. Привычно оглядываясь и прислушиваясь - нет ли опасности? - он продолжал думать все о том же. О сегодняшнем странном сне.

...Да, только одно было ясно, только одно прочно сохранилось: предчувствие того, что их одинокой жизни вдвоем, ставшей привычной и милой, подходит конец. Предчувствие? Нет, знание! Сегодня за завтраком он и молчал-то потому, что смотрел на их лежанку, на старый пень у входа, на распяленные на распорках шкуры так, словно в последний раз все это видит; словно вот-вот начнется что-то другое. Неизвестное и потому - пугающее.

Впрочем... (Он не мог вспомнить сон; сейчас об этом уже нечего и думать. Он пытался вслушаться в свои ощущения, связанные с этим сном.) Впрочем, похоже, что настоящей угрозы нет. Перемены грядут - не опасность. Но перемены серьезные.

Они отдыхали на поваленной бурей старой ели. Небесный олень почти не мог пробиться своими рогами сквозь плотные облака к земле. Но дождь по-настоящему так и не начался; дважды или трижды принимался было кропить землю и тут же стихал.

- Ну что, домой? - полувопросительно сказала Ата. - Надо успеть на реку, за ракушками. А уж потом я сама со всем разберусь.

Но Аймик молчал. Сводил и разводил пальцы рук...

- Знаешь, - сказал он наконец, - давай-ка пройдем еще немного. Вон - по косогору.

Ата удивилась, но ни возражать, ни расспрашивать не стала. Куда и зачем, понятно и без вопросов: оттуда открывается речная излучина. А почему нужно сейчас на нее любоваться, мужу виднее. Странный он сегодня. Видно, опять то самое.

По знаку Аймика они оставили мешки с грибами под корнями ели и дальше, к краю косогора пробирались осторожно, с оружием наготове. У Аты сердце дрогнуло от недоброго предчувствия, когда она увидела, что муж натягивает тетиву, - знак серьезной, настоящей опасности... А вокруг ничего не видно и не слышно... Кроме крика птиц там, в долине, у реки.

К краю подобрались ползком, как следопыты. Аймик, натянув капюшон, заполз под колючий кустарник, осторожно выглянул...

Ата оставалась сзади. Отсюда ей были хорошо различимы только подошвы его мокасин, и все равно она чувствовала, знала... там, куда он смотрит сейчас с таким вниманием, что и нога не шевельнется, что-то происходит. Что-то очень важное.

...Тонко, надсадно, насмешливо запищал комар. Отгоняя непрошеного гостя, Ата приподнялась и увидела всю распластанную фигуру мужа. Да, ошибиться невозможно: он сам сейчас - словно готовый к бою лук... Да что же там такое творится, что за напасть? Хотелось закричать от неведения... или хотя бы расплакаться. Ей казалось, прошла вечность, прежде чем ноги мужа зашевелились. Аймик выполз из-под колючек и, не вставая, подал знак:

?Ко мне! Обогнем, только будь осторожнее?.

И когда им обоим открылся вид на речную излучину, на пологий берег, усеянный речной галькой, кивнул и выдохнул:

- Вот оно!

Там на отмели шел бой. Неравный бой... Скорее убийство. Двое мужчин, по-видимому, совсем недавно переплыли реку в безнадежной попытке уйти от погони, которая уже выбиралась из воды. Пятеро хорошо вооруженных против двоих безоружных, выбившихся из сил и похоже, уже раненных. Они больше не пытались бежать, осознав, что это бесполезно, и судорожно осматривались вокруг в поисках хоть какого-то оружия. Один лихорадочно перебирал камни, второй вдруг бросился в сторону и подхватил кусок коряги.

(?Лучше, чем ничего, - подумал Аймик. - Изрядная дубина!?)

Кажется, и первый поднял одну или две гальки. (Не сыскать на этом галечнике увесистый булыжник!)

Теперь беглецы встали рядом и развернулись навстречу своим врагам, готовясь умереть, как подобает мужчинам. Преследователи, выйдя из воды, ввязываться в бой не спешили, несмотря на явное свое преимущество. С копьями наперевес, они образовали полукольцо и стали медленно приближаться к своим жертвам. До Аймика и Аты доносились усиленные рекой смешки и выкрики на чужом языке.

(?Муж мой, - молча молила Ата, - только не надо подвигов! Они все чужие и тебе и мне. А я для тебя разве чужая??)

Но Аймик и не собирался вмешиваться в чужие дела, хотя и держал оружие наготове. На всякий случай.

...Кольцо сжималось медленно, неуклонно. Окруженные готовились. Один поигрывал дубиной, делая ложные выпады, второй примеривал бросок.

...На какой-то миг все будто застыло, и вот... ...Камень полетел навстречу врагу, и умелой рукой был брошен этот камень: прямо в лоб! Один из преследователей зашатался и упал. И началось!..

Метнувший камень рванулся к упавшему, очевидно в надежде перехватить копье, но в его спину вонзилось два дротика, и он, не добежав, рухнул лицом вперед и, дернув несколько раз ногами, замер.

Тот, что с корягой, оказался проворнее: сделав вид, будто намеревается вступить в схватку сразу с двумя наступающими спереди, он внезапно развернулся и одним прыжком очутился лицом к лицу с одним из тех, кто только что сразил его соратника. Аймик едва не привскочил от восторга! Копье, крутясь, летит куда-то в сторону, а его незадачливый владелец замертво падает сокрушенный могучим ударом в висок...

...Дротик вонзился в бок!..

Боец-одиночка одним движением левой руки вырывает из тела дротик. Не обращая внимания на полученную рану, он надвигается на второго, не успевшего прийти на помощь своему товарищу, и, вращая дубиной, заставляет его попятиться...

(Но двое-то, двое других с копьями!.. Как хочется крикнуть, предупредить...)

В этом нет нужды. У Одиночки словно глаза на затылке. Внезапно отскочив в сторону, он сражает ближайшего, уже наставившего копье, ударом, пришедшимся то ли в живот, то ли в пах: скрючившись, тот покатился по галечнику; крик боли долетел до Аймика и Аты... Теперь врагов только двое, и они разобщены, они в панике, они бегут в разные стороны: один - назад, к воде, а второй... Прямиком к косогору, на котором притаились Аймик и Ата!

- Вот уж совсем некстати, - цедит Аймик сквозь зубы и поспешно вынимает стрелу. - Ничего не поделаешь, придется...

Но тут все вновь меняется. Одинокий, упиваясь своей победой, забыл об осторожности. Он погнался за своим врагом, пытающимся вернуться на другой берег, нисколько не обращая внимания на того, кто только что упал от его удара. Удар же, по-видимому, был не так силен, как требовалось, или упавший оказался слишком вынослив. Когда Одинокий, устремившись в погоню, подставил ему свою спину, поверженный враг, не выпустивший копья из рук, приподнялся на локте и с силой метнул оружие. Удар, пришедшийся под левую лопатку, швырнул наземь того, кто почти победил четверых.

Аймик и Ата молча наблюдали, как трое, вновь собравшись вместе, пинают поверженное тело. Вскоре к ним присоединился и четвертый - тот самый, которому в начале схватки досталось камнем в лоб. Судя по всему, ничего страшного с ним не случилось. Устав бить лежачего, они по очереди помочились на него...

(?Стрелы! Одну отсюда - навесом; потом выскочить, пока не опомнились... Даже если в воду кинутся, не уйдут!?)

Лук, словно живой, вздрагивал в его левой руке. (?Муж мой, - молча молила Ата, - не надо! Прошу тебя: НЕ НАДО!?)

...Затем тот, кто, по-видимому, был их главарем (тот самый, что в последний миг выиграл бой), подал какой-то знак. Трое пошли осматривать своего сородича, так ни разу и не пошевелившегося, а он сам вернулся к оскверненному телу Одинокого, присел, наклонился...

?Ухо отрезает?, - понял Аймик.

...И встал, пряча нечто в свой нагрудный мешочек.

То же самое повторилось и со вторым беглецом, убитым в самом начале схватки.

...Уходят! Аймик привстал, забыв, что, если кто-нибудь из уходящих оглянется, его могут заметить.

В самом деле: четверо уходили, унося пятого, по-видимому убитого наповал, и бросив на произвол судьбы тех двоих, кого они только что убили.

Аймик молча смотрел им вслед. Лук с натянутой тетивой лежал на траве.

- Ата! - заговорил он, когда те, переправившись на другой берег, даже не точками стали, исчезли. - Ата, пойдем посмотрим.

(?Муж мой, зачем??)

Но, не сказав ни слова, она покорно стала спускаться с косогора.

Подходили осторожно, след в след.

Разметав руки и ноги, мужчины лежали на окровавленном галечнике. Правые уши отрезаны. Тот, что камень швырнул, безбородый, совсем мальчишка, был мертв. И было ясно: били. Жестоко били...

Второй...

- Ата, он жив!

Темнолиций, чернобородый, похоже - ровесник Аймика, он был жив, несмотря на страшные раны; дышал со свистом, и розовые пузыри на губах...

Аймик опустился на колени... Не жилец, это ясно. Но как быть?

- Ата, помоги!

(Жилец не жилец - он, Аймик, сделает все, что может. Для того, кто дрался, как подобает мужчине.)

Он остановил кровь и теперь прикладывал к ранам снадобье Армера. Чернобородый ушел далеко, очень далеко. И теперь...

- Муж мой, что делать будем?

(Ответ ясен. И она знает не хуже, чем он.)

- Мертвого похороним. Негоже зверям оставлять.

Они рыли могилу палками, одна из которых была та самая коряга. Грунт мягкий, почти песок, и все же дело продвигалось не так быстро, как хотелось бы. Рыли на двоих: Аймик не сомневался в том, что к концу работы чернобородый тоже умрет. От таких ран без колдуна не оправиться.

...Вот и все - дело сделано. Усталые, они посидели вдвоем, не говоря ни слова. Наверху - лазурные просветы, и Небесный Олень рад-радехонек: пробился-таки своими рогами к земле!

- Ну, понесли!

Безбородый (мальчишка!) лег на дно могилы, словно на свою лежанку. Аймик согнул его ноги и руки как положено: лисенком. Теперь второй...

ОН ЖИВ!

Да, как ни странно, второй все еще был жив. И что же делать теперь?

- Муж мой! Мы ведь не знаем, кто они такие и почему... случилось то, что случилось!

Аймик задумался.

(Конечно, Ата права: эти двое могут оказаться кем угодно. Убийцами. Злыми колдунами, наводившими порчу на сородичей. Даже... даже нарушителями Закона Крови! ...Кем угодно, только не трусами; но вот это как раз не важно. Спасать преступника, даже храбреца (тем более храбреца), - это значит навлечь на себя не только гнев его сородичей, но и всех духов, покровительствующих их Роду! Только этого ему с Атой и не хватало. По-настоящему, и хоронить-то чужаков не следовало бы; хуже нет, чем в чужие дела вмешиваться... Но...)

Он вздохнул.

(Но что-то мешает ему согласиться с женой и принять правильное решение. Быть может, его утренний, прочно забытый странный сон? Или то, как дрался этот чернобородый... и как вели себя его враги? Или все это вместе?)

***

Аймик решительно встал. Что бы ни случилось, бросить этого незнакомца он не может... Да и все равно, он вот-вот умрет.

- Понесли наверх! Там что-нибудь придумаем.

Раненый лежал в глубоком забытьи. Красивый. Беззащитный.

Аймик и Ата сидели подле него. Отдыхали. В общем-то, дело ясное: если не бросили, не закопали живым, то...

- Как понесем? Далеко.

(Муж решил... И теперь будь что будет!)

- Подожди. Я сейчас.

Аймик вернулся с двумя срезанными елочками.

Мешки с грибами пристроили в ногах безжизненного тела, привязанного к стволам елок.

(?Не дотащить! - думал Аймик. - Живым ни за что не дотащить!? Ну что ж. Они похоронят молодца честь по чести, в своем жилище, перед тем как его покинуть. Теперь, дело ясное, уходить нужно! Иначе найдут, со дня на день... Не те, так эти...)

Неизвестно почему, он был уверен: враги чернобородого не его сородичи.

Однако вторую могилу рыть не пришлось. Раненый так и не пришел в себя, но и умирать не собирался: видимо, очень хотел жить.

Ата перебирала грибы, нанизывала их на жилки и развешивала в тени, а Аймик возился с раненым: вспоминал все, чему учил его Армер, обмывал раны травным отваром, прикладывал распаренные листья, перевязывал раны полосками тонкой кожи.

На какое-то мгновение раненый словно пришел в себя: открыл глаза и что-то пробормотал.

?Пить просит?, - догадался Аймик и поднес к его губам деревянную чашу с травником. После двух-трех судорожных глотков чернобородый вновь впал в забытье.

Неслышно подсела Ата, положила руку на плечо мужа:

- Ну и что теперь?

(?Что теперь?? Уходить нужно, и как можно скорее! Пока их не нашли. Но уходить - это значит бросить гостя на верную смерть. Это невозможно.)

***

- Будем выхаживать. Выживет - его счастье. Нет - похороним и будем уходить.

Темнело. Отсветы костра играли на запрокинутом лице чернобородого, и казалось, он спит здоровым сном и улыбается сквозь сон.

- Знаешь, - задумчиво проговорила Ата, - мне кажется, он выживет. Только к добру ли все это?

Глава 7

СПАСЕННЫЙ

1

- Каригу элм? Каригу элм-а? Чернобородый смотрел вполне осмысленно, и даже пытался приподняться.

- А-а, очнулся? Лежи-лежи! - Аймик, осторожно нажимая на могучие плечи своего гостя, заставил его лечь. - Пить хочешь? - показал он жестом.

Чернобородый улыбнулся и кивнул.

(?Хорошая у него улыбка, - думал Аймик, поднося к губам больного бурдючок с водой. - Надо же, выжил!?)

До самого последнего времени ни он, ни Ата не верили, что их нечаянный гость выкарабкается, но поражались его жизнелюбию, его стремлению выжить во что бы то ни стало. А это было ох как трудно. Страшная рана под левой лопаткой затянулась хорошо, зато вторая, в боку, воспалилась так, что Аймик уже решил: Черная Хонка подкралась. Нет, обошлось, но вместо Черной Красная Хонка заявилась и никак не хотела уходить в одиночку. А чернобородый все это время был где-то там - не здесь, не с ними. Сюда возвращался совсем ненадолго: хлебнет поднесенного Атой или Аймиком мясного отвара, травника, а то и свежей оленьей крови - и снова там. Может, это его и спасло: должно быть, у своих был, у предков; просил о помощи...

А времени прошло о-го-го сколько! Снег уже дважды ложился на землю; ложился и таял. В третий раз до весны ляжет; примета верная. Их так и не обнаружили - ни те, ни эти. Почему, Аймик не знал. Все это время они с Атой были настороже. Но люди в этих краях больше не появлялись. Никто.

Послышались долгожданные шаги, и, откинув полог, появилась Ата с вязанкой хвороста. Она долго убеждала Аймика, что ничего худого не случится, просто быть не может; она и отойдет-то всего на десяток шагов, не дальше; на голос отойдет и даже жилища из вида не потеряет... Аймик на уговоры не поддавался, но она улизнула-таки. Уж если Ата чего-то пожелает...

- Муж мой не слишком скучал? Видишь, я быстро, и ничего не случилось.

- Ты лучше посмотри!

Их гость, приподнявшись на локте, глядел на Ату. Внимательно, словно пытался что-то вспомнить. Затем вновь со слабым стоном опрокинулся навзничь.

- Выжил-таки! Теперь быстро поправится. Вот уж не думал...

- Жить хотел и выжил. - Ата равнодушно пожала плечами. - Он сильный, по всему видно.

- Хорошо, что сильный; значит, скоро встанет. Все думаю, кто первым доберется до нас: его сородичи или те...

- Не кликай лиха, - серьезно проговорила Ата, взяв мужа за руки и глядя ему прямо в глаза. - Не надо!

- Только ты не ходи больше одна. Даже за хворостом. Ничего с ним не будет, может и один побыть. К тому же...

- Хорошо, не буду, не буду!

Чернобородый вновь открыл глаза и вопросительно смотрел на них.

- Ну что ж, - сказал Аймик, - похоже, самое время познакомиться.

Они подошли вместе к краю лежанки.

- Аймик, - произнес он, указывая на себя, - Аймик. - И затем:- Ата.

Чернобородый понял. Тыча себе в грудь большим пальцем правой руки, он с видимым усилием разлепил спекшиеся губы и проговорил:

- Хайюрр. А'льм Хайюрр!

Аймик оказался прав: Хайюрр быстро шел на поправку. Слабый, он все чаще присаживался на своей постели, и Ата подкладывала ему под спину шкуры, чтобы было удобнее. Полусидя, изможденный, но все же красивый, он с неизменной полуулыбкой следил, как возится она по хозяйству, переводил взгляд на мужа и о чем-то спрашивал. Или говорил сам. Было заметно: он изо всех сил стремится к общению, невзирая на то, что их языки казались совершенно не схожими. Впрочем, тем интереснее были первые проблески понимания; для Аймика, во всяком случае. Вначале он стремился не утомлять выздоравливающего, но, видя его настойчивость, разохотился. Ата даже начала выговаривать Аймику: ?Да хватит тебе! Он уже с лица спал!?

Но похоже, Хайюрра болтовня почти не утомляла. А утомится, сразу даст понять: глаза прикроет и показывает, что хочет лечь, только такое случалось нечасто. И то сказать: он с удовольствием обучал Аймика своему языку, сам же, похоже, вовсе не стремился узнать чужой; запомнил только их имена да несколько слов: ?пить?, ?спать?, ?еда?...

Зато Аймик с легкостью овладевал новой речью. Он словно вернулся в детство, к тому великому удивлению: ?Надо же, люди, а говорят не по-людски!? И к горячему желанию узнать тайны этих непонятных звуков. Может быть, у Нагу Волчонка оно и быстрее получалось, но и сейчас он, Аймик-безродный, был, в общем-то, доволен своими успехами. Во всяком случае, Ата заметно отставала, хотя явно стремилась тоже выучиться языку гостя.

Прошло всего несколько дней, и Хайюрр уже пытался вставать, настойчиво изъявлял желание выйти наружу, на свежий воздух. Хозяева, как могли, старались уговорить его не торопиться. ?Лежать надо! Быть снова плохо! Потом. Скоро?. Чернобородый улыбался, порой откровенно смеялся речам своих хозяев, но подчинялся, хотя и с видимой неохотой. Вышел впервые, придерживаясь за плечо Аймика, когда все уже было бело и сверкало под рогами Небесного Оленя, и глаза слепило от сияния его лазурных пастбищ, и воздух был свеж и колок.

(?Ну и ручища! - думал Аймик, невольно пригибаясь под тяжелой дланью своего гостя. - Ну и силища! И это после таких ран и болезни!..?)

К этому времени они уже могли говорить о многом. Не только о простых вещах.

И они говорили о многом. Как-то так получилось, что Хайюрр больше расспрашивал, чем рассказывал:

- Аймик, Ата, кто вы? Как здесь?

Он объяснял, не надеясь, что гость все поймет. Впрочем, он всего и не говорил.

- Аймик муж, Ата жена. Хороший жена, но - нет детей! Люди говорят: ?Прогони Ата, другой возьми!? Как прогнать? Хороший жена! Аймик уйти. Вместе с Ата.

Если гость и не поверил, то не подал вида. Он мял в руке комок снега и задумчиво смотрел куда-то вдаль. Затем принялся обкатывать, наращивать комок. Обернулся к Аймику, показал здоровые, крепкие зубы:

- Давай снежный человек лепить, хорошо? Позовем Ату, поможет...

Аймик не знал, что это такое, но быстро понял: один ком, чем больше, тем лучше, на него второй, а там - третий. Ну и кто что придумает. Их снежный человек удался на славу: вместо носа - еловая шишка, вместо глаз - две сосновые, а волосы и борода - сухие прутики и еловые лапы. Их Ата пристраивала. Потом отошла в сторону, засмеялась, запрыгала, в ладоши захлопала.

- Хайюрр! Это Хайюрр! - кричала она, показывая на снежного человека. - Только у живого глаза не серые, а синие!

И Аймик тоже засмеялся, и Хайюрр... А потом он слепил из снега совсем маленький комок и... бросил им в Ату! У Аймика улыбка сползла с лица, и кто знает, чем бы дело кончилось, если бы не увидел: Ата ничуть не обиделась, а сама такой же комок слепила да в Хайюрра! Да прямо в его густую бороду! А тот только хохочет... Тут и Аймик догадался: сам стал лепить снежные комки и - то в Хайюрра, то в Ату!..

Когда все трое, веселые, облепленные снегом, уже собрались возвращаться в шалаш, к дневной трапезе, довольный Хайюрр сказал:

- Так мы, дети Сизой Горлицы, зиму встречаем! Хорошо встретим - и зима будет хороша!

Едва поднявшись на ноги, гость принялся им помогать. Ате по хозяйству: очаг разжечь, дичь разделать. К тому, что вдвоем на промысел уходят, удивления не выказывал, но и сам с ними на промысел не просился. Аймик сказал однажды:

- Хайюрр! Один остаешься; если враг, оружие здесь!

(Лук не оставил; только копья и металку.) Но гость усмехнулся и покачал головой:

- Не придут. Никто не придет: ни чужие, ни наши. Плохое это место; совсем плохое! Как живете?..

(Вот оно что! Вот почему людей здесь не было все эти годы. Аймик и раньше знал о местах, куда духи людей не пускают; они везде есть, на их земле тоже... Но почему? Ведь в таких местах и дня не выжить: духи прогонят! А они с Атой больше двух лет здесь прожили! И не подозревали ни о чем.)

Потом Хайюрр и сам с ними на охоту стал выходить. Петли показал на зайцев, ловкие; Аймик таких и не знал. Дело совсем на лад пошло. Ата стала дома оставаться.

(?Не бойся, муж мой, никто меня не тронет. А вам я только помеха?.)

Он и впрямь перестал за жену бояться. Быть может, и потому, что гость никакого беспокойства не выказывал. Одного только не понимал Аймик: как же так? Говорит - ?плохое место?, а сам и не тревожится вовсе. И уходить к своим, похоже, не собирается. Почему? До весны, что ли, остаться решил?

Однажды не выдержал, спросил напрямую:

- Хайюрр не боится духов?

Подумав, тот ответил:

- Духи вас любят, вижу. Иначе вам бы здесь не жить, а вы живете... никто столько не выдержит. Меня духи тоже не гонят... и к себе не взяли, хоть и могли. Значит, не страшно.

Ударили морозы. Крепкие; наружу выйти - даже глазам больно, а уж нос и губы заячьей шкуркой приходилось защищать. Реки, затянутой льдом, не различить, долина - сплошное синее марево, а над ним розовый шар висит. В такую погоду на охоту не пойдешь: бесполезно, да и ни к чему - запасов хватает. Только за хворостом да за водой к незамерзающему ключику.

У Аймика и Аты подходящая одежда была, а вот у их гостя нет. Пришлось ему эти дни из жилища носа не казать да в медвежью шкуру кутаться. Впрочем, и хозяева нечасто выходили за дверной полог. Короткий день незаметно перетекал в вечер; время проходило за едой, дремой и разговорами.

В первый раз узнав, что Ата - из Рода детей Серой Совы, Хайюрр улыбнулся:

- Надо же! Я ведь тоже из птичьего Рода. Сын Сизой Горлицы.

И с тех пор не раз шутил по этому поводу.

Однако о детях Серой Совы он до встречи с Атой ничего не знал. Зато о детях Тигрольва был наслышан.

- Старики говорят: Великий Тигролев первым тропу проложил в эти края. Для тех, чья добыча - мамонт! Для того-то он и землю эту заселил волосатыми великанами. А уж мы после пришли. Еще говорят старики: своих детей Великий Тигролев дальше увел, на север, в Счастливые Земли, к духам и Первопредкам...

(?Вот тебе на! А у нас говорят, Земля Первопредков осталась где-то на юге, откуда все мы пришли?.)

...Земли-то счастливые, да путь к ним тяжел. Не все пошли за Великим Тигрольвом, некоторые тут остались. Где-то неподалеку живут, не по-нашему... Ты от них ушел?

Аймик спокойно встретил испытующий взгляд и твердо ответил:

- Нет. Мы издалека. С севера... - И, заметив явное недоверие, поспешил добавить:- Только не из Счастливых Земель, уж это точно!

В эти морозные дни Хайюрр много рассказывал о жизни своих сородичей. Дети Сизой Горлицы занимали обширные земли в междуречье двух великих рек, текущих с севера на юг.

- Мое стойбище, - мотнул он головой в сторону входа, - на правом берегу одной из Сестер, что дают начало Хайгре-Воительнице. А к востоку от нее Кушта-Кормилица... Ее еще Черной Лебедъю почему-то прозывают. Чудно.

- А наша река тут при чем? - спросил Аймик. - Она что, одна из Сестер, о которых ты говоришь?

- Да я не о ней вовсе; у нее и имени-то нет! - махнул рукой Хайюрр. - И течет она по-другому, сам видишь: с заката на восход... Сказал же: вы прижились в местах, которые наши люди стороной обходят. Да и не только наши...

Дети Сизой Горлицы живут чересполосно с детьми Куропатки; с ними чаще всего и свадьбы справляют. И язык у них очень схож, и дома строят почти одинаково. Вместе на мамонтов охотятся, если Большой Загон.

...Есть и другие. Даже твои сородичи, Аймик. Живут неподалеку; только их совсем мало. На правом берегу Кормилицы и вовсе чужие живут. Бок о бок с нашими. Говорят, жили здесь еще до вас, детей Тигрольва... Ничего, ладим. Одно плохо: колдуны они! Порчу любят наводить.

...Что? Нет, не они. Те, кого вы видели, кто ухо мое унес, совсем недавно в наших краях появились. С юга; какие-то Оленерогие - так они себя называют... Почему они нас убивали? Мы за женами к ним пришли, я и младший брат. Ему жену добыть хотели, а если повезет, то и мне. Да только не повезло никому...

Хайюрр надолго замолчал, заново переживая случившееся. Его голубые глаза смотрели не на собеседников - сквозь них, и видел Хайюрр своего младшего брата Сингора. Живого и веселого...

...Все складывалось как нельзя лучше. Они обогнули охотничьи тропы Оленерогих, они не дали себя заметить и следа своего не показали. И вышли к тому самому месту, о котором рассказывали их сородичи, недавно вернувшиеся с добычей: двумя молоденькими девчонками... Действительно, балочка словно нарочно для них приготовлена: и укрыться в ней можно, и девиц, что на поляне собираются, как следует рассмотреть да себе подходящую наметить, и для отхода лучше не придумать.

Они переночевали здесь, конечно без костра, наскоро, по-походному, перекусив строганиной. Сингор был возбужден и радостен и никак не мог удержаться от горячего шепота о том, как это здорово будет - вернуться, с женой, добытой им самим, только-только прошедшим Посвящение! Первая жена, и не высватанная у Куропаток, а добытая мужской доблестью!

Хайюрр, улыбаясь, прикладывал пальцы к губам: ш-ш-ш-ш! Дурная примета! Но на самом деле не очень-то беспокоился за исход дела. У людей Сизой Горлицы Оленерогие, недавно пришедшие в эти места, были не в чести: слабаки. У них уже два раза женщин похищали, а они - словно так и надо! - даже не пришли, чтобы потребовать даров за обиду и жен для своих мужчин. Кто бы им отказать посмел, раз так положено? Так нет, даже этого боятся...

***

Он любовался своим младшим братишкой. Красив, ничего не скажешь. Круглолиц, смугл, светлоглаз, - в свете луны черты его полудетского лица были особенно выразительны. И не только красив - храбр и умел. Любая женщина за счастье почтет получить такого мужа!.. Конечно, они поторопились; нужно было выждать, не идти след в след за удачливыми похитителями. Да уж очень Синго-ру, прошедшему Посвящение лучше всех, не терпелось показать свое молодечество!.. Ничего! Все будет хорошо.

Хайюрр не знал, что в последний раз видит своего брата здоровым и веселым...

На них навалились сразу у устья балочки, казавшейся такой удобной, такой безопасной. Они и копья-то приготовить не успели, таким внезапным было нападение. Видно, выследили и заранее подготовили засаду. Женщин братья увидели лишь тогда, когда их, избитых, приволокли в стойбище. Женщины хуже мужчин оказались: визжали, плевались, щипали, лупили палками. Одна даже кипятком плеснуть хотела в лицо, да какой-то старик ее удержал. Хайюрр, когда их захватили, еще надеялся, что можно будет поговорить, объясниться, а тут понял: все, конец! Одна надежда - на побег... если, конечно, сразу не убьют...

- Вот так мы и попали в засаду! - рассказывал он своим новым друзьям. - Избили и в яму нас бросили, а наутро должны были запытать. Да только мы ночью выбрались... Выбраться-то выбрались, но Оленерогие проворнее оказались, да и прямые пути к нашим были отрезаны; мы вкруговую обойти хотели, через плохие места; думали, может, побоятся, отстанут? Да не отстали... Чем дело кончилось, ты сам видел. Спасли вы меня, да и брата моего спасли: похоронили, как своего. Спасибо. Такого сыновья Сизой Горлицы никогда не забывают!

Аймик спрашивал снова и снова и многого не понимал. Что-то здесь не то; или с языком плохо, или эти Сизые Горлицы и вовсе по-чудному живут.

- ...Жена-то? Как не быть, конечно есть. Две. У одной два мужа, у другой - три. Ведь это все наши! Ясно же: хочешь, чтобы только твоя была, - добудь. У нас так. А у вас разве иначе было?

(И еще улыбнулся хитро! Знаю, мол, почему вы от своих сбежали.)

И Аймик и Ата в два голоса расспрашивали:

- Хайюрр! А с другими Родами у вас - так же? Убивают?

- Хайюрр! А почему... а разве нельзя было просто дары принести?

- Хайюрр...

Он поднял обе руки: просьба помолчать, а то и ответить не сможет.

- С другими? Нет, не так. Они знают. Порой девчонка сама ждет, потом отец приходит, братья. Им дары дают... Конечно, по-всякому бывает, всякое случается, но чтобы так, как эти с нами обошлись? Нет, никогда!

- Ну а дары-то! Разве нельзя просто свадебные дары принести? За невесту?

Гость обвел взглядом их обоих, словно не понимая, почему его хозяева такие глупые и как объяснить им столь простую вещь? И не ответил даже - спросил в свою очередь:

- А как же мужская доблесть?

Аймик уже не помнил, началось ли это одновременно с их разговорами или позднее. Пожалуй, немного позднее...

В разговорах как-то само собой выяснилось, что Хайюрр даже не сомневается: они уйдут все вместе к его сородичам.

- Хайюрр - сын вождя. Наша община - один вождь: для охоты, для войны. Мой отец. Вы спасли Хай-юрра - хорошо! Приходим вместе; Аймик станет сын Сизой Горлицы, Ата - его жена. Все хорошо!

Ни Аймик, ни Ата не были в этом столь уверены.

- Хайюрр, - спрашивал Аймик, - а почему тебя не ищут?

- Зачем искать? Все знают: Хайюрр с братом за женами пошли. Не вернулись - воля духов! Но только, - Хайюрр весело расхохотался, - но только Оленерогие Хайюрру ухо отрезали! Думали: конец Хайюрру!.. А вот что Хайюрр у них отрежет, когда время придет!..

Его кривило от ненависти. От желания мстить. И Аймик знал: это не пустые угрозы. Всем известно: ухо мертвого врага не только знак твоей отваги; с ним часть силы убитого к тебе переходит. Но если враг с отрезанным ухом почему-то выжил, - лучше бы тебе на свет не родиться. Вначале его духи-покровители по ночам к тебе будут приходить, душить начнут, твою силу высасывать. А потом наяву с ним самим встретитесь. И уж тут гибель того, кто хранит ухо выжившего, предрешена.

- Мы-то зачем тебе, Хайюрр? - спрашивал Аймик. - Тропы разные. Твоя - там, наша - тут...

- Разные?! - негодовал гость. - Вот уж нет! Вы спасли Хайюрра, и наша тропа - одна.

С этого времени, о чем бы ни заходил разговор, все неизменно сводилось к спорам об ?общей тропе?.

- Нельзя человеку безродным оставаться, - снова и снова убеждал Хайюрр. - Ты, Аймик, нашим станешь, сыном Сизой Горлицы. Усыновим. Отца буду просить, колдуна. Да и мое слово для сородичей кое-что значит!

Он самодовольно усмехнулся.

- А жена твоя, - продолжал гость, - как была, так и останется дочерью Серой Совы. Вам же лучше: не из наших, значит, ты добыл где-то, значит, только твоя. А уж как добыл - ваше дело; о таком не спрашивают... Я же вижу: ей, кроме тебя, никого не нужно.

Ата в эти разговоры не вмешивалась. Молча сидела в своем углу и шила зимнюю одежду для Хайюрра. Это она сама затеяла. Когда морозы ударили, тихонько шепнула мужу:

- Негоже гостя так оставлять. Может, и живет-то он с нами против своей воли, только потому, что уйти не в чем. Шкуры у нас есть... Ты как думаешь?

О чем говорить. Конечно, Аймик сразу же согласился, а себе самому попенял за то, что сам об этом не догадался.

Пока мужчины спорили, Ата трудилась не покладая рук. Меховые штаны и теплая обувь были уже готовы. Примерив их, Хайюрр пришел в восторг.

- Только ваших узоров я не знаю. Это пусть уж твои жены наводят.

Сейчас она, не поднимая головы, орудовала над малицей. Искоса поглядывая на жену, Аймик порой думал, что она просто не понимает, о чем идет мужской разговор: все же язык детей Сизой Горлицы ей давался туго.

(Разговоры. Споры. Нет, Аймик больше слушал и почти не возражал. Да и как возразишь: человек не может в одиночестве, это правда. И его почти убедили в конце концов. Но вот последний довод...)

- У детей Сизой Горлицы есть сильные родильные амулеты. Дадим тебе, дадим Ате, все хорошо будет. Дети будут!

По тому, как встрепенулась она на эти слова, Аймик догадался: нет! Ата и прежде все слышала, все понимала, просто не хотела ничего говорить. Решать должен он. Ее муж.

Но последние слова Хайюрра остро задели их обоих.

И Хайюрр понял: что-то не то! Перебегая взглядом с Аймика на Ату, неуверенно улыбнулся:

- Аймик, я...

- Нет-нет! - остановил его хозяин. - Мы знаем: ты хочешь как лучше. Но подожди. Мы еще не решили.

Впрочем, вскоре все повернулось так, что и спорить стало не о чем.

Аймик уже почти ушел в сон, когда услышал шаги.

Топ. Топ. ТОП!..

Словно и человек (очень грузный, кряжистый), и не человек (пень, внезапно оживший, мог бы так шагать!)

Топ. Топ. ТОП!..

От входа налево, в обход жилища...

Липкий от пота, он рванулся было к оружию, но Ата (тоже не спит?) вцепилась в него с такой силой, какую он и не предполагал в своей жене.

- Нет! Муж мой, НЕТ!!!

(Это крик? Или он слышит лишь своим внутренним ухом?)

- Ата...

Топ. Топ. ТОП!..

Слева направо, ко входу...

- Н-Е-Е-Е-Т!!!

(А вот это уже и в самом деле крик.)

Заскрипела лежанка под Хайюрром. Проснулся гость, но ничего не сказал, ни о чем не спросил. И Аймик молчал, только гладил и гладил, успокаивал свою Ату... Ее не просто трясло - колотило от страха.

***

...А наутро и говорить было нечего: никаких следов. И ведь ни бурана не было, ни снегопада. Все равно: никаких следов!

Так вот и начало являть себя проклятое место, от ночи к ночи. Вначале шагами. Словно кто-то по ночам их жилище обходит, а знать о себе ничем больше не дает. И следов не оставляет. Все трое, не сговариваясь, об этом молчали.

Потом стало еще хуже.

Аймик и Ата вновь стали вдвоем на охоту ходить.

- Хайюрр! Ты уж прости, малица-то не готова еще!

(?...И не взыщи, что Ату с тобой не хочу оставлять?.)

Хайюрр не возражал. Умный - все понимал, как надо. И то понимал, что обговорить они должны его слова. Вдвоем. Наедине.

Но по правде, они ничего не обговаривали. Говорили, как обычно, о следе, о петлях. И в один из дней...

Сам-то по себе этот день был весел. Солнце, скрипящий снег, мороз бодрит, а обжигает глаза. И петли не пустые. Вот когда третьего длинноухого вынимали, все и началось...

...Аймик знал, что такое страх. Это когда он столкнулся с тем... единорогом волосатым. Или когда он Пейягана потерял, там, на Двуглазом Холме... И знал (слишком хорошо знал!), что такое - печаль, тоска, уныние...

Но тут безо всякой причины навалилось ТАКОЕ!

ЭТОМУ не было названия на человеческом языке. Ужас, тоска, отчаяние? Нет, все эти слова - лишь слабые тени того, что, разом обрушившись на них обоих, заставило броситься вниз по склону, без оглядки, в разные стороны...

...Уже потом, когда он, забывший обо всем на свете (об Ате забывший!), где-то далеко внизу пришел в себя...

- Ата! АТА!

- Муж мой, ты где?!

...стал думать: ПОЧЕМУ? ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? ОТ ЧЕГО ОН СПАСАЛСЯ, КАК...

Брел по склону на зов своей брошенной в беде жены, искал и не находил ответа. И потом, когда впереди из-за заснеженного куста показалась наконец-то знакомая фигурка, вся залепленная снегом, и они бросились друг к другу и обнялись так, словно уже и не чаяли свидеться (Ата даже не упрекнула мужа за позорное бегство), - Аймик пережил самый острый приступ стыда: ОРУЖИЕ! ОН ЖЕ ОРУЖИЕ БРОСИЛ!!! И они побрели вверх по склону за оружием и добычей. Сжималось сердце, когда приближались к тому месту, но... напрасно. Солнечный зимний день, такой мирный, такой спокойный. И ни следа какой бы то ни было опасности.

Аймик упал на колени, в обе руки схватил брошенный лук и горячо зашептал:

- Прости, Разящий, прости, мой верный, прости, наш спаситель!..

Капюшон упал на плечи, и Ата, всхлипывая, зарылась лицом в его распущенные по плечам волосы, прерывисто дышала в затылок.

...Хайюрру не рассказали ничего.

В эту ночь Аймик решил твердо: будь что будет, - он выйдет к ТОМУ... Выйдет и сразится с ним, чтобы хоть немного загладить свой позор. Ате даже не шепнул о своем решении; она поняла и так. И знала: мешать нельзя. Но когда Аймик тихо, в темноте, положил справа от себя два дротика и костяной кинжал, невольно содрогнулась.

Все трое долго не спали. Ждали. И - ничего, кроме обычных шорохов ночного леса. ОНО не являлось.

Первым захрапел Хайюрр. Как-то обиженно, с присвистом. Через некоторое время Аймик почувствовал, что дыхание жены стало ровным и глубоким. Спит. И хорошо, что спит. А потом и сам он почувствовал, что глаза слипаются, что явь нечувствительно переходит в сон... Ну и пусть. Сегодня ОНО уже не придет. Испугалось?..

Топ. Топ. ТОП!..

Воображение рисовало нечто неимоверно тяжелое. Этакая туша, с мамонта величиной, но передвигающаяся на двух ногах... Или на трех?

Топ. Топ. ТОП!..

Как всегда, обходит их жилье по кругу, слева направо. Вот-вот круг завершится, и тогда он, Аймик...

Правая рука стиснула копье; рывком сел, перехватил кинжал в левую руку...

(Ата впилась зубами в край шкуры, чтобы подавить крик.)

...И тут край входного полога начал медленно отползать в сторону. Непрошеный гость решил-таки заглянуть в их жилье!

Аймик вскочил на ноги, рванулся было навстречу врагу - и оцепенел.

То, что явилось в проеме входа, было настолько несообразно со всем, когда-либо виденным, что глаза отказывались воспринимать... Его тело напоминало человеческое, вовсе не огромное; среднего роста охотник - не больше, но даже в ночной тьме было понятно: оно голое и черное. И венчающее это тело рогатая голова походила на какую-то невообразимую помесь филина и тигрольва; странные плоские уши торчали в разные стороны; то ли крючкообразный нос, закрывающий рот, то ли громадный птичий клюв, а по бокам - два круглых желтых глаза с черными дырами зрачков, вонзающихся в самое сердце. Эти глаза горели, и то ли от них, то ли от всей фигуры постепенно распространялось бледно-желтое мертвенное свечение. Такое, какое бывает в часы полновластия Небесной Охотницы. И в этом свете Аймик увидел... Пальцы черной руки, откинувшей полог, - толстые, длинные, словно покрытые щетиной, с острыми клювообразными когтями...

Преодолевая ужас, сделал он шаг, и другой, и третий... (Медленно, необычайно медленно.) ...и так же медленно начал поднимать руку, нечувствительно сжимающую копье...

А чудовище, словно не замечая угрозы, стало манить его своими руками-лапами, звать куда-то, о чем-то вещать... Словами? Едва ли...

...И в бледно-желтом сиянии появилось то, что он уже не раз видел в своих странных снах: огромные каменные холмы. Такие огромные, что растущие на них высокие сосны кажутся травой. Такие высокие, что сам Небесный Олень отдыхает на их заснеженных вершинах...

Потом возникли звери. Вереницей шли мамонты. Прыжками промчались лошади и быки. Кувыркались красные бизоны... Что-то завораживающее, что-то необычайно важное было в их чередовании, в каждом движении... Что-то раскрывающее все и вся...

Аймику, позабывшему о занесенном копье, казалось: еще миг - и он все поймет. Но тут распространяющееся по жилищу мертвенное сияние коснулось его - и Аймик почувствовал, что какая-то мягкая, но неодолимая сила толкает назад, заваливает навзничь на лежанку, и...

...Он открыл глаза от солнца, пробивающегося сквозь полуоткрытый вход, от рук Аты, с плачем растирающей его щеки. Что-то говорил Хайюрр, но слова еще не доходили до сознания... Холодно: очаг погас. Оружие... И копье и кинжал лежали на полу подле постели, то ли оброненные в последний момент, то ли... СОН?

Если и сон, то приснившийся всем троим. Почти одинаковый, но все же... Ата видела, как шевельнулся входной полог, как муж встал ?с закрытыми глазами, и вдруг словно ветром дунуло; ты зашатался и упал, и очаг погас?. Хайюрр же вообще ничего не видел: ни странного существа, заглядывающего к ним в жилище, ни даже Ай-мика, поднимающегося со своей лежанки. Только слышал то самое ?топ-топ?, ставшее уже привычным.

- Нет, раз вы говорите, - значит, так все оно и было. Только я ничего не видел.

В одном все сошлись: ОНИ СПАЛИ. Крепко. До позднего утра. Хайюрр и Ата проснулись почти одновременно, а вот Аймика долго не могли добудиться.

- Я испугалась, - сказала Ата. - Такого с тобой еще не было. Ты ведь всегда раньше меня просыпался. Итоги всему подвел Хайюрр:

- Сами видите - я был прав! Духи хранили. А сейчас срок пришел, они себя и показали. Ясно: требуют, чтобы ушли. Духам лучше не перечить - беда будет!

Спорить не приходилось: воля духов была очевидной. В тот же день начали собираться в дорогу. И вот что интересно: до самого ухода все было тихо и спокойно. Даже ночные шаги прекратились.

- Смотрите, - весело проговорил Хайюрр, указывая рукой на еле заметные дымки, на жилища, похожие на большие сугробы (даже отсюда видно, как они велики), и движущиеся черные точки, - вот мы и дома! Вам полюбится у нас, вот увидите. И будьте уверены: спасителей Хайюрра, сына великого вождя, дети Сизой Горлицы встретят достойно.

Хайюрр осторожничал. Уже столько раз за эти последние дни пути могли они окликнуть его сородичей-охотников, а он не только не делал этого - прятался, шепотом называя Аймику и Ате имена тех, кого узнавал. ?Может, сейчас и познакомишь?? - шептал Аймик, но Хайюрр улыбался, подмигивал и качал головой. Ему хотелось появиться в родном стойбище нежданно-негаданно.

Они подходили к стойбищу с севера, вдоль правого берега реки, которую Хайюрр называл ?одной из Сестер, что сливаются в Великую Хайгру-Воительницу?. Стойбище впервые открылось издали, с возвышенности. Спустившись в речную долину, все трое потеряли его из виду, но Хайюрр, прекрасно знающий эти места, с нетерпением поглядывал вперед и направо, невольно ускоряя шаги.

- Полегче, друг мой, полегче! - попросил наконец Аймик. - У Аты тяжелая ноша!

В этот раз она решительно отказалась от всякой помощи, хотя Хайюрр и уверял, что места безопасные. Впрочем, мужчины и не настаивали: понимали, что негоже им, охотникам и воинам, впервые предстать перед сородичами Хайюрра хотя бы с частью женской поклажи.

К великой радости сына Сизой Горлицы, на этом последнем отрезке пути им не встретился никто, вплоть до того, как они начали подниматься по склону, не напрямую ко вновь открывающемуся стойбищу, а в обход с севера.

(?Боковой тропой обойдем, - хмыкнул Хайюрр, - хочу внезапно предстать!?)

Предстали действительно внезапно - перед женщиной и двумя подростками, должно быть идущими по воду к незамерзшему ручью. Выйдя из-за заснеженного куста, там, где тропа делала изгиб, они едва не столкнулись с Хайюрром.

- Малута! - обрадованно закричал он. - Малута, смотри: твой муж вернулся!

Дородная Малута замерла с открытым ртом и, потеряв дар речи, только глазами хлопала. Но поняв, что любящий муж собирается ее обнять, в ужасе замахала руками и завопила так, что у всех троих заложило уши.

- А-а-а-а! Покойник! Покойник от Предков вернулся! - кричала она, что есть мочи улепетывая вверх по склону. Один из шедших позади нее подростков уже давно был наверху, оглашая долину еще более жуткими криками:

- Мертвецы! И духи! За нами идут! За всеми!..

А вот третьему не повезло. Он сразу поскользнулся и упал, и по его спине прошлись ноги Малуты... Бедняга не делал даже попыток подняться и кричать, видно, уже не мог; обхватив голову руками, зарылся лицом в снег, ожидая неминуемого: вот сейчас страшная ледяная рука мертвеца...

Хайюрр хохотал так, что ни двигаться дальше не мог, ни говорить.

- Да... ты... повернись... не пойму... кто такой, - еле вымолвил он наконец, наклонившись к поверженному.

Почувствовав-таки на своем плече прикосновение страшной ледяной руки, несчастный встрепенулся, но с колен не встал, и, глядя на мертвого сородича совершенно круглыми от ужаса глазами, завопил тонко, по-девчачьи:

- НЕ НА-А-АДО!

- Кайюм! Кайюм! - пытался успокоить его Хайюрр. - Да живой я! Живой! Посмотри! Потрогай...

Нет, все напрасно! Кайюм понял только одно: мертвец настроен довольно мирно; его можно уговорить! И, не в силах больше видеть вернувшегося от Предков, он зажмурил глаза и зачастил:

- Хайюрр, Хайюрр, я всегда тебя любил, всегда тобой восхищался! Не трогай Кайюма, не забирай своего младшего брата на Тропу Мертвых, не надо! Мы все тебя любим, все почитаем, мы принесли Предкам дары, мы мстили и еще будем мстить, - только возвращайся к себе, к нашим Предкам возвращайся!..

Поняв, что в эту скороговорку невозможно вставить ни слова, Хайюрр безнадежно махнул рукой и снова принялся хохотать. Смеялись все трое. Ата, та просто лежала на брошенной поклаже, всхлипывая от смеха. И Аймик уже обессилел, уже готов был опуститься прямо в снег, хотя и понимал: все это и бедой может обернуться! Сверху уже слышались настороженные мужские голоса и какие-то странные отрывистые звуки...

Вдруг из-за куста, перепрыгнув через стоящего на коленях подростка, прямо к Хайюрру метнулся... ВОЛК! А тот почему-то издал радостный крик, воткнул в снег свое копье и едва успел перехватить руку Аймика, уже занесшую оружие:

- Стой! Это друг!

И пораженный Аймик увидел, что волк (странный он какой-то!), вместо того чтобы вцепиться человеку в горло, ластится, повизгивает, метет хвостом снежную пыль (сроду не встречал у волков такой повадки!) и... улыбается; ну точно - улыбается!

- Ну иди сюда, мой красавец! - воскликнул Хайюрр, протягивая к зверю руки. И тот, взвизгнув от радости, вплотную подбежал к человеку, поставил ему на грудь могучие передние лапы и принялся вылизывать чернобородое лицо!

Пораженный этим невиданным зрелищем, Аймик даже не заметил, как рядом с ними на тропе оказался мужчина. Такой же рослый, как Хайюрр (только в плечах пошире), такой же бородатый (только борода побольше и с проседью), с такой же улыбкой... Ошибиться невозможно - отец!

- Ну, уж если Серко тебя признал, значит, живой! Здравствуй, Хайюрр! Они обнялись.

- Р-р-р-р-р!

Аймик опустил глаза и мгновенно встал так, чтобы заслонить собой Ату. Этот странный волк явно не собирался причислять их к своим друзьям. Конечно, в руке копье, и он справится со зверем, но...

- Стой, Серко, не смей! - Вовремя спохватившись, Хайюрр перехватил зверя голыми руками, прямо за уши. - Это друзья, понимаешь? Свои. Свои!

Он усадил волка, несколько раз повторив: ?Свои. Это свои!?, затем подошел к Аймику и Ате, обнял их за плечи:

- Свои! Понял?

- Р-р-ру!

Волк поднялся, неторопливо, уже без угрозы, подошел к Аймику, затем к Ате, обнюхал, внимательно посмотрел в их лица и, потеряв к ним всякий интерес, вновь принялся ластиться к своему другу.

- Сын мой! И кто же они такие - ?свои??

- Те самые, отец, без которых мы бы встретились только на Тропе Мертвых!

- Аймик... сын Тигрольва, ставший безродным.

- Ата, дочь Серой Совы.

Вождь детей Сизой Горлицы обеими руками пожал руки каждого из них:

- Те, кто спас моего сына, - желанные гости под кровом детей Сизой Горлицы!

Вождь улыбался и смотрел дружелюбно, но Аймик заметил, что при слове ?безродный? в его взгляде промелькнула настороженность.

Глава 8

У ДЕТЕЙ СИЗОЙ ГОРЛИЦЫ

1

Стойбище детей Сизой Горлицы состояло из нескольких больших жилищ, расположившихся в ряд по левому склону неглубокой, но длинной балки, у выхода ее в речную долину. Эти жилища! Во время своих странствий Аймику уже приходилось видеть подобные - издали, но даже издали они вызывали удивление. Теперь же, впервые рассмотрев их как следует, со всех сторон, Аймик искренне восхищался детьми Сизой Горлицы. Конечно, и они, дети Тигрольва, используют мамонтовые кости при строительстве своих жилищ, пожалуй даже более уютных, чем эти. Но такого количества костей, так тщательно подобранных одна к одной, соединенных в огромный холмовидный каркас, прежде не доводилось встречать! Аймик медленно обходил одно из них, вглядываясь в детали этого удивительного строения.

Основание каркаса образовывала земляная насыпь, припорошенная снегом. Было понятно, что она прикрыла расставленные на затылки черепа мамонтов: из-под земли и снега торчали бивневые пазухи. Некоторые - с бивнями, установленными так, что бивни эти естественно входили в общий каркас. В другие пазухи были воткнуты жерди. Над черепами по всему обводу жилище опоясывал ряд красиво уложенных лопаток мамонта; выше - отдельные бивни и множество рогов северного оленя. Кости эти придавливали собой толстые шкуры мамонта. Даже сквозь снег было заметно, что все это сооружение дополнительно укреплено земляной подсыпкой.

Медленно обходя вокруг этого сооружения, Аймик шевелил губами и загибал пальцы, считая шаги. Ого! Три раза по две руки и еще...

- Любуешься? - Хайюрр весело и, пожалуй, слегка покровительственно хлопнул Аймика по плечу.

- Да-а! И как это все не рухнет?

- Не бойся, не рухнет, - коротко хохотнул Хайюрр. - Дети Сизой Горлицы строить умеют!

Он явно гордился этим умением.

- Вот тут тебя и устроим. Пока с нами жить будешь. На месте брата.

Вход, обращенный к реке, образовывали два бивня. Их тонкие концы в верхней части были соединены в общую дугу куском полой трубчатой кости. Оленья шкура, прикрывавшая вход, была наполовину приспущена, и внутрь проникал дневной свет, вместе с холодом. Аймик заглянул с порога. (Удивительно! Войти можно, даже не пригибаясь.) Стало понятнее, что удерживает всю эту сложную и тяжелую конструкцию: внутренний каркас из жердей... Глаза, постепенно привыкающие к полумраку, различали лежанки, шкуры, какие-то вещи... Одежду, оружие... В центральной части дымились два очага, почти погасшие. Аймик отметил про себя, что жилище как бы разделено на две неравные части, - только не понять, какая из них мужская, какая женская. (Ах да! Хайюрр что-то говорил такое..) И еще отметил: внутри свежо и холодно.

- Что, боишься, замерзнем? - угадал Хайюрр. - Не бойся, к ночи тепло будет. Вы с Атой третий очаг затеплите; нагреем, надышим... Только знаешь, - спохватился он вдруг, - Ата не здесь будет жить, не с нами. В другом доме. С моими женами, с детьми, с другими женами. Таков уж у нас обычай. Ну, пошли за вещами. Дел много, а к вечеру соседи придут. Из других стойбищ. Решать будем, как быть с теми... Оленерогими.

Перед жилищами, подле больших очагов (?Почти такие же, как наши общие", - подумал Аймик), собралась вся община. И мужчины и женщины оставили свои дела и возбужденно переговаривались, обсуждая невероятное: возвращение того, кого давно уже успели оплакать, как мертвого. На Хайюрра смотрели с восхищением... а кое-кто и с тайным страхом. (Кто его знает? А ну как все-таки...)

Ата о чем-то разговаривала вполголоса с двумя женщинами. Одна дородная, высокая (?И красивая?, - отметил Аймик), - та самая, что первой встретилась им на тропе. Вторая круглолицая, должно быть пухленькая, вроде бы ничем больше не примечательная, если бы не большие, черные, какие-то притягивающие глаза. (?Черноглазка!? - мысленно прозвал ее Аймик.) На груди Черноглазки висел меховой мешок, из которого высовывалась веселая мордашка малыша.

При виде приближающихся мужчин женщины прервали разговор.

- Вот, Аймик, - весело проговорил Хайюрр, - мои жены! Твоя Ата, вижу, уже всех знает. Вот эта - большая, да трусишка! - Малута, моя первая жена. А эта - Айюга, вторая. Прошлой весной в жены взял.

Женщины улыбались. Малута была явно смущена, - видимо, стыдилась своего испуга. Черноглазка Айюга весело стреляла своими глазищами в гостя, нимало не смущаясь присутствием мужа. И малыш таращился из мешка, совсем как его молоденькая мама.

- Что? Хорош? - Хайюрр покрутил двумя пальцами перед носом ребенка. - Это мой младший...

- ПАПА ВЕРНУЛСЯ! - С этим криком откуда-то выскочил мальчик лет пяти-шести и с разбегу так ткнулся в отцовскую ногу, что бывалый охотник пошатнулся и чуть не упал.

- А вот это - старший! - сказал он, подхватывая сына на руки. - Совсем уже мужчина!.. Э-э! А что это ты так вырядился?

На ?уже мужчине? была надета задом наперед меховая рубаха, обувные завязки болтались, неподпоясанные штаны грозили свалиться.

- Курри! - всплеснула руками Малута. - Ты же спал! Ты же нездоров!

- Я голос услышал! Мне всегда снится! А тут ребята! Сказали... Одежду дали... Курри закашлялся.

- Ну все, все! - Хайюрр посерьезнел, рывком сорвал с себя меховую накидку, закутал сына. - Малута! Забирай храброго охотника и уходите к себе. Ату получше устройте; если бы не Аймик да не она, не свиделись бы мы в этом мире!.. Тихо, тихо! - обратился он к сыну, поднявшему протестующий крик. - Я скоро приду. А ты чтобы из-под шкуры носа не высовывал! А пока меня нет, с тобой Серко побудет. Договорились?

Странный волк, неслышно подошедший, уже сидел у ног Хайюрра, внимательно вглядываясь в человеческие лица.

- Серый, иди с женщинами! - скомандовал человек, и волк послушно затрусил рядом с Малутой.

Аймик смотрел им вслед с некоторым сомнением. Ата и Айюга в две руки волокли поклажу, и Ата явно старалась держаться подальше от зверя. Что если и в самом деле...

- Не бойся, не бойся! - Хайюрр понял, о чем думает его гость. - Вы для него теперь то же, что и мы. Друзья. Теперь не тронет, а в случае чего защитит.

Перед тем как скрыться в своем жилище, женщины обернулись и помахали мужьям.

- Ну, пойдем и мы!

Они взяли Аймиковы вещи: кроме оружия, постельные шкуры, запас одежды да два заплечника с сырьем: оббитыми кусками кремня, поделочной костью и с инструментами. Общинники, державшиеся в стороне, пока Хайюрр представлял гостю своих жен и детей, увидав, что они оба собираются уходить, заговорили одновременно, перебивая друг друга:

- Хайюрр, да расскажи же...

- Хайюрр, я и не верил вовсе...

- Хайюрр, послушай...

- А у Оленерогих... Хайюрр остановился:

- Не сейчас, не сейчас! Гостя устроить надо, отдохнуть надо. Слышали, что сказал вождь? Соседи придут, будет Большое Угощение, будет Совет. Там все расскажу.

Подбежал Кайюм, вызвался помочь. Хайюрр взвалил на него оба заплечника и шутливо потрепал за ухо:

- Эх ты! Смотри: через год мужчиной стать должен! А мужчина-охотник никого не боится - ни живых, ни мертвых!.. Где отец?

- У колдуна, - шмыгнул носом подросток.

По взгляду, брошенному Хайюрром на почти погребенное под снегом сооружение рядом с жилищем, куда они направлялись (в общем такое же, только гораздо меньше и вход занавешен), Аймик понял: там живет их колдун. Он передернул плечами, почему-то дрогнуло сердце...

(?С чего бы это? Я ведь его вовсе не знаю; помнится, Хайюрр ничего не рассказывал об их колдуне... А вдруг он такой же, как Армер??)

- Устал? - участливо спросил Хайюрр.

- Да. Немного.

- Ничего! Сейчас придем, разложимся, постели приготовим, зажжем очаги, а сами к женам пойдем. Отдыхать. До Угощения. Одеяла теплые, жены горячие - согреемся! А к ночи и у нас будет тепло...

Аймик подавил вздох. Что правда, то правда, - больше всего на свете хотелось бы ему сейчас растянуться голышом на свежей лежанке под медвежьей шкурой, слегка потягиваясь, чувствуя, как сладко ноют натруженные мышцы, и следить сквозь полудрему, как Ата развешивает над огнем его одежду. А потом она сама скользнет к нему под медвежью полость - нежная, горячая, ждущая...

- Хайюрр!

Они были уже у самого входа, когда прозвучал этот оклик. Аймик вздрогнул и тоже обернулся на гортанный голос.

У входа в соседнее жилище (колдунскую обитель) стояли двое. Отец Хайюрра и сам колдун.

Да, ошибиться было невозможно: этот мужчина в меховом балахоне до колен, обвешанном незнакомыми амулетами, в шапочке, обклеенной птичьими перьями, мог быть только колдуном. Безбородый и безусый, с острыми, четко очерченными чертами лица, он, казалось, не имел определенного возраста: отсюда, где стоял Аймик, его можно было посчитать и молодым, почти юношей, и глубоким, но бодрым стариком. Взгляд истинно колдунский, проникающий, и когда он пал на Ай-мика, тому показалось: глаза колдуна вовсе даже не человечьи; какие-то круглые... птичьи, что ли? И почему-то странно знакомые.

Впрочем, это ощущение длилось мгновение, не больше. Когда вождь и колдун приблизились, Аймик понял, что перед ним далеко не старик... пожалуй, даже помоложе вождя. Но и не юноша. И глаза у него, конечно же, человеческие, только рыжеватые какие-то.

- Я говорил с духами. Они рады твоему возвращению, Хайюрр... Это и есть твой спаситель?

(Глаза словно ощупывают! И опять показалось...)

- Аймик, сын Тигрольва, ставший безродным, - медленно проговорил колдун, словно прикидывая каждое слово на вес, и кривовато улыбнулся. - Духи рады твоему приходу. Колдун детей Сизой Горлицы приветствует тебя на земле нашего Рода!

В синем сумраке жарко полыхают костры, отстраняя морозную ночь. Наступила последняя, мужская часть Большого Угощения. Женщины ушли в свои жилища и увели детей, захватив заодно деревянные миски со сладкой морошкой, грибной и травной снедью, недоеденные куски мяса. Они уложат детей и будут неторопливо завершать пиршество, болтать о мужьях, хихикать, прислушиваясь к тому, что происходит снаружи. Мужчинам уже не до еды. Для них началось главное.

Аймик, хоть и чужак, стоял в общем круге, плечом к плечу с Хайюрром. Говорил вождь:

- Сыновья Сизой Горлицы! Великая радость пришла в наш Род: вернулся мой сын Хайюрр! Израненный врагами Хайюрр! Одноухий Хайюрр! Оплаканный нами Хайюрр! Хайюрр, спасенный Аймиком (его голос едва заметно запнулся)... из Рода детей Тигрольва.

Аймик почувствовал, как взгляды собравшихся здесь мужчин скрестились на нем словно копья.

- Аймик! - торжественно провозгласил вождь детей Сизой Горлицы. - Отныне наш кров - твой кров, наш огонь - твой огонь, наша еда - твоя еда! Верно ли я сказал, братья мои?

- Хайрра-а-а! - рванулось на едином вздохе, и показалось, вздох этот подхвачен взметнувшимся в черное небо языком пламени. - Да будет так! Сын Тигрольва, ты нам как брат!

Аймик сделал шаг вперед, чтобы ответить, как подобает мужчине-охотнику:

- Аймик, сын Тигрольва, оставивший свой Род, сделал лишь то, что должно было сделать. Аймик, называющий себя Безродным, благодарит сыновей Сизой Горлицы за добрые слова и приют. Аймик говорит: мои руки - ваши руки, мое оружие - ваше оружие, моя добыча будет делиться с вами по вашим законам. Ибо Аймик-безродный надеется найти здесь своих братьев и сестер!

- Хайрра-а-а! - вновь рванулся в небо единый возглас. И наступила тишина.

И тогда запел колдун.

Его неподвижная фигура чернела на фоне пляшущего пламени, и было непонятно, не из его ли воздетых рук отлетают ввысь снопы искр? Его голос неуловимо менялся: низкие звуки переходили в гортанные выкрики и словно свивались с тонким фальцетом, обрывающимся вдруг на пронзительной ноте. Чем дольше он пел, тем больше казалось: это вовсе и не его голос, это - голоса духов. Не одного и не двух. Множества.

И говорилось в песне о том, что вот двое храбрых сыновей Сизой Горлицы, два родных брата, Хайюрр и Сингор, отправились в далекие края, в чужие земли за женами. Но в далеких краях, чужих землях почва что камень, и горьки воды, и сухи травы. И те, кто живут там, не по-человечьи зовутся, Оленерогими прозываются. Ибо и не люди они, а злые колдуны. Злые духи - их верные помощники - иссушили почву, отравили воду. Злые духи - их верные помощники - выдали Оленерогим бесстрашных сыновей Сизой Горлицы, славных братьев Хайюрра и Сингора...

Аймик внимательно следил за песней, повествующей о пытках и побеге, о последней схватке и убийстве. И о том, как появился он, Пришедший-с-Севера, дал одному из братьев достойное погребение, а второго спас...

Но вот что странно: чем дальше лилось песнопение, тем причудливее становились звуки голоса (голосов, быть может?), а смысл - темнее и темнее, ускользал, словно колдун переходил на какой-то другой язык... Но кое-что врезалось в память, словно узор, наносимый кремневым резцом на рукоять костяного кинжала:

Великие Духи избрали, но благо ли избранным?

Благо ли Ждущей, соскользнувшей с колец Великого Червя?

Куда ты уводишь, тропа, что проложена между Мирами?

Спасут ли от Зла безбрежные воды тех, кто сможет их пересечь?

Твоя ли тропа под твоими ногами, Пришедший-с-Севера?

К голосу (голосам?) поющего (поющих?) уже давно примешивались иные звуки. Обернувшись, Аймик увидел трех странных волков. Прижавшись друг к дружке мелко трясущимися боками, задрав свои острые морды к черному небу, они тихо выли, выли в тоске и страхе.

...На миг показалось: окончив пение, колдун исчез. Но нет, он просто переместился по другую сторону костра, видимо как раз в то время, пока Аймик смотрел на волков. Теперь его место снова занял вождь.

- Сыновья Сизой Горлицы, вы знаете: мы посылали гонцов, но те вернулись ни с чем. Лживые Оленерогие сказали: ?Мы не видели ваших собратьев!? И тогда мы оплакали двух молодых охотников, моих сыновей, но не отомстили, ибо не знали, кому мстить. Вспомните, молодые говорили: ?Нам все ясно! Будем мстить Оленерогим!? Но колдун отверг эти слова. Колдун сказал: ?Ждите! Время придет, когда вернется Оплаканный!? Я знаю: многие роптали. Боялись, что Неотомщенный вернется с Тропы Мертвых, чтобы принести нам зло. Теперь вы видите: колдун был прав...

- Хайрра-а-а! Колдун детей Сизой Горлицы могуч и велик!

- ...так пусть же скажет свое слово мой сын, Хайюрр Одноухий, вернувшийся живым!

Хайюрр долго ждал этого мига. Он так поспешно рванулся вперед, в центр круга, что стоящий рядом Аймик почувствовал сильный толчок и покачнулся.

- Смотрите все! - закричал Хайюрр, одним движением головы сбросив меховой капюшон и откидывая прядь черных волос с правого виска. - Смотрите! Они посчитали Хайюрра мертвым, но отрезанное ухо зовет своего хозяина: ?Приди! Покарай врага и возьми свое!? И Хайюрр пойдет, Хайюрр отомстит за своего брата и вернет свое! Оленерогим не поможет вся их чародейская сила, - кто устоит против Одноухого, вернувшегося живым?!

- Хайрра-а-а! Никто!

- Оленерогие трусы! Смотрите!

Малица и замшевая рубаха полетели на снег. Обнаженный по пояс, Хайюрр показывал следы пыток, шрамы на месте вырванных сосков.

- Хайюрр и Сингор попали в засаду. Трусы Оленерогие не ответили на вызов и не вступили в бой. Они отняли у братьев оружие, связали и притащили в свое вонючее обиталище. Пожиратели падали, они рвали наши тела, надеясь услышать наш стон. Хайрра-а-а! Жрущие собственный помет этого не дождались!

- Хайрра-а-а! Слава бесстрашным сыновьям Сизой Горлицы!

- Хайюрр и Сингор выбрались из ямы, куда их бросили до рассвета, и убежали. Пятеро лучших охотников из Оленерогих погнались за обессиленными, безоружными братьями. И настигли на Плохой Земле, откуда духи гонят людей. И безоружные приняли бой. И мы бы выстояли в честном бою, но трусы не сражаются, как подобает мужчинам. Они бьют в спину! Смотрите!

Хайюрр повернулся так, чтобы все могли видеть следы страшной раны, нанесенной вражеским копьем. Пламя костра блестело на его могучих плечах. Несмотря на мороз, не было заметно и легкой дрожи; в отблесках пламени казалось даже - выступил пот!

Отец подал сыну копье. Воздев его над головой обеими руками, Хайюрр закричал с удвоенной силой:

- Отомстим за кровь! Покараем Оленерогих! УБЬЕМ!

И в ответ дружно:

- Убьем!.. Убьем!!.. Убьем!!!

К выкрикам прибавился мерный стук. Невесть откуда (Аймик и заметить не успел!) рядом с Хайюрром и вождем (колдун тоже присоединился к ним) на снегу появились две медвежьих шкуры, на которых, скрестив ноги, уселись четверо стариков. Левыми руками они придерживали крупные кости мамонта (две нижних челюсти, лопатки и, кажется, от ноги, - отметил про себя Аймик) и наносили по этим костям частые удары костяными колотушками, зажатыми в правых руках. Было ясно: эти люди мастерски знают свое дело. Наигрыш, вначале глухой, отрывистый, постепенно становился все более частым, звонким... И в такт ему все быстрее и быстрее взлетало и опускалось копье в руках Хайюрра, все чаще и чаще звучало:

- Убьем, убьем, убьем, убьем...

Мужчины обняли друг друга за плечи и двинулись по кругу, притопывая в такт и все убыстряя и убыстряя движение:

- Убьемубьемубьемубьемубьем...

Языки пламени, дробь костяных барабанов и голоса сливались воедино, глаза заливал пот; пот струился по плечам и груди Хайюрра, и это была уже не ночь и не костер; они все (все?! Есть ли здесь кто-то кроме него одного? И кто он сам?) были невесть где, должно быть между Мирами, среди Крови и Огня. Он сам был - Кровь и Огонь!

УБЬ-Е-Е-Е-Е-М!!!

Люди расходились; пламя осело, прижалось к земле, но во вздрагивающих язычках, в выбросах искр, в самом воздухе все еще дрожал, постепенно замирая, неистовый ритм Великого Пляса Войны.

- Ну, теперь скорее в постель! - Хайюрр уже снова был в малице, но капюшон на голову не накинул. Мокрые, разгоряченные, они оба с наслаждением втягивали морозный воздух, усмиряющий колотящееся сердце.

- Я хотел тебя спросить, да как-то все завертелось... - Аймик приостановился и сам набросил капюшон на голову друга:- Смотри, простудишься... Так вот, я спросить хотел... как вы с женами-то живете?

- Так же, как и вы, должно быть, - хмыкнул Хайюрр. - Захотел - пришел, захотел - ушел. Только вот что. Сегодня особый случай: они сами придут. Хочешь - Ата до утра может остаться. Но вообще-то в доме вождя так не полагается. Обычно у нас только к отцу его жены прийти могут, если позовет, конечно. А мы, кто под его кровом, сами к своим женам ходим... Понимаешь?

Аймик молча кивнул.

(?У нас все же проще. И у детей Волка проще?.)

- Да, вот еще что. - Теперь, похоже, Хайюрр и сам не знал, как начать. - Ты сегодня с Атой того... Учти: Айюга к тебе потом придет; моя младшая жена. Тут уж... Никуда не денешься, отказываться нельзя! Ты не просто гость, ты спаситель. Иначе и мне позор, и удачи нам всем не будет. Да еще перед походом.

- Так, значит... - начал было Аймик, но Хайюрр, угадав его мысль, решительно перебил:

- Ничего не значит! Говорю же тебе: это благодарение.

Раздеваясь и устраивая свою одежду в полумраке незнакомого, необычайно просторного жилища, Аймик немного замешкался. От лежанки Хайюрра уже доносились шорохи, перебивающий друг друга шепот и смешки; обе жены радовались возвращению давно оплаканного мужа. Жена вождя уже постанывала где-то там, в глубине, среди теней. За этот суматошный день Аймик так и не разобрался, кто она - жена вождя детей Сизой Горлицы? И сколько у него жен? Сейчас, во всяком случае, там, кажется, была только одна.

Хайюрр был прав: к ночи жилище успело изрядно прогреться. И все же тело охватил озноб, и ноги почему-то холодные... Скорее, скорее под шкуры!

Свежая постель действительно была на редкость удобной. Уже нагретой: женщины давно поджидали своих мужей, тихо переговариваясь в полумраке, прислушиваясь к звукам Великого Пляса Войны. Аймик рыбой скользнул в такое знакомое, такое милое тепло, родные руки обвили его спину. Мгновенная дрожь маленького горячего тела, смешок и шепот:

- Ой, какой же ты холодный! Иди сюда, грейся!

Знакомое... Изведанное... Испытанное... После всего нового, обрушившегося и заполнившего его сознание так, что даже вчерашний день, даже сегодняшнее утро остались где-то в дальней дали, Аймик с особенным наслаждением брал и отдавал это... Привычное... Надежное... Родное...

Последнюю судорогу, особенно тягучую, они разделили вместе и приходили в себя, не размыкая объятий.

Только теперь, нежно, в отдохновении лаская тело своей жены, Аймик понял, что мимолетное ощущение не обмануло: между ее маленькими грудями покоится какой-то новый, неизвестный ему амулет. Пальцы скользнули по полированной поверхности непонятной фигурки. (Явно из кости, и поверхность испещрена тонкой резьбой.)

- Что это у тебя?

- О! Это... Чтобы забеременеть. Мне Малута дала. Сама к колдуну ходила, и колдун разрешил. Сразу.

(На миг сжалось сердце: ?Эх вы, сыновья Тигрольва!?)

- Только бы помог.

- Поможет обязательно, вот увидишь! Обе говорили: и Малута, и Айюга. И жены вождя говорили: всем помогает! Тебе тоже дадут, если захочешь. Хорошо?

- Хорошо, - прошептал Аймик, лаская языком ее сосок. - Только сейчас я другого хочу... Но Ата отстранилась, ласково, но твердо:

- Подожди. Потерпи, сейчас Айюга придет. Не хочу, чтобы муж мой оплошал!

- О чем ты говоришь, женщина! - чуть ли не вслух возмутился Аймик. - Ты же знаешь...

- Знаю, но все-таки... Потом, если захочешь. А сейчас смотри, не осрамись!

Ата словно в шутку ткнула его в бок маленьким кулачком. Хоть и без злобы, но чувствительно.

К их постели приближался шорох босых ног. Силуэт Айюги возник совсем рядом, заслонив собой низкое очажное пламя.

- Айюга, младшая жена Хайюрра, прозванного теперь Одноухим, храброго сына Сизой Горлицы, пришла, чтобы разделить постель с бесстрашным Аймиком, прозванным Безродным, в благодарность за спасение жизни своего мужа. Не отвергнет ли могучий Тигролев меня, простую Серую Куропатку?

Должные слова звучали, как и положено: не слишком громко, но так, что их было слышно во всех углах жилища. Однако за их торжественностью ощущалась скрытая насмешка... не злая, впрочем.

- Да... Нет, не отвергнет. Иди сюда.

(А вот с ответной речью ничего не получилось. Словно ему вьюжница глотку перехватила.)

Ата, дернув мужа за мочку уха, еле слышно шепнула: ?Не оплошай!? и отодвинулась к стене. Ей все объяснили, да она и сама все понимала и соглашалась, но все же... предпочла бы оказаться сейчас где-нибудь в другом месте... Хоть бы он и впрямь не оплошал. В первый раз с другой, да еще жена под боком...

- Тогда, - продолжала Айюга, - пусть бесстрашный Аймик примет мой первый дар: этот амулет.

Аймик почувствовал, как женские пальцы коснулись его шеи, надевая узкий ремешок. На грудь лег какой-то продолговатый предмет.

- Что это?

(На ощупь похоже на родильный амулет Аты... Нет, не совсем... Что-то другое...)

- Это мужской амулет, - сказала Айюга. И, забираясь к нему под шкуру, пояснила уже попросту: - Чтобы у тебя все получалось. И чтобы дети были.

Признаться, Аймик немного побаивался. До сих пор он, взрослый мужчина, знал только одну женщину: Ату.

Пока жил у своих, даже гостевой дар принять не было случая, ну а потом... Потом пришло одиночество. Одно на двоих.

Но страхи оказались напрасными. Айюга отдавалась ему так легко и весело, с таким явным удовольствием, что Аймик... увлекся. Быть может, и амулет помог... Наконец Айюга шепнула ему в самое ухо: ?Для жены побереги!? - выскользнула из-под шкуры, церемонно поблагодарила ?бесстрашного Аймика за оказанную честь? и побежала к своей лежанке. Оттуда послышались голоса и смешки. Явственно донеслось сказанное Хайюрром: ?Молодец!? Но к кому это относилось - к нему или Айюге, - Аймик не понял.

- Что, муж мой, спать будем? Голос Аты звучал спокойно, но...

- Спать? Будем обязательно. Только прежде... Через несколько мгновений жена постанывала в его объятиях. Амулет помог и в этот раз.

Наутро Аймик внимательно разглядел оба амулета. Странные фигурки. Женин чем-то напоминал ту самую Сизую Горлицу, с которой их хозяева состояли в кровном родстве, его же амулет, как он и думал, походил на мужской напряженный член. И в то же время в обеих фигурках было нечто сходное, общее... говорящее о женском теле. Ничего подобного он не видел ни у детей Тигрольва и Ледяной Лисицы, ни у детей Волка. И резьба иная; только один хорошо знакомый знак: треугольник. Женское Естество...

Несколько дней в общине шли воинственные приготовления: осматривали, чинили и мастерили копья и дротики, мужчины, готовящиеся выступать, упражнялись в бою на копьях, в борьбе, в метании дубинок и дротиков. Аймик только слышал о таких делах из рассказов стариков, но никогда не видел ничего подобного: дети Тигрольва почти не воевали; их войны остались в прошлом. Том самом прошлом, о котором знают и рассказывают даже здесь, у очагов детей Сизой Горлицы. Хайюрр много с ним возился: показывал приемы копейного боя, учил уклоняться от летящего дротика, отражать удар вражеской дубинки... и чем дальше, тем с большим сомнением качал головой:

- Ох, боюсь за тебя, Аймик. Вижу: вы, тигрольвята, - не воины; ничему-то такому тебя раньше не учили. Как бы беды не случилось! Может, останешься? Ты ведь и не обязан...

- ?Не обязан?? - возмущался Аймик. - Ты же сам говорил: ?Наша тропа одна! Усыновим тебя, братом моим станешь, сыном Сизой Горлицы?. Как же я могу оставаться с бабами, стариками да несмышленышами? И неправда, что Аймик ничего не умеет! Смотри!

Три стрелы одна за другой вошли в снежного болвана, обряженного в старые шкуры и долженствующего представлять Оленерогого для метателей дротиков. Две на уровне глаз, одна - туда, где должно быть сердце.

- Ну-ка, пусть лучший ваш метальщик этак попадет отсюда!

- Да знаю я, лучник ты что надо, - вздохнул Хайюрр. - Только сам видишь: у нас и луков-то почти нет, не принято. Да и у тех... трупожоров, что-то не помню. Значит, копье, дубинка да кинжал - вот наше оружие! Ну выстоишь ты против метальщиков, согласен. Да ближний-то бой все равно будет. Один на один, каждый за себя. А ты хоть и силен, да не шибко ловок: сноровки мало. Сейчас тебя в ближнем бою и простой подножкой свалить можно. Вот и боюсь: ты пикнуть не успеешь, как глотку перережут и ухо отсекут.

- Отсекут так отсекут! - Аймик окончательно разозлился. - Воля духов. А только я с вами все равно пойду. Боишься, так учи!

- И то! - Хайюрр улыбнулся во весь свой щербатый рот. Три его передних зуба, как и правое ухо, остались там, у Оленерогих. - Нет, я вижу: ты понятливый, многое на лету схватываешь. Вот только времени совсем мало... Ну, спускай тетиву, берись за копье и пойдем.

В поход выступили на рассвете. Снег пушист, морозец легок, и день обещал быть ясным, - добрая примета! Шли на широких снегоступах, подбитых оленьей кожей, - такие же были в ходу и на родине Аймика, у детей Сизой Горлицы только крепеж по-другому устроен. Не так удобно, как у детей Тигрольва. Всего мужчин было, - Аймик прикинул, - ого! Три полных руки, да еще три пальца от четвертой. И еще говорили: сегодня же присоединятся мужчины из двух других стойбищ Рода Сизой Горлицы. Сыновья Серой Куропатки тоже предлагали помощь, но колдун сказал: ?Не надо! Это Кровное Дело, Родовая Месть!?

В поход выступили не только люди, но и три странных волка, - Аймик до сих пор не мог привыкнуть вполне к тому, что эти звери живут с людьми и понимают человечий язык, что их не следует убивать и не нужно бояться... Колдовство какое-то! Хайюрр обещал рассказать об этом побольше, но сейчас, конечно, не до того.

Первый привал сделали, когда Небесному Оленю оставалось не больше одного скока до вершины Лазурного Холма, откуда начнется его спуск в Нижний Мир. Место было обговорено заранее: устье балочки ?у Большого Валуна-Прародителя? (так слышал Аймик). Здесь их уже ждал отряд сородичей Хайюрра: трещали костры, на вертелах сочились куски оленины, на шкурах разложена травная, ягодная и грибная снедь. Хайюрр объяснил: сегодня - последний день и вечер, когда еще можно подкрепиться поплотнее. С завтрашнего дня - только походная еда, только походный ночлег. Без огней.

Второй привал сделали, когда Небесный Олень уже спускался в Нижний Мир и только кончики его бесчисленных рогов вычертили на горизонте бледно-кровавую полосу. Здесь тоже было устье балки, выходящее в речную долину, - ?близ Большого Дерева, что теряет листву. Там, где Брат-Охотник научил Серых понимать людскую речь? (так слышал Аймик). И здесь их ждал последний отряд сородичей, подготовивший вечернюю трапезу и ночлег. Их стойбище было совсем рядом, но выступивший в военный поход не смеет ночевать под кровом. Теперь их было... Аймик попытался сосчитать, но сбился. Много. Прибавилось и странных волков. Оказывается, эти звери живут не только в общине Хайюрра, но и в других общинах Рода Сизой Горлицы.

Обычно на последнем привале, когда собираются все, кто выступает в военный поход, избирается предводитель. Порой это вызывает серьезные споры: кто доблестнее? Кто достойнее? Бывает и так, что воины, посчитавшие свою общину несправедливо обойденной и униженной, сходят с военной тропы, - так объяснял Хайюрр. Но в этот раз обошлись без долгих разговоров; все было совершенно ясно: в этом походе предводительствовать может только сам Хайюрр. Это прежде всего его поход, его месть!

Последняя сытная трапеза - с завтрашнего дня еда будет очень скромной. Последний спокойный сон - с завтрашнего дня без стражи не обойтись. Спали прямо в снегу, - бурана не будет, да они и защищены от ветра крутым склоном. Меховая одежда, шкуры и жир, нанесенный на кожу, - достаточная защита от мороза.

Аймик смотрел в черное небо. В эту ночь звезды казались необычайно крупными, и Небесный Гусак по-особенному грозно изогнул свою шею. Захотелось отыскать тех Братьев-Близнецов, о которых так много рассказывал Армер. Тех, одолевших злого духа и ушедших на Черные Луга... Они? Или нет?

Это были Они. Приветственно махали ему своими копьями и говорили, говорили... Что-то очень важное. Что-то такое, что он очень хорошо знал, да только забыл.

И поутру не вспомнилось.

На шестой день пошел густой липкий снег. Это была уже чужая земля, земля, которую пришельцы-Оленерогие, должно быть, считали своей, но это не так. Они пришлые, а земля ничья.

Сыновья Сизой Горлицы не заботились о том, чтобы держать свою тропу в тайне. Это даже хорошо, если тру-пожоры узнают: идут мстители! Кровь за кровь!

Потому-то, столкнувшись с тремя охотниками-Оленерогими, по-видимому проверявшими силки, двоих убили, а третьему, бросившемуся в бега, не принимая боя, дали возможность скрыться: Хайюрр отвел руку Аймика, вскинувшего свой Разящий.

- Пусть знают: Одноухий идет!

Аймик смотрел на тела, чернеющие на окровавленном снегу... Странные снегоступы. Какие-то длинные. Разве на таких можно ходить? Однако удравший Оленерогий уже исчез в снежной завесе.

Стойбище Оленерогих открылось внезапно, зажатое с двух сторон высокими холмами, покрытыми кустарником и редколесьем. Смутно чернели островерхие хижины, напоминающие жилища детей Волка, только, пожалуй, повыше, и Оленерогие, высыпавшие из них, уже образовали полукольцо, готовясь защищать свое обиталище.

- Хайрра-а-а! - закричал Хайюрр, потрясая копьем.

- Хайрра-а-а! - дружно подхватили его сородичи, и рык странных волков присоединился к их боевому кличу.

- Ияр-р-р-оу! - завопили в ответ Оленерогие.

А снег все падал и падал и оседал на ресницах, мешая видеть...

Сыновья Сизой Горлицы остановились, не доходя до своих врагов на расстояние хорошего броска металкой. (Впрочем, при таком снегопаде дротик прицельно не метнешь, подумал Аймик.) Остановились не из страха: видно, что мстителей гораздо больше, чем тех, кто собрался защищать свои дома. (?Неужто у Оленерогих так мало мужчин? - недоумевал Аймик. - Пожалуй, еще меньше, чем в нашем стойбище...?) Остановились потому, что так требовал обычай.

Началась перебранка.

- Зачем вы пришли? - кричали Оленерогие. - Убирайтесь назад!

- За вашей кровью! Пролившие кровь сыновей Сизой Горлицы отдадут свою!

- Врете! Мы не проливали ничьей крови!

- САМИ ВРЕТЕ! - Яростный голос Хайюрра перекрыл остальные голоса. На миг упала тишина. - Смотрите, трусы! - Он выступил вперед, откинул капюшон и волосы с правого виска. - Вы пытали Хайюрра, вы убивали Хайюрра ударами в спину, вы отрезали Хай-юрру ухо, а он жив! Хайюрр Одноухий пришел, чтобы взять свое и ваше!

Проваливаясь в мягкий снег, к нему подбежал Серко и, обнажив клыки, зарычал на Оленерогих.

Те, справившись с замешательством, разразились криками:

- Колдуны! Колдуны! Мы не боимся злых духов в звериных шкурах!

Вперед выскочил какой-то человек в мохнатых развевающихся одеждах со странным плоским барабаном в левой руке и колотушкой в правой. Высоко вздымая колени, он принялся бегать вдоль строя своих соплеменников, напевая что-то тягучее, непонятное. Барабан издавал глухие угрожающие звуки.

(?Колдун, - понял Аймик, - Злых духов отгоняет... Или, скорее, призывает: с нами-то никаких злых духов нет?.)

- Трусы, бьющие в спину! Трупожоры! Где убийцы моего брата? Где тот, кто хранит мое ухо? Выходите лицом к лицу!

- Трупожоры! - вторили сыновья Сизой Горлицы своему предводителю. - Выходите! Мы не боимся вашего колдуна!

- Колдуны! Говноеды! - надрывались Оленерогие. - Мы намотаем ваши кишки на наши копья! Мы перебьем ваших лесных духов!

Первые дротики с недолетом зарылись в снег. Колдун Оленерогих скрылся за спинами, не переставая бить в свой плоский барабан. Несколько человек с луками в руках выдвинулись вперед.

(?Ага! Мой черед настал!?)

По тому, как Оленерогие лучники держали свое оружие, Аймик понял: стреляют плохо. Неприцельно. Действительно, предназначенная ему стрела неопасно ушла в снег на два шага левее, да и то на излете. Даже попади такая в него, - пожалуй, и малицу бы не пробила.

(?Ну а теперь погляди, как надо стрелять!?)

Даже сквозь густой снег угадывалось - противник Аймика совсем молод, безбород и безус. Стрела вошла ему в левое плечо с такой силой, что опрокинула в сугроб. Незадачливый лучник жалобно закричал, не столько от боли, сколько от неожиданности.

- Хайрра-а-а! - Сыновья Сизой Горлицы приветствовали меткий и сильный удар и двинулись вперед, одушевленные первой победой. Подхватив их клич, Аимик радостно устремился вместе с ними, высматривая нового врага. Но среди Оленерогих явное замешательство; лучники торопливо стреляют и пытаются укрыться за спинами... Кто же?.. Ага, вон тот пытался попасть в него или в соседа... Получай!

- Хайрра-а-а! - ПОБЕДА! И тут...

- Йяр-р-р-оу! - раздалось и слева и справа, откуда-то сверху, словно из снеговых туч...

Аймик обернулся.

С высокого холма прямо на них мчались Оленерогие. С копьями наперевес, с невиданной скоростью, словно подхваченные снежным вихрем...

- Йяр-р-р-оу!

Аймик успел выпустить две стрелы и успел заметить, что одна нашла свою цель, когда эти крылатые духи, не теряя скорости, врезались в ряды сыновей Сизой Горлицы, смешались с ними...

...Страшный удар опрокинул Аймика на снег; снег, мокрый и кровавый, покрывал его лицо; лук невесть где, и рука, медленно, как во сне, тянется к поясу, за бесполезным кинжалом...

- Йяр-р-р-оу!

Сквозь густую кровавую пелену выступает оскаленная, нечеловеческая харя его убийцы... (...Где-то виденная прежде?..) ...и занесенная для последнего удара рука с дубинкой...

- Р-р-р-р-ахг!

Нечувствительно царапнув по лицу когтями, на нависшего над Аймиком врага метнулся яростный Серый Зверь. Он сбил врага с ног и вцепился в горло. Рычание и захлебывающийся крик смешались с нестерпимым запахом псины. И крови.

...И с нарастающей головной болью...

Бой закончился. Будь сыновей Сизой Горлицы не так много, будь они не столь уверены в своем праве мстить... и не будь у них таких помощников, как Серые, - и тогда неожиданный удар Оленерогих завершился бы их победой. Но в итоге привел только к лишней крови... а защитников стойбища и к лишним жертвам. Предводитель нападавших, тот самый, что возглавлял погоню за Хай-юрром и его братом и хранил их отрезанные уши, не справившись с поворотом, налетел на Аймика и погиб от клыков Серко. Двое других сильных напали на Хайюрра, и оба нашли свою смерть от его копья. Остальные, видя гибель лучших, дрогнули и побежали к стойбищу.

Разгоряченные боем, потерявшие несколько человек во время внезапной атаки, сыновья Сизой Горлицы были готовы убивать и жечь, жечь и убивать, щадя лишь тех молодок, что станут их законной добычей. Чтобы от этого ненавистного стойбища остались одни головешки да непогребенные трупы. Чтобы другим Оленерогим было неповадно...

Но уже бежали им навстречу женщины и с воем закрывали собой тела павших - убитых и раненых, и колдун уже стоял на коленях, бросив в снег свой плоский барабан и меховую остроконечную шапку-колпак и опустив голову для рокового удара, и старики во главе с их вождем протягивали навстречу победителям безоружные руки и кричали:

- Погодите! Не надо! Вы уже взяли кровь - возьмите же выкуп и пощадите остальных!

И замедлялись шаги, и опускались копья. Сыновья Сизой Горлицы еще выкрикивали угрозы, но уже было ясно: худшего не будет. Хайюрр, наступавший одним из первых, остановился, повернулся лицом к своим и поднял обе руки, призывая к молчанию. Затем обратился к старейшинам Оленерогих:

- Хорошо. Сыновьям Сизой Горлицы не нужна лишняя кровь. Но пусть Оленерогие прежде всего сложат оружие.

По знаку своего вождя мужчины складывали у его ног копья, дубинки, кинжалы, несколько коротких луков и пучков стрел. Безоружные опускались на корточки и ждали.

- Все? - спросил Хайюрр.

- Все, Одноухий! - вздохнул старый вождь Оленерогих.

- Тогда слушайте. Лишняя кровь сыновьям Сизой Горлицы не нужна. Но мы не можем вернуться, не отомстив тем, кто пролил кровь моего брата. И мою. Трое мертвы, я знаю. Но если двое оставшихся еще среди живых, они должны быть выданы нам.

- Одноухий - великий воин! Своего четвертого врага он сразил еще там, на Плохой Земле. Он давно погребен. А пятый...

Какая-то пожилая женщина внезапно бросилась к одному из сидящих на корточках, вытащила его и, оттолкнув своего вождя, повалилась вместе со своим пленником в ноги Хайюрру.

- Могучий! Бесстрашный! Великий! - голосила она. - Вот он, пятый! Мой сын! Но он не проливал вашу кровь, не проливал! Взгляни: он еще мальчик! Мужчины взяли его с собой учить. И потом смеялись: никого не схватил, никого не убил, только свой лоб под камень подставил! Великий, пощади! Все возьми, дочь возьми, она маленькая, вырастет - хорошей женой будет! Убей меня, старую, только пощади сына!

Хайюрр опустил глаза. Действительно, мальчишка... тот самый; Сингор тогда удачно ему в лоб засветил, как не помнить! Сжавшись от ужаса и боли, он смотрел снизу вверх огромными блестящими глазами. Трясутся губы, трясется правая рука, поддерживающая левую, окровавленную... Да это тот самый лучник, которому досталась первая стрела Аймика!

Хайюрр бросил через плечо:

- Что скажете, сородичи?

- Убить... Смотри сам... Да ну его!.. Прикончить, и дело с концом! - раздавались голоса. Заключил старый охотник из соседней общины, женатый на сестре Малуты:

- Хайюрр! Нас там с вами не было. Твой брат - тебе решать.

Полюбовавшись какое-то время своей жертвой, Хайюрр кивнул его матери:

- Хорошо. Забирай, лечи. О выкупе еще поговорим.

8

Тропа победителей легка. Сыновья Сизой Горлицы шли бодро, перешучивались, хвастались своими подвигами, обсуждали добычу. Добыча, что и говорить, хороша. Шкуры, и бивни, и добрый кремень. Да еще берестяные короба и туеса, а в одном из них - твердая смола! А в другом - дальние раковины!

Ну и молодки, конечно.

Они тащат добычу своих хозяев и тихонько переговариваются. Для них началась новая жизнь. Полонянки - только из дочерей и сестер Оленерогих (кстати, они, оказывается, вовсе и не Оленерогие; называют себя людьми Сохатого). Хотели еще прихватить и тех, кто вдовами сегодня стали, да их вождь уговорил этого не делать. (?С женами и так плохо! Соседей мало; вы жен не даете, только наших отбираете! Как жить будем?!?) Порешили в конце концов: дадут им жен люди Сизой Горлицы... если, конечно, хорошенько попросят! (?Смотрите только, - смеялись победители, - хорошие дары несите! А то не видать вам наших сестер!?)

Хайюрр прихватил-таки малолетнюю сестренку того молодчика, которому жизнь оставил. Если не себе, то Кайюму подарит; ему на следующее лето уже мужчиной быть. Надо бы Аймику ее отдать, да возьмет ли? Странный он все же...

(И выживет ли Аймик?)

Тропа победителей легка, но победа в этот раз досталась дорогой ценой. Шестеро убитых да раненые. Трое тяжело, и среди них - Аймик. А если бы не трусящий рядом Серко... Только бы выжил.

(А если не выживет...)

Словно кто-то липкий, холодный, насмешливый говорит с ним изнутри. И, стремясь отделаться от этого гнусного голоса, Хайюрр почти подбежал к носилкам, на которых несли его спасителя.

- Ты как, дружище?

(Бледное лицо; запекшаяся кровь на лбу, глаза открыты, но видят ли они?)

- Листья... Убери... листья... Запах... Не могу...

Хайюрр недоуменно огляделся. Никаких листьев сейчас, посреди зимы, не было и в помине.

- Бредит, - проговорил один из несущих Аймика. - С духами говорит. Все о листьях да еще непонятное... Ничего. Авось оклемается.

(А если не оклемается...)

Качалась шкура, качались небо и ветви, нестерпимо болела голова, и каждое неосторожное движение отдавалось новым приступом боли. И приступом тошноты. С великим трудом Аймик перегнул голову через край своего такого неустойчивого ложа и его вырвало. Стало полегче. Ненадолго.

Должно быть, временами он впадал в забытье, но казалось, боль не оставляет его и там. И с открытыми ли, с закрытыми ли глазами - все качались и качались черные ветви на сером небе, падал и падал липкий снег, смешанный с кровью, и выплывала страшная оскаленная харя...

(Влево-вправо, влево-вправо, вперед-назад. И какой-то особенно мучительный толчок. С подковыркой...)

Потом пришел запах.

Сперва еле заметный, то наплывающий, то уходящий куда-то в сторону, вместе с качанием и приступами боли, он постепенно делался все сильнее и сильнее, словно люди, шедшие рядом, зачем-то с головой осыпали его палой листвой. Аймик просит, умоляет убрать эти проклятущие листья, - ведь дышать же нечем. Но его почему-то никто не слушает. Сыпят и сыпят... Может, он уже умер, и хоронят почему-то не в земле, а в листве?

Черная дыра. Глубокая, сужающаяся книзу. Он беззвучно падает в нее, стремительно и невесомо (только голова нестерпимо кружится), а навстречу...

поднимается...

кто-то...

кого нужно задержать, остановить во что бы то ни стало, иначе ЭТО займет его место, и тогда...

СЛУЧИТСЯ ТО, ЧТО УЖЕ БЫЛО КОГДА-ТО.

Стон. Ветви уже не просто качаются - кружатся. Голые, откуда же так воняет прелью? Уберите листья!

***

Журчит вода. По стенам и где-то там, внизу, в черной глубине. Не просто журчит - разговаривает. Не с ним - с той, кто его ведет сквозь мрак, окутанная нежно-голубым сиянием...

Тени зверей скользят мимо них и сквозь них и оседают на каменных стенах и сводах. Навсегда.

Маленькая девочка в странном одеянии показывает вверх и что-то беззвучно говорит. Мужчина, одетый не менее причудливо, поднимает факел и...

Голубое сияние заливает этих чудаков, и они растворяются, а Та, что несет с собой этот свет, нетерпеливо зовет его. Вот сейчас она обернется, и тогда...

РАДОСТЬ!

Но уже раздаются мерные, страшные удары. Бумм! Буммм! БУМММ!! Прямо по голове.

...Как больно! Снег ложится на лицо, и на том спасибо. Такой холодный... Если бы не эта качка... И еще запах...

На лице водяные брызги; почему-то соленые, и они снова и снова хлещут по глазам вместе с порывами ветра. Ходит ходуном кожаная лодка; он стоит на коленях, изо всех сил вцепившись в борта, и кажется, он здесь не один... А вокруг ничего, кроме воды, вздымающейся и опадающей воды да черного взлохмаченного неба, прорезанного молниями...

- Ты как, дружище?

...Кто? Ах да, Хайюрр. Какой-то... Все равно, лишь бы эти листья убрал и дал поспать!

- Хайюрр! Убери наконец эти листья! Видишь же, дышать не могу!

Ушел... Не слышит...

Глава 9

УХОДЯ - УХОДИ!

1

Аймик сидел на краю крутого обрыва, к основанию которого прилепились жилища детей Сизой Горлицы. Отсюда само стойбище почти полностью скрыто от глаз; только голоса доносятся. Женские. Да крики детей. Зато речная долина раскрывается во всей своей красе. Небесный Олень опустил в воду свои рога и сам, должно быть, не налюбуется, как блестит река в их сиянии. Далеко на другом, пологом берегу пасутся стада мамонтов. Аймик загибает пальцы один за другим, пытаясь сосчитать все эти стада, даже самые дальние, те, что и глаз охотника едва различает... Много! Взгляд скользит по перелескам (здесь деревьев больше, чем там, на севере. Особенно таких, что на зиму теряют листву), возвращается на правый берег. Сейчас в дневном мареве не разглядеть, а вот под вечер или ранним утром, когда воздух прозрачен, далее дымки дальних стойбищ удается заметить. Сородичи Хайюрра...

Вот уже второе лето, как Аймик живет в общине детей Сизой Горлицы. Это место на круче, подле одинокой лиственницы, он открыл для себя и полюбил еще с прошлой весны. Сам нашел его? Да нет, не совсем. Рана зажила, да к весне голова стала болеть. Чем дальше, тем хуже и хуже. Колдун (Рамир - так его зовут) дал снадобье и велел, как ледоход начнется, наверх выходить, на ветер, и просить духов, чтобы зимнюю боль его унесла весна с ветром и льдом. Они приходили вдвоем с Атой и молча стояли и смотрели, и вспоминался ему другой ледоход. Когда к весенней свежести примешивался запах отцовской малицы...

(?...мы мужчины, сыновья Тигрольва. Наш великий Прародитель дал нам жен для того, чтобы они рожали наших детей и заботились о них и о нас. Мы должны кормить наших жен. Защищать наших жен. И наказывать их, когда они виноваты. Наши братъя-тигрольвы поступают так же. И ты будешь так же поступать, когда вырастешь и станешь нашим сородичем...?)

Нет! Все оказалось совсем не так, как пророчил отец!

...Подкрадывалась боль, и Аймик шептал слова, которым его научил Рамир:

- Отцепись, злыдня, вон твоя льдина, плыви-крутись, ко мне не вернись!

А потом они с женой так же стояли здесь и смотрели на Большой разлив. И летом приходили сюда, на теплую траву, когда колючий кустарник зацветал розовым цветом, и даже старое дерево, покрытое мягкими зелеными иглами, казалось не таким мрачным... Но с этой весны Аймик все чаще и чаще появлялся здесь один. Когда ему становилось плохо и одиноко. Как сейчас.

Как, почему все это произошло? Вначале все было так хорошо! Уже дома, на своей лежанке...

(Дома?)

...он сумел-таки избавиться от прелых листьев, чей запах не давал ему покоя. Уйти от навязчивых, мучительных видений. Возвращаясь в этот Мир, он прежде всего ощутил знакомые руки, укладывающие на его разбитый лоб что-то мягкое и прохладное, увидел склонившееся над ним лицо жены, услышал голоса, - слов не разобрать, но понятна тревога и забота... И почувствовал себя умиротворенным и счастливым, как... наверное, как в свою свадебную ночь. Ему казалось - да нет, он знал! - что вот, скитания кончены и он, Безродный, обрел-таки новых братьев и сестер. Хайюрр был прав: у них теперь - одна тропа, и разве он, Аймик, уже не показал это, пролив свою кровь в бою за Род Сизой Горлицы?

Почему же все изменилось? И как? Как? Постепенно. А почему?..

Вначале он не придавал особого значения мелочам. Ну подумаешь, не позвали на Совет, не пригласили в Мужской Дом. Правильно делают: ведь он еще не сын Сизой Горлицы. Вот будет усыновление, сделают его сородичем, тогда...

Но почему-то это самое тогда все отдалялось и отдалялось. До новолуния. До осени. До весны... А потом - и вовсе в неопределенную даль...

- Хайюрр! Ты же сам говорил: ?У нас одна тропа! Ты, Аймик, нашим станешь, сыном Сизой Горлицы. Усыновим тебя?. Так когда же?

- Погоди, Аймик, погоди. Не все сразу. Видишь ли, родни у нас много; говорил тебе: на обеих Великих Реках живут; и южнее, где Сестры в Хайгру сливаются, и восточнее, где Кушта течет. Всем сказать, у всех согласие испросить нужно. Не просто все это. Потерпи.

С прошлого лета такие вот разговоры пошли. И он верил и терпел, терпел и верил. А между тем...

Аймик не обиделся, когда в начале прошлого лета мужчины ушли на обряд Посвящения, оставив его в стойбище вместе с женщинами и детьми. Неприятно, конечно, да ничего не поделаешь: он чужак, инородец; плох ли, хорош ли, а на Родовом Обряде ему не место. В эти два дня он не решался даже на охоту пойти: а ну как ненароком наткнешься на то, что ему видеть не положено? Много времени с женой проводил да с ее новыми подругами; с удовольствием возился с маленьким сынишкой Малуты. (Она уже нового ребенка носила тогда. Зимой родился. Девочка. Только хиленькая; по весне духи забрали.) Поглядывал на Ату в надежде: должны же помочь амулеты! Ну и оружием, конечно, занимался: Разящему дал новую тетиву, легкое копьецо смастерил и на вечерней зоръке подколол несколько рыбин... А после, когда срок пришел, вместе со всеми встречал новых мужчин: Кайюма и его ровесников. И ничего. Радовался даже; думал, глупец: ?В следующий раз я уж непременно с остальными мужчинами буду!? Как бы не так.

Аймик не хотел смотреть направо, туда, откуда доносились крики и трубный рев мамонтов. Где шел Большой Загон. Но все же не выдержал, посмотрел - и уже против воли глаз оторвать не мог. Хоть и не близко и дым да пыль мешают, но охотнику даже отсюда понятно многое... Стадо окружено; его уже гонят огнями и криками от редколесья к краю обрыва; мамонтам еще кажется, что у них есть выход, но...

(А разве нет? У них есть выход. Как тогда, год назад...)

Все было хорошо, все - как надо. Стадо мамонтов отсекли и от отхода на плато, и от безопасного спуска в долину; с наветренной стороны пустили пал, с противоположной - крики и факелы. И сзади - направляющие. Все как всегда, как бывало и у них, детей Тигрольва. Он, Аймик, был среди направляющих... Великие Духи, он все делал как надо. Ни в чем не ошибся. Его ли вина, что старый вожак оказался мудрее, опытнее, чем обычно. Все же знают - такое случается. Редко, но случается! Рыжеволосый гигант, поддавшийся было общей панике, вдруг остановился, невзирая на рев и толчею своих сородичей, задрал свою страшную и прекрасную голову и, вздымая хобот, затрубил так, что у загонщиков уши заложило. А потом развернулся, сбил могучей грудью ополоумевшую самку, подмял мамонтенка и рванулся прямо на пал, увлекая за собой тех, кто смог в этот критический миг преодолеть свой ужас. Лучших...

Таких отчаявшихся не остановит ни копье, ни дротик. Конечно, прорвались далеко не все. Конечно, свыше половины стада нашло свою смерть там, под обрывом. Но прорвавшиеся - прорвались и унесли с собой не только лучшие бивни и кости... Двоих сыновей Сизой Горлицы, не сумевших вовремя увернуться, затоптали мимоходом, а третьего, Кайюма, сына вождя, едва успевшего пройти Посвящение, ИХ рыжеволосый вождь ухватил своим хоботом, взметнул вверх, и с ревом швырнул себе под ноги, и превратил в кровавую лепешку...

(Но разве он, Аймик, был тому виной? Если уж и винить кого-то, то пальщиков: не рассчитали нужное пламя. Или тех... оленерогих колдунов, наславших злые чары в отместку за свое поражение... А он-то, Аймик, при чем?)

...Как бы то ни было, а перед этим Большим Загоном появился смущенный Хайюрр и сказал:

- Аймик... Понимаешь... Ты не можешь идти с нами на Большой Загон; так колдун сказал... Мы потом за мясом и костями вместе пойдем... Ты не сердись, ладно?

?ЛАДНО!?

И вот он здесь... Малютки девчонки и те хихикают. А потом будет еще хуже: ему, охотнику, будет вручена доля общей добычи, как... как немощной старухе.

Аймик уткнулся лицом в руки, стискивающие колени. Только не слезы. Этого еще не хватало ко всему прочему!

Он резко вскинул голову и заставил себя смотреть туда, где без него...

Судя по всему, в этот раз загон шел как надо. Без неожиданностей. Правда, и пал пущен не такой, как в прошлый раз. Сильный и дымный. И место удачнее: слева овражек и бурелом; сразу им туда не свернуть, а сейчас уже поздно, сейчас всех их, рыжеволосых, неудержимо гонит собственная сила и паника. Все быстрее и быстрее. Туда, где смерть...

АГА!

Аймик вскочил на ноги, впитывая всем своим существом великий миг завершения Большой Охоты. Предсмертный рев мамонтов и человеческие крики взлетели на невероятную высоту, - и стадо, замершее на мгновение на краю бездны, в клубах пыли, смешавшихся с хлопьями черного дыма, обрушилось вниз под ликующие крики, переходящие в победное пение...

Мы загнали рыжеволосых!

Загнали! Загнали! Загнали!

Мы отняли их жизни!

Отняли! Отняли! Отняли!

Они отдали нам шкуры!

Отдали! Отдали! Отдали!

Они отдали нам мясо!

Отдали! Отдали! Отдали!..

Аймик понял, что его губы сами выкрикивают слова охотничьей удачи, словно это и его удача. Он изо всех сил стиснул зубы, чувствуя, как краснеет - неудержимо до жара, до слез... Аймику казалось - такого стыда он не испытывал еще ни разу в жизни.

КОЛДУН. Вот кто виноват во всем - колдун! Этот Рамир... Теперь Аймику кажется - этот остролицый человек, колючий, словно боярышник, сразу же его невзлюбил. Но за что? Разве не он, Аймик, спас жизнь сыну вождя детей Сизой Горлицы? Разве не он, Аймик, пролил кровь за их Род?

Нет ответа. А между тем именно колдун, по словам Хайюрра, наложил запрет на участие Аймика в Большой Охоте. И что же дальше? Как быть? Ему, взрослому, сильному мужчине-охотнику, не больному, не увечному, жить подаянием?

Невозможно, немыслимо.

...А ведь он, кроме всего прочего, еще и безродный.

Безродный! Теперь-то Аймик догадывается: этим он тоже обязан Рамиру. Не по колдунским ли наущениям он до сих пор не стал сыном Сизой Горлицы? В конце концов, быть усыновленным не такое уж невиданное дело, не так уж редок этот обряд... даже в тех случаях, когда инородец и вовсе никаких заслуг перед своей новой семьей не имеет... Ну, может быть, у них, детей Тигрольва, это слишком просто потому, что мало мужчин. Но ведь и в других Родах такое совершается; у тех же детей Волка...

(Эх! Ну почему он тогда не послушал Армера? Уж там-то с его усыновлением никаких бы сложностей не возникло. Жил бы сейчас сыном Волка, среди своих... И Ата не знала бы горя...)

Ата! Вот еще одно, что не перестает тревожить. Чем дальше, тем больше.

К местным порядкам он приспособился быстро. Да и не столь уж иные, эти порядки. Отец Хайюрра, молчаливый, спокойный, улыбчивый пожилой человек, искренне благодарный за спасение своего сына, ничуть не возражал, когда Ата оставалась в постели мужа до самого рассвета. Вначале даже подшучивал по этому поводу:

- Что, Ата, у нас лучше?

Все же Аймик старался не злоупотреблять гостеприимством вождя: чаще сам уходил к жене, чем приводил ее к себе... Так ли вел себя, как подобает у детей Сизой Горлицы? Как знать. Во всяком случае - старался. И женщины, похоже, не сплетничали чересчур, не насмешничали. И дети уже принимали как своего...

Потом стал чувствовать: что-то у них с Атой... не надломилось, нет, - стало меняться. Странно как-то меняться. Словно Ата стала отстраняться от него. Стыдиться, быть может... Ведь замечать это он стал не сразу; да что там, по весне, не раньше. И то долго не верилось; думалось - так, пустяки, случайность... Теперь уж глаза не закроешь, поздно... Ну вот хотя бы: он здесь один, и уже не впервые один, не то что прошлым летом, когда они бывали здесь вдвоем и только вдвоем. А теперь Ате и дела нет, где ее муж, каково ему...

И то сказать: у Аты пошла совсем другая жизнь. Она-то в стойбище детей Сизой Горлицы уж точно своей стала. Словно здесь и выросла... Или замуж вышла за одного из сыновей этого Рода. А может...

Эта мысль приходила все чаще и чаще. Помимо воли, помимо желания. ХАЙЮРР! Спасенный им и Атой, так долго, так настойчиво уговаривавший их оставить одинокое житье ради...

(?Нельзя человеку безродным оставаться, никак нельзя! Ты, Аймик, нашим станешь, сыном Сизой Горлицы. Усыновим. А жена твоя как была, так и останется дочерью Серой Совы. Вам же лучше: не из наших, значит, ты добыл где-то, значит, только твоя. У детей Сизой Горлицы есть сильные родильные амулеты. Дадим тебе, дадим Ате, все хорошо будет. Дети будут...?)

...Только одно и сбылось: амулеты дали. Да что толку? Ребенка как не было, так и нет. Да и появись он сейчас, кем бы стал? Сыном Безродного?

Так правду ли говорил тогда Хайюрр? Или и себя самого обманывал? Говорил одно, а сам понимал: все будет совсем не так.

...Нет, Хайюрр не домогался Аты, хоть и мог бы... По всем обычаям мог бы, да сам наотрез отказался от возвратного дара. Уж не потому ли, что другое ему нужно: чтобы Ата женой его стала, матерью его детей. Ведь у них, у детей Сизой Горлицы, кажется, и женщины имеют не по одному мужу. Правда, как это в жизни обустраивается, Аймик так и не разобрал... понял только, что и у Малуты, и у Айюги есть мужья в других общинах, а вот как они встречаются? И встречаются ли вообще?.. Впрочем, для него это не важно, для него другое важно: получается так, что по законам детей Сизой Горлицы Хайюрру ничто не может помешать назвать Ату третьей женой. И уж меньше всего - он, Аймик. Безродный и бесправный...

Сама Ата? А что - Ата?! Хайюрр-то небось и как мужик попригляднее. Силач каких мало, даже здесь, где мужчины заметно отличаются и ростом и силой. Герой. Предводитель похода на Оленерогих... то бишь людей Сохатого. И в охотничьих делах отца хоть сейчас готов заменить. Ну что он, Аймик, рядом с ним, с Хайюрром?.. И ясно же: Ата давно его приметила, давно предпочла - еще там, в шалаше... Малица...

Согнувшись в три погибели, Аймик опустил подбородок на колени и сидел так, раскачиваясь из стороны в сторону, пестуя, растравляя свою обиду... И вновь, как когда-то, словно некто холодно шепнул даже не в ухо - в самое сердце: ?Он сильнее тебя? Ну так что же? Зато у тебя есть Разящий...?

Аймик закрыл глаза.

(?Ата! Неужели все это правда и все было зря? И мне остается только...?)

Послышались чьи-то шаги, и он почувствовал чью-то тень.

(АТА?)

Аймик вскочил... Но это была не Ата. Перед ним стоял колдун детей Сизой Горлицы.

***

- Я пришел поговорить с тобой, Аймик, бывший сын Тигрольва, спасший нашего Хайюрра.

Голос колдуна царапал слух. Они стояли друг против друга так, что солнце било Аймику прямо в лицо, и он чувствовал, что колдун с первого же взгляда понял все и без слов. Сердце колотилось где-то у горла...

- Аймик-Безродный готов выслушать могучего колдуна детей Сизой Горлицы.

Кажется, голос его не дрогнул. Но хотя лицо колдуна из-за солнца почти неразличимо, его глаза острее рогов Небесного Оленя...

- Тогда сядем.

- Аймик не устал. Аймик-Безродный сидит здесь с самого утра.

- Но я-то устал. Я не так молод, как ты, охотник.

- Как будет угодно великому колдуну детей Сизой Горлицы.

По знаку колдуна они опустились на редкую траву, усеянную сухими веточками, неколкой хвоей и темными шишечками-ягодами. Лицо колдуна было сухим и бесстрастным, как кора этой старой лиственницы.

- Я знаю, что ты чувствуешь сейчас и о чем думаешь, Аймик, назвавший себя Безродным, - заговорил он без обиняков. - Тебе горько, что ты так и не стал нашим братом и даже отстранен от Большого Загона. Ты винишь во всем меня, Рамира, колдуна детей Сизой Горлицы, и думаешь, что я - твой враг... Так?

Помолчав немного и не дождавшись ответа, колдун продолжил, словно ничего не случилось. Словно ответ уже прозвучал... или вовсе не нужен:

- Но ты, Аймик, пришедший с севера, прав только наполовину... или даже меньше. Это правда - я, Рамир, колдун детей Сизой Горлицы, сказал вождю, старикам и охотникам нашего Рода: ?Аймик, пришедший с севера, не может быть усыновлен нами! Если мы это сделаем, великий гнев Могучих Духов обрушится на наш Род! Таких могучих, перед которыми я бессилен!? Это правда - я, Рамир, колдун детей Сизой Горлицы, наложил запрет на твое участие в сегодняшнем Большом Загоне. Ибо не сделай я этого - случилась бы беда. Горшая, чем в тот день, когда погиб Кайюм...

Глаза колдуна стали необычно круглыми и желтыми; от них было невозможно отвести взгляд.

- Но я говорил это вовсе не потому, что невзлюбил тебя, Аймик, и хочу тебе навредить. Вовсе нет! Ты умен, умел и отважен, и я хочу тебе помочь. И помогу. Но не так, как ты того желаешь... Назвавший себя Безродным, ты должен узнать, кто ты на самом деле.

Аймик молчал. Слушать собеседника мешал иной голос, ледяной, осклизлый, невесть откуда идущий. Сейчас он звучал явственнее, чем недавно: ?Слушай-слушай этого лиса! Он тебе наговорит... Думаешь зачем? Чтобы сыну вождя угодить, чтобы боялись и почитали, чтобы дары несли! Чтобы жить не охотясь...?

- Аймик, ты не безродный, ты - ИЗБРАННЫЙ. Избранный величайшими Духами! А это, - Рамир невесело усмехнулся, - это отделяет Избранного от всех остальных. Безродный стал бы нашим братом, Избранный - нет. Избранничество не благо - проклятие. Великое горе ждет тех, кто пересекает тропу Избранного... хотя бы и не желая ему зла. Я оберегаю Род и говорю тебе: ты не можешь здесь остаться! Тебя ждет твоя тропа. Это самое лучшее и для тебя, и для всех остальных...

Аймик молчал.

- Пойми, здесь нет твоих врагов, но ты должен уйти. Как ушел от своих. Хотя бы ради тех, кого любишь. Пойми: иначе ты принесешь им только горе...

Аймик слушал прижимая ладони к вискам, чтобы заглушить разрывающий голову пульсирующий вой: ?Не верь этому лису, он врет, он тебя гонит, чтобы отнять Ату, отдать твою Ату Хайюрру, Ата, Ата,

ТВОЯ АТА!?

Он заговорил, с трудом выдавливая из себя каждое слово. Излишне громко, быть может. Лишь бы перебить этот голос... Ненавистный... Хуже запаха прелой листвы...

- Великий колдун! Я... Аймик... хочу знать. Понять хочу... Меня матери лишили... Чужаком был... у своих. Потом ушел. Потом жил в одиночестве, никого не трогал. Вашего сородича спас. И сюда не сам явился - Хайюрр позвал; чего только не наобещал...

Аймик усмехнулся. Слова его обретали силу; он открыто смотрел прямо в лицо колдуну.

- И вот меня снова гонят. Почему, за что? Ты говоришь: ?Воля Духов!? Но что сделал я вашим Духам? Уж вам-то самим, детям Сизой Горлицы, я точно не делал ничего дурного. Все, чего я хочу, - быть охотником. Братьев-сестер иметь. Жену иметь. Детей растить. Скажи, духовидец, чем же я так не угодил Духам? И как их умолить, какие дары принести, чтобы меня и Ату в покое оставили? Ответь. И помоги, если ты и впрямь не враг мне!

Колдун словно вернулся из замирной дали, в которую он всматривался сквозь Вопрошающего. Теперь его глаза были обращены лишь на Аймика - обычные, светло-серые человеческие глаза. Только очень грустные.

- Что я могу тебе ответить? Духи - не люди; их тропы - не наши тропы. Мы знаем лишь краешек их Мира, но и то, что знаем... Они очень разные, духи, и вражда между ними... Война в их Мире... Вы, охотники, и представить себе не можете, что это такое. Хвала Изначальному, этот, Средний Мир пока защищен...

- Зачем ты говоришь мне все это? Мне, охотнику, нет никакого дела до Мира Духов!

- Но ИМ есть дело до тебя. И тут ты не властен ничего изменить. Никто не властен. Ты спрашиваешь: ?За что их гнев?? Говорю же тебе: это не гнев, это Избранничество; иным оно и не бывает. Почему именно ты? Нет ответа, кроме одного: тропы Духов - не наши тропы.

Помолчали. Потом Аймик криво усмехнулся:

- И в чем же оно - мое Избранничество? Что я должен делать? Куда идти?

- Не знаю, - со вздохом сказал колдун. - Эти духи далеки от нас...

(?А ведь и Армер, помнится, говорил что-то такое?. )

...Им нет дела до забот Рода Сизой Горлицы. Колдун детей Волка, у которого ты жил, мог бы дать тебе совет... Но нам этот Род неведом.

- Колдун детей Волка? Но почему?

- Потому что это как-то связано с их Родом. И это все, что я могу тебе сказать.

- С их Родом? А я-то здесь при чем? Я - сын Тигрольва.

- Да, но твоя мать - дочь Волка. Впрочем...

(?Мать! Вот оно что?.)

...Я не знаю, так ли это. Не знаю, куда тебе идти. Это - твоя тропа. Искать ее придется тебе самому. Духи подскажут. Только не обманись.

Подумав, Аймик задал последний вопрос:

- Правильно ли я понял могучего колдуна детей Сизой Горлицы: я, Аймик Безродный, никогда не буду усыновлен вашим великим Родом, не найду здесь своих братьев и сестер? Я, спасший Хайюрра, проливший свою кровь за Род Сизой Горлицы, должен буду навсегда покинуть ваше стойбище?

- Да! - прозвучал твердый ответ. - Аймик Избранный не сможет стать сыном Сизой Горлицы, не завершив тропы, на которую его поставили Могучие Духи! Рамир, колдун детей Сизой Горлицы, высоко ценит все, что отважный Аймик сделал для их Рода. Но благо Рода превыше всего. А уклонившийся от Избранничества несет горе и гибель не только себе самому, но и всем, кто его окружает.

Они молча сидели вдвоем, бок о бок, словно два старых друга, - колдун и безродный, бесправный, гонимый Аймик Избранный. Они оба смотрели туда, откуда налетающий ветер доносил возбужденные голоса, радостные крики, смех, возобновляющееся и обрывающееся пение. Туда, где далеко внизу, под обрывом, шла первоначальная разделка добычи. Отсюда не были видны ни охотники ни их жертвы. Только край обрыва, истоптанный, обрушенный могучими ногами рыжеволосых гигантов. Все еще дымилась черная гарь. Одинокий кустик, зацепившийся за край обрыва остатками корней, трепетал на ветру, никак не желая сдаваться, из последних сил противясь неизбежной гибели...

Аймик с облегчением чувствовал, что неведомая сила, пытавшаяся им завладеть, отступила, что омерзительный (и притягивающий!) голос больше не слышен и не имеет над ним власти. Ощущал он и другое: ненависть и угрозу, исходящую от чего-то... или от кого-то, стоящего за всем этим. Древнюю, нечеловеческую...

Ветерок обвеял лицо и приблизил слаженное пение:

...Они отдали нам бивни!

Отдали! Отдали! Отдали!

Они отдали нам кости!

Отдали! Отдали! Отдали!

Женщины! Женщины! Женщины!

Охотники возвращаются!

Женщины! Женщины! Женщины!

Ваши мужья возвращаются!

С добычей! С добычей! С добычей!..

Далеко внизу, на тропе, показались охотники, доверху нагруженные первыми, самыми лучшими частями Большой Добычи: набитые заплечники, доверху наполненные носилки, бивни на плечах. Их фигурки в косых солнечных лучах вырисовывались очень четко; длинные тени скользили по траве, по кустарникам.

Аймик встал - первым, против всяких правил - и, неожиданно для себя, заговорил с колдуном так, словно перед ним был вовсе не могучий колдун, способный легко и жестоко отомстить за обиду, а просто приятель-охотник.

- Рамир! Ты говорил со мной как друг, и я, Аймик, которого ты назвал Избранным, благодарю тебя. Мужчины-охотники возвращаются; пора уходить и нам. Я буду думать о твоих словах. Но выслушай и мое последнее слово. Если мне суждено уйти, я уйду. Но только вместе со своей женой, с Атой. Никто из сыновей Сизой Горлицы не имеет на нее права. Никто!

Колдун молча поднялся и молча двинулся по тропе, ведущей в стойбище. Его лицо было непроницаемым.

Гудит высокое пламя пиршественного костра, посылая к летним звездам бесчисленные искры. Шипят на вертелах над очагами куски мяса, источающие дивный, возбуждающий аромат, от которого в начале пира текли слюни и сладко ныли желудки. Но сейчас есть почти никто уже не в силах; общинники опьянели от сытости. И не только от сытости: ходят по кругу деревянные миски с хмельным питьем. Открывшая пир ритуальная охотничья пляска давно окончена; теперь можно все, теперь пляшет кто хочет и как хочет; кто во что горазд. Даже детишки прыгают, толкаются, визжат возле большого костра вместе со взрослыми, под стук колотушек о раскрашенные кости мамонта - праздничные барабаны детей Сизой Горлицы, под крики, смех, улюлюканье тех, кому лень даже с места двинуться - не то что плясать. Или невмоготу. От сытости.

Аймик не пляшет. Он сидит скрестив ноги - не в стороне, со всеми. Он глядит туда, где пляшут, улыбается и даже что-то выкрикивает время от времени. Как нужно, как другие. В руке костяной стержень с нанизанным куском хобота. Когда сползает улыбка и нет сил ее вернуть, Аймик подносит его ко рту и рвет зубами давно остывшее, но мягкое и все еще сочное мясо, жует и глотает, не чувствуя его вкуса.

От костра чуть ли не бегом - громадная фигура Хай-юрра. Он тащит за руки Малуту и Ату, а на плечах устроился Курри, его сынишка. Айюги не видно, должно быть, уже ушла. Все четверо веселы, все хохочут, а Курри так просто захлебывается от смеха, барабаня кулачонками по отцовскому темени. Подбежав, Хайюрр бросает Ату прямо на Аймиковы колени, валит наземь Малуту и, громогласно хохоча, падает сам рядом с Аймиком. Его сынишка с радостным визгом слетает с отцовских плеч и несколько раз перекувыркивается через голову, туда и обратно.

Отсмеявшись, Хайюрр смотрит на Аймика, хлопает его по плечу и слегка приобнимает:

***

- Не грусти, дружище! Такое - в последний раз! Завтра, как только Обряды закончим, душу из Рамира вытрясу! Чтобы до осени тебя усыновили. Впрямь - сколько можно?

Ата, лежащая на коленях Аймика, заглядывает ему в лицо, проводит ладонью по его довольно-таки редкой бороде и спрашивает:

- Муж мой, ты как?

- Хорошо, все хорошо! - скалит он зубы. - Объелся, должно быть. Хочешь?

Он подносит ко рту жены свой уже опостылевший кусок жареного мамонтового хобота. Она мотает головой, рывком садится и, тут же забыв об Аймике, смотрит на пляшущих.

- Смотри, смотри! - дергает мужа за рукав, показывая другой рукой на двух стариков, выделывающих особенно замысловатые коленца. Заливается смехом и бьет в ладоши. Аймик вторит жене.

В руках Хайюрра появляется деревянная миска с хме-люгой. Он делает несколько шумных глотков и хохочет от удовольствия.

- А ну, дай-ка сюда! - Из-за плеча Аты протягивается волосатая ручища. Хайюрр забирает у Аймика мясо, а другой рукой ставит Ате на колени изрядно початую миску. Через мгновение весь оставшийся кусок хобота исчезает в щели, открывшейся вдруг в густой поросли его бороды и усов.

- М-м-м, ну и вкуснятина! - хохочет он, поглаживая свой живот. - Думал - и куска не проглочу, да наплясался, выпил - и снова жрать хочу!

Ата, едва пригубив, передает хмелюгу мужу.

Аймик пьет не отрываясь, медленными глотками.

(?Их хмелюга забористей нашей. Или просто здесь ее больше пьют, чем там, у детей Тигрольва??)

Наполовину опорожненная посудина уходит дальше, в чьи-то протянутые руки. Стучит барабан, стучит в висках, пляшут люди, пляшет пламя костра, пляшут звезды...

...И весело смеется Ата!

- Эй, Аймик, не спи! Плясать пойдем; ты сидишь и сидишь, словно смолой приклеенный. Вот и объелся.

(А-а-а - все равно!)

Он неестественно хохочет...

(Сойдет! Сейчас не заметят.)

- И то! Помоги-ка встать.

...И, опираясь на руку Хайюрра, пытается рывком вскочить на ноги. Это не удается, и, не сразу поднявшись, Аймик чувствует, что мир вокруг слегка покачивается.

- Ну что, спляшем? - говорит он невесть откуда взявшейся Малуте.

Бьют колотушки о раскрашенные кости. Пляшут люди. Пляшут звезды. Пляшет сама ночь... Это длится вечность; они то сбиваются в кучу, то расходятся в круг, обнимая друг друга за плечи, то разбиваются парами... Малута только кажется большой и грузной; она гибкая, она ловкая, с ней легко...

Стук колотушек сливается с дружными выкриками:

- Эй-хо! Эй-хо! Эй-хо!

Сейчас самые веселые духи пляшут вместе с людьми, и... соединяют пары. Движения тел, и рук, и ног все гибче, все вольнее, все призывнее...

- Эй-хо! Эй-хо! Эй-хо!

...А вон и Ата. Она разгорячена, она весела, ее лицо сияет, ее тело выгибается...

...И Хайюрр! Хайюрр-охотник! Хайюрр-воин!.. Отважный Хайюрр!.. Красавец Хайюрр!..

- Эй-хо! Эй-хо! Эй-хо! (Ата! Ата! АТА!!!)

Дрожит земля. Качается небо. Звезды, духи и люди сошлись в соединяющей пляске... АТА! АТА!! АТА!!!

...Аймик понял, что он уже вне круга; он стоит один, тяжело дышит и выискивает глазами Ату и Хайюрра. И когда увидит то... что должен увидеть, тогда... тогда...

Кружащиеся звезды опрокидывают его наземь.

Аймик лежит рядом с Атой в ее постели, слушает звуки ее шепота, не понимая смысла, морщась от ломоты в висках. Он лишь чувствует: жена шепчет что-то радостное, хорошее... Да, Ата нашла свой дом, и как же теперь быть? Как сказать ей, что нужно собираться и уходить неведомо куда, и чем скорее, тем лучше?

***

(Колдун говорил... О детях Волка: они могут подсказать и помочь... Что ж, они пойдут туда, к Армеру; Ата, быть может, даже обрадуется... Сородичи? Земли детей Тигрольва? Он, Аймик, сумеет пройти незамеченным... Духи помогут - коль скоро он так уж им нужен...)

Аймик рассеянно поглаживает знакомые пряди волос, плечи, спину. Темнота вокруг слегка покачивается... Ата трется носом и щекой о его шею. Он различает в ее шепоте:

- ...это ничего, ты не бойся! Все будет хорошо...

(Да, сегодня он был не на высоте. Не то что Хайюрр... Вон он там, до сих пор... Ого! Айюга постанывает, а Малута смеется...)

...?Все будет хорошо?? Да, конечно же. Они уйдут к детям Волка, и Армер поможет...

Запах надвинулся сразу, из тьмы, так, словно кто-то враз забил ему ноздри полусгнившими листьями; тьма замерцала и стала вращаться, и...

...Он лежит лицом на бревнах, медленно скользящих вниз по течению. Пахнет речной свежестью. Затылок припекает. Скользит еле уловимая тень. С неба доносится протяжный трубный клич. Он поворачивается и, прикрыв ладонью глаза, смотрит ввысь. Там парит большая ширококрылая птица, снизу кажущаяся черной.

Черная Лебедъ...

...Нигде ни деревца. Травы, травы до самого горизонта. Колышутся. Он идет. Он должен найти...

...Мелькнуло на миг знакомое: каменные холмы невероятной высоты, и вот он уже там, и снег в лицо, и ветер, такой ветер!..

Ледяное молчание. Туман. А из тумана надвигается что-то...

?Где же ты, мой желанный? Я жду!?

Голос той, кто исчез в черном вихре, а он был там, и сжимал копье, и хотел метнуть его в этот вихрь...

?Не смей!?

Рука. Жесткая, сильная, хоть и старческая. Сухое, острое лицо. Знакомое...

Ее голос - неведомо откуда:

?Я буду тебя ждать! Ты придешь!?

...Плывут тени зверей и замирают на каменных сводах.

?Идем же, идем!..?

?...Муж мой, я приду!..?

- ...Муж мой, очнись! Что с тобой? Тебе плохо? Ата в страхе уже не шепчет - говорит и трясет его, едва не плача.

- Нет-нет... Голова что-то... Переел. (Чуть было не сказал: ?устал?!)

- Ох, как ты меня пугаешь иногда! - прошептала Ата, склоняясь к нему на грудь.

(Нужно сказать. И кажется, теперь он готов.)

- Ата! Послушай... Нам нужно уходить. Совсем. Ее тело напряглось и замерло.

- Как же так? Ведь... Почему? Куда?

- Их колдун говорил со мной сегодня. Веление Духов. Мне здесь не место. Я никогда не стану сыном Сизой Горлицы, - так он сказал.

Ни слова в ответ. Дрогнуло сердце: на миг ему показалось - не слышно даже ее дыхания. Потом - ровное, бесцветное:

- Куда же мы пойдем? И когда?

- Завтра поутру. Когда охотники уйдут на Обряды. Пойдем на юг, а потом...

(Да, на юг. Север для него закрыт.)

- На юг? - В шепоте Аты чувствуется откровенный страх. - Но там же степняки! Они нас убьют.

(Да. За это время и он много чего наслышался о тех, кто кочует по степям, в низовьях Хайгры и Кушты, у края Великой Воды. Злые колдуны и свирепые воины, они не щадят никого... Но что делать, если южная тропа - воля Духов?)

- Такова воля Духов. Не бойся, они нас оберегут.

Тишина.

- Ата, мне нужно идти к себе. Я еще должен собраться. Подготовься и ты. На рассвете. Ровное, бесцветное:

- Хорошо.

***

- Ата, ты готова?

Аймик слегка поеживался от утренней прохлады. День, впрочем, обещал быть жарким. Он почти не спал: прислушивался, когда уйдут мужчины. Перед самым рассветом все они должны быть на месте бойни, чтобы, едва появятся кончики рогов Небесного Оленя, начать Обряд Благодарения и Очищения. Прощаться нельзя. Прощальные слова передадут Малута и Айюга. Сборы были недолгими: ничего лишнего. Ате, конечно, помогут женщины...

- Ата!

Она неслышно появилась во входе - и Аймик оцепенел. Босая, простоволосая, в неподпоясанной рубахе...

- Муж мой, я не могу разделить твою тропу.

Чуть подрагивают припухшие губы. Глаза сухие, но под ними темные круги, и веки покраснели; видно, плакала всю ночь... Из глубины жилища доносятся приглушенные женские голоса... Уговорили.

С трудом выдавилось:

- Как же так? Ведь мы...

Голос сорвался, и фраза осталась неоконченной. И Ата торопливо начала оправдываться:

- Я же тебе говорила... Я же не одна! Ну как я пойду теперь невесть куда...

(Вот оно что. ?Не одна!? Все-таки Хайюрр... Конечно! Разве могло быть иначе? И сам давно бы мог заметить, только не хотел...)

Она лепетала что-то совсем ненужное, что-то о Хайюрре, который, конечно же, все устроит, как и обещал, что Аймик может остаться, что ему лучше остаться...

Он прервал эту бессмыслицу:

- Я пошел.

И она замолчала на полуслове и прошептала:

- Ну что ж...

Потом, пошарив, протянула ему доверху набитый заплечник:

- Возьми. Еда.

Он молча кивнул и, пристроив мешок на спине, повернулся, чтобы уходить.

- Аймик!

Он замер. Сзади, уже спокойно:

- Я провожу тебя до тропы. Можно? Он вновь кивнул, не говоря ни слова.

Они шли через стойбище детей Сизой Горлицы - рядом, но не вместе, - чувствуя на себе взгляды женщин и подростков... Хорошо еще, никто не выполз наружу...

У жилища колдуна Аймик остановился, сорвал с шеи мужской амулет и молча кинул его ко входу.

...Вот и тропа. Та самая, по которой они пришли сюда. Втроем.

- Скажи Хайюрру, скажи остальным: Аймик никому не хочет зла. Колдун сказал: ?Такова воля Духов!? Аймик уходит, чтобы исполнить их волю.

- Скажу.

- Прощай. Теперь это твой дом, твоя родня. Будь счастлива.

- Прощай. Да хранят тебя твои Духи.

Он внимательно посмотрел в ее лицо, стараясь запомнить эти серые лучистые глаза, эти мягкие губы, и, не обняв на прощание, даже не коснувшись ее дрогнувшей руки, повернулся и пошел вниз по тропе.

Не оглядываясь.

Уходя - уходи.

Ата смотрела вслед покинувшему ее мужу, изо всех сил сдерживая слезы. Сейчас он скроется за поворотом, а потом вновь появится, и его уменьшающуюся фигурку можно будет видеть вон до тех кустов, где тропа нырнет в речную долину, и даже там... как соринка...

Нет! Если она заплачет сейчас, то ничего не увидит из-за слез. Потом...

И она смотрела и смотрела, пока не исчезла даже крошечная соринка, словно слезами вымытая, смотрела, а руки поглаживали живот...

Аймик не обернулся. Ни разу.

Глава 10

СТЕПНЯКИ

1

К концу лета после своего ухода от детей Сизой Горлицы Аймик встретился в южных степях с теми, кого охотники на мамонтов всегда считали злыми колдунами и безжалостными убийцами.

Покинув стойбище детей Сизой Горлицы, он спустился к реке, где общинники держали наготове несколько небольших плотов и отдельные бревна. Был еще кожаный челнок, старый, но добротный, невесть когда и как попавший к охотникам на мамонтов. Аймик хотел спустить на воду один из плотиков и плыть на нем вниз по течению, но в последний момент опомнился: негоже брать не свое у тех, с кем жил бок о бок. Ограничился тем, что переправился на другой берег и устроил плот в прибрежных кустах, найти его - невелика задача. Сам же почему-то свернул на восток. Где-то там, говорил Хайюрр, протекает Кушта...

Он дошел до Кушты, всячески избегая людей, обходя стороной их стойбища и тропы. Он связал себе плот - кожаными ремнями и прутьями. И поплыл, стараясь держаться в тени, не обращая внимания на редкие оклики то с одного, то с другого берега. Погони не было, но два или три раза в воду тюкались дротики. После этого Аймик стал еще осторожнее. Людей избегал он вовсе не потому, что боялся за свою жизнь. Просто одна только мысль о том, что придется с кем-то говорить, вызывала тоску и отвращение. Еда? Она ему не нужна; еще не вышел запас; а опустеет мешок или свежатины захочется, так с ним Разящий и два копья... Впрочем, ест он мало. Кров? Он не нуждается в крове, а настанет время - как-нибудь перезимует. Преданный людьми, избранный Духами... что ж, он доберется рано или поздно до тех, кто его избрал. Доберется и скажет: ?Вот он я, Аймик! Чет же может помочь вам простой охотник? Для чего вы, бессмертные и всесильные, разрушили жизнь смертного и слабого?!? И не все ли равно, каков будет ответ, какова кара...

Так он и плыл, не зная, как далеко до устья этой реки, не ведая, там ли конец его пути. Старался держаться близ берега, порой направлял плот длинной жердью, порой просто лежал лицом вниз, прикрыв глаза, вдыхая живой запах воды... Долгое время он не был даже уверен, по той ли реке, что прозвана Куштой, скользит его плот, знал лишь, что плывет на юг. А это - главное. И лишь увидев однажды над собой ширококрылую птицу, казавшуюся почему-то не белой, а черной, лишь услышав ее крик, убедился окончательно: да, это она, Кушта, что прозвана здешними охотниками на мамонтов не только Кормилицей, но еще вдобавок и Черной Лебедъю.

Аймик понимал: рано или поздно, а с людьми все же придется встретиться. И желал лишь одного: чтобы это случилось как можно позднее (Пусть следующей весной. А лучше - летом.) И чтобы это были не дети Сизой Горлицы.

Неизбежное случилось раньше, чем надеялся Аймик. Как обычно, он лежал на плоту ничком и дремал, готовый мгновенно проснуться при малейшем изменении того, что происходит вокруг. Солнце, уже совсем холодное, осеннее, все же нагрело спину, а снизу веяло уже не прохладой - настоящим холодом. Ветра не было, и плот мерно покачивался, влекомый течением, раз за разом взбулькивала вода... Но вот покачивание как-то изменилось, и Аймик открыл глаза.

Впереди справа, уже совсем недалеко, в Кушту впадала какая-то другая река, а там, на косе, стояли люди и, прикрыв ладонями глаза, смотрели на плот и на Аймика. В руках - копья, но никто не делал угрожающих жестов, никто не хватался за металку.

- Эго-гой! - закричал один из них и замахал безоружной рукой, то ли приветствуя, то ли приглашая на берег.

- Эго-гой! - Остальные сделали то же самое.

Нужно было решаться, и Аймик решился. В конце концов, эти, с перьями на головах, явно не дети Сизой Горлицы.

Он вскочил на ноги и, схватив жердь, стал направлять свой плот туда, к косе...

Не поднимая оружия, Аймик сделал несколько шагов по галечнику навстречу вооруженным мужчинам и протянул им навстречу пустые руки. Затем, указывая на себя, четко произнес свое имя:

- Аймик. Сын Тигрольва.

Мужчина, стоящий чуть впереди остальных, демонстративно положил свое копье, приблизился к чужаку, так же показал свои ладони и сказал в ответ:

- Кайт!

И еще какие-то непонятные слова.

Кайт - мужчина средних лет, безбородый, как и остальные, лицо, прорезанное глубокими морщинами, испещрено вдобавок родовыми знаками. Одежда чудная, прежде не виданная. На голове странная шапочка, по-видимому, сплетенная из шерсти и украшенная черными перьями, среди которых одно белое. На теле не рубаха, а какой-то странный плащ, причудливым образом перекинутый через плечо и обернутый вокруг пояса; края его оторочены длинной бахромой, по-видимому, тоже сплетенной из шерсти. Штаны как штаны, но по бокам и у пояса их украшает такая же бахрома. Их нижние концы заправлены в короткие белые мокасины, перехваченные ремнями у щиколоток. Бросалось в глаза то, что одежда не была расшита костяными нашивками, зато раскрашена красной краской. Ни бус, ни бивневых браслетов, ни налобника, но на шее - какое-то сложное украшение из перьев и шерстяного плетения, а на руках браслеты все же есть, но они не из бивня, а из кожи и той же шерсти.

Подошли остальные мужчины. Безбородые, как и Кайт, в подобных же одеяниях (больше всего различались головные уборы... да и нашейные амулеты различны... и браслеты не у всех). При оружии, но это уже не важно: наконечники копий смотрят в небо или в землю, а их хозяева, переговариваясь между собой, рассматривают Аймика. Язык не знаком, но люди явно дружелюбны: то один, то другой, встретившись взглядом с Аймиком, кивнет ему и улыбнется... Значит - снова учить чужие слова, коверкать их произношение, путать порядок под дружный смех окружающих... Что ж, ему это очень хорошо знакомо; ему это даже нравится, особенно сейчас, когда... Будет чем занять долгие зимние вечера.

Аймик улыбнулся. Да, пройдет немало времени, прежде чем они научатся понимать друг друга настолько хорошо, что можно будет объяснить: он - Избранный Духами, ищущий тропу к этим Духам. Прежде чем...

...он снова станет изгоем.

Что ж, он все равно не будет оттягивать понимание. Даже если придется уходить невесть куда посреди зимы.

Так началось его знакомство со степняками. С детьми Ворона. Охотниками на бизонов.

Дети Ворона (люди Ворона - так называли они себя) большую часть своей жизни проводили в кочевье. К зиме - на юг, к лету - на север, по лишь им ведомым путям, зачастую сворачивающим то на запад, то на восток, среди голой степи. То соединяясь в большую группу, то разделяясь и расходясь - согласно лишь им ведомым законам. Но всегда - за стадами могучих круторогих зверей. За бизонами.

Бизонов Аймик встречал и раньше, отдельные стада этих животных появлялись зимой в окрестностях стойбища детей Сизой Горлицы; они с Хайюрром, помнится, добыли однажды хорошего теленка. Но такого обилия бизонов, как здесь, в степях, Аймик еще не видел. Он не предполагал даже, что такое вообще возможно: стадо, закрывающее собой весь край земли; движущаяся живая лента! Но именно за таким стадом, хотя и на почтительном расстоянии, двигались к югу люди Кайта, принявшие Аймика, тогда еще безъязыкого, еще усваивающего лишь первые слова чужой речи.

Они даже не пытались охотиться, просто шли и шли, задерживаясь на кратких ночлегах. Шли, как принято везде и всюду: женщины и подростки волокли тяжелую поклажу, несли маленьких детей, окруженные вооруженными отцами и старшими братьями, готовыми защитить их от любой опасности. Аймик понимал, что в охоте нет нужды, что Большая Охота уже состоялась: об этом красноречиво говорили волокуши, на которых громоздились бизоньи шкуры, мешки с вяленым и копченым мясом. Все же дивное, невиданное прежде стадо притягивало, манило к себе его, охотника. Хотелось размяться, хотелось показать этим людям (вовсе не страшным; совсем не таким, как их представляют охотники на мамонтов) свое умение, продемонстрировать удар Разящего (здесь луков не было ни у кого, только копья и только с костяными наконечниками). Но когда он жестом выразил свое желание, Кайт остановил его так резко и взгляды охотников были столь суровы, угрожающи даже, что Аймик понял: он чуть было не нарушил какой-то важный Закон этих мест. Как мог, он постарался выразить свое сожаление и раскаяние, - и вновь добродушные улыбки, обильная еда на привалах, обучение языку.

Обучение языку... Степнякам оно представлялось веселой игрой: на привалах Аймика учили все наперебой: и охотники, и женщины, и дети. Чтобы объяснить значение некоторых слов и фраз, порой разыгрывались целые сценки. Особенно старалась одна черноглазая девчонка, чем-то напоминающая Айюгу, совсем молоденькая, но, судя по рубцам, уже прошедшая Посвящение. Она теребила Аймика даже тогда, когда ему было уже не до чужих слов, не до пояснений, - завернуться бы с головой в свое старое одеяло из оленьей шкуры и спать, спать... Дело кончалось тем, что Кайт шлепал непослушную пониже спины и говорил что-то такое, от чего та, смеясь, убегала прочь.

Настал день, когда Аймик понял, что степняки не только кочуют. С ночи откуда-то повеяло ледяным холодом; ветер, казалось, хотел сорвать одеяло, а заодно унести и того, кто тщетно пытается уснуть, завернувшись в него. Утром ветер не ослаб, даже усилился. Не дождь он принес и не снег - мелкие острые ледышки, больно хлещущие тело даже сквозь одежду... И все же люди шли скоро и весело, перешучиваясь на ходу, словно в ожидании чего-то радостного, долгожданного.

Вот оно и настало. Вместе со всеми Аймик пошел еще быстрее... Почти побежал... И остановился со всеми, недоумевая, с чего это вдруг такие радостные крики?

Конечно, мешала эта серая пелена, безжалостно секущая ледышками. И все же, оглядевшись, Аймик понял: люди Кайта пришли на старое, хорошо знакомое, давно обжитое и, по-видимому, очень дорогое для них место. И как это он сразу не заметил (град помешал, конечно). Вон островерхие каркасы; одни покосились, другие выглядят нормальными жилищами... Конечно, пока это не так, но ясно и то, что восстановить их будет несложно; это вам не дома из мамонтовых костей. Все заросло травой, но теперь он различает под ногами и кремни, и золу, и осколки костей. Там, должно быть, был очаг... Там - сушилка для шкур... Взгляд охотника ловил новые и новые подробности былой жизни... Былой? Она уже начала возрождаться. Люди не мешкая шли к своим оставленным жилищам, уже принимались за дело. И Духи воздуха приветствовали вернувшихся: черная градовая туча отодвинулась к самому краю Земли, и Духи возвели свой многоцветный Мост, соединяющий Миры.

3

Как узнал после Аймик, люди Ворона вновь и вновь возвращаются на это место, где они зимуют, перед тем как весной снова встать на Бизонью тропу.

- И на летних Бизоньих тропах есть наши стойбища, - поясняли охотники (к началу зимы Аймик уже сносно владел их языком). - Два стойбища. Одно - начало лета, второе - начало осени. Две Большие Охоты. Главные. Но там живем меньше, чем здесь. Не так долго...

Да, здесь все было по-иному. Уже тогда, когда восстанавливали жилища, Аймик обратил внимание на то, что люди работают лишь на половине поселения, стараясь даже не заходить на вторую половину. Подумав, он решил ни о чем не спрашивать: жесты и мычание - не лучший способ выяснять такое, что может касаться Запретного. Авось выяснится само собой.

Так оно и вышло. Два дня спустя здесь появились новые люди; судя по радостной встрече - тоже дети Ворона. Ими предводительствовал высокий старик, безбородый, как и все здешние мужчины. Три белых лебединых пера красовались на его голове среди множества черных вороновых перьев. Когда немного стих радостный шум первой встречи, Кайт подвел Аймика к этому старику и они о чем-то заговорили, время от времени посматривая на чужака.

(Понятное дело, о нем, о чужаке.) В конце концов старик кивнул в знак согласия, улыбнулся Аймику и отошел к своим людям. Аймику показалось, что Кайт доволен... вроде бы он даже вздохнул с облегчением.

Эти-то люди и принялись обустраивать вторую половину стоянки. А потом все вместе укрепляли, обтягивали

новыми шкурами одно, самое большое жилище, вокруг которого остальные располагались незамкнутым кругом. Аймику хотелось заглянуть внутрь, но он чувствовал: излишнее любопытство здесь неуместно. Успел лишь заметить, что там внутри находится большой камень, а за ним столб. Он и не подозревал, что вскоре познакомится с этим жилищем поближе... и знакомство это окажется не слишком приятным.

Когда работы завершились и стойбище приняло обжитой вид, все люди Ворона собрались в центре, переговариваясь и время от времени посматривая на Аймика. Он не так хорошо освоил язык людей Ворона, чтобы разобрать, о чем они говорят, и от этого под их взглядами вдруг почувствовал себя... как-то неуютно. По телу пробежал мимолетный озноб, словно ему предстояло войти в холодную воду...

- Не робей! - вдруг раздалось над самым ухом. Аймик вздрогнул от неожиданности.

Кайт, это был он, дружески хлопнул чужака по плечу и повторил:

- Не робей! Церемония, понимаешь? Общая. Для всех. Начало... И ты...

Аймик понял далеко не все, но согласно кивнул. Главное ясно: предстоит какая-то церемония, и он, чужак, то ли будет принимать в ней участие, то ли, напротив, должен уйти, когда она начнется...

(...Ладно. Там будет видно; объяснят. А пока... не подавать виду, что волнуешься.)

Старик и Кайт вошли в большое жилище. Говор смолк; люди напряженно ждали чего-то важного. Аймик старался выглядеть бесстрастным, но ему казалось, что сидящие полукругом охотники, женщины и дети слышат, как колотится его сердце.

(Вот еще одна странность. На церемонии - даже дети. И он, чужак, - в центре!.. А что если Хайюрр и его сородичи правду говорили, и сейчас...)

Полог приоткрылся, и изнутри потянуло запахом дыма... Не совсем обычным запахом дыма. Старик и Кайт приблизились к Аймику и жестом велели встать на колени. У его губ появился небольшой кожаный мех.

Пей!

(Что-то кисловатое, вяжущее рот... Хмелюга? Должно быть, она...)

Повинуясь новому знаку, он разделся до пояса и вновь почувствовал, как тело охватывает неприятная дрожь. Его заставили вытянуть руки вперед и, стиснув локти и запястья, торжественно повели ко входу в странное жилище. Сзади послышалось негромкое пение.

(Чем ближе, тем сильнее колотится сердце. И запах этого дыма... Голова...)

- Иди!

На негнущихся ногах он вошел внутрь. Сноп света падал сквозь дымовое отверстие прямо на камень, на котором курилась какая-то трава. Столб был сплошь покрыт резьбой и росписями... не то узоры, не то личины, свивающиеся, переходящие одна в другую... (Красное!.. Конечно, кровь... И сейчас, сейчас...) Кружилась голова. Кажется, его подвели к камню, заставили нагнуться... Запах горящей травы, казалось, пропитал его всего насквозь, и вначале голова так закружилось, а тело так ослабло, что Аймик подумал: ?Все! Конец!? - но тут...

...пришла необычная легкость. И ясность мысли. И острота зрения. Он вдруг стал различать каждую пылинку в падающем сверху столбе света, переливающегося множеством доселе невиданных красок. И понял, что каждая пылинка - такое же существо, как он сам, и сам он сейчас полетит вместе с ними...

СТОЛБ! Не только причудливые росписи на нем - он сам ожил, и стало понятно, что это - часть Червя... (Ну конечно, того самого Великого Червя!) ...И он хочет дотянуться, сжать чужака в своих кольцах, и его уже толкают туда, в эти кольца, и он уже ощущает холодное, липкое, кровавое прикосновение...

...Пение звучит отовсюду. Кровавые руки тянутся к его груди, чтобы... ...ВЫРВАТЬ СЕРДЦЕ!

Аймик приходит в себя. Он сидит на пожухлой осенней траве, и осеннее, нежаркое, но такое радостное солнце обливает его тело, мокрое от пота. И на груди - ни раны, ни царапины; только спиралеобразный Знак, нанесенный то ли красной краской, то ли действительно кровью... Но не его собственной. И сидящие полукругом люди что-то поют, а в их лицах - никакой угрозы, только понимание и сочувствие...

Старик и Кайт, осторожно поддерживая под локти, помогают ему встать на ноги.

- Ну вот, - говорит Кайт. - Теперь ты можешь спокойно зимовать вместе с нами, как гость, под любым кровом. Но я предлагаю тебе место в моем жилище. Согласен?

Аймик кивнул и хрипло произнес слова благодарности. До сих пор он спал под открытым небом и никто не предлагал разделить свой кров.

(Аймику показалось, что после церемонии он стал лучше понимать язык людей Ворона.)

Позднее Кайт объяснил:

- Гость издалека - желанный гость, дорогой гость. Но на дальнем пути к нему могут пристать злые духи. Их нужно прогнать - всем вместе, с помощью наших покровителей. Что мы и сделали. И улыбнулся:

- А ты молодец; все делал как надо. И наши Духи к тебе благосклонны.

4

Много чуждого в жизни степняков, но есть и сходное. Большой Праздник, осенние Свадьбы - это везде, это понятно. Вот и здесь: через несколько дней после того, как Аймик побывал в жилище Духов, на стойбище людей Ворона пришли чужие, видимо соседи, и был обмен дарами, и были шутливые перебранки, и сытное пиршество, и плясы. (По своему порядку, конечно, о котором Аймик и ведать не мог. А его не только не отталкивали - затягивали в круг, подбадривали хлопками и выкриками.) И еще одно заметил Аймик на этом празднестве, заметил и... смутился. И ввела его в смущение та черноглазая, что на Айюгу похожа... Элана, старшая дочь Кайта, только этой весной Посвящение прошедшая...

После Главного Пляса (так понял Аймик) юноши к девушкам подходить стали, говорили о чем-то... То ли здесь сразу так жен выбирают, то ли первый сговор, - Аймику неведомо. А только заметил он: к Элане один за другим трое подошли, но она в ответ только головой качала. Третий был настойчив, а Черноглазка все отказывалась да отказывалась. А потом возьми да покажи пальцем прямо на Аймика! Встретилась с ним глазами, заметила, что чужак смущен, и расхохоталась.

Всю зиму Аймик вглядывался, вслушивался, вживался в жизнь степняков. Чужую. Непонятную. Но, как ни странно, чем-то привлекательную. Может быть, лишь тем привлекательную, что эта жизнь, столь отличная от всего прежнего (дети Тигрольва и дети Сизой Горлицы все-таки ближе друг к другу), отодвигала вглубь прежнюю боль и обиду, еще недавно такую острую. Старая рана зарубцовывалась; новая тропа была еще не ясна: он дошел до юга, и что дальше?

Есть сходное, но и оно иное. Семейная жизнь здесь больше похожа на то, что Аймик помнил по своей родной общине или, скорее, даже по общине детей Волка, чем на то, с чем пришлось ему столкнуться у детей Сизой Горлицы: у каждой семьи - свое жилище; в нем живут муж, жена и дети, а подчас и неженатый брат, и кто-то из стариков родителей. Однако здешние женщины не только не запуганы своими мужьями; порой кажется - они еще свободнее, чем жены и сестры сыновей Волка. Даже мелькала странная мысль: уж не они ли здесь верховодят?

(Позднее Айтик узнал: так оно и есть. Почти так. Дети у них, например, не отцовскому Роду принадлежат, а материнскому. Бросит жена мужа, в свой Род вернется - и детей забирает. А уж о таком даже в общинах детей Волка слыхом не слыхали! Кайт говорил своему гостю:

- Оно так. Большая воля нашим бабам дана. Но это лишь на зимовке. Попробуй-ка мне на летней тропе кто слово поперек сказать... хоть бы и жена. О-го-го!

И засмеялся. Но на вопрос Аймика, почему их дети материнскому Роду принадлежат, не отцовскому, только глазами заморгал:

- А... как же? Рожают-то бабы, не мы!.. А у вас, северян, по-другому?)

Кто кому больше дивился первое время: он им, степнякам, или они ему, пришельцу с севера? Девчонки первое время прыскали в кулак и краснели, глядя на его бороду (Аймик быстро понял: мужская растительность на лице здесь считается чем-то... неприличным, что ли, но все же оголять свой подбородок не стал. В конце концов, он не степняк.) И мужчины, и женщины с превеликим интересом оглядывали его одежду, цокали языками при виде многочисленных костяных нашивок, образующих Родовой Узор детей Тигрольва (малица, извлеченная из заплечника и торжественно развернутая, в доме Кайта вызвала настоящий восторг). Женские и детские пальцы осторожно касались бивневого браслета (дар Хайюрра оправляющемуся от раны воину), пробегали по ожерелью из клыков песца (один из амулетов Рода Тигрольва). Аймик не противился, стараясь укрыть от любопытных глаз и прикосновений лишь тот свой оберег, что был когда-то сделан руками Армера, могучего колдуна детей Волка, и надет на шею Нагу Волчонка, сумевшего победить страшного единорога...

Люди Ворона костяных украшений и амулетов почти не знали: редко на чьей шее можно было заметить одинокий просверленный зуб на кожаном ремешке. Зато их женщины сплетали из бизоньей шерсти в сочетании с кожей такие искусные, такие причудливые вещи, подобных которым Аймик не видел никогда прежде: ни в своей родной общине, ни у детей Волка, ни у детей Сизой Горлицы. Долгими зимними вечерами они рукодельничали при свете очагов, разговаривая, перешучиваясь друг с другом и с мужьями или напевая песенки, рассказывая сказки собравшимся вокруг детишкам... В эту первую зиму Аймик получил в подарок от хозяйской дочки и красивый кожаный пояс с накладным узором из кусочков раскрашенной, более тонкой кожи, отороченный кисточками из шерсти, и роскошный мужской плащ - традиционное одеяние сыновей Ворона (сколько было смеха при виде его неуклюжих попыток обернуть этот плащ вокруг тела по здешнему обычаю!). И новые напоясные мешочки она сплела для него, и мокасины сшила... Вот только шапочку, украшенную вороновыми перьями, не смастерила: чтобы такую носить, нужно самому стать сыном Ворона.

И так уж получилось, как только Аймик поселился в жилище Кайта, Элана продолжала обучать его языку чаще, чем другие. Только теперь по-иному: не столько сама рассказывала, сколько расспрашивала. И слушала с таким трепетом, что Аймик и сам не заметил, как рассказал ей все. Почти все. И об охотах на мамонтов. И о своей схватке с шерстистым единорогом (и даже амулет показал - тот самый, подаренный Армером). И об Ате. И об их встрече с Хайюрром. И... обо всем, что потом случилось.

Элана почти не перебивала рассказчика; изредка мягко поправляла неправильности его речи, еще реже задавала вопросы. И лишь тогда, когда он поведал о своем уходе от детей Сизой Горлицы, зло бросила:

- А вот Элана такого, как Аймик, ни на кого не променяла бы! Ни на какого Хайюрра или как его там.

Аймик рассказал ей почти все. Умолчал лишь о своих встречах с Духами и о своем Избранничестве. Решил: об этом нужно прежде всего говорить с Кайтом... когда вполне освоит язык степняков. Вот и получилось в его рассказе, что отправился он на юг в одиночку лишь потому, что Ата предпочла сына вождя детей Сизой Горлицы. ...Но ведь по сути так оно и было?

5

Примерно к середине зимы Аймик настолько освоил язык людей Ворона, что мог уже пытаться говорить и о более сложных вещах, нежели повседневные дела. Рассказать мало-помалу свою историю и тем самым решить свою участь. До чего не хотелось бы вот прямо сейчас собирать свои вещи и отправляться одному невесть куда по этим сирым равнинам, насквозь продуваемым ледяными ветрами.

Зима... Она пришла как-то уж очень быстро и совсем не такая, как там, на севере. И там-то, на его родине, снег бывает не очень глубок, а здесь он даже не везде покрывает поникшую промерзлую траву. Под нескончаемыми злыми ветрами он превращается в настоящую ледяную корку. По ней нелегко идти человеку (о лыжах в этих краях и думать нечего), зато бизоны и дикие лошади, по-видимому, без особого труда разбивают копытами оледенелый покров, подбираясь к корму.

Бесприютная, беспросветная зима... во всяком случае для него, Аймика. Уныло, тоскливо вокруг, и холод, холод... Этот бесконечный ветер... В жилище тепло, натоплено. Женщины полуголые; Элана рукодельничает, ее высокая грудь мерно вздымается и опадает, тугие соски словно глядят на Аймика. Глаза ее прикрыты ресницами, такими длинными, что на щеки падает тень... Она не знает главного и, должно быть, втайне посмеивается над робостью чужака. Ничего, Аймик объяснится с отцом, расскажет о том, что он - Избранный, будет вновь изгнан, и она поймет, почему чужестранец краснел и отворачивался, почему не принял даже гостевой дар... Еще не хватало - привлечь гнев Могучих Духов на этих людей, принести им беду...

Было бы совсем худо, если бы не охота. Еще в один из первых дней, когда Аймик поселился под кровом Кайта, хозяин спросил гостя с помощью слов и жестов, не хочет ли тот составить ему компанию и показать свое охотничье умение? Ясное дело, дважды Аймика просить не пришлось. Он бы и сам предложил, да слишком врезались в память (и не только в память - в кожу) жесткие пальцы, перехватившие его руку в тот день, когда он предложил было своим новым знакомцам добыть хотя бы одного зверя из нескончаемого бизоньего стада. Но сейчас, когда зовет хозяин... Разящий давно готов к делу; стрелы в колчане не рассохлись и не отсырели; кремневый наконечник копья не расшатался...

(Кстати, мужчины давно приглядывались к копьям Аймика, сработанным так, как это принято у детей Тиг-рольва. Он же дивился на невиданные им прежде длинные костяные наконечники сыновей Ворона, с двумя рядами мелких кремневых чешуек, вклеенных в продольные пазы.)

...Небесный Олень еще не завершил свое схождение в Нижний Мир, когда хозяин и гость, доверху нагруженные мясом, вернулись в стойбище. Люди Ворона обступили их, с уважением посматривая на голову жеребца, которую Аймик торжественно опустил на землю. Кайт, жестикулируя, с жаром рассказывал подробности, то и дело оборачиваясь к своему гостю, хлопая его по плечу, уважительно показывая на лук. Аймик понимал далеко не все... совсем мало понимал, по правде говоря. Но сейчас слова были не важны. Улыбаясь, он поглаживал тело Разящего и благодарил его шепотом за верный удар.

Оказывается, летом и осенью бизонов можно только сообща загонять в ловушки, а зимой и весной - только убивать поодиночке. Вообще-то так и с мамонтами дело обстоит: сородичи Аймика зимой и вовсе на них не охотятся, другую дичь берут. Но здесь это Закон и ослушнику грозит смерть.

В ту зиму Аймик часто уходил на охоту, то с Кайтом, то с кем-нибудь из молодежи. Разящий принес ему если не славу, то известность: сыновья Ворона не знали лука. Добывали не только бизонов: на зиму в эти края забредали и дикие лошади, и даже северные олени.

А разговоры с Кайтом становились все продолжительнее и продолжительнее. Расспросы. Переспросы. Может быть, и не все понял его хозяин, но в главном разобрался. Так, по крайней мере, думал Аймик.

- Ха-ха-ха! - в голос смеялся Кайт, узнав, что в глазах охотников на мамонтов степняки - ?злые колдуны?, убивающие всякого, кто ненароком к ним забредет. - О да! Мы тут все колдуны! Оружие перед охотой наговариваем. Духов благодарим за бизонов. Лечимся... Бабы наши вон тоже колдуньи, мужей себе привораживают, детей... Вот только моя старшая, видно, колдовать не умеет, - хмыкнул он.

- Да я не о том, - начал было Аймик. - Такое и у нас...

-А я - о том! - перебил его Кайт. - Похоже, охотники на длинноносых совсем свихнулись! Это вы друг на друга порчу наводите почем зря; сам же рассказал. А у нас где ты видел колдуна?

(Это правда. Аймик уже давно заметил, что в здешней общине нет тех, кого можно было бы сопоставить с Рами-ром или Армером. Вначале он думал, что здешний колдун - Старик; тот самый, что сопровождал его вместе с Кайтом в жилище Духов. Все его так и звали: Старик... Но потом понял: нет, не то. Старик - он, как и Кайт, для здешних вроде вождя... Самый уважаемый, быть может.)

- ...Порча! - продолжал Кайт. - Хочешь знать, что бывает за такое? Летом - по шею в песок, на самом припеке. А зимой - руки-ноги перешибут в трех местах и выкинут за стойбище.

- Да я что ж... - бормотал Аймик, сам не радый тому, что сказал лишнее. - Я-то вижу. И другие бы поняли, если бы с вами встретились... А только знаешь, у нас говорят: ?В степь уйдешь - не воротишься!? Говорят, такое и впрямь бывало...

- А вот в это - верю! - Кайт хлопнул себя ладонью по колену. - Верю! У нас здесь хорошо, раз увидишь - и уходить не захочешь. Да ты не усмехайся, не усмехайся. Это сейчас, зимой, прямо скажу... не очень. А вот погоди до весны, сам увидишь, что это такое - наши степи... Да что там! Мы, степняки, не испокон тут живем, - так старики говорят.

Не знаю. А только видишь? Нас предки из разных земель сюда привели, и мы здесь остались. Вот и ваши северяне, кто сюда добирается, посмотрят-посмотрят, поживут да и остаются совсем. А вы там невесть что думаете!.. И ты, Аймик, оставайся с нами.

6

Кайт долго не мог понять толков об ?Избранничестве?. Когда же разобрался, результат оказался неожиданным для Аймика. Его принялись уговаривать... остаться с людьми Ворона и самому стать одним из них. Сыном Ворона.

- Пойми, - убеждал Кайт, - колдун ваш не к Духам посылал тебя; на смерть посылал... коль скоро вы все верите, что мы - злые колдуны и убийцы... Ну дошел ты до юга - и что? Где они, твои ?Могучие Духи?? Наши духи просты, мы с ними ладим, они нам помогают. И тебе помогут.

- Я хотел спросить о тропе к другим, к Могучим Духам, - сказал Аймик. - Не может быть, чтобы вы, живущие на Краю Мира, ничего не знали о ней. - Хорошо, - усмехнулся Кайт, - посмотрим... На следующий день к ним в жилище наведался Старик. И хозяин и хозяйка приняли гостя с особым почтением. Когда закончилась гостевая трапеза, Кайт сказал, обращаясь к Аймику:

- Вот мне не веришь, послушай, что тебе скажет самый мудрый из нас.

- Да, - кивнул головой Старик, - есть Великие и Могучие Духи, Держатели Мира. И ты, пришелец, прав: мы, живущие на Краю Мира, знаем, где Они обитают. Узнаешь и ты.

Еще через день Аймик в сопровождении Кайта и еще одного из сыновей Ворона готовился идти к самому Краю Мира. Его сердце бешено колотилось, руки, завязывающие капюшон, плохо слушались. Он и жаждал, и боялся увидеть то, что должен увидеть. Дотронулся до Разящего. Брать ли? - Возьми, - тихо подсказал Кайт, непривычно строгий и напряженный. - После поохотимся... Мы избегаем ходить Туда, особенно зимой. Но для тебя...

На второй день пути послышалось Это, вначале смутно, неясно, но с каждым их шагом все отчетливее и отчетливее. Позднее Аймику казалось, что отголоски Этого он слышал порой даже в стойбище, только не обращал на них внимания. Там такое было возможно. Но не здесь.

Хрустит наст; вот уже ноги утопают в мокром холодном песке. Небо над головой изжелта-серое, в рваных клочьях, переходящих ближе к земле в сплошную сине-бурую стену. Оттуда - рвущий, режущий ветер, и свист, и рокот. РОКОТ. РОКОТ. Неумолкающий. Вечный. В нем - голоса Духов. В нем - предостережение всем незваным. В нем - сама Смерть. Больше чем смерть... И уже ясно, что вовсе не надо бы туда идти, что лучше повернуть назад... Но люди идут, по щиколотки увязая в песке.

Аймик не сразу понял, что уже давно он не только слышит, но и видит Это, слитое с грозным Небом... или, быть может, вздымающееся в него там, на горизонте, сине-бурой стеной...

(Так вот откуда берутся тучи, и дождь, и снег, и грозы, и град!)

...А здесь Оно с вечным грохотом накатывало на песчаный берег ГРОМАДНЫЕ...

(Человек? Какое там! Мамонта слизнет - и не заметит.)

...СТЕНЫ ВОДЫ. Не то что невиданные - НЕПРЕДСТАВИМЫЕ.

Аймик попятился, хотя они стояли на возвышенности, на почтительном расстоянии от Этого. Ему вдруг показалось, что чудовищные валы посланы Могучими именно для того, чтобы схватить и унести с собой его и Кайта... или, быть может, его одного, и вот сейчас...

...Но нет, они набрасываются на берег - и откатываются назад, набрасываются - и снова назад. Предостережение...

- Вот он, Край Мира! - прокричал Кайт. - Великая Вода! Могучие Духи, Держатели Мира, - они там. - Он махнул рукой по направлению к грозной грозовой стене туч, слитых с водой. Аймик молчал, ошеломленный, подавленный...

- Вот так-то оно, - наставительно говорил Кайт. - Понял теперь? Своими глазами видел? Ну, где там твои ?Могучие Духи?? В Великую Воду за ними полезешь, что ли? Или на Каменную Стену, что высотой до Неба, карабкаться будешь? Так ее еще и найти нужно... Да и не верю я, что ты Духам понадобился. Колдуны тебе голову заморочили - вот и все.

Что тут возразишь? Если Могучие Духи, о которых говорил Рамир (вспомнилось: и Армер), действительно там, за Великой Водой, то до них не добраться; нечего и думать... По берегу разве что? Но ведь это не лужа, не озеро; это - Край Мира.

Радостно трепетало пламя домашнего очага, разливалось по телу блаженное тепло. Таким уютным, таким милым казалось это жилище, так хорошо было слышать тихое пение. Там, на женской половине, они словно бы и не обращали на мужские разговоры никакого внимания; только своими делами занимались.

- Оставайся с нами, - продолжал свои уговоры Кайт. - Тебя жена оставила, с тобой не пошла - ее дело. Другую возьмешь, еще лучше. Вон Элану. Эй, Элана, хочешь Аймика в мужья? Пение прервалось.

- Да, хочу! - чуть ли не с обидой крикнула девушка. - А то он сам не знает!

- Вот видишь? - Кайт толкнул Аймика в бок. - До осени, конечно, потерпеть придется; у нас строго: свадьбы - только осенью. Ну, обвыкнешься пока. Дашь согласие - усыновим тебя; сыном Ворона станешь... Эланка-то по матери Пятнистая Кошка, так что сын Ворона может жениться на ней. И не беспокойся, мы - не то что твои... как их там... В словах крутиться не будем. Сказано: усыновим, значит, усыновим! Не побоимся. Твое Избранничество, - Кайт усмехнулся с издевкой, - колдунская выдумка, и только. Со свету тебя сжить кому-то понадобилось...

Так тепло, так уютно... Так притягивает взгляд открытая грудь Эланы, ждущая, горячая... Может, так все и есть на самом деле?.. Ата? У нее сейчас муж, Хайюрр. И ребенок. Их ребенок, не его!.. Хайюрр! Сын вождя! Быть может, ради него и... (АРМЕР. Армер тоже говорил о Могучих Духах.) Аймик вздохнул. Он решился дать ответ: - Кайт! Ты обошелся со мной, чужаком, изгнанником, как друг. Как отец - мне ли этого не видеть. Поверь: я буду рад стать сыном Ворона и мужем Эланы, если только... - Он запнулся, подыскивая слова. - ...Если только ты прав и колдун детей Сизой Горлицы - лжец. Ну а вдруг он все же сказал правду? Я боюсь, Кайт! Беду на вас накликать боюсь, понимаешь?.. Давай так: я останусь с вами на весну, на лето, но - чужаком. Пока. До срока. Ты сам говоришь, что свадьба - только осенью, так? Вот и будем следить до той поры, как у нас говорят, в три глаза! Если все будет хорошо, если Могучие Духи не пошлют явный Знак, - осенью я стану сыном Ворона и мужем Эланы. Ну а если будет Знак... - Аймик нахмурился. - Если будет Знак, я лучше пойду прямо сквозь Великую Воду, чем соглашусь навлечь на вас гнев тех, кого вы зовете Держателями Мира.

Глава 11

ВЕЛИКИЙ ВОРОН

1

Вместо одинокой Тропы, ведущей к Могучим Духам, Аймик вместе с людьми Ворона встал по весне на одну из Бизоньих троп. Кайт был прав. Аймику казалось - никогда прежде не видел он подобной красоты. Тепло пришло как-то сразу, и поднялись травы, разные, пахучие, и тоже по-разному. Особенно одуряющие запахи шли на рассвете, когда сизый туман ложился росой и веяло прохладой. Аймик не вполне забыл еще давние уроки Армера, и вздрагивало сердце, когда с пригорка ли, из влажной ли низины вдруг веяло знакомым. Но делать травные сборы он и не пытался: здесь все иное, и кто знает - та ли сила здесь даже у знакомого стебля или корня, что там, на севере? Да и не приготовить их на кочевье, как должно...

Чем выше Небесный Олень, чем жарче, тем сильнее примешивается к травному аромату иное. Запах бизонов. Совсем не похожий на то, как пахнут мамонты... или лошадиные стада там, далеко... Новый запах, щекочущий ноздри, заставляющий сильнее стискивать копье...

Степь поет. На разные голоса поет; перекликаются между собой пригорки и лощины, звенит Небо, и Земля ему отвечает...

Вот сменились звуки, и Аймик уже знает почему. Запрокинув голову и прикрыв ладонью глаза, он смотрит на птиц, величественно плывущих в слепящей вышине. Орлы. Хозяева здешних небес. От них веет силой, могуществом; даже у него, человека, невольно вздрагивает сердце...

На закате спадает жара. Небесный Олень, спускаясь в Нижний Мир, прощально поигрывает своими неисчислимыми рогами, и странные, невиданные прежде цветы загораются в их отсвете, словно рассыпавшиеся по степи угольки. Люди Ворона готовятся ко сну, и он вместе с ними, уже почти как свой. На кратких привалах нет нужды в шалашах или чумах; густая трава лучше всякой лежанки, плащ заменяет одеяло, а кровом служат Черные Луга с бесчисленными следами Небесных Зверей.

На небесный луг вдвоем Мы с тобой тогда уйдем...

2

Аймик все больше вживался в кочевой быт людей Ворона, хотя многое в их жизни оставалось непонятным. Почему зимовавшие вместе разошлись по разным тропам? Ведь перед первой Большой Охотой снова сошлись... чтобы опять разойтись? И вторую Большую Охоту люди Кайта проводили уже совсем с другими. С инородцами, - так понял Аймик.

Не только краткие привалы были у них во время летнего кочевья. Вот - совсем как прошлой осенью - общинники ускоряют шаг, начинают весело переговариваться, показывают куда-то... а вскоре становится понятно: они пришли на то самое место, где останавливались и за год до того, и за два... и кто может сказать, сколько раз? Поправляются каркасы легких жилищ и обтягиваются новыми шкурами, очищаются от песка ямки - в них будут после Большой Охоты вываривать бизоньи кости, добывать жир. Наступил перерыв в странствиях, но, конечно, не такой долгий, как зимовка. Впрочем, это для мужчин, для охотников; женщины, дети и старики поживут здесь подольше, выделывая бизоньи шкуры, приготавливая запас мяса и жира.

Женщины своим делом заняты, а мужчины - своим. Они идут дальше, чтобы, встретившись с охотниками из Рода Беркута, организовать новый загон... Аймик пока не знает законов, управляющих всеми этими передвижениями, встречами, и разлуками, и новыми встречами. Но он поймет, обязательно поймет. И постарается сделать это как можно скорее...

Да, для него в жизни степняков многое непривычно. Взять хотя бы тот же Большой Загон. Аймик не новичок в этом деле: загонять мамонтов ему приходилось и на родине, вместе со своими собратьями, и после, с сыновьями Сизой Горлицы. Пока его не отлучили...

Здесь никто и не помышляет отлучать Аймика от общего мужского дела; здесь он никакой не Избранный, а будущий собрат. (Кажется, никто не сомневается в том, что осенью Аймик станет сыном Ворона и мужем Эланы. И сам он... надеется. Очень.) Он рад, он старается. Но вот сама охота... Она и похожа, и не похожа на те Большие Загоны, в которых Аймику до сих пор доводилось участвовать. Там - целое стадо мамонтов направлялось огнем и шумом к краю высокого обрыва, у подножия которого и находило свою гибель. Обычно гибли все: от старых самцов до малышей мамонтят, не успевших и познакомиться как следует с этим миром. Здесь отсекалась только часть бизоньего стада: молодые самцы, пасущиеся в стороне от своих подруг, занятых в это время года малышами и потому нервных, неприветливых. Быков направляют в устье небольшой балочки, из которой нет выхода: впереди, в самой узкой части, завал из ветвей, земли и песка. Ревут в предсмертной тоске,

бьются, калечат друг друга попавшие в ловушку бизоны; им не развернуться, не уйти назад. А сверху летят копья и дротики. До тех пор, пока не смолкает мычание, не затихает вздрагивающая масса бизоньих тел, совсем недавно казавшихся такими могучими...

А там, в стороне, словно и не случилось ничего. Мирно пасутся бизоньи стада - не такие большие, как то нескончаемое, что видел Аймик прошлой осенью, но все же и не малые. Кто-то из оказавшихся ближе к роковой балочке отбежит в сторону да и снова за свою жвачку примется. Мыкнет корова, растревоженная криками, - и ну давай опять теленка своего облизывать... Все идет своим чередом, словно и вовсе не было никогда этих несчастных бычков...

- А почему все - быки? - спросил однажды Аймик. - А самки, а телята, - их вы не берете?

- Берем, только не сейчас, - говорил Кайт. - Погоди до осени, когда телята жир нагуляют, в силу войдут, - тогда и до них дело дойдет. У них и мясо вкуснее, да и шкуры мягче. Элана тебе одежду смастерит. Свадебную. И шапку, такую, как все мы носим. А воро-новые перья для своей шапки ты сам добудешь; мы покажем, где и как...

Аймик улыбался. Он уже давно носил одежду степняков - ту самую, что Элана ему зимой смастерила. Он уже давно верил - почти верил, - что по осени станет сыном Ворона, мужем юной черноглазой степнячки, так неожиданно влюбившейся в него, чужака... Уж не за его ли рассказы о том, что им, степнякам, неведомо?

(Ата? Она оставила Аймика ради Хайюрра; нянчит сейчас, должно быть, его сына или дочь... Духи? Избранничество? Прав Кайт - чепуха все это.)

3

И Знаков никаких не было до сих пор, до самого разгара лета... Ну почти не было. Если не считать того, что случилось еще в самом начале Летней тропы.

Они остановились на ночлег неподалеку от какого-то мелкого озерца. Говорят, оно порой совсем пересыхает, - правда, не во всякое лето, да и то только в самую жарынь. Но тогда даже в середине дня еще чувствовалась весенняя свежесть, а к вечеру так настоящая прохлада. Аймик отошел от лагеря к озерцу, чтобы зачерпнуть воды. Оружие оставил у костра: все равно охотиться нельзя, а врагов здесь нет - так, по крайней мере, говорят сами степняки.

Небесный Олень, спускаясь в Нижний Мир, поджег кончиками своих рогов край неба у горизонта, и сейчас оно уже догорало. Над водой стоял странный туман, из которого гремело вечернее лягушачье пение. Время от времени всплескивала вода. Рыба, должно быть.

Аймик напился, наполнил водой бурдюк и уже собрался было уходить назад, к кострам, как вдруг особенно громкий плеск и бульканье заставили его обернуться.

По рукам и ногам пробежала невольная дрожь. Среди тумана, всего в трех-четырех шагах от берега, стоял Водяной: маленький, не больше локтя ростом человечек, одетый в мешковатую рубаху из чего-то непонятного, похожего на ряску, перехваченную на поясе стеблем кувшинки. Еще одна кувшинка красовалась на шее вместо амулета. На голове шапочка из той же ряски. Голое сморщенное личико в кулак размером могло бы даже показаться забавным...

Чувствуя, что не в силах двинуться с места, Аймик схватился рукой за единственный свой оберег из кости и шерсти побежденного им единорога. А человечек вдруг заговорил. Не разжимая губ: ?Что это делает тут, в степи, Посланный за Край Мира? Там его ждут, Его место не здесь...?

Слова растворялись в тумане вместе с фигуркой... Судорога пронзила Аймика с ног до головы...

- Аймик! Эй, Аймик, что с тобой? Открыв глаза, он понял, что лежит на берегу и над ним склонился встревоженный Кайт.

- Я за водой пришел, смотрю - ты лежишь! Что случилось?.. ЗНАК?

Аймик ошалело оглядывался вокруг. Уже совсем стемнело... Надо же. Сам того не заметил, как задремал на берегу, и даже... и даже не зачерпнул воды. Он улыбнулся:

- Не Знак, нет. Просто... сон сморил ни с того ни с сего. Должно быть, перегрелся.

Кайт с облегчением кивнул. Действительно, день был слишком жарок даже для них, степняков.

О своем сне не сказал никому. Сам решил: это не Знак. Мара - не больше. Настоящий Знак должен быть дан не ему одному; другие тоже должны увидеть и понять. И коль скоро настоящий Знак до сих пор не явлен, можно надеяться, что его и не будет.

До осени уже недолго ждать: лето за половину перевалило. Скоро, совсем скоро он, Аймик, обретет наконец-то настоящих братьев и сестер. И жену, конечно, - хорошую, совсем-совсем молодую, любящую. Такая не предаст. И дети у них будут... И вообще - все будет хорошо. Вот только почему-то эта мысль... не слишком радовала.

4

Это случилось, когда они, разделив добычу с сыновьями Беркута, возвращались после очередной Большой Охоты на стоянку, где их поджидали жены и сестры, дети и старики.

Аймик шел рядом с Кайтом, стараясь вслушиваться в его речь.

- Ну, теперь уж и совсем недолго, - говорил Кайт. - Пока мы по степи крутились, наши бабы прежнюю добычу в зимнее мясо, должно, превратили уже. Сейчас займутся тем, что мы принесем, а мы отдыхать будем. Потом пойдем к устью Праворучицы. Помнишь? Где мы тебя повстречали. Ее переплыть придется. Там у нас стоянка для осенних охот. Не у Праворучицы - у Широкой, по которой ты плыл... Остановимся, еще одну Большую Охоту устроим... А там и на зимовье, домой... Ты-то как? Что, надумал? - посмеивался Кайт. - Ну и правильно. Духи - они...

Аймик старался слушать, кивал в ответ, поддакивал. Но почему-то смысл слов Кайта ускользал от него. Их заглушал какой-то странный шум в ушах, напоминающий тот вечный рокот, что слышал он, стоя у Края Мира... Вот к этому рокоту прибавился тонкий, дребезжащий звон... Заколебался воздух, и прозрачные червячкиперед глазами сменились медленно плывущими радужными пятнами...

Аймик потряс головой, потер глаза. На мгновение вернулся нормальный мир, полуденная степь... - Да-да, конечно, - пробормотал он. (...Откуда здесь взялись прелые листья?) Мир сперва качнулся, а затем начал вдруг поворачиваться...

...От горизонта стеной - клубы черного дыма. Ветер несет его вместе с пламенем и жаром сюда, на него, на людей. В панике бегут бизоны, и люди сейчас будут затоптаны, еще до того, как...

...Горит степь. Неба нет, черно, и стена огня - уже вот она, совсем рядом. Нет спасения! Никому. К нему напрасно взывают, он ничего не может сделать...

- Аймик! Аймик, очнись!

Встревоженные голоса, склоненные лица сыновей Ворона. Кайт заботливо отирает его губы, бороду.

(Как же так? Ведь они все погибли, сгорели... Нет. ЕЩЕ нет.)

Аймик силится подняться. - Лежи, лежи!

Его удерживают заботливые руки; у его губ - край бурдюка. Вода тонкой струйкой льется в рот, смачивает пересохшее горло, попадает на лицо. Тепловата, но все равно - как хорошо. Он должен встать. И сказать им правду. Нащупав руку Кайта, Аймик приподнялся и сел.

(Сейчас, сейчас! Пусть голова перестанет кружиться...)

- Кайт! Нужно торопиться. Туда, на стоянку. И сразу уходить...

(Он на мгновение задумался. Уходить? А куда?.. Ну конечно же...)

- ...Туда уходить, на север, за Праворучицу! Всем, как можно быстрее! Иначе беда! Огонь! Все будет гореть, все...

Аймик говорил сбивчиво, мешая и путая слова. Но по напряженным лицам сыновей Ворона видел: его понимают.

Да, его понимали, даже слишком хорошо. Степной пожар... Хуже несчастья и не бывает. Вот только прав ли этот чужак? Что может понимать в степных пожарах тот, кто впервые появился в степи всего лишь год назад?

Кайт вслушивался в обычный степной перезвон, принюхивался к нагретому воздуху, наполненному уже осенними запахами. Присматривался к дрожащему на краю степи мареву, к мирно пасущимся бизоньим стадам. Проводил взглядом стаю птиц... Ничего. Все спокойно.

- Аймик, с чего ты взял... - начал было он, но Аймик не дал договорить:

- Кайт, послушай! И остальные... Это у меня с детства. Странные сны; бывали ночью, и днем бывали, как сейчас... Все сбывалось! Всегда! Отец руку сломал... Сестренка утонула; я знал, видел! Потом давно не было ничего, и вот вернулось. Если не поспешим, конец всем. Никто не спасется. Никто!..

И Кайт решился:

- Слушайте все! Идем так быстро, как только можем. Все, что задерживает, бросаем. Шкуры, мясо - оставляем столько, сколько ходьбе не будет мешать. Потом доберем, на осенней стоянке... Он обвел взглядом сородичей, что-то обдумывая. - Гайто! Оур! Вы - лучшие ходоки, пойдете не с нами.

- А куда? - прошептал Оур, молоденький, круглолицый, розовощекий, - почти мальчик. Его большие черные глаза сияли от восторга: общине угрожает страшная опасность, и вот Главный Охотник посылает его с каким-то поручением.

- Пойдете к людям Беркута. Негоже не предупредить тех, с кем недавно делили охотничью удачу.

- К людям Беркута? - недоуменно переспросил Гайто, старший брат Оура. - Да нужно ли наше предупреждение? Ведь у них...

- Знаю: у них - Великий Ворон. Но ведь он мог и улететь, не так ли? А кроме того...

Кайт положил руку на плечо Гайто. Братья похожи друг на друга, но в старшем не осталось и следа мальчишеской мягкости и восторженности. Кайт посылал его в опасный путь не только из-за быстрых ног. Он знал: с тем, что предстоит сделать, этот спокойный, умелый, хладнокровный мужчина, привыкший обдумывать каждый свой поступок, каждое слово, справится лучше, чем кто бы то ни было. А младший... Пусть учится; предстоящая встреча пойдет ему на пользу.

- Кроме того, Гайто, я хочу, чтобы вы нашли Великого Ворона и попросили его прилететь на нашу стоянку.

Гайто вскинул брови. Его черные глаза стали особенно похожи на глаза Оура, но выражали они не восторг, а искреннее недоумение.

- Попросить... Великого Ворона? Но как? - Просто расскажи ему обо всем, что видел и слышал. - Кайт едва заметно кивнул в сторону Аймика. - И о том, что случилось сегодня. Он прилетит... если будет нужно. Или скажет Слово.

Аймик не знал, о ком говорит Кайт. Понял главное: его странному сну поверили, и община Кайта будет спасена... может быть. А что случится потом с ним, Избранным (да, все-таки Избранным), - не так уж важно.

Они стояли на высоком холме, уже по другую сторону Праворучицы, и смотрели туда, где двигалась сплошная стена черного дыма. Они все же успели спастись - все, вся община. Правда, из припасов удалось сохранить не больше половины, но это не самое страшное. Бизонов много, а сейчас их здесь будет еще больше; вон плывут, спасаясь от огня...

Отсюда, издали, казалось, что пожар движется медленно, но степняки понимали, что это не так. Промедли они сами хотя бы день, и... Разве что самые резвые смогли бы спастись... если бы, конечно, бросили остальных на страшную гибель.

- Праворучица может и не задержать огонь, - тихо сказал кто-то из охотников. - Если ветер... Может, уйдем за Широкую?

- Задержит! - уверенно возразил Кайт. - На этот раз - задержит. Ветер не наш, и он слабеет.

Да, ветер дул в сторону, но все равно до общинников доносился панический рев рвущихся к воде бизонов.

Аймик стоял в стороне от охотников. Он понимал: все кончено. Его, как чужака, или принесут в жертву, чтобы умилостивить Духов (быть может, того же Великого Ворона, кем бы он ни был), или отпустят на все четыре стороны. Искать Могучих.

Сзади послышались легкие шаги. Он обернулся. Элана.

- Аймик! - Она смотрела на него, не скрывая восхищения. - Аймик, ты видишь, от чего ты нас спас? Мы бы все сгорели, если бы не ты!

Аймик обнял ее, доверчиво прижавшуюся к его груди, но тут же ласково отстранил:

- Подожди, Элана. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

(Зачем ждать? Пусть все решится прямо сейчас.) Не колеблясь, он направился к охотникам.

- Кайт! Сомнений больше нет: ЭТО - ЗНАК. Тот колдун все же говорил правду. Мне, Избранному, не стать вашим собратом. Вот и решайте, что теперь будет со мной.

Сыновья Ворона молчали.

- Ты собрался уходить от нас? - вдруг спросил Кайт. - Куда?

(Значит, его не принесут в жертву.) Аймик горько усмехнулся:

- Еще и сам не знаю. То ли и впрямь через Великую Воду поплыву, то ли отправлюсь искать Стену, что наш Мир огораживает.

Кайт задумался:

- Нет. Духи твои Знак-то подали, да Тропы тебе так и не открыли. Пойдешь с нами. На осеннюю стоянку. (Значит, все же...)

Кайт заговорил громче, так, чтобы слышали все общинники:

- Посмотри, Аймик! Вот люди, которые живы лишь потому, что ты был с нами. Так что же означает Знак, посланный твоими покровителями? Быть может, то и значит, что ты должен остаться с теми, кого спас.

- Ты не колдун и не можешь этого знать.

- Ты тоже. Но не в наших обычаях изгонять того, кто принес спасение. Так что идем с нами. Будем ждать.

- Чего ждать?

- Великого Ворона.

5

Он похож на человека, но человек ли? Трудно сказать; шепчутся, что он бессмертен. Женщин он не знает; во всяком случае, никому не ведомо, имел ли он дело как мужчина хотя бы с одной из них.

Какому Роду он принадлежит? Скорее всего - никакому. Но и безродным его не называют. Для людей Ворона он Великий Ворон, для людей Беркута - Великий Беркут, для людей Пятнистой Кошки - Великий Пятнистый Кот...

Он приходит (степняки говорят: ?прилетает? - и верят в это) сегодня к одним, завтра к другим. Внезапно, без предупреждения. Надолго ли? Когда как. Порой на считанные дни, порой - на месяцы или даже годы. Он уходит так же внезапно, как и приходит. Иногда в другой Род, иногда невесть куда, и бывает - тоже на годы.

Он отвечает на вопросы (или не отвечает). Дает советы, говорит что-то важное (подчас сам, без просьб). Лечит (или отказывает в помощи). Отводит беду. Отгоняет злых духов. Разыскивает пропавшее.

Его боятся. Но считается, что Роду, с которым он кочует, способствует удача во всем. Во всяком случае, до тех пор, пока он не покинет этот Род.

В то лето Великий Ворон (как звал его Кайт и его сородичи) кочевал вместе с людьми Беркута. Кайт узнал об этом во время последней Большой Охоты.

Предостережение оказалось излишним: степной пожар миновал земли людей Беркута. Но Гайто и Оур скитались по их тропам в тщетных поисках того, кто был им так нужен. ?Где можем мы повидать Великого Ворона?? - вновь и вновь спрашивал Гайто, встречаясь с сыновьями Беркута. - ?Ваши охотники сказали нам, что он с вами?. - ?Великий Беркут? Да, он с нашим Родом, но не с нашей общиной. Кажется, он на верхнем становище?. Приходили на становище, чтобы услышать от стариков: ?Великий Беркут? Он с охотниками, на последнем летнем загоне. Там, где прошлым летом были и твои люди, - помнишь?? А там, у оврага, их приглашали на пир. ?Великий Беркут был с нами; загон удался как никогда! Он сам благодарил духов-покровителей, а потом исчез. Улетел. Куда? Ты же знаешь, Гайто: его тропы от нас скрыты?.

Мало-помалу подбиралась тревога, готовая смениться отчаянием. Так ведь и до самой зимы можно кружить по чужим землям. А что если Великий Ворон в другой Род перелетит? Что если уже перелетел? Или того хуже - скрылся на годы, как уже не однажды случалось?

Они сидели у ночного костра, готовясь ко сну. Оур время от времени поворачивал на углях бизонью лопатку, дар людей Беркута. Свежее мясо шипит, разбрызгивая сок, но, несмотря на аппетитные звуки и запахи, есть не хотелось, говорить тоже.

- Готово, - произнес Оур, извлекая из углей горячую лопатку с хрустящей корочкой. Гайто достал нож, сделанный из подогнанных одна к другой кремневых пластинок, вставленных в продольный паз деревянной рукояти.

Жевали мясо в молчании, время от времени передавая друг другу бурдюк с водой.

- Гайто! - не выдержал наконец Оур. - Ну сколько еще нам по чужой земле шляться да питаться подачками? Хоть бы на охоту попросились. А то ходим, ходим... Ясно же...

- Замолчи! - Гайто против своего обыкновения повысил голос. - Мужчина ты или все еще несмышленыш? Нас Главный Охотник за чем послал?

- Предупредить, - обиженно проговорил Оур. - Только и предупреждать-то их было незачем.

- ?Предупредить?, - передразнил его старший брат. - К Великому Ворону нас послали, вот зачем. И ты это сам прекрасно знаешь. Да, найти его нелегко, потому-то Кайт и поручил это нам, хорошим ходокам. Потому-то и задерживаться мы не можем. Даже для охоты... Ты мужчина? Вот и терпи.

Оур тяжело вздохнул и шмыгнул носом. Гайто подавил вздох. Ему было жаль младшего братишку. Его и самого уже давно одолевали сомнения. Но они сделают все, что могут. Если придется - будут искать его и до самой зимы.

- Промнись-ка лучше, - сказал он уже совсем по-доброму. - Хвороста поищи да бизоньего дерьма собери. А то ночи теперь прохладные.

Не говоря ни слова, Оур исчез в темноте, а Гайто, подбросив на угли немного топлива, мрачно уставился на заигравшее пламя.

...Хуже всего то, что охотиться в одиночку сейчас нельзя, - это Закон. Только вместе со всеми. Но для этого нужно задержаться хотя бы на несколько дней, покинуть свою Тропу ради охотничьих троп сыновей Беркута. А задерживаться они не смеют.

...Конечно, в гостевом даре не откажет никто; мяса сейчас у всех вдоволь. Вот он, гостевой дар! Гайто нехотя принялся очищать лопатку от остатков мяса. Только прав братишка: до чего это унизительно. До чего надоело...

Послышался приглушенный вскрик. Оур, приближавшийся к костру с охапкой топлива, вдруг рассыпал свою ношу и замер, уставившись на что-то, находящееся за спиной Гайто. Охотник молниеносно вскочил с копьем в руках.

Темная высокая фигура, от плеч до ног закутанная в какой-то необъятный плащ, молча стояла, скрестив руки на груди, в нескольких шагах от костра.

- Великий Ворон! - пробормотал Гайто, роняя копье. - Мы ищем тебя вот уже который день... Великая честь... Приблизься же к нашему огню, о Великий Ворон, и прости меня, неразумного, встретившего тебя с оружием в руках.

- Оружие охотника и воина всегда должно быть наготове, - произнес Великий Ворон, делая шаг вперед. Голос его был звучен и глубок. - Тебе не в чем виниться передо мной, о Гайто.

6

Дни проходили в ожидании и сомнениях. Вроде бы все шло по-прежнему, и общинники были неизменно дружелюбны, и Элана неизменно встречала его влюбленным взглядом и улыбкой. Но Аймик потерял покой. Ему казалось: пора наконец сказать решающее слово. Конечно, он очень надеялся, что появится этот таинственный Великий Ворон и все станет ясным. Или прямо скажет: смысл Знака, посланного Могучими, в том, что Аймик может остаться здесь, среди степняков, - и он с легким сердцем станет готовиться к Посвящению и свадьбе с Эланой... Или, по крайней мере, укажет ему тропу к этим Могучим Духам. Но... сколько можно ждать? Скоро последняя Большая Охота, а Великого Ворона нет как нет. И посланцы не возвращаются...

Наконец Аймик не выдержал. Попросил Кайта прогуляться за стоянку. Тот молча кивнул.

Осенняя стоянка людей Ворона находилась на правом берегу реки, которую дети Сизой Горлицы зовут Куш-той, а степняки - Широкой. Берег этот, прорезанный оврагами, спускался от стоянки пологим склоном, круто обрывающимся в речную долину. У края этого склона, где их никто не мог слышать, кроме пролетающих птиц, и остановились охотники. - Кайт! - нерешительно заговорил Аймик. - Ну? - пробурчал Кайт, не поднимая головы, даже не шевельнувшись. Он, очевидно, знал, о чем пойдет речь.

- Думаю, нам пора расставаться. Мы ждем, ждем, и все впустую... Видно, Духам нужно, чтобы я понял, что должен вас покинуть, и сам нашел к ним тропу.

- НЕТ! - По-видимому, Кайт и сам не раз думал об этом и уже все решил. - Не знаю, чего хотят твои Духи. Но невесть куда ты не уйдешь. Не такие у нас законы, чтобы прогнать того, кто нас спас. Великий Ворон прилетит... Или передаст свое Слово.

Аймик долго смотрел на расстилавшуюся перед ними речную долину, на воды Кушты, высветленные закатными лучами. Меньше чем в одном переходе отсюда, ниже по течению, в нее впадает Праворучица, которую они переплыли, спасаясь от пожара... Затем нехотя заговорил о том, что тяготило его все последние дни:

- Кайт! Тем, кто помогает Избранному, только вред и горе; так сказал мне колдун детей Сизой Горлицы. А что, если Гайто и Оур...

- Отец! Аймик!

Повернувшись на крик, они оба бросились навстречу Элане, бегущей к ним со всех ног. Она с разбега упала в объятия Аймика и, задыхаясь, проговорила: - Гайто... Оур... вернулись! И ОН... с ними!

На этой гостевой трапезе были только мужчины и старики. Женщины и дети попрятались в жилища, и странная тишина царила вокруг: ни говора, ни смешков, ни песен. Даже малыши не плакали. И охотники молчали. Только потрескивал костер, да тихо звенела ночная степь.

Пока Великий Ворон ел положенное гостевое подношение, пока шла по кругу деревянная чаша с ключевой водой, Аймик во все глаза рассматривал дивного гостя. Пламя костра играло на его узком, неподвижном лице, но даже эта игра не оживляла, не смягчала его суровость. Отсветы скользили по смуглой коже, будто по гладкой поверхности холодного камня. Великий Ворон был горбонос и тонкогуб. Глаза, словно две звезды, поблескивали из глубоких глазниц. Как и все степняки, он был безбород и безус. Высокий лоб украшала узкая, сложного плетения повязка из кожи и шерсти, к ней были прикреплены три орлиных пера. Белая полоса прочерчивала лоб и крупный горбатый нос, перекрещиваясь со второй такой же полосой, начертанной над бровями. Великий Ворон молчал. Молчали и остальные. Гостевое угощение подходило к концу. Чаша с водой завершала последний круг. Последовали обязательные слова: благодарение и ответ.

- Я пришел по твоему зову, Кайт, - заговорил Великий Ворон, - и рад выслушать тебя и того, кому был дан Знак, спасший твою общину.

Он обвел взглядом сидящих вокруг костра охотников, и, повинуясь немому приказу, они стали расходиться, так и не нарушив молчания. Остались трое: Аймик, Кайт и сам Великий Ворон.

- Говори! - последовал короткий приказ. Под взглядом Великого Ворона Аймик чувствовал, как по всему его телу прошла короткая судорога, а кожа покрылась мурашками. И странен был его рассказ: Аймик не слышал собственных слов, но все, о чем он говорил (или вспоминал? Или грезил?), словно въявь выступало из мрака. Словно исчезли ночная степь, и костер, и Кайт, и Великий Ворон... и даже он сам, недавно повзрослевший Аймик, а малыш Нагу, просящий маму спасти огневку, Нагу-подросток, вступивший в схватку с волосатым единорогом

(Вернулся даже отвратительный смрад его шерсти. И боль.)

...И первая близость с Атой. И глупый Аймик, верящий в то, что все будет хорошо... И побег. И пролитая им кровь сородичей. И... все-все, что случилось потом, до последней мелочи. Даже странные сны и те вернулись...

***

- ...Вот и все, - выдохнул наконец-то Аймик и недоуменно огляделся вокруг.

(Сколько же... дней? ЛЕТ?! длился его рассказ?) Но костер еще даже не догорел, и... Аймик взглянул на небо.

(Не может быть! Этого просто НЕ МОЖЕТ БЫТЬ!) ...Черные Луга почти не изменились. Аймик это знал потому, что, начиная говорить, он невольно поискал взглядом Близнецов-Первопредков... И Небесные Гуси остались на тех же самых местах...

И вновь - судорога и озноб. И внезапная мысль: ?А Кайт! Неужели и он что-то успел рассказать?!?

Спросить не удалось. Великий Ворон кивнул и заговорил:

- Хорошо. Сейчас я ухожу, а вы ложитесь спать. На рассвете будет дан ответ. Не здесь. Там, где вы были на закате.

7

Аймик и Кайт пришли на условленное место по такой обильной росе, что их ноги вымокли чуть ли не до колен так, словно они только что пересекли ручей. Великий Ворон уже был здесь. Он сидел на большом валуне и молча ждал, пока охотники омыли свои лица росяной влагой. Потом молча указал рукой на два других валуна, поменьше. В утреннем свете было видно, что он действительно смуглолиц, а глубоко посаженные глаза его бледно-голубые, почти прозрачные, лучистые и цепкие: посмотрит - невольно вздрогнешь.

И уже знакомый озноб пробежал по телу, когда зазвучал его голос:

Ты сын Тигрольва, но Вурр - твой второй тотем.

Ты сын Тигрольва, но ты избран связать других.

Ты должен идти на закат, но ты можешь остаться в степи.

Ты Избранный, но ты волен встать на иную тропу...

Голос Великого Ворона как будто усиливался, постепенно заполняя собой весь мир. Казалось, он слетает не с губ сидящего напротив... - человека? - а льется отовсюду: с неба, от воды, из трав... И мир задрожал... заколебался... стал покрываться голубоватой дымкой... Аймик чувствовал, что уже не озноб, не краткая судорога - крупная дрожь сотрясает все его тело, готовое раствориться в этой дымке. Задыхаясь, он усилием воли вернулся было в привычный мир, но тут... Мир вдруг расширился, распахнулся, раскрылся... Свет! Особенный, никогда не виденный прежде! И восторг! И слияние!..

После Аймик вспоминал с несказанным удивлением: на какой-то неуловимый миг (длившийся вечность?) ему показалось вдруг, что ОН ПОНЯЛ ВСЕ. И свою жизнь, свое предназначение, и то, что скрывалось в самой глубине его души... как часть невероятно сложного в своей простоте, восхитительного узора... Прежде такого не случалось никогда. Но вынести из этой стремительно промелькнувшей вечности не удалось ничего, кроме ощущения: БЫЛО! Было, но осталась лишь череда беспорядочных, сменяющих друг друга видений...

...По каменной стене струится вода. Проступают звери, красные, черные... Бесконечный хоровод. И в нем... ...что-то от того невероятного мига.

...Он теперь понимает: эти каменные холмы с белоснежными вершинами - Стена Мира.

...А эта вода без начала и конца, сливающаяся с грозовым небом, - Великая Вода, отделяющая их Мир от того, где обитают Держатели Мира. И он плывет туда, к ним.

(?Он?? Но кто такой - он? Тот ли, что стискивал тяжелое копье в тоске о невесте, унесенной черным вихрем? Карабкающийся к белой вершине Стены Мира? Плывущий через Великую Воду? И кто такой - силящийся выбраться наружу из черной дыры, захватить власть и тогда...)

Аймик очнулся и не сразу понял, что он вновь в этом Мире и здесь уже не утро, а вечер. Дрожь постепенно утихала; дыхание становилось ровным. Кружилась голова. ...Кайт неподвижно сидел рядом, уткнув голову в колени.

- Кайт! - Аймик хотел коснуться его плеча. - Не надо!

Он вздрогнул. Прямо перед ним стоял Великий Ворон, огромный, словно... ...словно Стена Мира.

- Встань!

Пошатываясь Аймик поднялся на ноги. (Как кружится голова.)

...Нет, теперь Великий Ворон не казался таким уж большим. Выше Аймика, и только. Аймик почувствовал, как сильные руки слегка его встряхнули, ощутил на своем лице его дыхание, прежде чем услышал вопрос:

- Ты сделал выбор?

Аймик отступил на шаг и обернулся. Там, над краем склона, виднелись остроконечные верхушки жилищ, трепетало пламя костров общины Кайта. Там с тревогой и надеждой ждет его Элана... Перед ним потянулись бизоньи тропы, бесчисленные охоты, праздники, уютные зимние вечера, когда горит очаг и рядом - жена и дети... Надежная жизнь своего среди своих, в которой все прочно, все известно, в которой нет и не нужно ничего лишнего, ничего странного... В которой будут, конечно, и опасности, и беды, и споры, и ссоры, но...

Он повернулся туда, где край неба был охвачен иным пламенем. Закатным. Небесным. Там одиночество, такое, какого он до сих пор не мог и представить. Там - Неведомое. И путь неведом. И опасности. И сможет ли он, Избранный, дойти до неведомого конца своей тропы? Но если сможет... Там, в конце, - ответы. На такие вопросы, которые простому охотнику лучше бы не задавать даже себе самому... Только он, Аймик, похоже, их уже задал... И еще там, в конце...

Аймик посмотрел Великому Ворону прямо в глаза - как равный равному:

- Да. Выбор сделан, - и увидел, что тонкие губы Наставника тронула улыбка. Затем он вновь посуровел.

- Хорошо. Тогда запомни: отныне ты опасен для всех, кого любишь и кто любит тебя. Или привечает. Так что не медли: уходи на рассвете... Удачи тебе, Северный Посланец! Может быть, еще свидимся.

Великий Ворон повернулся и пошел прочь, не к стоянке и не к реке. Вот он скрылся в овражке... Вот показался на его противоположном склоне. Еще немного, и он навсегда скроется за гребнем невысокого холма.

Аймик провожал его взглядом, не в силах сдвинуться с места. Его вдруг охватили сомнения. И запоздалое сожаление...

(?Элана! Что же я, глупый, сделал??) И страшная мысль, затмившая все остальные: ?Он же целый день меня наставлял, а я... НИЧЕГО НЕ ПОМНЮ И НЕ ЗНАЮ!? Аймик сорвался с места.

(Догнать. Спросить хотя бы о самом главном.) - Великий Ворон! Постой, погоди! Он взбежал на вершину холма... Никого. Только какая-то большая птица, распластав крылья, тает в закатном свете.

И неожиданно для себя самого он прокричал ей вслед совсем иной вопрос:

- Великий Ворон, кто ты? И в ответ прозвучало:

- Страж.

8

Когда Аймик вернулся к Кайту, тот уже был на ногах.

- Значит, уходишь. Уходишь, несмотря ни на что. Он не спрашивал. Он знал.

Аймик кивнул, сглотнув слюну. Говорить было тяжело. А впереди - самое трудное. Элана...

- И куда?

- На закат. К Стене Мира... и дальше.

И, встретив недоуменный взгляд Кайта, добавил:

- Там тоже есть Стена Мира... я теперь знаю. И мне нужно туда. На другую сторону.

(?Только... Откуда мне это известно? Я же ничего не запомнил...?)

- Когда же ты пойдешь?

- Завтра на рассвете.

До самой стоянки они больше не проронили ни слова.

Элана была безутешной. Если бы Аймик знал, что она будет так горько плакать о нем... возможно, он бы выбрал иную тропу.

(Или нет?)

Она лежала ничком на своей постели; тело сотрясалось от рыданий, сквозь которые прорывались слова боли и обиды:

- Ты... ты... мог... знаю... ненавижу... ну и уходи!.. от нее не ушел бы...

Кайт только рукой махнул и пошел прочь из жилища. Аймик сидел опустив голову, не смея даже попытаться утешить... а ведь нужно еще собраться в дорогу.

- Так выбор сделан?

Аймик вздрогнул. Ему показалось - чей-то звучный, чуть насмешливый голос произнес эти слова над самым его ухом. И тогда он встал, решительно подошел к Элане и положил руки на ее плечи.

- Уйди! - дернулась она всем телом. Но руки Аймика были сильны. Он заговорил, и никогда прежде слова его не были так тверды и убедительны:

- Послушай, женщина! Я хотел остаться с вами и стать твоим мужем, очень хотел. Но теперь знаю, что не могу. Понимаешь? НЕ МОГУ. Я не хочу тебя покидать. Но ТАК НАДО, и ничего тут не изменить. Ты хотела, чтобы я стал твоим мужем? Я тоже. Но неужели у вас не бывает так, что жениху приходится уходить от невесты? Если беда стрясется, если чужаки нападут? А я должен идти по своей тропе совсем один. ДОЛЖЕН, пойми! И не знаю, что меня ждет. И не знаю, где ее конец. Так проводи же меня на эту тропу, как невеста. Плохо, если мужчина идет на свое мужское дело с тяжелым сердцем.

Элана постепенно затихла. Потом обратила к Аймику заплаканное лицо, через силу улыбнулась и провела ладонью по его щеке.

- Прости свою Элану, Северянин! Иди к мужчинам, поговори, попрощайся. А я... Я хочу проводить тебя, как подобает невесте.

Когда Кайт и Аймик вернулись, Элана в платье невесты, скрестив ноги, сидела у горящего очага. Глаза ее были сухи, а щеки подрумянены охрой. (?Чтобы скрыть красноту от слез?, - понял Аймик.) Она заговорила первой, и голос ее не дрожал:

- Северянин! Твоя невеста собрала тебя в путь. Смотри, - она показала на туго набитый заплечник. - Здесь твоя зимняя одежда и еда. А это... - ее голос все же дрогнул, - это я хотела подарить тебе в день нашей свадьбы.

Пояс узорного плетения. Красивее первого.

- Элана жалеет, что женой твоей быть не довелось. Пусть же тропа твоя будет легкой. А встанешь на обратную тропу - навести степи. Не забудь...

Аймик убрал старый пояс в заплечник и опоясался новым даром Эланы:

- Аймик не забудет. Аймик жалеет о несбывшемся. Но на свою Тропу Аймик встает с даром своей невесты... И с легким сердцем.

Так Аймик, сын Тигрольва, назвавший себя Безродным, принял свое Избранничество и отправился искать тех, кого люди прозвали Могучими. К Стене Мира.

Часть 3

ТРОПА К ДУХАМ

Глава 12

СТЕНА МИРА

1

Аймик смотрел на заснеженные вершины. Снег слегка розовел в предвечернем свете, а свободные от снега участки казались почти такими же синими, как небо. Они еще далеки отсюда, и неизвестно, когда ему удастся перебраться на ту сторону. И все же - он дошел! Дошел до Западного Края Мира. И он может отдохнуть. Хорошо отдохнуть и вспомнить...

Вот уже несколько дней путь становился все более неровным. Скальные выходы. Склоны, поросшие лесом, пока еще не очень крутые. На их вышине внезапно расступались деревья, и вдали открывались настоящие вершины. Вот эти самые. И сегодня Аймик понял: хотя до них еще идти и идти, он уже не в предгорьях, он у подножия Стены Мира. И нужно набраться сил для последней, самой трудной части своей Тропы. Тропы Избранного.

Аймик не стал искать подходящую пещеру; просто устроил себе навес: сплел ветви кустарника и прикрыл оленьей шкурой на случай дождя. Набрал хвороста. Много. Чтобы на всю ночь хватило. Потом спустился к ручью, выбивающемуся из расселины и скатывающемуся вниз по склону.

Он долго пил холодную воду, торопливо бегущую, гомонящую, словно живая. Потом наполнил бурдюк.

Собрал в горсть скатанные камешки. И напоследок вновь припал к струе, от которой ломило зубы.

Съев без остатка добытую еще днем куропатку, Ай-мик подбросил в огонь охапку хвороста и принялся один за другим, выкладывать на своем старом одеяле из шкуры северного оленя отполированные горным ручьем камешки. Свои прожитые годы.

Вот этот плоский, белый. А в сердцевине - словно капля крови запеклась. Год, когда пришлось покинуть стойбище детей Сизой Горлицы.

Рядом - зеленый, с желтыми прожилками. Год у степняков. А потом...

Выкладываются камни, один за другим. Рука задержалась на черной, в розовую крапину галечке...

2

...По языку понял: чем-то близки людям Ворона, хоть и тотемы иные. И не только по языку, но и по тому, как приняли чужака.

...Тогда он еще не привык к одиночеству. К ТАКОМУ одиночеству не привык, когда не просто чужак - от всех отверженный, всем беду несущий...

Он рассказал если не все, то главное. И про то, что Избранный, что ищет Могучих. И про людей Ворона. Вот только о прежних годах, когда еще был женат, не сказал ничего. Да его и не спрашивали. Удивлялись, что чужак их язык знает. А еще больше тому, как решился на такое: искать Стену Мира, самому, по собственной воле, к Могучим идти. И ведь не колдун даже, сам говорит.

Аймику нигде не отказывали в пище, а порой и в крове, но всегда намекали, а то и прямо говорили: идешь к Духам, так иди не задерживайся. И он понимал, почему это так: прогневить Духов, да еще Могучих, очень опасно, стало быть, Избранному, Посланцу вредить нельзя. Но и связываться с ним тоже не стоит; от всего странного, необычного лучше держаться подальше; это всем известно... А вот люди, говорящие на языке, чем-то напоминающем язык людей Ворона, поступили иначе: приняли Аймика как дорогого гостя. Даже предложили перезимовать. И он согласился.

Зима началась мирно, даже весело. Три семьи двух родов, связанных друг с другом семейными узами, - дети Бизона и дети Сайги - коротали холодные времена не в обтянутых шкурами островерхих жилищах, как дети Волка или степняки, не в холмообразных сооружениях из костей мамонта, как дети Сизой Горлицы, а в самой настоящей пещере. Правда, упирающихся в небо гор, таких, как здесь, там не было и в помине. Хотя, дойдя до тех мест и увидев оголенные, крутые обрывы с отвесными стенами, поросшие лесом вершины, Аймик было подумал: ?Может, это и есть Стена Мира?? Однако новые знакомцы его сразу же разуверили: нет, Стена Мира далеко, очень далеко отсюда. Здесь люди живут, а там - только Духи. За зиму не дойти, нечего и пытаться. Лучше с нами поживи пока, Идущий к Духам... Так Аймик впервые в своей жизни стал жить в пещере.

Ее вход, обращенный в речную долину, вел в жилое помещение, утепленное ветвями и шкурами. Это сотворенное Духами убежище было просторнее самого большого из жилищ детей Сизой Горлицы. Хорошо обустроенное, оно содержалось в чистоте и опрятности. Здесь дети Сайги и дети Бизона хранили оружие и утварь, здесь спали, здесь ели, здесь при свете жировых ламп латали и шили одежду и выполняли еще кое-какие работы по мелочам, но старались излишне не мусорить: кремень кололи на площадке у входа, при дневном свете, там же разделывали добычу, готовили пищу. ?Нельзя гневить духов, создавших для нас эту пещеру!? - говорили они Аймику. Запасы мяса хранились во втором помещении, поменьше, расположенном наискось от главного. От него отходил узкий лаз наружу.

Два Рода - два тотема. Череп Сайги, окрашенный Сухой Кровью, защищал само жилище. Череп Бизона оберегал узкий лаз в кладовую с запасами еды.

Аймик всегда любил зимние вечера, когда снаружи холод и вьюжно, а тут, дома, - уютно и тепло. Ребятишки никак угомониться не могут, возятся, хохочут. Взрослые - по настроению: то смеются и вышучивают друг Друга, а то неторопливо беседуют. Или просто тихо поют, занятые своими делами... Зимние вечера везде похожи, хоть и жилища, и одежда, и языки в разных местах разные. Так было и в той пещере. Рассказывая о себе и слушая других, Аймик воистину отдыхал, наслаждаясь вниманием и теплом. Он не знал, что это в последний раз. Он забыл...

?...Отныне ты опасен для всех, кого любишь и кто любит тебя. Или привечает...?

3

Много говорили о тропе чужака. Дивились гостю: надо же, столько уже прошел, и все один. Не понимали: зачем он Стену Мира ищет? Известно же: она в самое Небо упирается, в Верхний Мир, да еще вся льдом покрыта. Туда разве что колдуны летать могут. Да и то не все. Да и то не всякий возвращается... А тут... чтобы НЕ колдун, да еще своими ногами, да еще БЕЗ помощников. И что уж так Могучие Духи нашему гостю понадобились?

- Да не они мне, а я им, - невесело усмехался Аймик в ответ, то и дело поглядывая украдкой на тонкую, сероглазую, светловолосую девушку лет пятнадцати. Похожую... Она во все свои серые глазищи смотрела на Избранного, казавшегося ей, по-видимому, невероятно могучим и сильным. Не похожим на обычных мужчин, даже самых лучших. Могучим Духом во плоти, быть может... Она жадно смотрела и слушала. А когда решалась спросить о чем-нибудь, тонкий голосок ломался, как осенняя наледь.

Девушку звали Ласка. Она была дочерью вдовы, с которой Аймик по настоянию ее сородичей делил постель.

?Нет уж! - было ему сказано твердо и единодушно в ответ на возражения. - Мы не знаем, чего требуют от тебя твои Духи, но очень хорошо знаем, как не прогневить наших. Ты мужчина, ты гость, ты делишь с нами зимний кров. А мужчине нельзя быть так долго без женщины?.

Вдова (как же ее звали?) была рыхлая, рябая, ко всему равнодушная. Старше Аймика или рано состарилась. Они делили постель без радости, по обязанности, и он забыл имя вдовы. А вот ее дочь звали Лаской, и Аймик не переставал ею любоваться. Втайне - так ему казалось.

Аймик знал, что по весне он уйдет навсегда. Что с этой девочкой его уже ничего не свяжет, ни с этой, ни с другой. Он на своей одинокой тропе - вне Мира... И все же ему было приятно, очень приятно ловить взгляд этих глаз, при дневном свете скорее голубых, чем серых... Или просто смотреть как ходят взад-вперед ее тонкие руки, сжимающие кремневый скребок, как время от времени распрямляются узкие согбенные плечи и она отрывается от отскабливаемой шкуры, чтобы отереть пот со лба, откинуть упавшую на глаза прядь волос...

Аймик думал, что никто не замечает, как он любуется дочерью той, с кем спит. Но ошибался.

В ту зиму много разговаривали и о непонятном, о страшном. Однажды речь зашла о горной нелюди. Ему говорили, полушутя-полусерьезно: ?Смотри, Аймик! Говорят, они появляются даже здесь, в ближних горах, а уж что там, у Стены Мира творится!?

?Горная нелюдь? А что это такое?? - удивился он. Из сбивчивых объяснений понял: он еще в детстве слышал о чем-то подобном. В своем родном стойбище, а еще больше у детей Волка. Рыжие, огромные, не люди, не звери, не духи. Хуже. Только там их звали ?лесная нелюдь?. И как-то еще... Лашии, кажется...

Слышать-то слышал, да только ни разу не сталкивался. Как с Вурром. Как со многим другим, о чем любили болтать на зимних посиделках и там, далеко на севере. Ни он сам, ни другие... Похоже, здесь дело обстояло точно так же: ?горная нелюдь?? Разговоры, и не больше того...

Но один из сыновей Сайги, самый старый из всех, не принимавший участия в разговоре, слушал тем не менее очень внимательно. СЛИШКОМ внимательно. В какой-то момент Аймику показалось, что старик хотел вмешаться в разговор, но раздумал. Сам он тоже помалкивал, ничем, как ему казалось, не выказав своего неверия. Ничем? Он ошибся и в этом.

Старика звали Клест. Маленький, сухой, седовласый и седобородый, он казался немного... смешным, но в то же время вызывал искреннее почтение. В его ясных глазах светился столь же ясный ум, мышцы его жилистого тела были упруги и сильны, а кисти его крепких рук, казалось, принадлежат мужчине в расцвете сил. День или два спустя после разговора о горной нелюди Клест неожиданно подошел к Аймику, когда тот был один.

- Вот и ты не веришь, Северянин, - заговорил он с немного грустной улыбкой. - И никто не верит. А ведь я видел ее, горную нелюдь. Только давно. И всего один раз.

Аймик пожал плечами:

- Я не то чтобы не верю. Просто мне-то самому встречаться с ней не доводилось.

- И хорошо, что не доводилось. Да хранят тебя твои Могучие от такой встречи... Я ведь зачем говорю тебе об этом? Твой путь долог и ведет в те края, где... Словом, будь осторожен! Помни слова старого Клеста.

- Запомню! - кивнул Аймик, не придавая, впрочем, большого значения своему ответу.

А еще через несколько дней случилось ЭТО.

4

И сыновья Бизона, и сыновья Сайги относились к Аймику дружелюбно. И только в одном, совсем еще молодом мужчине ему чудилась скрытая, нарастающая враждебность. Тогда он не понимал причины, а когда догадался, было слишком поздно.

Этого парня все звали Добытчик. Было ли это его настоящим именем или прозвищем, заменившим имя, Аймик не знал. Только подходило оно молодому сыну Сайги как нельзя лучше: на охоте он был неизменно удачлив, и старый Клест, его отец, гордился таким сыном.

Однажды Клест вернулся с охоты сияющий. Не глядя, сунул кому-то из женщин двух зайцев, а сам подошел к сыну и хлопнул его по плечу:

- Ну, Добытчик, пора тебе о мужском плаще позаботиться! Тот встрепенулся: - НАШЕЛ? Клест засмеялся: - Нашел! Готовь рогатину.

Аймику объяснили: у сыновей Сайги и у сыновей Бизона считается особой доблестью убить в одиночку медведя. Да не летом, а в середине зимы, подняв его, разъяренного, со спячки. Чем матерее зверь, тем лучше. Из шкуры убитого медведя охотнику-храбрецу шьется особый, мужской плащ. Добытчик уже две зимы о таком плаще мечтал, да от медведей, что попадались, отказывался: мешковатые для него. А теперь, видать, отец не только берлогу разыскал, но и по следам понял: зверь что надо...

Охотники стояли полукругом, поодаль от вывороченного корневища старой ели, за которым громоздился снежный сугроб. Желтое пятно от медвежьего дыхания показывало: зверь - тут. Бросив взгляд на изодранный когтями ствол, Аймик прикинул размеры медведя и по-цокал языком. Добытчику предстояло нешуточное дело.

Отец и сын стояли в центре круга, ближе к берлоге. Добытчик словно приплясывал, уминая снег, прикидывал в руках двурогую рогатину. Рядом - воткнутое в снег тяжелое копье и дубина. Клест, держащий длинную заостренную жердь, с улыбкой поглядывал на сына:

- Готов?

- Да!

Клест с силой сунул жердь в берлогу:

- Вылезай!

И еще раз. И еще...

- А-р-р-р-роу!

Показалась разъяренная медвежья морда с налипшими еловыми иглами. Покрасневшие от злобы маленькие глазки безошибочно уставились на Добытчика.

- Не оплошай! - весело крикнул Клест, бросив жердь и отбегая к остальным охотникам.

Зверь и человек на какое-то время замерли, приглядываясь друг к другу. Затем Добытчик скинул рукавицы и в четыре пальца пронзительно свистнул. Медведь с рычанием поднялся на задние лапы... и вот уже у его брюха два навостренных рога, и охотник, что-то приговаривая, укрепляет основание рогатины в снегу.

Маленькие, яростные, налитые кровью глаза, оскаленная пасть, с которой струей стекает пена, страшные когтистые лапы тянутся и не могут достать, а рогатина входит все глубже и глубже, но руки слабеют, а рядом - еще копье принимает на себя звериную тушу и дубина обрушивается на медвежий череп... - Эй-хо! Молодец, Добытчик!

Возвращались весело; морозец не обжигал - бодрил; вкусно пахло свежей кровью и шерстью. Мужчины вслух похвалялись; представляли, как обрадуются жены и детишки сладкой медвежатине.

К реке подошли, когда солнце за их спинами клонилось к дальнему лесу. Вон она, их пещера, в багровой дымке закатного света. И странно: разговоры почему-то стали смолкать... На лед ступили в полном молчании. И чем ближе дом, тем тревожнее становилось на сердце. (Где же ребячьи крики? Где женские голоса?) ...Вверх по склону, задыхаясь, чуть ли не бегом, невзирая на тяжелую ношу...

То, что предстало... Обглоданные, разорванные, окровавленные ошметки... Детская ручонка, чья?.. А это... что - ЭТО?! С узким пояском, таким знакомым... И еще, и еще...

Кровь повсюду - не ее ли испарения поднимаются вверх, окрашивая и воздух, и все окружающее? Но здесь не только кровь. Снег в нескольких местах прожжен отвратительными желтыми пятнами; от них смердит так, что перехватывает горло. Ни на что не похожий запах, не человеческий и не звериный.

...Время для Аймика исчезло. Невесть как долго он видел только одно: ГОЛОВУ. Там, у входа. Белокурые волосы слиплись от крови, глаза, почему-то совсем голубые, почти прозрачные, смотрят прямо на него, и в них ужас. А в углу возле переносицы - заледеневшая слезинка...

Он видел только ЭТО, а слышать, кажется, и вовсе ничего не слышал, - и все же каким-то непонятным образом и видел, и слышал, и понимал все, что творится у него за спиной, о чем вполголоса переговариваются охотники. И то, что после набега горной нелюди пещера эта - ТАБУ, так что и взять ничего нельзя, и даже останки похоронить нельзя. И то, что горную нелюдь невозможно ни догнать, ни выследить, - на то она и нелюдь. И они все должны уходить в другое место, к сородичам. И как теперь быть с чужаком? Ведь это все из-за него случилось. И убивать нельзя: ИЗБРАННЫЙ, только горшую беду накличешь... А если с собой брать, так это...

Аймик, с невероятным усилием оторвав свой взгляд, повернулся к тем, с кем еще совсем недавно разделял охотничью удачу...

...Заговорил, и голос спокоен, бесстрастен, словно ничего не случилось:

- Сыновья Сайги! Сыновья Бизона! Аймик уходит. Прямо сейчас. Не по своей тропе, нет. Аймик клянется выследить этих... эту нелюдь. И отомстить.

Кровавый шар, уходящий за дальний лес, слепит глаза, и Аймик не выдержал. Потрясая кулаками, он закричал прямо в этот кровавый лик:

- ЭЙ, КАК ВАС ТАМ? ВЕЛИКИЕ, МОГУЧИЕ... ВЫ СЛЫШИТЕ? Я, ИЗБРАННЫЙ, СХОЖУ СО СВОЕЙ ТРОПЫ И НЕ ВСТАНУ НА НЕЕ ДО ТЕХ ПОР, ПОКА НЕ ИСТРЕБЛЮ ЭТУ НЕЧИСТЬ! Я ВАМ НУЖЕН? ТАК ПОМОГИТЕ! ИЛИ ИЗБИРАЙТЕ СЕБЕ КОГО УГОДНО, А С МЕНЯ ДОВОЛЬНО!..

Отпустило. Он заметил, что охотники переглядываются с недоумением, едва ли не со страхом, и понял, что кричал на каком-то непонятном для них языке. Должно быть, на языке детей Тигрольва. Или детей Волка.

Ни на кого не глядя, он скрылся в пещере, чтобы вскоре появиться готовым к походу. И к сражению, в котором невозможно победить. Заплечник со всем необходимым. Лук (тот самый, Разящий). Колчан со стрелами (жаль, маловато стрел! Собирался сделать запас, да так и не собрался...). Копье. За поясом - костяной кинжал.

Охотники поспешно расступились: теперь и сам Аймик - ТАБУ; нельзя даже сказать прощальные слова и пожелать удачи.

5

Дрогнувшей рукой Аймик положил черную галечку рядом с остальными, но следующую брать не стал. Задумался.

...Он не мог знать о том, что после произошло среди сыновей Сайги и Бизона. И все же - он знал...

- Мужчины вы или нет? Что же, так и спустим колдуну кровь наших сестер и жен? - Добытчик яростно потрясал окровавленной рогатиной.

- Успокойся, не горячись, - примирительно говорил Клест. - Чужак не виноват. Мы сами предложили ему зимовать с нами. Вспомни: он предупреждал...

- Предупреждал он, как же! Он всех нас одурачил! - Добытчик обезумел; на его губах выступила пена. - Ему Ласка была нужна, моя невеста; я же видел, не слепой! Она отказала, а он... он горную нелюдь приманил, чтобы отомстить!

Мужчины нерешительно переглянулись. О том, что чужаку действительно нравилась Ласка, догадаться было нетрудно. Но остальные обвинения...

- Послушай, Добытчик, - вновь заговорил Клест. - Он же мстить пошел! Один против всех. На верную смерть...

- Не верю! Ложь! А если так... - охотник недобро усмехнулся, - то почему это он один должен мстить? Или среди нас уже и мужчин не осталось? Тогда я один пойду по следу чужака и, если он и впрямь собирается драться с горной нелюдью, помогу ему!

(?...А там будет видно!? - светилось в его прищуренных глазах.)

Клест вздохнул. Самое правильное сейчас - идти к сородичам в ближайшую общину, разослать гонцов к соседям и поднимать всех мужчин. Удастся ли настигнуть этих тварей, нет ли, - кто знает? Но попусту гибнуть - не дело. Хватит и того, что чужак решил своей жизнью расплатиться за случившееся... Но сына не удержать.

- Ты прав, Добытчик. Мстить за пролитую кровь должны все мы. Понимаешь? Не ты один, а избранные Советом мужчины двух наших Родов. Для того-то и нужно торопиться сейчас к сородичам...

- ...Чтобы их проклятые следы вьюга запорошила? - закончил сын. - Ну уж нет! Вы как хотите, а я иду прямо сейчас! Кто со мной?

Четверо молодых охотников, не говоря ни слова, подошли к Добытчику. (Не удержать!)

- Ну что ж! - снова вздохнул Клест. - Ты не прав, сын, но... да хранят вас наши предки! Мы не замедлим выступить. А вы, раз уж выступаете первыми, тропу помечайте. На случай вьюги.

...Нет, Аймик ничего этого тогда не знал. Удивительно другое: он совершенно не помнил самое преследование. Ни то, как взял след, ни то, сколько дней занял путь по этому следу. Не знает даже до сих пор: спал ли, нет ли... вся погоня - словно сон без сновидений. Помнит только запах - то слабеющий, то усиливающийся, но не исчезающий ни на миг. ТОТ САМЫЙ запах. Не человеческий, не звериный. И еще - вяжущий, сладковато-соленый вкус сухого крошева: мясо с кореньями и морошкой. По-видимому, он прихватил с собой мешочек этого зимнего яства и время от времени запускал в него руку, чтобы кинуть в рот щепоть-другую... Не помнит!

Да! От его погони слабо помнились только запахи и вкус. А вот глаза и уши словно отключились: ни одной детали не сохранила память. И лишь потом, как-то сразу, вдруг...

Аймик увидел ИХ. Двуногих, сутулых, приземистых, гуськом пробирающихся по днищу большого лога. И хотя с первого же мгновения понял: ОНИ! - какое-то время был безмерно удивлен: по рассказам-то он представлял себе эту нелюдь великанами, в два, а то и в три человеческих роста, а тут... Самый крупный - едва ли выше, чем он сам, а ведь Аймик среди своих высоким ростом не отличался. Хайюрру, например, так чуть выше плеча. И еще: в первый момент показалось, что эти твари вовсе не голые, одеты с ног до головы в какие-то одинаковые меховушки. И лишь потом понял: не одежда это, а рыжая шерсть.

Рука сама потянулась к Разящему, но словно кто-то повелительно шепнул: ?РАНО! НЕ СЕЙЧАС И НЕ ЗДЕСЬ?.

И опустилась рука. Ибо прав был этот таинственный голос: Аймик настиг горную нелюдь, чтобы убить всех. Всех до единого. А значит, нужно ждать, пока эти твари не окажутся в таком месте, откуда не смогут сбежать, где им не укрыться от стрел. Приглядываться, изучать их повадки. И ни в коем случае не позволить им обнаружить себя.

Аймик хорошо знал, что такое охотничий азарт. Но испытанное им в те три дня, что он скрытно шел за нелюдью, совсем не походило на то, что он чувствовал, выслеживая желанную добычу. Аймик знал, что такое ненависть. Но даже к Пейягану, дорогому его братцу... что там к Пейягану - даже к Койре, ?обожаемой? главной ?мамочке? Койре, он ни разу не ощутил такой всепоглощающей ненависти и гадливости, такой всесокрушающей ярости. И в то же время до самого конца голова его оставалась ясной и холодной, действия - уверенными и точными. И лишь сердце ныло: ?Когда? Ну когда же!..?

Их было почти столько же, сколько пальцев на двух его руках: пятеро самцов, три самки да еще один детеныш. Вначале Аймик недоумевал: как же так? Ведь в пещере много людей оставалось чуть ли не вдвое больше. Но наблюдая, понял, что эти приземистые коротконогие существа по крайней мере вдвое сильнее самого сильного мужчины. Неуклюжие на первый взгляд, они в действительности и ловки, и коварны. (Вон как умело самка длинноухого зацапала... Голыми-то руками!) А их злоба и жестокость не уступают силе. (Верещит бедный длинноухий, а его, даже не убив, живьем...) Аймик тогда даже зажмурился и так стиснул кулаки, что ногти впились в кожу... Конечно, со всеми мужчинами им бы нипочем не справиться. Небось долго ждали, выслеживали, когда большинство охотников отправится за добычей. А потом... попировали.

А теперь он будет выжидать. Чтобы не ошибиться. Чтобы ни один, ни один...

Скорей бы только. И так чудо, что его самого до сих пор не выследили.

Добытчик ничего не понимал. Они сразу же встали на след чужака, и след был ясен, - мальчишка и тот бы не сбился. Он был уверен, что настигнет своего врага еще до темноты и убьет его, прежде чем остальные охотники успеют вмешаться. А потом они продолжат преследовать горную нелюдь. Но... они не догнали чужака ни к вечеру, ни на следующий день, ни позднее. След был. Ясный, несомненный. Но того, кто его оставил... не было.

Добытчик видел, что его спутники волнуются, чем дальше, тем сильнее. Уже на втором ночном привале один из охотников неуверенно предложил: - Может... Дождемся наших?

Они не забывали помечать свою тропу зарубками на стволах и сломанными ветками. Только нужно ли это? Погода стояла тихая, ясная, безветренная. Мир словно застыл...

...Дождаться отца и тех, кого он приведет с собой? На четвертый день Добытчик был бы готов пойти и на это; у него и желание убить этого непонятного чужака если не прошло вовсе, то значительно ослабло. Но вот беда: сзади никаких признаков того, что свои торопятся. Вообще ничего. Звуки словно умерли, и в этом зловещем молчании легче было идти вперед, чем ждать... невесть чего.

Вожделенный момент наконец-то настал. Аймик уже понял, что эта рыжешерстая двуногая нечисть, днем разбредающаяся в поисках пищи, чтобы к вечеру вновь сбиться в стаю, не имеет какого-то одного пристанища... по крайней мере, сейчас не имеет. Если оно и есть, то где-то далеко, за несколько переходов... Неужели они специально пришли сюда, чтобы... Или, может быть, уходят на новое место, опасаясь возмездия?

Как бы то ни было, а каждый раз эта поганая стая ночевала в новом месте. И на третью ночь свершилось-таки долгожданное: твари облюбовали для ночлега глубокую балочку с крутыми склонами, хорошо защищавшими от ветра, но такими крутыми и скользкими, что едва ли по ним могли вскарабкаться даже они. А выход всего лишь один - узкий и полуприкрытый кроной рухнувшей и уже высохшей ели.

?Когда?? - спросил Аймик себя самого (или НЕ ТОЛЬКО себя самого) и получил ответ: ?На рассвете!?.

Он все взвесил, все прикинул: и то, как вспыхнет сухая ель, и тот камень, откуда хорошо просматривается вся балочка, откуда он будет посылать стрелы. Стрелять нужно быстро и без промаха; самцов первыми... Спал он в ту ночь или нет? Должно быть, все же спал, хоть и не помнит. Но трут приготовил еще затемно, это точно.

Действовать пришлось раньше, чем Аймик надеялся: на самом рассвете, когда небо уже просветлело, но мир еще оставался сизовато-серым. Услышав шум, возню, отрывистые взвизги, Аймик поднес к мертвой хвое трут.

Занялось сразу и споро. В следующий миг он уже занял облюбованную позицию и налагал на туго натянутую тетиву первую стрелу.

Первые выстрелы были не совсем удачны: Аймика ослепляло не только пламя, но и ярость, и он не сразу смог так слиться со своим оружием, когда убиваешь не рукой, а сердцем. Но потом дело пошло на лад. Хищно рыскал наконечник стрелы, высматривая в полумраке очередную мечущуюся фигуру, победно выла тетива, - и сам Аймик, увидев, как валится в снег новый ЛАШИИ, и дергается, и не может встать, отстраненно, с некоторым удивлением слышал свой собственный победный крик, похожий на вой...

(И еще он ощущал: что-то там, за спиной... Опасное, но не очень. Главное - эти твари.)

Огромный самец попытался вырваться из ловушки сквозь пламя. Стрела вошла ему в глаз почти до половины древка. Сделав по инерции несколько шагов вперед, лашии рухнул в огонь. Завоняло паленой шерстью и горелым мясом.

(?Жаль, что не могу сжечь каждого из вас. Живьем?.) Не наконечник - сам Аймик высматривает оставшихся в живых. И убивает. Сердцем.

Эта ночь была так же тягостно тиха, как и все прежние. Добытчик уже не сомневался в том, что чужак-колдун ведет их по ложному следу невесть куда... на погибель. Не его это след - подвластные ему злые духи проложили. Прав был отец, но теперь уже ничего не поделать. Возвращаться? Лучше сгинуть от голода и мороза, чем покрыть себя таким позором.

Он и его спутники коротали ночь у костра в полудреме и невеселых мыслях. Охотники пошли за Добытчиком по своей воле, и никто его не ругал. Но Добытчик понимал: в их неизбежной гибели виноват только он.

...Привычную тишину внезапно разорвала вспышка пламени (совсем близко!) и крики. Крики, в которых не было ничего человеческого.

Не разбирая тропы, с копьями наперевес, охотники бросились туда, где шел бой.

...Они остановились на краю поляны, глядя в изумлении и страхе на происходящее впереди.

Чужак? Тот самый, хорошо им знакомый? И да и нет. Конечно, это был он, в своих странных одеждах, со своим луком... И не он. Разве возможно человеку двигаться с такой скоростью, так проворно посылать стрелу за стрелой туда, через рокочущее пламя? И судя по воплям, доносящимся оттуда, стрелы эти не пропадали даром... Вот, закачавшись, рухнула в пламя гигантская фигура, и чужак сам кричит, посылая новую стрелу, и крик его перерастает в утробный, доселе неслыханный рев...

И лишь когда чужак, оставив свой лук на месте, схватился за копье и бросился в глубь балочки, охотники немного опомнились... Но так и не могли решиться сдвинуться с места.

- Я пойду первый... - невразумительно пробормотал Добытчик. - Посмотреть... Помочь...

Лица его друзей выражали одно: ?Помочь - ЕМУ? А убивать такого... Ну уж нет?. На негнущихся ногах Добытчик двинулся вперед, сам еще не зная, что он будет делать, на что решится.

...А потом оказалось - стрелы кончились (две, три, а то и все четыре все же зарылись в снег), и пламя все еще жаркое, но уже понемногу опадает, а там еще кто-то мечется, срывается с почти отвесной стены... Теперь - за копье.

...Самка. Та самая, что вчера зайца... Ее детеныш коротко взвизгнул под ногой, дернулся и затих. Ощеренная клыкастая рожа, вытянутые вперед руки-лапы с острыми когтями. Самка мечется, стремясь увернуться от копья, улучить миг и вцепиться в ненавистное голое горло. Она ловка, увертлива, но сегодня Аймик в ударе, хоть и сроду не отличался умением биться на копьях. Рывок... Ложный выпад... Поворот, и костяной наконечник, оснащенный двумя рядами кремневых вкладышей, упруго входит в волосатое брюхо. Рывок назад, отскок - и новый удар, и еще, и еще...

А потом случилось самое страшное и самое удивительное.

Просветлело окончательно. Аймик собирал целые стрелы, выдергивая их из мертвых тел. Оставалось совсем немного; он уже подходил к самому крупному из самцов, рухнувшему одним из первых, и успел подумать с досадой, что вот, стрелы не видно, стало быть, она под этой тушей и наверняка сломана... И вдруг эта туша, казавшаяся безжизненной, как все остальные, с неожиданным проворством оказалась на ногах. Коварный самец не был даже ранен и, тихо рыча, смотрел на своего от шившего врага с нескрываемым торжеством.

Аймик понял, что погиб. Лук там, и копье (эх, дурен; дурень!), а за кинжал и схватиться не успеет, и голым руками против этого чудовища... ВСЕ. КОНЕЦ. Но тут произошло то... ...что уже произошло однажды...

(...Нагу Сучонок был медведем, и его окружили, подня ли из берлоги, и конечно же герой Крепыш, Первый Охотник всех Родов, должен был нанести решающий удар...

...И что-то происходит. Что-то такое, отчего не победимый герой, задом от него отползая, бормочет в смертельном ужасе: ?Ты че, Волчонок, слышь, ну ты че?..?

...Все еще надеясь, но уже почти не веря, что перед ним не настоящий медведь, а всего-навсего его собствен ный малолетний дядя, всеми гонимый Нагу Сучонок!..)

...И победное торжество, предвкушение легкой добычи сменяется в этих злобных глазах, не человеческих и не звериных, вначале недоумением, а затем - паническим ужасом. Еще бы. Это не детская игра, а смертельная схватка, и перед ЛАШИИ - не лесной сладкоежка, а громадный горный ВУРР, их древний враг...

Добытчик в ужасе отпрянул, едва не задев ногой колдовской лук чужака. Конечно, если он все еще хотел убить этого... приблудного, лук подошел бы как нельзя лучше. Но ни за что на свете он не смог бы заставить себя прикоснуться к ЭТОМУ луку... Да и стрел не было.

Ель догорала. Но в сером рассветном свете балочка просматривалась как на ладони. Туши убитых... Подумать только: никто не ушел! Ни один... Но что же делать теперь? Напасть, пока чужак занят сбором стрел?..

Когда неподвижно лежащий самец внезапно вскочил и, рыча, двинулся на безоружного чужака, у Добытчика от радости перехватило дыхание. Вот и все! Все решится как нельзя лучше. Сейчас эти волосатые лапы разорвут горло тому, кто накликал беду на два Рода, кто погубил его невесту. А потом он, Добытчик, сам убьет эту горную нелюдь. Один на один.

Но тут... Воздух задрожал, фигуры заколебались, и... Охотник не мог поверить своим глазам. Не чужак - громадный черный медведь, намного больше поднятого из берлоги, надвигался на рыжеволосое существо, вдруг завизжавшее в смертельном ужасе. Удар могучей лапы, и половина черепа нелюди превратилась в кровавое месиво. Второй удар располосовал ему брюхо, да так, что внутренности вывалились на снег...

Добытчик, забыв о своем копье, в ужасе зажмурил веки и зажал ладонями уши, чтобы не слышать звуков, доносившихся с места последней схватки. Оборотня с горной нелюдью. Сколько это длилось?.. Вновь приоткрыв глаза, он увидел, что чужак стоит возле растерзанных остатков рыжеволосой твари и смотрит на свои руки, красные от крови.

Не помышляя больше ни о чем, подобрав свое копье, Добытчик бросился бежать туда, где его поджидали сородичи, так и не сдвинувшиеся с места.

...Аймик, ничего не понимая, смотрит на поверженного врага, мертвого, растерзанного. Голова почти оторвана, из горла хлещет кровь; внутренности вывалились из разорванного брюха... Аймик медленно подносит к глазам свои окровавленные руки и тупо рассматривает их, пытаясь что-то понять... вспомнить...

Качает головой, падает на колени, погружает руки по локти в сугроб и трет, трет... Потом подбирает рассыпавшиеся стрелы и медленно, словно под непосильной ношей, бредет туда, где остались лук и копье.

На краю поляны он видит следы. Пятеро. Мужчины. Он изучает их, стараясь отвлечься от того, что только что произошло (или этого не было?), и неожиданно понимает, что следы эти говорят ему слишком много. Больше, чем они могли бы рассказать даже самому опытному охотнику...

6

Сейчас, вспомнив все это, Аймик так же качает головой и выкладывает следующий камешек. И еще один. Годы без приключений, без стычек, без событий. Годы без встреч, кроме мимолетных, не оставляющих следа на сердце. Годы пути к одной-единственной цели: к Стене Мира, к обители Могучих Духов.

Да, после схватки с горной нелюдью, с лашии (так называли ?лесную нелюдь? дети Волка), Аймик убедился: его невозможная, невероятная победа - это окончательный Знак... Да и не его эта победа, вовсе не его, - зачем обманываться? День за днем шел он бок о бок со стаей этих пронырливых, безжалостных тварей и не был выслежен, не был растерзан и съеден. Еще бы. Все духи леса, земли и воздуха помогали ему: ветер относил в сторону его запах, снег не скрипел под ногами, тени от облаков и ветвей скрывали его движение. А последняя схватка... Что тут говорить: Могучие Духи не оставили Избранного, сошедшего с тропы, и теперь он должен вернуться на свою одинокую тропу и уж более с нее не сворачивать. Пока не достигнет цели.

И он шел и шел - через долины, через горы. Переправлялся через реки (жаль, что ни одна из них не текла в нужном направлении). Шел, озабоченный лишь одним: как можно скорее попасть туда, где Могучие Духи ожидают своего Избранного. И узнать в конце концов: зачем он понадобился им, всесильным? И выполнить их волю.

Аймик чувствовал, что теперь он гордится своим Избранничеством. После победы над лашии он уверился: Могучие Духи оберегают своего Избранного, и в беду попасть он не может. И то сказать: за все эти годы он и впрямь ни разу не столкнулся с настоящей опасностью - ни от непогоды, ни от зверя, ни от человека. Последнее особенно удивляло и заставляло еще больше гордиться собой и своей Тропой: вот что значит Избранник Могучих. Ведь проходил-то он через чужие земли, обжитые совсем иными, совсем незнакомыми. А он, Аймик, шел себе и шел, словно по земле своего Рода. Да еще принимал дары.

Весть об Избранном, идущем к Стене Мира, опережала его на всем пути. И люди, носящие разные одежды и украшения, говорящие на разных языках, вели себя, в общем-то, одинаково: выносили Северному Посланцу дары - еду, одежду, шкуры, кремень, кость. Неизменно желали доброй охоты и легкой тропы. Отвечали на вопросы Избранного. Но лишь очень немногие САМИ предлагали ему разделить кров, хотя были и такие, кто, как дети Сайги и дети Бизона, даже приглашали остаться на зимовье.

Но теперь Аймика не смущали скрытые намеки на то, что, мол, не худо бы Избранному поскорее взять все, что ему нужно, да и идти себе восвояси - поближе к тем, кто его избрал, подальше от людей; не соблазняло дружество тех, кто готов был разделить с ним кров и даже скоротать зиму. Теперь он слишком хорошо знал, какую беду может принести самым дружелюбным, самым гостеприимным. И уходил не колеблясь. И не осуждал тех, кто стремился как можно скорее избавиться от непрошеного гостя. Понимал: они правы. И ночевал всегда один, в стороне от человеческих стойбищ. И зимовал один. Подальше от людей. И одиночество его не тяготило, как прежде.

Но где бы он ни был, Аймик старался как можно больше расспросить о Стене Мира, о пути к ней.

Рассказы разнились. Вначале говорили, в общем, то же самое, что и дети Сайги: о том, какая она высокая, Стена Мира. Эти горы? У-у, куда там! Выше, много выше, аж до самого неба. Изо льда, всюду лед - ни подойти, ни взобраться. Ну конечно, для Избранного Духи проложат тропу...

А направление указывали одно: на закат. Аймик двигался на закат, все дальше и дальше. Остались позади горы, где людьми обжитые, а где - горной нелюдью. На равнине, похожей и не похожей на те, что остались далеко на севере, жили иные люди, но по-прежнему весть об Избранном опережала его самого. Только теперь Аймику приходилось задерживаться на одном месте подольше, - к неудовольствию хозяев, да и к собственной досаде. А что поделаешь? Языки-то иные; нужно хоть немного разобраться в чужой речи, чтобы расспросить о дальнейшем пути.

То ли от того, что трудно обучиться чужому языку за несколько дней, то ли по какой-то иной причине, но только вести о Стене Мира стали меняться. Уже не говорилось о Великих Льдах, сковавших и Стену, и подступы к ней, да и о том, что она дорастает до самого неба, если и упоминалось, то как-то вскользь. Самое странное - в разных местах Аймику указывали разные направления, то на запад, то на юг. И он послушно менял тропу, недоумевая и постепенно впадая в тревогу... Тем более что сами Духи упорно молчали; Аймик теперь и рад был бы почувствовать вновь знакомый и ненавистный запах прелых листьев, да вот беда: не было видений. С того самого времени, как покинул он степняков, ни разу.

Зато чем дальше, тем чаще приходилось слышать прежде не слышанное. Долина Неуловимых...

Теперь, на совсем уж чужих землях, с ним, Северным Посланцем, общались исключительно колдуны. Сами приходили к костру Избранного, старались понять его вопросы и все разъяснить, растолковать как можно лучше, лишь бы этот непрошеный гость - опасный, но неприкасаемый - как можно скорее уходил. Подальше, туда, где его ждут. Скудная речь дополнялась жестами, рисунками на песке...

?...Там... Близко к Высоким горам, да.. Стена Мира? Да, да... Там люди нет, нельзя... Духи? Да... Нет... Северный Посланец там ждать, нет??

?...Долина Неуловимых... Близко Стена Мира, так. Люди? Нет, люди нет! Древние. Так называть: Древние...?

По-разному называли это непонятное место: Заповедный Край, Долина Неуловимых, Земли Древних... Среди собеседников Аймика были даже такие, кто, по-видимому, сами там побывали:

?...Плохо? Нет, зло нет! Хорошо? Да, нет. Жить человек нельзя, долго нельзя. Уходить. Древние не хотят. Северный Посланец? Кто знает? Может, ты - туда; может, ждут...?

И Аймик решился. В самом деле, почему бы ему не отыскать для начала это загадочное место, коль скоро оно где-то неподалеку от Стены Мира? Вдруг и в самом деле там его и поджидают Могучие, похоже отказывающие другим в гостеприимстве?

Направление указывали не колеблясь. Искать Заповедный Край следовало где-то на юго-западе.

7

Последний камешек лег в ряд с остальными. Белый и гладкий. Уже настала ночь, ночь полновластия Небесной Охотницы, и в ее лучах этот камень словно ожил: теряя белизну, стал полупрозрачным и заиграл, замерцал из самой своей глубины. Последний год. Совсем-совсем недавно...

Аймик узнал это место сразу, без всяких сомнений, хотя вначале казалось - оно ничем не отличается от долин, оставшихся за спиной. Была весна, и трава уже покрыла землю, а нежная, клейкая зелень опушила деревья. Конечно, сроду такого не было, чтобы не радоваться этой мимолетной поре, но в этот раз... Он словно какую-то невидимую черту перешел, за которой... Все то и не то.

Аймик, как и любой охотник, умел распознавать в природе не только видимое, слышимое, осязаемое, но и скрытое: проявления ее внутреннего бытия, голоса деревьев и трав... Пожалуй, даже лучше, чем обычный охотник, хотя и не так, как настоящие колдуны... Вот и здесь... Но здесь ЭТО ощущалось по-другому. Слаженнее, словно воистину в этой долине непрерывно перекликались трава и листва, и ручей, и сама земля, и солнечные лучи... Радостнее, но радость смешивалась с какой-то НЕЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ печалью... И казалось временами - никакой он не Избранный, и даже не Аймик-охот-ник, а малыш Нагу. И мама рядом... Так явственно мерещилось, что приходилось стискивать копье, или подносить к глазам и рассматривать свои руки, чтобы прийти в себя, чтобы убедиться в том, что он не переменил свой облик.

(Может быть, и впрямь именно здесь поджидают его Могучие Духи, не знающие в своей обители ни горя, ни страданий? Может быть, не только Они? Но и... те, кто ушел по Тропе Мертвых?)

Он углублялся в Долину Неуловимых и с трепетным восторгом замечал, как преображается Мир. Травы стали гуще; появились цветы, никогда не виданные прежде. Да что травы - деревья! Даже деревья в цвету! Белые, розовые... а на этом - цветы и вовсе сияют так, словно Небесный Олень кончики своих рогов на ветвях оставил...

Бабочки - лазоревая, шелковистая, словно эта весенняя трава, и вишнево-красная, бархатистая, - облетев вокруг головы Аймика, одновременно опустились ему на грудь и замерли на желтой нагретой замше, едва подрагивая крыльями... А затем враз снялись, чтобы продолжить свой воздушный танец, сопровождая Избранного...

Не в этот ли миг он почувствовал ИХ? Неуловимых.

Да, в этой заколдованной земле Аймик был не один. И чем дальше он шел, тем явственнее, тем несомненнее ощущалось ИХ присутствие. Кто бы они ни были... В звенящем трепете теплого весеннего дня то ли чудились, то ли почти слышались чужие, переливчатые голоса и смех, чужое, неведомое пение, неслыханное доселе; в легких прозрачных тенях, колеблемых... ветром? - улавливалось иное движение... И хотя во всем этом не ощущалось даже намека на какую-то угрозу - явную или скрытую, подлинную или мнимую, - хотя земля эта была воистину прекрасной, Аймик чем дальше, тем больше чувствовал изнуряющее томление. Ему становилось невмоготу. Это не его земля. Здесь он чужой.

(Но, может, так оно и должно быть? Еспи это - Обитель Могучих, если он призван именно сюда, то... должен быть ответ.)

Аймик попытался воззвать к тем, кто угадывался, но скрывался. К Неведомым.

Его голос, подобный сиплому карканью, сорвался и замер. Он был чужд, был оскорбителен всему окружающему.

А вечер пришел и сюда - тихий, теплый, золотистый. Аймик без сил опустился на мягкую густую траву возле прозрачного ручья.

(Мягче самых тонких шкур! Душистее свежего изголовья!)

О костре нельзя было даже подумать. Еда? Есть совсем не хотелось. Он припал к чистой холодной воде, и вкус ее показался тоже необычным. Кисло-сладким, бодрящим. Слегка закружилась голова, словно от глотка пиршественной хмелюги, потом потянуло в сон. Аймик откинулся навзничь...

(Воистину, ему никогда еще не приходилось засыпать на таком удобном ложе.)

И прежде чем уйти в сон, стал по своей давешней привычке отыскивать Первобратьев...

Наутро Аймик поднялся под птичью разноголосицу, чувствуя себя на редкость бодрым и свежим. Сны? Он не помнил снов; он ЗНАЛ: ОНИ приходили. Быть может, ОНИ и сейчас здесь, рядом... Нет, Аймик избран вовсе не ими и не сюда лежит его тропа. Дальше. К тем горам, что уже маячат вдали: к Стене Мира. Здесь же, в Долине Неуловимых, никто не желает ему зла, никто не причинит вреда. Но здесь он - чужой, несравненно более чужой, чем на землях, населенных людьми иных тотемов, говорящими на незнакомых языках... Он должен уходить; чем скорее, тем лучше...

...Аймик внимательно оглядел выложенные в ряд камни - годы, проведенные в пути к Стене Мира. Как он все-таки велик, этот Мир! Как велик! Вступая на тропу Избранного, он и подумать не мог, что тропа эта окажется такой долгой. И все же он дошел. Он, Аймик, Избранный, - здесь, у подножия Стены Мира. Людей нет, последний раз он встречал их там, еще до того, как вступил в Долину Неуловимых. Впереди - только Могучие Духи, ожидающие его, Северного Посланца, где-то у заснеженных вершин... Или, может быть, еще дальше, за Стеной?

Скоро он это узнает. Сегодня выспится, а завтра встанет на свою тропу. Должно быть, последнюю в этом Мире.

8

Аймик не ожидал, что Стена Мира окажется такой... Слишком огромной: горные цепи сменялись долинами; клокотали реки; перевал следовал за перевалом, и впереди вставали новые хребты, выше пройденных.

И на всем нескончаемом пути неведомо куда здесь, в пределах Стены Мира, было пусто и одиноко. Ни людей, ни духов. Только звери и птицы, ничуть не боящиеся странного двуногого, вторгнувшегося в их край. Таких доверчивых, что рука не поднималась убивать. Даже для еды. И Аймик, над собой посмеиваясь, жевал надоевшее мясное крошево, крутил над пламенем нанизанные на прутик грибы... Ну можно ли пустить в дело Разящий против вот этой большеглазой, тонконогой, замершей в нескольких шагах от его привала? Она же пламени опасается, не его. Не будь костра, чего доброго, подошла бы и ткнулась своим влажным черным носом прямо в его щеку... Как убить такую? А вдруг она послана Могучими? А что если это кто-то из его же родни... из самых близких, ушедших за Стену Мира по Тропе Мертвых... Нет. Он уж как-нибудь и без свежатины перебьется. Должны же наконец-то объявиться те, кто его сюда призвал.

Но духи не объявлялись - ни наяву, ни в видениях, ни даже во снах. И тот, кого прозвали Избранным, шел и шел наугад, запутавшись в тропах, потеряв счет времени... Да и как поймешь время, как не запутаешься, если вчера еще были ветер и снег и холодный воздух костяными иглами впивался в горло, а сейчас - зеленый луг, усеянный белыми цветами?.. ...Но где же они, эти Могучие Духи?

И все же духи - были. Чем выше поднимался Аймик, тем сильнее чувствовалось их присутствие. Их голоса звучали в грохоте камнепадов, в посвисте ветра... даже в шорохе камней под ногами, когда он карабкался по осыпи, преодолевая очередной перевал. А однажды он, забившись в пещерку, с ужасом и восторгом следил за их ночным спором... или битвой. От грохота тряслись скалы; от беспрерывных вспышек ночь исчезла, превратилась в странный, ослепляющий день, и вода, беспрерывным потоком струящаяся с каменного козырька, казалась в этом свете входным пологом из какой-то необычной полупрозрачной шкуры...

Духи несомненно были здесь, но являть себя своему Избранному почему-то не спешили. И тропу к ним приходилось искать самому.

Этот хребет казался выше пройденных; в особенности одна вершина. Большая ее часть тонула в предрассветном полумраке - как и вся низина, в которой Аймик коротал невесть какую ночь, - а вершина уже розовела, ее уже коснулись кончики рогов еще не видимого здесь Небесного Оленя... И, глядя, как светлеют облака, прилепившиеся к склонам этой горы, как все ярче и ярче сияет она в уходящей ночи, среди зеленеющего неба, исчезающих звезд, Аймик убеждался: ОНИ должны быть там... где-то у вершины... или даже по ту сторону хребта. По ту сторону Стены Мира.

Отсюда, снизу, казалось немыслимым добраться туда, к розовеющим снегам. Но он уже знал горы и понимал, что вон по той расселине без особого труда доберется до тех сосен, где виднеется что-то вроде тропы, должно быть проложенной козами. По ней он наверняка доберется до тех скал, а там... А там будет видно! Конечно, пройдет не день и не два. Конечно, он будет ошибаться, попадать в непроходимые места, возвращаться на старую тропу. Но он доберется.

Аймик уже собрал заплечник, еще раз проверил лук, поудобнее пристроил колчан со стрелами, уже взял в руку копье, готовясь встать на тропу к вершине, как вдруг...

?Ты САМ должен дойти, только сам. Не жди, что Могучие сами перенесут тебя через Стену Мира...?

Он вздрогнул, озираясь в недоумении. Показалось - голос Великого Ворона раздался совсем рядом, почти над самым ухом. Нет. Показалось. Никого.

9

Вот уже который день беспощадно слепило солнце. Так, что Аймик был вынужден пристроить под капюшон малицы кусок заячьей шкурки, чтобы хоть как-то защитить глаза. Он почти не смотрел по окрестностям - только под ноги, осторожно, словно слепой, прощупывая копьем снежный наст. Он брел по заснеженному гребню, огибая вершину, так чтобы попасть на другую сторону Стены Мира. До самой вершины еще высоко, и отсюда, вблизи, она кажется еще недоступнее, чем снизу. Но и не достигнув самого верха, он был на такой страшной высоте, которую прежде и представить себе не мог, оторванный, отрешенный от всего земного. Здесь были только слепящее небо и слепящий снег. И еще - выступающие из облаков и тумана горные пики. И где-то здесь его ожидали Могучие Духи.

Каждый шаг давался с мучительным трудом. Каждый глоток воздуха разрывал не только горло - все внутренности. Сердце колотилось так, словно стремилось вырваться из груди; оно молило об отдыхе. Желтые, синие, черные пятна расплывались перед глазами по снегу. Но Аймик шел и шел, не зная, доживет ли он до очередного ночлега... и будет ли конец всему этому.

Мир погружался в синий слабо искрящийся туман, то ли поднимающийся снизу, из ущелий, то ли опускающийся сверху, с небес. В нем исчезало все: и горные вершины, и бездонный провал, и заснеженный гребень, и даже само небо.

(Небо? А сам-то он где сейчас? Ведь говорили же: Стена Мира - она до самого Верхнего Мира возвышается. Так быть может...)

Аймик остановился. Откинул заячью шкурку. Огляделся.

Ничего. Розовато-сизый, слабо мерцающий туман - и ничего больше. Только вверху слева мутно светлеет какое-то пятно. Одно... Второе... Третье...

ЧТО ЭТО?!

Вокруг происходили какие-то перемены... Туман как будто растворялся, открывая и небо, и вершины гор. Но в небе... не одно, а ТРИ! Да, ТРИ СОЛНЦА зажглось в этом невозможном небе; Небесный Олень вывел на Лазурное пастбище двух невесть откуда взявшихся братьев.

А там, где вновь стали проступать горы... ГИГАНТСКАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ФИГУРА, ВЫШЕ САМОЙ ВЫСОКОЙ ГОРЫ, ВОЗНИКЛА НА ОДНОЙ ИЗ ВЕРШИН И ПРОСТЕРЛА СВОИ РУКИ ВВЫСЬ, ПРЯМО К ТРЕМ СОЛНЦАМ.

Чувствуя, что теряет рассудок, Аймик все же нашел в себе силы обратиться... прокричать... прохрипеть...

- Могучий Дух! Я - Аймик, сын Тигрольва, идущий к вам Северный Посланец...

Снег стал оседать под его ногами, увлекая за собой, вначале неспешно, вкрадчиво...

...В снежном облаке Аймик скользил - катился - кувыркался вниз по склону, оставляя глубокий след, все быстрее и быстрее... Вниз. В бездну.

Глава 13

ОДИНОКИЙ И ЕГО ДОЧЬ

1

Холод... Потом тепло... Где он? И кто он? Сознание возвращалось рывками, спутанно. В черном небе качались огромные белые звезды, а среди них одна кровавая... Не звезда - злобный глаз огромного волосатого единорога превращается в кровавую каплю от удара... О чем-то настойчиво говорит Великий Ворон, вещает что-то важное... Да нет, это Армер, конечно... все просто приснилось в бреду, а он - там. И Ата...

...Да, конечно, конечно, так уже было, совсем недавно: что-то тяжелое давит его грудь, и нет никаких сил освободиться от ненавистного гнета, нестерпимо воняющего паленой шерстью. Все то же самое, такое знакомое: вот и морозом откуда-то потянуло, и Ата рядом - как всегда, - и она снова подносит ему питье... Но почему-то Ата какая-то не такая...

Надвигается чужое - мир, где все по-другому, где нет ?далеко? и ?близко?, и сейчас для него (Аймика? Нагу? Кого-то третьего?) этот чуждый, невероятный мир известен до мелочей, гораздо лучше, чем тот, едва проступающий, в котором морозный воздух мешается с невыносимым запахом шерсти, где остались руки Аты...

...А это чей голос? Не Армер, нет. И не Великий Ворон... Ах да, Великий Ворон - это же не взаправду, это сон, бред... ЧЕЙ ЭТО ГОЛОС?! ПЕЙЯГАН?! Неужели этот?!..

(Ах да! Это же был сон. За что ему ненавидеть своего брата?)

...Еще глоток... Хорошо-то как! Сейчас - снова в забытье...

Разглядев, что ухаживает за ним не Ата, а какая-то неведомая смуглянка, круглолицая, большеглазая, черноволосая, ничем Ату не напоминающая, он не сразу поверил своим глазам. Все казалось: что-то не то, какая-то ошибка... Ведь все это - сон? Ведь на самом деле он должен быть там, в жилище Армера, оправляться от ран, полученных в схватке с единорогом? Разве не так? И он старался не подавать виду, что уже приходит в себя, уже различает окружающее... А вдруг все же этот докучливый сон окончится и он наконец-то вернется к себе, станет самим собой, а весь этот бред с Избранничеством, будь оно неладно, растает, исчезнет, забудется... Пусть даже не забывается, тем лучше: они посмеются над глупым бредом. С Атой...

Он много спал, и во сне все это казалось возможным. Но провалы в иной мир случались все реже и реже, заменяясь глубоким, уже почти здоровым сном. И все отчетливее, все неумолимее надвигалось понимание: нет! Туда ему не вернуться! Он - Аймик, Избранный, перебравшийся через самую Стену Мира и встретившийся там лицом к лицу... видимо, с кем-то из Них, Могучих. И сейчас он... Невесть где и с кем.

Он старался не выдать себя, казаться слабее, чем на самом деле. Вслушивался. Украдкой наблюдал из-под приспущенных ресниц... пока веки не наливались тяжестью и он вновь не уплывал в спасительный сон... Как не хотелось возвращаться! Но уж если это неизбежно, он по крайней мере постарается понять, где находится и кто это рядом с ним. Люди? Духи? Предки, быть может?

Постепенно Аймик понял: их двое - молодая женщина и мужчина. Женщину он уже знал достаточно хорошо; она-то за ним и ухаживала. Руки - сильные, ловкие - узнал прежде, чем лицо рассмотрел. А вот мужчину никак разглядеть не удавалось; он как-то все в стороне да в стороне. Наверное, подходил ближе, наверное, помогал, да, видимо, тогда только, когда Аймик и впрямь был в забытьи. Понял только: постарше женщины. По голосам догадался.

Разговаривали эти двое редко. Речь совсем незнакомая, ни на один из известных Аймику языков и наречий не похожа, - а ведь он за годы странствий с кем только не встречался. Говорил чаще мужчина; голос у него немного странный, часто сбивающийся на скороговорку. Но по тону понятно: он здесь хозяин. Впрочем, в женской речи не чувствовалось ни угодничества, ни страха. Скорее, безразличие...

А вот люди они или нет, в Среднем ли он Мире или уже ТАМ, - Аймик не мог решить. Похоже по всему - люди. Но с другой стороны, разве это мыслимо - уцелеть после такого падения? И что же это за люди, за Стеной Мира живущие? Сколько лун прошло с тех пор, как он в последний раз принял дар, в последний раз с живыми людьми беседовал...

В конце концов Аймик понял: продолжать притворяться нет смысла. Ничего он не узнает, пока не познакомится со своими... Спасителями? Проводниками в Края Сновидений, Земли Истоков? Понять нужно. Для начала - хотя бы это.

Она уже давно догадалась: тот, кого они выхаживают, пришел в себя, только вида не подает. Слушает. Подсматривает. И думает. Сказала Даду, но тот только рукой махнул:

- Пусть отдыхает; путь-то был неблизок. Скоро заговорит - куда денется? Лишь бы силы своей мужской не потерял.

Уходя, бросил с усмешкой:

- А ты смотри, с ним надо поласковее. Знаешь ведь... Сама так решила. Вот и выхаживай!

Она закусила губу и долго невидяще смотрела в темный угол.

Поднялась. Приготовила травный отвар. Всыпала в него щепоть порошка, оставленного Дадом, и, медленно помешивая, нашептывая Слова, подошла к лежанке.

Гость, по обыкновению, притворялся спящим, и по обыкновению - неумело. (Будь с ним поласковее...)

Она присела на край лежанки и, придерживая на коленях чашу с отваром, стала внимательно вглядываться в лицо ?спящего?.

(А он... ничего. Только усталый. Не стар, а уже седина пробивается. И морщины.)

Дрогнули веки, шевельнулись усы. Что ж, она - дочь Дада, ее взгляд тяжел.

Протянула руку и легонько взъерошила его длинные, давно нечесаные волосы.

- Ну хватит притворяться. Глотни-ка вот этого...

2

Аймик вздрогнул и широко распахнул глаза в полном недоумении. Язык... Невозможно ошибиться: с ним заговорили на языке детей Волка! Стало быть, он и вправду уже ТАМ... У предков или в преддверии...

Женщина убрала руку с его лба, привычно помогла приподняться и поднесла к губам деревянную чашу со знакомым, кислым с горчинкой питьем. Напившись, Аймик вновь откинулся на шкуры. Это не было притворством: лежа, он чувствовал себя вполне бодрым, почти здоровым, но стоило только приподняться, начиналось сильное головокружение, тело охватывала слабость, даже тошнота подступала. Впрочем, этот напиток со странным привкусом бодрил; сегодня, пожалуй, больше, чем прежде.

Аймик уже достаточно хорошо изучил облик своей целительницы, но сейчас впервые смотрел на нее открыто, глаза в глаза. Взгляд ее глубоких черных глаз был не просто спокойным - отстраненным. Если он и впрямь уже по ТУ сторону, - наверное, так оно и должно быть.

- Кто ты?.. И где я? - проговорил Аймик и сам удивился тому, с каким трудом дались ему эти слова. (Ослаб, совсем ослаб! Или... уже мертв?) Женщина чуть улыбнулась:

- Я? Мада. Где ты? В нашем доме. Мы вдвоем тут живем: Дад и я.

(Все же люди.)

- Дад - это муж?

- Нет. Отец.

Словно легкое мимолетное облачко на мгновение скользнуло по ее лицу.

(Люди! Точно - люди! Живые! Значит, и он жив!) - А как я... попал?..

- Ого! - Мада подсела ближе. - Ты с такой высоты сверзился! Видел бы свой след в снегу! Мы с Дадом еле-еле тебя выкопали. И как только жив остался?..

Аймик слушал вполуха; навалилась слабость, даже на лежачего. Голову понемногу начал стягивать обруч боли... Спросил для чего-то, плохо понимая свои собственные слова:

- Так, значит... вдвоем... на самой Стене Мира? - ?Стена Мира?? - Женщина искренне удивилась.

- О чем это ты? - Но, заметив его состояние, перебила сама себя: - Ну все, хватит, хватит для начала. Вот, глотни-ка еще - и спать, спать!

Аймик не заставил себя упрашивать.

3

Аймик беспробудно проспал до следующего утра и, очнувшись, почувствовал себя намного бодрее, чем прежде. Косой солнечный луч падал на его постель, и пылинки в этом свете плясали, словно бесчисленные духи. Женщины рядом не было (Мада. Кажется, так ее зовут); судя по звукам, она кормила очаг. А рядом с лежанкой непо- движно сидел мужчина и пристально смотрел на Аймика, очевидно поджидая его пробуждение. Заметив, что тот открыл глаза, пошевелился, растягивая рот в улыбке:

- Ну наконец-то! А то ты все с Духами общался; с людьми и поговорить не хочешь? Я Дад Одинокий. Отец Мады. Той, что тебя выходила. - Он слегка кивнул назад, в сторону очага.

- Аймик...

(Ах ты! Вчера-то даже имени своего не назвал. И ведь нужно рассказать как можно скорее, что он - Избранный, что привечать его небезопасно, что ему нужна тропа к Могучим...)

Дад поднял руку. Показалось: пылинки-духи, резвящиеся в солнечном свете, окружили его широкую короткопалую ладонь, выплясывая вокруг нее какой-то замысловатый танец.

- Знаю, знаю. Ты - Северный Посланец, идущий к Властителям. Что ж, ты дошел. Но об этом потом потолкуем, когда ты сил наберешься. А пока...

У губ вновь оказалась чаша. Аймик сделал два или три глотка чего-то смолистого, вяжущего рот, едко пахнущего, под монотонное бормотание старика (?Старика?? Ой ли?) произносящего частой скороговоркой какие-то неведомые, скребущие слова...

(Странно - дневной свет словно слегка потускнел... Или это от слабости?)

- Пей-пей! Это силы дает, гонит всякую хворь.

Прищуренные, широко поставленные глаза смотрят цепко, но не зло. Скорее добродушно. И улыбка Аймику нравится. Но теплая тягучая жидкость словно застряла в горле. Сделав еще одну попытку глотнуть, Аймик отрицательно помотал головой.

- Ладно. После. Пока лежи, а сготовит Мада еду - встанешь. Пора уже, належался. Ходить, поди, заново будешь учиться.

Аймик молча наблюдал, как возится у огня Мада, как ловко и споро движется по жилищу ее отец. Действительно, какого возраста этот живчик? Огромная лысина, волосенки жиденькие и заплетены как-то по-чудному. Бородка длинная, но тощая, только на подбородке и растет, даже скул не прикрывает. Под глазами мешки, а глаза веселые, живые... И как не похожа на него долговязая, черноволосая дочь.

Когда все было готово, Мада без лишних слов помогла ему подняться, - и Аймик вынужден был всей своей тяжестью навалиться на ее плечо, чтобы справиться с головокружением. На заранее постеленную шкуру он едва не упал.

...Думал - и куска не проглотить. Но когда горячий мясной сок, брызнув из-под зубов, обжег небо, - Аймик почувствовал такой голод, которого, кажется, доселе еще ни разу не испытывал.

(И то! Сколько дней он вообще ничего не ел, только глотал понемногу подносимые Мадой отвары да бульоны.)

Дад, глядя, как жадно ест его нечаянный гость кусок за куском, прихихикивал и одобрительно кивал:

- Вот-вот! Молодец! Теперь видно - на поправку пошел. Давай-давай, а то тут кое-кто тебя заждался...

Аймик плохо понимал его слова, самому же говорить совсем не хотелось. А вскоре, осоловев от сытости, смог не столько сказать, сколько промычать что-то благодарственное.

- Давай, ложись пока; на сегодня хватит с тебя. Мада, помоги. Еще зелья моего хлебнешь перед сном, от него сразу на ноги встанешь...

Мада, ни слова не проронившая во время еды, так же молча подошла к Аймику и помогла ему добраться до лежанки.

С этого дня Аймик и впрямь быстро пошел на поправку.

4

Хижина, в которой жили Дад и его дочь Мада, была просторной, с односкатной крышей, опирающейся на довольно толстые вкопанные жерди: выше человеческого роста в передней части, пониже в задней. Ее стены были сплетены из прутьев и покрыты шкурами. Шкуры покрывали и пол в задней части жилища, где находились лежанки. Обложенный камнями очаг располагался ближе к входу. Осмотревшись, Аймик отметил с недоумением, что его лежанка находится, по-видимому, на женской половине: рядом с постелью Мады, но ближе к задней стене. Дад один занимал большую часть жилища: всю левую от входа половину. Еще больше он был удивлен, когда обнаружил, что сама хижина сооружена не под открытым небом, а в горе, в глубине грота. Широкий вход пропускал достаточно света, и Аймик узнал, что они живут под защитой каменных стен и потолка, лишь тогда, когда, опираясь на плечо Мады, впервые покинул жилище.

Ему пришлось зажмуриться, таким неистовым показался дневной свет, льющийся с ослепительно синего неба, отраженный снегами. Снег... Не только на вершинах; везде снег! Сколько же дней он был в забытьи?

- Много, - прозвучал нежданный ответ. (Видимо, он задал вопрос вслух, сам того не заметив.) - Очень много. Целую луну. И еще дни.

Вот оно как. Аймик присел на камень, на который Мада предусмотрительно постелила шкуру, и осмотрелся. Довольно пологий каменистый склон, чуть припорошенный снегом, резко обрывался вниз, в ущелье. Там внизу ревела река. И горы, горы, - как по ею сторону, так и по другую. Поросшие лесом склоны, обрывистые кручи, дальние вершины, с которых никогда не сходит снег.

(Неужели он действительно упал ОТТУДА и остался жив?)

Холодный, чистый воздух после привычной спертой духоты обжигал гортань и все же был на редкость приятен.

Аймик поднял глаза, почувствовав, как женская рука коснулась его плеча.

- Я за хворостом. А ты посиди здесь, хорошо? Дад говорит: тебе нужно.

Сам не зная зачем, он придержал крепкую, сухую руку. (Надо же. Даже ладонь совсем не такая, как у ее отца: узкая, с длинными пальцами. Видно, в мать.)

- Мада...

Он замешкался: о чем говорить? Сказать, что он, Избранный, опасен для других? Спросить о своем оружии? О Могучих? Вместо этого совсем неожиданно вырвалось:

- Мада, откуда ты знаешь этот язык?

- Знаю. - Она спокойно освободила свою руку и двинулась по тропке, огибающей скалу. У самого поворота, обернувшись, добавила: - Мы тебя ждали.

Он стал замечать: чем скорее набирался сил, тем менее словоохотливой становилась его целительница. Не в пример ее отцу. Тот был всегда рад и послушать Северного Посланца, и поговорить с ним. Всячески старался показать, что гость, в буквальном смысле свалившийся на их головы, вовсе им не в тягость. Когда Аймик заикнулся было о своем оружии, хозяин только рассмеялся:

- Какое там оружие! Заплечник при тебе остался, а уж об оружии и не думай. Ничего не нашли. Да и не искали, по правде говоря.

Больше всего было жаль Разящий. Ну как он будет теперь без верного друга, столько раз выручавшего из беды? Окрепнет, - быть может, попробует сам поискать. На всякий случай.

Намеки на то, что не может он, мужчина, быть хозяйской обузой, что как только оклемается - должен себе новое оружие изготовить и на охотничью тропу встать, пресекались в корне:

- Пока и думать не моги такое! Ты в силу войти должен. А это долго: может, и зима пройдет, а может, даже и весна... Там будет видно.

Высказанные Аймиком опасения за судьбу тех, кто с Избранным якшается, Дад сразу же отмел:

- Говорю тебе: ты дошел! Ты нужен Властителям именно здесь, в хижине Одинокого.

Но на попытки расспросить о том, зачем же он им здесь понадобился и кто они такие, Властители, следовал неуклонный ответ:

- После! Об этом - после, когда совсем оклемаешься.

И о своей собственной жизни Дад не говорил ничего. ?После? - и только.

А Мада - та и вовсе молчала. По хозяйству возится, очаг кормит, пищу готовит, выделывает шкуры, кроит и шьет, - и все молчком. Не поет даже.

5

Но вот и настал-таки день, когда Дад решил поведать Аймику его судьбу. Почему здесь его место и что он должен делать дальше, чтобы не прогневить тех, кто его избрал. Властителей.

В тот вечер они поужинали рано. Потом Дад долго творил какой-то совершенно незнакомый Аймику обряд, от которого по всему жилищу стлался дым - сладкий и запашистый. Глаза от него не слезились. Потом знаком предложил Аймику сесть поближе. И заговорил, не обращая никакого внимания на свою дочь. Та что-то шила и, казалось, в свою очередь тоже не обращала никакого внимания на мужчин.

- Ты видишь, я старше тебя, - начал Дад свою речь. - И я тоже Избранный, хоть и не так, как ты. Ты, поди, еще малышом бегал... как тебя звали-то? - словно невзначай спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил: - Да, ты еще в мальчишечьи игры играл и ни о чем таком не помышлял, а я уже должен был сородичей оставить и сюда идти, к Обители Тех... Властителей. Не один; вдвоем с женой... Знаешь зачем? Чтобы к встрече с тобой подготовиться, с Северным Посланцем! Чтобы ждала тебя здесь женщина. Мать твоего будущего сына. Так решили Властители.

Аймик слушал как зачарованный, отслеживая игру теней на этом скуластом лице, чувствуя властную силу взгляда этих прищуренных глазок, вроде бы таких добродушных...

...Вот оно что. Оказывается, он, Аймик, должен здесь, у подножия Обители Духов, стать отцом мальчика, угодного Властителям. И не просто стать отцом - вырастить, подготовить, а затем посвятить его Тем... Властителям, как их называет Дад. Оказывается, Дад Одинокий - он еще и Дад Духовидец, провидящий волю Властителей, подготовивший тропы для их Избранника, терпеливо поджидавший его все эти годы. И сброшен был Аймик с Обители Духов, куда забрался по неведению, именно сюда, и найден он был не случайно.

...Но почему именно он, Аймик, должен стать отцом мальчика, угодного Властителям? И для чего им нужен его сын?

- Воля Тех, желания Тех, цели Тех людям недоступны! - внушительно промолвил Дад, подняв вверх указательный палец. - Одно лишь могу сказать: посвященный Тем, твой сын станет одним из самых могучих в этом Мире и преобразит его. Помни: на тебе лежит величайшая ответственность! Величайшая!

(Кажется, он вслух ни слова не произнес? Впрочем, духовидец, конечно же, должен слышать и непроизнесенные мысли. Ведь даже Великий Ворон...)

- Ты хотел о чем-то спросить? - спокойно и дружелюбно проговорил Дад. - Спрашивай.

Аймик чувствовал себя в полном смятении; мысли его мешались. Спросить? О многом хотел бы спросить. И о том, почему Духи так терзают своих избранников, почему Избранничество - проклятие? И о том, что ждет его после того, как сын будет посвящен Властителям? И о том, что же такое горная нелюдь? И о Великом Вороне. И о...

Но бросив взгляд на свою нареченную, по-прежнему молча занятую шитьем, он лишь повторил свой старый вопрос:

- Откуда вам известен язык детей Волка? И последовал ответ:

- Это - Знак! Для тебя. Властители дали нам язык, ведомый в здешних краях лишь одному тебе.

Мада так и не проронила ни слова.

6

Глухая ночь, безлунная и беззвездная. Аймик и Мада стоят на коленях перед черным камнем, испещренным загадочными знаками, еле различимыми в свете двух факелов, воткнутых в снег. Дад поет что-то заунывное на неведомом Аймику языке. Пение чередуется с речитативом; звучат незнакомые, какие-то скребущие слова; чаще других повторяются ?гхаш? и ?харрог?. Аймик чувствует, как все его тело сотрясает озноб, то ли от холода, то ли... от чего-то еще. Идет свадебный обряд. Очень странный свадебный обряд, совершенно непохожий ни на один из тех, знакомых Аймику, что остались там, за Стеной Мира.

Разные Роды - разные обычаи. Различны и свадебные обряды. Но при всех различиях есть в них то, чего нет сейчас. Те обряды были радостными.

Ночь безветренна, факелы горят ровно. Но вот убыстряется речитатив, и в такт ему откуда-то издали... из тьмы... то ли ветер начинает свои жалобы, то ли... что-то еще. Аймик дрожит все сильнее и сильнее и никак не может унять эту постыдную дрожь.

На миг нависло молчание. Казалось - сама окружающая их тьма застыла в жадном ожидании последнего, самого главного.

Руки Дада, словно выросшие из темноты, подносят к его губам странную чашу. Человеческий череп! Аймик невольно отшатывается.

- Пей!

Густая, липкая жидкость, подобная той, которой Дад поил его, больного. Только вкус другой: приторно-сладкий. Чаша-череп переходит к Маде...

И вновь за их спинами зазвучал голос Дада. Изменившийся голос. Теперь незнакомые слова падали, как глыбы, глухо, весомо, неотвратимо.

- Кхуту гхаш! Кхуту инекх! Кхуту харрог!.. Из-за правого плеча Аймика снова неслышно выплывает бледная короткопалая рука, сжимающая кремневый нож. Аймик догадывается и молча протягивает вперед свою дрожащую правую руку, и тупо смотрит, как его кровь тонкой струйкой стекает на поверхность черного камня. А затем - и кровь Мады...

- Аззагодд! Аззагодд! АЗЗАГОДД! Происходит что-то странное. Аймику кажется, что окружающая их тьма смыкается. Они словно вдруг оказались в тесной пещере, стены которой с каждым падающим словом подступают все ближе и ближе, а потолок нависает все ниже и ниже и вот-вот поглотит, раздавит... Факельное пламя менялось на глазах... Невероятно - оно становилось черным, продолжая светить! И в этом невозможном свете знаки на камне делались все явственнее и явственнее, словно выступали из глубины на поверхность и наливались, набухали их кровью. Особенно один, многоугольный, невиданный прежде...

Нечто или Некто, близкий, но неузнанный, знакомый, но забытый, ликуя, поднимался откуда-то из глубин, чтобы слиться с прежним Аймиком, чтобы Аймик перестал быть прежним Аймиком... а он, еще прежний, лишь с вялым безразличием следил за этим приближением.

Слова - все тяжелее, все неотвратимее. Еще совсем немного и...

Аймик услышал единственное знакомое слово. Имя. ?Мада?! В тот же миг, откликнувшись на зов, его невеста заговорила - ясно, четко - на языке детей Волка:

- Я, Мада, дочь Сайги, жду слова моего жениха.

Что-то или Кто-то толкнул его, освобождая от вязкого сна. Аймик сам не знал, откуда явились слова, вдруг слетевшие с его губ:

- Я, Аймик, сын Тигрольва, готов взять в жены Маду, дочь Сайги, во имя Могучих, чьей волей я был избран. Да исполнится их воля!

Откуда-то налетел резкий порыв ледяного ветра, едва не погасивший черное пламя факелов, и улетел прочь с жалобным, хриплым воем. Словно отпрянули разом почти сомкнувшиеся стены тьмы. Вокруг вновь была ночь - самая обыкновенная, хоть и безлунная. Факелы, уже догорая, шипели и плевались искрами - самыми обычными искрами, отражающимися в гладкой поверхности камня, на которой теперь не было заметно ни единого знака. А в небе... Да, тучи разомкнулись, и в просвете смеялись, подмигивали знакомые звезды. Первобратья детей Волка.

Аймик понял, что обряд закончен. Встал сам, помог подняться жене и повернулся лицом к своему тестю.

Дад стоял в глубокой задумчивости, безвольно опустив руки и склонив голову. Время, отмеряемое несколькими толчками сердца, словно растянулось... Наконец он тряхнул головой и посмотрел на мужа и жену. Странно посмотрел. Непонятно.

- Ну что, - сипло заговорил тесть, видимо надорвавший голос во время чтения заклинаний. - Возвращаемся. Ты, Аймик, разожги факелы. Темно, как бы руки-ноги не переломать. Или того хуже...

Они шли по горной тропе, освещая путь факелами. Дад впереди, за ним Аймик, позади Мада. Внизу, невидимый, шумел поток, и казалось, его свежесть доходит даже сюда! Дад уже вполне овладел собой и своим голосом. Он балагурил на ходу, по обыкновению посмеиваясь, сыпал прибаутками, намекал на ?предстоящее испытание?, словно и не он вовсе, а кто-то совсем другой ронял совсем недавно за их спинами непонятные, тяжелые слова.

Мада молчала.

7

Их первая ночь была под стать обряду, странной и безрадостной. Уже дома, воспользовавшись тем, что Дад вышел по нужде, Аймик достал из-под своего изголовья небольшой сверток и положил его на колени жене:

- Вот. Это тебе. Твой отец сказал, что свадебный дар не нужен, но я так не могу.

Мада развернула замшу. Костяное лощило - длинное узкое орудие, которым женщины пользуются при выделке шкур. Сделано старательно, с любовью. Рукоять украшена насечками, и еще...

- Это ты! - Аймик обвел пальцем резные линии. - Чтобы все было хорошо. И чтобы сын был... Знаешь, - добавил он со вздохом, - мои ровесники уже детей к Посвящению готовят, а у меня еще никого не было. Ни сына, ни дочери...

Мада подняла на него глаза и улыбнулась:

- Хорошо. Хорошо что ты сделал по вашим обычаям. Только не говори Даду.

Аймик молча кивнул. Колдовских дел он не понимает да и понимать не хочет, но оставить невесту без свадебного дара - это уж слишком. Тут уж никакие духи ему не указ. И раз Мада рада, значит, он поступил правильно.

Но это была единственная улыбка, которую он увидел на лице своей жены. В постели она делала все, что должна делать женщина, но так спокойно, так равнодушно, что у Аймика, несмотря на длительное воздержание, вскоре и желание-то пропало! И когда Аймик откинулся на спину, рядом явственно послышался облегченный вздох.

?И это воля Великих Духов? - думал он, глядя в густую тьму. - Неужели им нужно такое?.. И ведь она говорит, что ждала! Меня ждала. Дождалась, нечего сказать...? Аймик чувствовал, что Мада тоже не спит, и очень хотел, чтобы она заговорила. Хоть о чем; сейчас он был бы рад даже насмешке...

Но Мада молчала.

Глава 14

?УБЕЙ ДАДА!?

1

- Папа, папа! - Дангор, удобно устроившись на отцовских плечах, изо всех сил теребил его за уши. - Ну, папа же! Аймик оторвался от игры, задумавшись о чем-то своем, и сын в нетерпении стремился вернуть отца к единственно важному занятию.

Они вдвоем. Дад ушел, и, когда его нет, мать не препятствует их играм и разговорам. Когда его нет, даже отчуждение смягчается. Когда его нет... Но сын прав: нужно спешить, ведь его дед скоро вернется. - Ну и куда же мы теперь поскачем? (Он, Аймик, был сейчас Небесным Оленем, которого отважный Первобрат Дангор только что освободил от власти злой Хозяйки Нижнего Мира и вернул на Лазурные Поля, на радость людям, изнемогавшим от непроглядной тьмы и лютого мороза.)

- Давай... в Верхний Мир! - поразмыслив, изъявил свою волю Первобрат. - К маме. И там ты расскажешь нам что-нибудь интересное.

Путь в Верхний Мир неблизок и нелегок. Дангор, как и положено Основателю Великого Рода, могущественнейшему из колдунов, то бормотал, то напевал заклинания, расчищающие путь, отгоняющие злых духов. А его Небесный Олень легкой припрыжкой трусил по каменистому склону (только бы нога не подвернулась!) и думал свои невеселые думы.

...Вначале все шло так хорошо. Дад был неизменно добродушен, полушутя-полусерьезно корил свою дочь за то, что плохо о муже заботится.

?И в кого ты только уродилась, молчунья этакая! Муж-то пока в полную силу не войдет, при тебе должен быть неотлучно, сама знаешь. Ему же поговорить, поди, охота. А у меня, старого, в горах дел невпроворот?.

Что правда, то правда. Дад часто уходил в горы, и порой надолго. Зачем? Аймик понимал: не только для охоты; дичи в этих краях много и она непуганая, такую добыть можно без всякого труда и хлопот... ?Видно, с духами общается Духовидец?, - думал Аймик и ни о чем не спрашивал.

Мада действительно разговорчивостью не отличалась. Сама обращалась к Аймику только по делу. На его вопросы отвечала односложно: два-три слова скажет - и весь ответ. А при Даде, как ни странно, и вовсе замолкала... Впрочем, не всегда. Однажды Аймику довелось случайно (действительно случайно) подслушать их оживленную беседу. Даже слишком оживленную. Да вот только язык, на котором они спорили, был ему совершенно неведом. Впрочем, кое-что понять было можно, даже не зная значения слов: Дад явно осыпал свою дочь попреками и что-то настойчиво требовал от нее, причем голос его был таков, какого Аймику еще не доводилось слышать. Резкий, зловещий... жутко становилось от этого голоса; такому не воспротивишься. А Мада - противилась, да еще как! Впрочем, Аймик недолго слушал, поспешил уйти.

Да. Не услышь он такое своими ушами, ни за что бы не поверил, что его тесть может так говорить. Да еще со своей дочерью. С ним-то Дад говорил много и охотно. Расспрашивал о тропе, приведшей сюда, в хижину Одинокого. О своем будущем внуке любил поговорить. И кое-что рассказывал о себе самом. Оказывается, сородичи его долго не хотели отпускать, не верили почему-то, что такова воля Духов. И жену себе долго найти не мог - такую, чтобы согласилась пойти с мужем далеко-далеко, туда, где и люди-то не живут, и остаться там, вблизи от Духов-Властителей, вдали от своих сородичей. И дочь родить. И ждать, ждать, когда придет ее жених...

?Она умерла, когда Мада была уже большой, - говорил Дад, не в силах подавить вздох. - Не выдержала-таки одиночества. Да и страшновато тут бывает, по правде сказать. Не от зверья, конечно, и не от чужаков. От Хозяев!? Аймик вспомнил вдруг слова, сказанные невестой, когда их свадебный обряд завершался, да и спросил у тестя: ?Стало быть, жена твоя - дочь Сайги, так? А ты сам какого Рода?? - ?Сказано тебе было: я Дад Одинокий!? - буркнул тесть в ответ, и его прищуренный взгляд в тот миг не казался добродушным...

Помнится, Мады тогда не было поблизости. Кажется, за водой ходила. А на груди, в меховом мешке, уже попискивал крохотуля Дангор...

Солнце припекает голову, пот заливает шею, струится по лопаткам, по груди... Дангор здоровяк, нести на плечах такого нелегко. А сегодня они далековато забрались.

- Великий Первобрат, не отдохнуть ли нам? Твой Небесный Олень притомился.

- Ну что ж... - и шумный вздох в самое ухо ?Небесному Оленю?.

Они устроились на пологом замшелом склоне, в широкой тени мощной, разлапистой ели. Впрочем, Дангор недолго оставался на месте. Осмотревшись вокруг, он вдруг радостно вскрикнул и бросился куда-то в гущу теней, а через мгновение вернулся с пригоршней желтовато-коричневых грибов с блестящими, словно замшей залощенными шляпками.

- Вот! Там еще!.. Ого сколько! - говорил он, возбужденно шмыгая носом. - Я наберу, только дай во что!

- Ну давай-давай, трудис,. - усмехнулся Аймик, отвязывая напоясный мешок. - Эх ты... грибоедушка.

Больше всего на свете Дангор любил грибы. Сильнее даже, чем свежатину. Аймик растянулся на спине, подложив руки под голову. Теперь можно спокойно отдохнуть. Теперь сын не успокоится, пока все грибы в окрестности не соберет. Хорошо ему... А вот отцу даже охотиться нельзя; словно он и не мужчина...

...Да, странно все получилось. Первое время после свадьбы Дад своего зятя берег, словно слабосильное, но любимое дитя: от дома ни шагу, разве что за хворостом или по воду, да и то в сопровождении Мады. Об охоте и думать забудь. ?Я же мужчина, в конце концов! - возмущался Аймик. - Охотник должен о жене заботиться, мясо приносить!? - ?Ты прежде всего Избранный! - строго внушал Дад. - Ты сына должен принести жене, это главное. А о мясе не беспокойся, голодными не останетесь. Я и вовсе не охотник, да дичь сама ко мне придет?.

Так говорил Дад. После Аймик убедился: правду говорил.

Когда появился Дангор, Дад стал понемногу зятя на охоту брать, - да только с ним вдвоем и шагу не моги ступить в сторону. И оружие - только его, Дада; свое делать почему-то нельзя.

Дичь действительно сама выходила им навстречу. Те тонконогие, кареглазые. Дрожит всем своим крапчатым телом, в глазах - предсмертная тоска, а идет. Прямо под удар... Ну что это за охота?

Аймик в конце концов не выдержал, сказал тестю: ?Нет уж, довольно! Я охотник и сам буду дичь добывать. Как привык, как меня учили. А ты, Духовидец, общайся со своими Властителями?. Ничего ему Дад не ответил тогда, только под нос что-то пробурчал да взглядом ожег.

...И что же? А ничего. Никакой дичи, только следы - словно все зверье сговорилось и за горы ушло. Аймик про-шлялся чуть ли не до ночи, из сил выбился, да так ничего и не добыл. Напоследок же совсем худое приключилось.

...Он был уже на обратной тропе, как вдруг откуда ни возьмись - кабан. Здоровущий секач. Посмотрел на Ай-мика то ли равнодушно, то ли с издевкой, хрюкнул, а напасть и не пытается и уйти не торопится. Потом словно тропу уступить надумал - повернулся левым боком, как раз для удара... А копье шагах в четырех позади него в землю вошло! Сроду с Аймиком не случалось такой оплошки. И надо же! Кабан, вместо того чтобы броситься наутек, не на шутку взъярился, завизжал - и на Избранного! А в руках - ни запасного копья, ни кинжала, ни дубинки. Хорошо - дерево рядом оказалось... До самых сумерек на толстой ветке пришлось просидеть. Напоследок кабан словно ухмыльнулся, словно прищурился, подмигнул даже...

ПОНЯЛ, КТО ЗДЕСЬ ХОЗЯИН?

...Отвернулся, нагадил, струю пустил да и был таков. Аймик слез потихоньку и пошел подбирать копье. Единственное свое оружие, Дадом сделанное, Дадом данное. Ни разу до сих пор не знавшее промаха...

(Не тогда ли началось это отчуждение?)

- Папа, во! - Дангор, пыхтя, торжественно взвалил на отцовские колени кожаный мешок, доверху набитый грибами.

- Ну, молодец! - Аймик нехотя поднялся на ноги и приторочил добычу сына к поясу. - А теперь - давай-ка поспешим, а то поздно уже... Ты как - на плечи?

- Потом.

Грибной сбор нарушил прежнюю игру. Теперь они просто - отец и сын, возвращающиеся домой после хорошей прогулки. Дангор задумчиво семенит рядом, держась за отцовский палец, и возобновлять прежнюю или начинать новую игру, похоже, не собирается. Чем ближе к дому, тем напряженнее сын. И Аймик знает - почему. - Папа! А ты... что-нибудь расскажешь? - Не знаю. Боюсь, не получится.

...Не зря боялся. Дад уже поджидает их у входа в пещеру - угрюмый, насупленный. Заметил, что зять и внук уже на подходе, и скрылся в темноте, словно и не было его тут...

(Нет! Все же настоящее отчуждение пришло после. Когда Дангор подрос и Аймик стал рассказывать ему истории о Первобратьях.)

2

Ели, по обыкновению, молча, не глядя друг на друга. Мясо свежее, Дад принес, но прожевывалось оно без всякого удовольствия. Словно сосновую кору жуешь. Однако сам хозяин ел шумно, со смаком. Раздробил обглоданную кость камнем о камень, со свистом высосал мозг, остатки отбросил в сторону. - Дангор!

Аймик скорее почувствовал, чем заметил, как вздрогнул сын.

- Никуда не ходи. Я подремлю, а ты следи, пока тень вон до того камня не вытянется. Тогда разбудишь. Вместе пойдем.

Встал и пошел в жилище спать. Мимо зятя - как мимо еще одного камня, только совсем уж никчемного.

Аймик, опустив глаза, разглядывал зажатый в руке еще теплый кусок козлиной ноги. Он очень не любил, когда Дад забирал внука с собой невесть зачем. Понимал: уж коли сын его Могучим Духам будет посвящен - значит, так надо! Кому, как не Духовидцу, наставлять такого избранника? Все понимал, и все же сердце обмирало, тоска наваливалась, а пальцы сами собой стискивались в кулаки, когда слышал это: ?Пойдешь со мной!? Сказал бы, хотя бы намекнул, старый колдун, для чего ему сейчас нужен маленький внук? Так ведь нет, молчит. А спрашивать бесполезно.

И Дангор никогда, даже в самые самозабвенные минуты, не рассказывал о своих походах с дедом. Ничего. Ни полслова...

Да, все это началось недавно. Когда Дад услышал...

...Дело было уже к вечеру, и густые оранжевые отблески рогов Небесного Оленя горели на шкуре, закрывающей заднюю стену жилища, и таким же ярким было пламя очага, горевшего у входа, в глубокой тени. Аймик увлеченно пересказывал сыну то, что слышал когда-то от Армера о Первобратьях, об их борьбе с Духом Тьмы, наведшим на Мир Дневную Ночь. Почему-то эти истории, услышанные Нагу-подростком в стойбище детей Волка, полюбились ему больше, чем то, что говорили об Изначальных Временах его сородичи, дети Тигрольва. В тот раз Аймик был особенно доволен собой: рассказ удавался как нельзя лучше. Дангор слушал как завороженный, даже Мада...

Тень закрыла солнечные блики. Дад застыл во входном проеме, прислушиваясь к речи зятя. Аймик (потом было стыдно это вспоминать) посмотрел на тестя и чуть улыбнулся, ожидая... похвалы? одобрения? - чего угодно, но только не того, что последовало. - ЗАТКНИСЬ! - рявкнул Дад не своим голосом. (Во всяком случае, таким голосом, которого его зятю еще не доводилось слышать от тестя.)

- Ты что же это, - угрожающе шипел он. - Что позволяешь себе? Чтобы не смел больше! Никогда, слышишь?!

Аймик опешил. Он же и не помышлял скрытничать. Он же хотел как лучше. Кому, как не сыну его, предназначенному для чего-то, угодного Могучим Духам, с детства рассказывать об Изначальном? Что-то не так? Может быть; он же, Аймик, не колдун, не духовидец. Ну объясни, ну скажи! Но такая внезапная вспышка ярости... открытой ненависти... Почему, за что?!

...Конечно, Аймик оскорбился: он же не мальчишка, в конце концов. И он пришел сюда, чтобы исполнить волю Духов. Да если бы не их воля, если бы он жил нормальной жизнью, как все охотники живут, - в своем Роду, со своей семьей, - давно бы уважаемым человеком был. Кто знает, быть может, и вождем. И дети были бы; старшие сыновья уже, глядишь, и сами бы мужчинами стать готовились. А тут - на тебе.

И все же он постарался подавить обиду. На следующий день попытался поговорить с тестем, узнать, почему такое? Да только напрасно. Острый прищуренный взгляд да: ?Запомни, что слышал!? - вот и весь ответ. Дад так ничего и не объяснил - ни тогда, ни после. Только с того вечера все пошло хуже и хуже... пока не пришло к теперешнему состоянию.

Доверительным разговорам пришел конец, совместным охотам - тоже. Всякие же попытки Аймика поохотиться в одиночку оканчивались ничем. Пытался ставить силки - впустую. Рыбу подколоть - впустую. Да и водилась ли рыба в мелкой, но стремительной речонке - кто знает? Аймику, во всяком случае, она не попалась ни разу. Волей-неволей приходилось жить, по сути, без дела, у жены на подхвате: очаг там разжечь, хворост принести, шкуры разложить на просушку или-еще что... Разве это мужская работа? Сам себе сделался противен. Тесть же с зятем и разговаривать почти перестал, и показывал всячески, что зять его - никчемный дармоед. Под ногами только путается.

Если бы не сын, совсем бы худо пришлось. Конечно, Аймик и не подумал покориться приказу тестя, - еще чего. Он не мальчишка, и Дангор - его сын. Даже больше стал ему рассказывать; старательно припоминал по ночам все, что слышал когда-то. Предупредил только: ?Хочешь слушать о Начале Мира и о предках, деду ни слова!? И сын в ответ закивал; малыш-малыш - а сразу все понял.

Но Дад все чаще и чаще уводил Дангора с собой. Неведомо куда. Невесть зачем.

...Аймик вздрогнул от гортанного крика. Проводил взглядом большую черную птицу, скользнувшую вниз, к реке, и словно растворившуюся среди деревьев. Огляделся и понял, что он один. Даже не заметил, как все разошлись...

...Нет, с этим нужно покончить во что бы то ни стало. Неужели ради такого проделал он весь свой путь? Все потери - во имя того, кем он стал сейчас? И что будет потом? Как он такой сможет сына подготовить к посвящению Властителям? Если же он и впрямь здесь лишний, если не нужен больше Могучим Духам, так пусть назад его отпустят; он к друзьям своим уйдет, к степнякам...

...И тут же заныло сердце: а Дангор? ...Нет, будь что будет, - он попробует все исправить. Тесть не хочет с ним говорить - он поговорит с женой. И то сказать: глупо, что и сам с ней перестал общаться. Обиделся, видишь ли, ждал, что сама начнет разговор. Начнет она, как же. О другом подумать надо было, другое припомнить: ведь Мада ни разу не выдала отцу, что ее муж продолжает рассказывать сыну об Изначальном. Аймик в этом был твердо уверен.

Аймик встал, обдумывая, куда могла пойти Мада. Скорее всего вниз, к реке, она всегда уходит туда сразу после обеда... Точно. Вон она, на большом камне. Кажется, что-то полощет в воде...

Аймик принялся торопливо спускаться вниз по склону.

Мада уже надела еще влажную рубаху, уже наполнила водой оба бурдюка и готовилась в обратный путь, как вдруг увидела спешащего к ней мужа. Кольнуло: Дангор? Нет, не похоже; он слишком любит сына... Все было бы не так...

Он остановился в двух шагах, словно не решаясь что-то сказать... или сделать.

- Помочь пришел?

- Нет. Поговорить.

Мада вздохнула. Поговорить так поговорить.

- Сядем.

Она опустилась на камень рядом с Аймиком. (А он постарел. За последнюю луну сильно осунулся.) - Мада... (Ну что он тянет?)

- Мада, я больше так не могу. Ты и отец - вы мне жизнь спасли, разве такое забудешь? Ты мать моего сына, моего первого ребенка, - понимаешь? А Дангор. Он... - голос Аймика дрогнул, - он так мне дорог... Так почему же все так плохо?! В чем я виноват? Я не знаю, и отец твой сказать не хочет. Я же все для вас сделать готов, да не знаю, что нужно сделать, чтобы все было хорошо. Подумал: может, ты знаешь? Так скажи.

И, глядя в его вопрошающие глаза, Мада ответила:

- Знаю. Убей Дада.

3

Она сказала это так спокойно, так обыденно, словно ?Принеси воды!? или ?Набери хворосту?. Аймик даже не сразу понял... И от его недоумевающего взгляда жена вдруг пришла в неистовство, вскочила на ноги и, сжав кулаки, закричала:

- Да! Убей Дада - и все будет хорошо! - И, отвернувшись, печально добавила: - Да только ты не сможешь. Это тебе не под силу. И никому.

...Аймик понимал: нужно что-то сказать, но слов не было, - настолько неожиданными были прозвучавшие слова. Наконец он произнес - негромко и спокойно:

- Я не понимаю. Объясни.

- Объяснить? Ну что ж, должно быть, настала пора. Так слушай...

Мада вновь опустилась на камень и, сложив на коленях руки, заговорила. Шумел горный поток, а голос ее был тих и бесцветен, но все равно Аймик отчетливо слышал каждое слово.

- Ты ничего не знаешь. Дад лгал тебе с самого начала, а я... помогала ему. Не хотела, а что было делать? Ты бы погиб, а мне... хуже смерти...

Мада закусила губу и потупила глаза. Аймик переспросил:

- Лгал?

- Во всем. Почти... ?Ты - Избранный, тебя здесь ждали?, как же. И Дангор - Избранный, он каким-то там Духам предназначен... А ты знаешь... ты знаешь, что я с раннего детства, сколько себя помню, столько раз о себе то же самое слышала? Это меня должны были посвятить Тем... кого Дад называет Властителями. Должны были, да не вышло. Спасибо маме, она меня спасла.

- Спасла? От чего спасла?

- Не знаю. Разве я колдунья? Не понимаю и понимать ничего не хочу в колдовских делах. Одно только знаю: от страшного спасла... Если жизни своей не пожалела. (Сжалось сердце! ?От страшного?? А Дангор как же?!) - Понимаешь... тот, кого посвящают Тем, должен принадлежать Им. Только Им, и никому больше. У него не должно быть Родового Имени. А мама... Это было за год до того, как ты здесь появился. Или за два? Не важно... Помню: Дад пришел к ночи, важный такой, возбужденный, глаза горят. ?Готовьтесь! - говорит. - Через три дня. И смотри: чтобы есть ничего не смели (это он матери). Я тоже готовиться буду. Вернусь за вами на четвертую ночь?.

Мама ничего не сказала. Только на следующее утро она разбудила меня рано. Солнце еще не встало, но Дада уже не было. ?Вставай, доченька, вставай; пойдем скорее, - шептала мама - Пойдем! Время еще есть, я тебя успею подготовить. И Посвятить успею?. Со сна я ничего толком не понимала. ?Отец ведь сказал - он сам меня Посвятит?? - ?Нет! Нет! Не Тем! - Мама говорила с таким ужасом, что мне сделалось страшно. - Только не это!.. Ты нашему Роду будешь принадлежать. Станешь дочерью Сайги...?

Мада сидела ссутулившись, глядя в одну точку и слегка покачиваясь, словно старуха. Чем дольше длился рассказ, тем труднее ей было говорить.

- Да. Вот так я и спаслась... Когда появился Дад, мы с мамой ели мясо и красную ягоду, - так положено после нашего Посвящения. Дад увидел это и остолбенел. Слова не мог сказать. А мама посмотрела на него да и говорит: ?Моя дочь Твоим принадлежать не будет. Она - дочь Сайги?. Спокойно так сказала это, будто и не знала... - Она вдруг закрыла руками лицо. - Он убил маму. Сразу. У меня на глазах.

Воет река, капли дробящегося о валуны потока падают на щеки, на лоб...

- И ты...

Жена отняла от глаз ладони, печально покачала головой.

- Пыталась. Бесполезно. Он... Сильный. Ты даже не догадываешься, как он силен.

(Глубокая ночь. Посапывает во сне тот, кто отнял у нее мать; ничто его не тревожит. Ну погоди; она-то не спит. Готовится.

Бесшумно встала с лежанки, бесшумно скользнула в угол, где стоят его копья. Она женщина, но управляться с оружием умеет не хуже мужчины-охотника. Взяла любимое, ни разу не подводившее в лесу. Храпи-храпи. Вот сейчас...

От занесенного копья полыхнуло светом и жаром, страшная судорога пронзила ее тело, неведомая сила отбросила назад, на свою лежанку... Она лежала на спине, слыша, как ворочается Дад. Спокойно, словно ничего не случилось, заговорил он:

- И не старайся. Они всесильны, против них не устоит никто. Твоя мать оказалась дурой. И тебя подвела. Ты бы могла стать еще сильнее, чем я. Ладно, все еще поправимо; только дурой не будь. Спи. Повернулся на другой бок и захрапел.)

- ...Все пыталась: и убить его, и бежать... Все бесполезно. Говорю тебе: ты и представить не можешь всей его силы...

(Она попыталась бежать сразу, как только Дад ушел на встречу со своими Хозяевами-Покровителями. Вначале все шло хорошо: перебралась через поток там, где переправа наведена, обогнула гору и по распадку углубилась в лес. И тут... Она не сразу поняла, что кружит. А когда в третий раз увидела знакомый пень - оголенный с одной стороны, с расщепленным верхом, - пришла в недоумение: как же так? Места-то еще знакомые, и тропа намечена верно: вначале вон до той раздвоенной сосны, потом на три валуна, впереди покажется скала, от горы отставшая, а

там... А там в четвертый раз показался проклятущий пень. И в пятый. И в шестой. И так - до самого заката.

А на закате послышался вой. Тягучий, надрывный, похожий и не похожий на обычный гон. Три волка вышли из чащи прямо на нее, три могучих зверя, два выступали чуть поодаль, а один, самый крупный и совершенно черный - впереди. И не страх смерти - иной, неземной ужас охватил ее при виде этих жутких посланцев Властителей. Мада знала, для чего они здесь, и понимала, что сопротивляться бесполезно. И диковинные звери повели ее - двое по бокам, а черный впереди. Назад повели. К Хозяину. К Даду.)

- ...Но это еще не все. Самое страшное потом началось...

(?Самое страшное?? Да что же может быть страшнее?)

- ...Дад встретил меня у входа и ничего не сказал, только усмехнулся. А наутро сам начал разговор. ?Ты видишь теперь, какова моя сила? А я ведь Им даже не Посвящен изначально, только принес жертву и дал обет - посвятить Им свою плоть и кровь. Так вот...?

Я оцепенела под его взглядом, пальцем не могла шевельнуть. А он глаз не отводит и медленно так, слово за словом:

?Ты должна... понимаешь? ДОЛЖНА помочь мне исполнить обет?.

Я только и вымолвила: ?Как?? -а он и говорит: ?Родишь ребенка для того, чтобы посвятить его Им?.

?Но кто будет моим мужем??

?Я?.

Аймик и сам словно оцепенел:

- И ты...

- Я догадалась, меня словно озарило. Понимаешь... Наши Тотемы, наши Первопредки... Они Устроители Мира, они нас всему научили и дали нам Законы... Ведь так?

Аймик молча кивнул. Он столько раз рассказывал об этом Дангору, и Мада слушала...

- Ну вот. Они скрепляют Мир, и нас друг с другом соединяют. А тот, кто служит Тем, Другим, должен порвать эти связи. Чем хуже для Закона, тем лучше для Тех... И тем большую силу он получит. Только я и другое поняла: от этого можно отказаться! И никто не заставит, ни Дад, ни его Хозяева. И меня вдруг отпустило. Я могла снова двигаться и говорить, что хочу. И сказала ему: ?НЕТ! И знай: посмеешь меня коснуться, все равно не будет тебе ребенка. Клянусь Великим Тотемом, клянусь Предками - покровителями нашего Рода, - я сама уйду тогда на Ледяную Тропу. Сама. Не уследишь, и все твои помощники не уследят...? Ты знаешь, Аймик... ОН ИСПУГАЛСЯ! Я видела, что он испугался, хоть и трясется от злобы. И я поняла, что победила.

Несколько дней я жила одна и радовалась: проклятый убрался к своим Хозяевам. Думала: навсегда, быть может? И меня в покое оставит? Так нет же. Появился вроде бы чем-то довольный. Прежде всего еды потребовал, - видно, постился все дни. Пожрал, а потом и говорит: ?Хорошо! Будет тебе муж-инородец, раз уж родной отец тебе не люб. Сам к нам пожалует, в эту же зиму - мои Покровители позаботятся. Но тогда смотри!?

Вот так ты и появился у нас, - грустно закончила Мада. - А что мне оставалось делать? Откажись я - ты бы и дня не прожил. Решила: будь что будет. Потом все мужу расскажу, может, и придумаем вдвоем, как спастись... Давно хотела все рассказать, да вот откладывала, откладывала... Спасибо, ты сам надумал.

Аймик что есть силы ударил кулаком по поверхности камня и даже не почувствовал боли.

- Хорошо, - процедил он сквозь зубы. - Я убью его! Скажи, откуда он взялся, этот... Ведь он сам тебе сказал, что не посвящен изначально своим... своей нечисти. Какому проклятому Роду он принадлежит? Мада опустила голову и еле слышно произнесла: - Роду Сайги...

4

Аймик чувствовал, как ледяные мурашки волнами пробегают от кончиков пальцев к плечам и обратно; немеют руки, подкашиваются колени... Он бессмысленно озирался вокруг, словно ожидая, что вот-вот, прямо сейчас, разразится что-то ужасное. Громовая стрела ударит

и испепелит их на месте... Или вновь, как когда-то, вдруг угаснет день и настанет Дневная Ночь. Только уже навсегда...

(Закон Крови... Великие Духи, ЗАКОН КРОВИ НАРУШЕН! И значит, его жена... СЫН... Да, она же сказала: ?Чем хуже для Закона, тем лучше для Тех...?)

По-видимому, его лицо было достаточно красноречиво.

- Я так и знала! - Мада всплеснула руками и посмотрела на Аймика с такой горечью, что у него, невзирая на все услышанное, сердце защемило от жалости к этой женщине, которую он, ничего не подозревая, согласился назвать своей женой, которая принесла ему сына. Первого. Единственного.

- Так и знала! Теперь ты не только меня возненавидишь, ты и от сына отвернешься. Как же! Ведь он - нечистый; у него дурная кровь! А я... Мне все равно, чистый он или нет, я его люблю и не хочу, не хочу...

Она заплакала - эта молчаливая, неулыбчивая и уж тем более никогда не плачущая женщина. Вначале она еще пыталась что-то проговорить сквозь первые слезы, но они лились неудержимо; спустя какие-то мгновения рыдала взахлеб, тело ее сотрясалось. Мада не опустилась даже - упала лицом вниз прямо на речную гальку, и Аймик, глядя на вздрагивающие плечи, с ужасом заметил, как из-под рук, прикрывающих ее лицо, по камням потекла тонкая струйка крови.

Это вывело его из оцепенения. Опустившись наземь рядом с женой, Аймик сделал то, чего уже давным-давно и не пытался делать: приобняв за плечи, попытался притянуть к себе. Резко дернувшись, Мада взвизгнула:

- Уйди!!! Кровь потекла сильнее.

Аймик стиснул ее предплечья, так, чтобы она не могла биться, и заговорил - тихо, убедительно:

- Ну почему ты так? С чего ты взяла, что я от вас отвернусь... да еще возненавижу? Разве ты виновата, что твои отец и мать - брат и сестра? Что твой отец после совершил...

- ДАД! - выкрикнула Мада. - Какой... он... отец...

- Вот-вот, и я о том же. Нет твоей вины ни в чем. А что до меня... теперь-то я знаю, как оно все на самом деле было, и не виню тебя, нет. Успокойся...

Теперь Мада безропотно позволила себя привлечь и всхлипывала, уткнувшись лицом уже не в жесткие камни, а в Аймиковы колени... впрочем, тоже не отличающиеся мягкостью. Он тихонько поглаживал ее густые черные волосы и говорил, говорил...

- ...Дангор! Да он же мой единственный сын. И чтобы с ним случилось ТАКОЕ? Нет, этому не бывать.

(?А что ты можешь сделать? Ты сам-то, оказывается, и не Избранный вовсе, тебя просто приманили. Те, кому служит Дад. А твои покровители - кто, где они? Да у тебя даже простого охотничьего оружия и того нет?.)

- ...Я убью Дада. Убью, и мы уйдем, мы спасемся - все трое...

(?Все трое? Да тебе и одному-то ног не унести. Убьешь Дада? Как? Чем? Он же черный колдун, он же тебя насквозь видит?.)

- ...Знаешь, там далеко, на юге, гор совсем нет, земля плоская-плоская. И травы. И звери, много зверей, такие большие-большие, с рогами... И у меня там друзья, они нам будут рады, вот увидишь...

Аймик прекрасно понимал, что лжет... во всяком случае, не говорит всей правды. Но он знал и то, что сейчас - так надо.

Мада затихла. Она уже и не всхлипывала, выплакав все слезы. Только слушала, не поднимая головы с колен своего мужа, обещающего такое невероятное счастье.

5

Вернувшись, по обыкновению, после заката, Дад ничего не заподозрил. Мада успела привести себя в порядок и теперь молча возилась у очага. Аймик, ни на кого не глядя, так же молча латал в своем углу дыру на рубахе, оставшуюся еще с прошлой неудачной охоты. Дангор, тихий и какой-то особенно медлительный (так бывало всегда, когда Дад уводил его с собой), неслышно проскользнул мимо отца на материнскую постель и принялся раскладывать там щепочки и шишки, что-то бормоча себе под нос.

Дад, словно не замечая зятя, подошел к дочери и кинул к ее ногам мертвую птицу. Лебедя. - На. Сердце - для меня. Сырое. Вгляделся в лицо дочери: - Что это у тебя с губой?

(Заметил-таки.)

- А! - Она говорила равнодушно, продолжая рассматривать птицу. - Поскользнулась у реки, когда ходила по воду. Хорошо, зубы целы. Уже не болит.

- Ну смотри. А то я уж подумал... - И он удостоил зятя коротким злобным взглядом и даже добрым словом: - Если что... Ты у меня живым о смерти будешь молить.

Аймик, не поднимая глаз, занимался шитьем. (?Может быть, показать, что испуган? Нет. Всегда держался, а тут вдруг ослаб ни с того ни с сего? Насторожит?.)

Аймик не надеялся на успех. После всего того, что он узнал, сомнений не оставалось: те, кому служит его тесть, невероятно могучи. А как же иначе, если подманили, притянули его из такой дали? И ведь ни Армер, ни Великий Ворон не наставили его, не предупредили... Не знали? Сами были обмануты? Так, быть может, Хозяева Дада и впрямь - истинные Хозяева Мира?

?Нет! Нет! - убеждал он сам себя. - Ведь Армер, говоря о Могучих, уповал на кого-то другого; ведь в его песнопениях Предвечная Тьма порождала Врага, побежденного Первобратьями. И Великий Ворон... И песнопения Рода Тигрольва...?

Но в ответ словно въявь звучал холодный насмешливый голос:

?Ну и что? А почему ты решил, что те, о ком поется в ваших песнопениях, сильнее тех, кому служит твой тесть??

Но даже это было не самое страшное. Самой нестерпимой была мысль, которая возвращалась тем настойчивее, чем упорнее Аймик гнал ее от себя:

А что если все, что он знал, чем жил до сих пор, - ЛОЖЬ? Что, если все великие колдуны, как и Дад, служат Тем, кто вышел из Предвечной Тьмы, а людям - лгут?

Но даже если это так... Аймик знал твердо: он не сдастся. Он не будет просить милости у страшных покровителей Дада и сделает все, чтобы спасти сына от уготованной ему участи. Пути и цели Властителей людям неведомы? Пусть так; значит, у него - свой путь.

Не для того шел он через реки и горы, чтобы пресмы каться перед Дадом и его Хозяевами. Не для того мечтал о сыне, чтобы отдать его Тьме. Они всемогущи? Пусть так! Они заберут его жизнь, но не... не то непонятное неназываемое, что для него дороже жизни.

Глава 15

ЗАГОВОРЩИК

1

Дни проходили за днями в привычном отчуждении. (Нет. Во вражде, маскирующейся под отчуждение).

Но теперь стало легче. Теперь Аймик был не один: их двое - он и Мада. И маленький, ничего не понимающий Дангор, по-прежнему пытающийся изо всех силенок ?помирить? всех. Особенно отца и деда.

Когда они оставались втроем, все было хорошо, словно после долгих, беспросветных дождей внезапно наступало нежданное солнечное утро и ветер весело уносил прочь остатки разорванной серой пелены, еще вчера казавшейся неодолимой. Дангор, как и положено мальчишке, носился взад-вперед по склону, оглашая ущелье победными криками...

(Думалось: только бы Дад не услышал.) ...С разбегу утыкался в материнский подол, катался на отцовских плечах. Они втроем ходили по воду, втроем собирали хворост, а когда Мада занималась едой, или кройкой шкур, или шитьем, - отец и сын пристраивались подле, и отец рассказывал. О своем пути сюда. О чужих землях, оставшихся там, за хребтами. О неизвестных здесь зверях - мамонтах, волосатых единорогах, бизонах - и о Больших и малых охотах. (У Дангора глазенки разгорелись, когда отец поведал ему о том, как с единорогом сразился.)

И еще Аймик снова и снова пересказывал то, о чем строго-настрого запретил говорить Дад. Враг, - теперь это ясно, - враг, победа над которым едва ли возможна.

И Аймик хотел, чтобы сын его запомнил - как можно больше, как можно лучше запомнил то, что особенно ненавистно Врагу: повествования об Изначальном. О Первопредках-Устроителях, принесших людям огонь, научивших колоть кремень и резать кость, мастерить копья и ножи, выделывать шкуры, и шить одежду, и строить жилища. О героях, сразивших чудовищ, порожденных Тьмой...

Дангор не уставал слушать. Не перебивал, почти не задавал вопросов - только слушал. И лишь однажды у него вырвалось тихое:

- А дед говорит не так...

Очень хотелось спросить: а как же говорит дед? - но Аймик сдержался. Накрыл ладошку сына своей широкой шершавой ладонью и сказал:

- Ты помнишь, о чем мы договаривались? Если хочешь слушать мои рассказы, деду о них ни слова.

В ответ последовали решительные кивки.

Но главное начиналось, когда Дад забирал внука с собой и они оставались вдвоем с Мадой. То, о чем Дангор ничего не должен знать, чтобы не проболтаться ненароком. Изготовление своего дротика.

Аймик прекрасно знал: любое оружие хорошо слушается только одного хозяина. Или того, кому хозяин его передаст с надлежащим заклинанием. Тем более колдун-ское оружие. Нечего и думать о том, чтобы обратить копье, принадлежащее тестю, против него самого; Мада уже пыталась. Недаром Дад, против всех обычаев, так упорно запрещал зятю делать свое оружие. Значит, нужно нарушить и этот запрет.

Как убить черного колдуна? Просто придушить или ударить дубиной? Нечего и думать: он, слышащий мысли, неизбежно почует своего убийцу. Единственная надежда: дальний удар. Лук? Это было бы самое лучшее оружие, но, подумав, Аймик с горечью отказался от такой мысли: хороший лук изготовить нелегко; одни только поиски подходящего куска дерева для его основы займут много времени. А тетива? Пока он будет со всем этим возиться, Дад может все разнюхать. Нужно оружие попроще. Значит - короткое копье. Дротик.

Но даже смастерить дротик оказалось намного сложнее, чем думал Аймик. Конечно, опытному охотнику изготовить такое оружие довольно просто... если все необходимые материалы и инструменты под рукой и ни от кого не нужно скрываться. Но сейчас каждый шаг давался с большим трудом.

Проще всего было подобрать древко. В первый же день он сломал четыре подходящие палки-заготовки и припрятал в куче хвороста. Очаг обычно кормит Мада; она их не тронет. А дальше начались трудности.

Прежде всего следовало подумать о наконечнике. Сделать кремневый, вроде тех, какие в ходу у детей Тигрольва или детей Волка? Исключено; для этого требовался хороший кремневый скол, и желательно не один. Но все запасы кремня - у Дада; Аймик здесь ни разу отбойником по желваку не ударил: тесть не велел, видите ли заботился. Возьмешь - сразу заметит. Да и колоть опасно: при изготовлении таких наконечников остается много отходов - их тоже заметить нетрудно, коль скоро они здесь одни. Значит - костяной, такой, как у степняков. Правда, Аймик, хоть и знал все основные приемы - и насмотрелся, и сам пробовал мастерить костяные наконечники, пока жил у людей Ворона, - но, конечно же, изготовленные им изделия были далеки от совершенства. Что ж, сделает, как сумеет.

Но и здесь начались трудности. Питались в основном косулями да козами, их рога для хорошего наконечника не годятся: у косули слишком малы, а у козы они вообще полые, пригодны лишь на то, чтобы воды зачерпнуть. И другие кости не подходили; Аймик все свежие отбросы без толку переворошил. Все мало-мальски пригодное для поделок забирал Дад и хранил у себя. Аймик с завистью поглядывал в тот угол, где черный колдун хранил свои запасы. Там были и великолепные оленьи рога, и даже куски бивня (интересно, где он их взял?). Только теперь стало понятно, почему Дад запретил зятю заниматься обычным ремеслом охотника. Не запрети - волей-неволей пришлось бы сырьем делиться, выходы кремня показывать, и было бы сейчас у него, Аймика, свое, не колдунское оружие.

В отчаянии Аймик был готов и на кражу, если бы не понимал, что это бесполезно. Любую пропажу черный колдун обнаружит немедленно и сразу же узнает, для чего понадобился его зятю роговой отросток; тут и помощь его Хозяев не потребуется, догадается сам.

Выручила Мада. В то утро они отправились на грибной сбор. Вдвоем, - Дад забрал Дангора с собой и предупредил, что вернутся на закате. ?Или на рассвете, - пробурчал он, уже уходя. - Как получится?. - ?Но как же Дангор?? - заикнулась было Мада. ?Не твое дело, женщина! Останется цел!? - вот и весь сказ...

День был ясен и свеж, но на душе - словно еж угнездился. Шуршала под ногами палая листва. Аймик привычно разгребал ее палкой, ковырял мох, но не столько грибы искал, сколько предавался отчаянию. - Аймик!

Мада окликнула его негромко, и голос ее прозвучал как-то странно. Он обернулся на зов и еще больше удивился: зачем жена бросила грибы и бежит к нему... и почему у нее такое сияющее лицо. - Пойдем. Мне одной не справиться. ...Там, у корней раскидистого дерева, почти сбросившего свою листву, лежал... - Аймик не мог поверить своим глазам - лежал рог сохатого. Могучего зверя, невесть как очутившегося в этих краях. Не старый, не прошлогодний даже (впрочем, давно бы уже нашли, будь он старым) - свежий; вон и следы на коре говорят о том, что сохатый оставил в подарок Аймику половину своего роскошного венца сегодня поутру. И хорош подарок, до чего хорош. Отростки длинные, прямые, плотные; лучших для наконечника и не придумать.

И то ли почудилось Аймику, то ли и в самом деле над его головой прошуршали крылья большой птицы и где-то в лесу прозвучал ее гортанный крик.

2

Огромный рог, чуть ли не в рост Аймика, они дотащили вдвоем и спрятали в укромном месте - так, чтобы и от жилища неподалеку, и в стороне от тропы, по которой Дад обычно уходит в горы. Мешочек с кремневыми орудиями, уцелевший во время падения Аймика с вершины, теперь пришелся как нельзя кстати. Работать приходилось урывками, когда Дад уводил с собой Дангора, а у Мады находились дела не в жилище, а у входа в пещеру и она могла подать знак в случае опасности.

Пристроившись у старого пня, под корнями которого образовалась яма, послужившая схороном, Аймик скоблил и скоблил краем кремневой пластины самый прямой и массивный отросток, отъятый от целого рога. Руки, истосковавшиеся за эти годы по такой работе, наслаждались, ощущая, как мягко врезается кремень в тело будущего наконечника, как плавно скользит он вдоль, снимая тонкую стружку. Радовал даже тонкий, едва уловимый запах нагретой кости, который прежде Аймик вообще-то не любил. Работая, Аймик не уставал повторять все известные ему заклинания, хотя и понимал, что здесь они могут оказаться бессильными.

Он оглядел изделие своих рук со всех сторон, прищурившись, проверил прямизну, покачал на вытянутом пальце. Кажется, все как надо. Лучше ему не сделать. Остается прорезать вдоль краев пазы для кремневых вкладышей, отшлифовать поверхность куском замши, и... И новая задача: клей! С самими вкладышами дело обстоит просто: Аймик уже набрал целый мешочек подходящих чешуек на том месте, где Дад выделывает кремневые орудия (отбросы - не орудие, они наверняка не заговорены). Но для того, чтобы закрепить их в пазах, нужен клей. Одну его составляющую, сосновую смолу, собрать не трудно, а вот вторую, пчелиный воск... Тут следует подумать, как лучше устроить так, чтобы самому пойти за медом, не вызвав у Дада и тени подозрения.

Помог Дангор. Он заболел - не всерьез, так, покашливать начал, да горло покраснело слегка. Сильное лечение в таких случаях ни к чему, а вот простое - травное да медовое с наговорами - в самый раз. Вечером Мада, приготавливая из старых запасов медовицу, сокрушенно покачала головой:

- Зима скоро, а у нас мед на исходе. Как будем?

Дад был почему-то благодушнее, чем обычно. Проворчал:

- Ладно. Завтра Дангор пусть отлежится, а я за медом схожу. Этот (кивок в сторону Аймика) дымокур подержит, авось руки не отвалятся.

И тогда Аймик неожиданно подал голос:

- Я и сам могу добыть мед.

- Ты? - Дад посмотрел на зятя с насмешкой и неподдельным интересом. - Да когда же это ты к пчелам лазал?! Они же тебя на месте живьем сожрут.

(Это правда. Прежде за медом они ходили вдвоем, и Аймик всегда только прикрывал отход дымокуром, а мед добывал сам тесть. И это было правильно: колдуну легче отвадить жгучую смерть. Но сейчас, для своего оружия, предназначенного для такой цели, Аймик должен добыть воск своей рукой. Только своей.)

- Прежде, на севере, я похищал мед. И жив остался.

(Он лгал. Он лишь знал - или думал, что знает - травный состав, которым натираются медосборы. Армер сказал, а он запомнил... если, конечно, действительно запомнил; на деле-то проверять не приходилось ни разу.)

- Ну-ну! Похищал, значит? И жив остался?

(Надо же. Даже разговора удостоил...)

- У нас свои секреты. Но если досточтимый Дад хранит в своих припасах (он наклонился к уху тестя и прошептал названия трав, запретные для женского слуха)... и если он готов поделиться ими с зятем - я готов доказать на деле, что жгучая смерть меня минует.

Бесконечное мгновение Дад смотрел Аймику в лицо. Затем кивнул:

- Хорошо. Поделюсь. Докажи.

Раздевшись донага, Аймик натирался защитным составом. Сердце его бешено колотилось, хотя вроде бы все сделано правильно и слова заклинания сами срываются с губ. Сбивал тяжелый, насмешливый взгляд Дада, стоящего поодаль с дымокуром наготове. Смущало низкое неприветливое гудение... А что если он все же в чем-то ошибся и ошибка эта будет роковой? Он едва ли успеет добежать до озера. И дымокур не спасет... Но вот все приготовления закончены, теперь нужно спешить: даже если все им сделано верно, колдовство, отгоняющее пчел, продлится недолго. Глубоко вздохнув, как перед броском в воду, Аймик двинулся к медоносному дуплу, стараясь ступать скоро, но плавно, без рывков и резких движений.

...Состав был приготовлен правильно, и заклинания помогли: разгневанные пчелы гудели неистово, но нападать не смели. Руки, мгновенно сделавшиеся липкими, отламывали один сладкий кусок за другим и укладывали их в берестяной короб... Так, довольно. Остальное - пчелам нужно оставить, иначе они не переживут зиму... Ого! И действие колдовства кончается, пчелы гудят все ниже, все свирепее... Скорее под защиту дымокура.

Уже подбегая к Даду, держащему в руках глубокую деревянную миску, из которой валил густой смолистый дым, Аймик почувствовал, как его словно палкой по шее хватили. И еще раз. Спасительный дым заставил мстителей отступить, но похитителей еще долго преследовало ожесточенное гудение.

Два дня спустя Аймик в своем убежище вклеивал густым дымящимся варевом кремневые чешуйки в пазы наконечника. А еще через день закреплял его с помощью тонких кожаных ремней и того же клея на конце тщательно обструганного и отшлифованного древка. Последний из известных ему наговоров - и дротик готов.

Металку делать не стал: бросок рукой у него получался более метким.

Теперь следовало подумать, как и когда лучше всего пустить оружие в дело.

3

Мада сказала: ?Только не при сыне?. Конечно, она права: Дангор еще слишком мал, чтобы понять, кто такой его дед и почему отец должен его убить. Значит, нужно затаиться и выжидать. Дад не всегда уводит с собой Дангора, иногда он уходит один. Вот тогда-то...

Странное дело: после похода за медом Дад вновь переменил отношение к зятю: по крайней мере стал его замечать и разговаривать с ним. Почти так же, как в былые времена. Если бы Мада промолчала, если бы Аймик не знал то, что он знает теперь, - он был бы вполне доволен; он бы считал: все наладилось, все будет хорошо! Что там ?если бы?! Все зная, все понимая, Аймик порой ловил себя на том, что он... стыдится своих замыслов. Как же так? Старик снова такой добродушный, такой мирный... и знает так много, и с зятем готов поделиться своими знаниями. А он думает о дротике, ждущем под старым пнем своего часа. И знал ведь, прекрасно знал, что нежданное добродушие тестя - обман и притворство ради каких-то непонятных целей. Знал, а вот поди ты.

Два-три раза они снова ходили вместе на охоту. Конечно, с оружием тестя, не дающим промаха... с хозяйского позволения. Нет, Аймик и не пытался использовать эти копья, кажущиеся такими надежными, против самого Дада, хотя тот, словно нарочно, то и дело поворачивался к зятю спиной. Словно нашептывал: ?Ну ударь! Гляди, как хорошо войдет наконечник, - точно под левую лопатку!? Аймик, предупрежденный заранее, старательно отводил оружие в сторону. Он даже мысли старался запрятать как можно глубже, чтобы Дадово копье ненароком бы не почувствовало, чего он хочет в действительности.

Глухая осень. Промозглые, унылые дни, холодные беспросветные ночи. Листва уже не только облететь, но и в грязь успела превратиться; уже даже здесь снег принимался падать, а там, выше в горах, он уже давно выбелил склоны.

Дангор вновь приболел, на этот раз сильнее, чем прежде. Правда, по Даду было видно: его болезнь внука не очень-то беспокоит. Это не раздражало, напротив, успокаивало и мать и отца: оба прекрасно знали, что увести внука на Тропу Мертвых до Посвящения Дад никакой Хонке не позволит. Во всяком случае, сильного кол-дунского лечения он применять не стал, хотя Мада не выдержала, попросила. Ответил: ?Ни к чему это. Попусту духов тревожить - только беду накликать. Сами справимся?. К обычным средствам прибавил еще какие-то травы да трижды по ночам наговор нашептывал - вот и все.

На четвертый день Дангор был еще слаб и в испарине, но дело уже явно шло на поправку. К вечеру Дад осмотрел внука и удовлетворенно кивнул:

- Ну все. Завтра еще полежит, подремлет, а через день будет на ногах. А я сегодня в горы ухожу. На всю ночь. И так припозднился с вами.

Аймик понял: вот оно! Пришла пора; теперь - или никогда.

Уютно в жилище, прикрытом еще и каменными стенами пещеры. Там, снаружи, воет непогода, дождь хлещет без устали уже которую ночь подряд. А здесь хорошо, тепло... И особенно хорошо то, что их - трое. Дангор спит спокойно, он уже почти поправился... Эх, залечь бы сейчас с женой под одну шкуру, пока здесь нет Дада.

...Довольно. Нужно спешить: извлечь из схорона свой дротик да встать на след тестя. В кромешной тьме. И так это сделать, чтобы тот ничего не услышал, не заподозрил.

Аймик, уже собранный, уже готовый к походу, едва коснулся губами лба Дангора... (А все-таки жар еще чувствуется.) ...Крепко обнял жену и какое-то время стоял так, зарывшись лицом в ее густые волосы.

- Мне пора. Все будет хорошо; я вернусь за вами. Обещаю.

- Будь осторожен. Да хранит тебя Великий Тигролев, твой прародитель! И наши Первопредки.

4

Аймик развернул дротик, надежно укрытый от сырости тройным слоем кожи. Ветер и дождь неистовствовали; ночь была еще хуже, чем казалось там, дома, и его одежда уже отсырела и сделалась тяжелой и неудобной. Но непогода заглушит его шаги... если, конечно, тесть пошел своей обычной тропой. Если же почему-то сменил тропу - все пропало. В такую ночь нечего и думать взять его новый след. Ему, Аймику, такое не под силу.

Он уже давно выслеживал тестя, когда тот уводил с собой Дангора. Не до конца - только до входа в узкую расселину, надвое рассекшую гигантскую, вздымающуюся в самое небо отвесную скалу. Похоже, один из Устроителей Мира в незапамятные Изначальные Времена разделил ее надвое могучим ударом. Идти по этой расселине дальше означало почти наверняка себя выдать, и Аймик ограничивался тем, что раз за разом наблюдал с противоположного склона, как дед и внук скрываются в ее черноте. Зачем они уходят туда? Может быть, он и узнает об этом хоть что-нибудь, когда сам войдет в этот узкий лаз. Но это случится один-единственный раз. Аймик понимал: только единожды он сможет попытаться войти туда, чтобы покончить с черным колдуном. Назад выйдет кто-то один: он сам... или Дад.

Прижавшись вплотную к камню - тому самому, из-за которого он и прежде наблюдал за Дадом, - Аймик безуспешно вглядывался во тьму, порывами швыряющую ему в лицо резкие водяные брызги. Сама скала скорее угадывалась, чем действительно виднелась в этой слепой тьме; расщелина же... Аймик вздрогнул. Вопреки очевидности, ему вдруг стало казаться... да нет, он был уверен в том, что саму расщелину не угадывает, а видит. Да-да, точно, вон она, и даже... Аймик завороженно следил, как там, в черной расселине, клубится, свивается, опускается к земле и вновь устремляется вверх - дым? тени? - НЕЧТО. Непостижимое, от чего замирает сердце цепенеют руки и ноги, а все тело становится не своим - мягким, дрожащим...

Он перестал чувствовать дождь, не замечал даже того, что верхняя костяная застежка разошлась, а может, и вовсе потерялась, что кожаные ремешки, стягивающие края капюшона под подбородком, развязались и вода тонкими струйками стекает прямо за пазуху... Аймик пытался найти в себе силы для того чтобы встать, осторожно спуститься вниз, пересечь поток, струящийся по дну ущелья и... И войти ТУДА, для того чтобы совершить задуманное. Прижимался лбом к холодной, сырой поверхности скалы (кажется, по щеке не только дождь, но и кровь течет); шептал все известные заклинания...

Сквозь вой ветра и надсадный шум дождя послышался (или почудился?) резкий гортанный крик. И, словно ему в ответ, в шум ненастья вплелись голоса. Злобные, угрожающие и в то же время какие-то хнычущие. Вороний крик еще раз разорвал ночную тьму.

Аймик рванул ворот рубахи так, что отлетела и вторая застежка. Левой рукой стиснул единственный сохранившийся оберег. Тот самый - из кости и шерсти побежденного им единорога.

Великие духи-покровители! Если только вы есть...

С трудом, опираясь на дротик, он встал. Выпрямился. И, ощупывая тропу древком, готовый к тому, что в любой миг может поскользнуться или подвернуться нога, выскользнуть из-под стопы предательский камень, стал медленно спускаться вниз.

5

Странно. Дождь и ветер стихли, как только Аймик очутился внизу. Даже тучи раздвинулись, и Небесная Охотница внезапно залила своим светом водный поток, шумящий по дну ущелья, и расколотую надвое скалу, мрачно поджидающую незваного гостя. Аймик остановился у края потока, соображая, где и как лучше его перейти? (Подумать только. Прежде здесь протекал всего лишь ручеек.) Но глаза его невольно обращались к скале. Свет падал прямо на нее, и в этом неверном сиянии неровности поверхности превращались в какие-то рожи, не человеческие и не звериные, не застывшие - живые: казалось, они хихикали, подмигивали, высовывали языки... Может быть, то была лишь игра теней от туч, несущихся по небу?

В черную расщелину взгляд Небесной Охотницы не проник. Там была полная тьма, замкнутая на себя, отталкивающая все окружающее... Теперь Аймик не замечал в этой непроглядной тьме никакого движения... Может быть, ему только мерещилось?

Нужно идти. Как бы то ни было, нужно идти прямо к этим глумящимся харям. И дальше.

С трудом оторвавшись от скалы, Аймик стал внимательно рассматривать поверхность воды, клокочущей в лунном свете. Кто знает, какова теперь ее глубина? В любом случае, на ногах, пожалуй, не удержаться... Ага! Большие камни, омываемые потоком, а между ними еще и палки какие-то торчат, словно специально переправа наведена. Может, так оно и есть, Даду же нужно и в ненастье переправляться туда. Если он, конечно, по воздуху перелететь не может.

Переправа далась нелегко. Если бы не свет Небесной Охотницы, Аймика наверняка бы снесло с камней и поволокло вниз по течению, и еще вопрос, смог ли бы он выбраться на берег. Впрочем, это еще вопрос, смог бы он в темноте вообще найти переправу...

Мокрый и усталый, Аймик стоял у подножья скалы, уходящей в самое небо. Здесь, вблизи, никаких кривляющихся рож не видно, но все равно: по освещенной поверхности камня будто волны какие-то пробегают... Дернувшись, словно в судороге, он отвел глаза. Сейчас не до этого.

Черная расщелина. Оказывается, она не такая узкая, как казалась с той стороны ущелья. Но даже здесь, вблизи, она поражала своей непроглядностью: окутывающий ее мрак сгустился до осязаемого, не пропуская внутрь ни единого луча.

Для Небесной Охотницы вход туда закрыт. Что ж, посмотрим, закрыт ли он и для земного охотника.

Сжав дротик обеими руками, шепча про себя замирающие на губах заклятия, Аймик ступил в густую тьму.

Вначале тропу приходилось ощупывать ногой, да еще заботиться о том, чтобы не нашуметь, и Аймик еле-еле продвигался вперед. Ему все время казалось, что тьма здесь действительно уплотнилась настолько, что она буквально облегает его лицо, руки, колени, почти неощутимо подается, пропуская вперед, чтобы вновь сомкнуться за его спиной. Но через некоторое время...

(Время здесь тоже изменилось: стало таким же вязким, как и окружающая тьма.)

...Он понял, что начинает... видеть тропу. Правда, как-то совсем по-другому... Не так, как снаружи.

(Вспомнилось: их мрачная свадьба у черного камня...)

А еще через какое-то время... (Какое?)

...понял, что он здесь не один. И не тьма его окружает, а Те, кто гнездятся во Тьме. Неслышные. Невидимые. И тем не менее всем своим существом он ощущал их присутствие.

(Они ли породили этот вязкий мрак или сами - его порождение?) Шаг. Еще шаг...

(Сколько может продолжаться этот бесконечный путь; ведь ночь уже давным-давно должна кончиться. Или нет?) Впереди... Неужели свет?

Да, это был свет... если только ЭТО пламя может излучать свет. Аймик уже видел такое однажды... там, у черного камня. Но сейчас...

Не факелы - целый сноп черного огня вздымался ввысь из чашеобразного углубления, выдолбленного в каменной площадке, перед большой глыбой камня. Такого же, как тот, перед которым они с Мадой стояли на коленях, только больше, гораздо больше. Его поверхность, гладкая, даже заполированная, казалась прозрачной, а из глубины ее выступал кровавый многоугольный знак, пульсирующий в такт тяжелым, неумолимым словам...

- ГХАШ! ГХАШ! ГХАШ! Кхухту гхаш! Кхухту хомдем рльех!..

Дад, от плеч до ног закутанный в какую-то необъятную шкуру, стоял спиной к Аймику и, воздев руки к пульсирующему знаку, творил заклинания.

Непонятные, они врезались в уши, как острый кремень. Тоска, неизбывная, безнадежная, мучительная, терзала его душу. Аймик чувствовал себя так, словно кто-то безжалостный скручивает, выжимает его сердце, по капле выдавливает жизнь и всякую надежду. Страх, гнездившийся в нем и прежде, еще на той стороне ущелья, но зажатый, подавленный, теперь понемногу расправлял крылья...

...А из неведомых глубин его души все отчетливее и отчетливее вздымался голос. Знакомый. Ненавистный:

?Ну что? Убил? Червяк! Хоть теперь-то ты понял, кто ты перед НИМ? Ничтожество! Слизняк! Пади ниц и моли о прощении!..?

- ХОРРОГ! ХОРРОГ! ХОРРОГ! Кхуту хоррог! Аз-загодд!..

Тоска усиливалась, страх подавлял сознание и волю, становился неуправляемым, перерастал в ужас. Слова заклинаний обрушивались подобно громовым ударам. Невидимых скопилось столько, что было трудно дышать. И они, и языки черного пламени, и пульсирующий знак возвещали о приближении Того, от которого не было ни спасения, ни защиты...

?Говорю тебе: сломай свою дурацкую папку и ПАДИ НИЦ!?

Подкашиваются ноги. Пальцы, сжимающие копье, дрожат, с ними не совладать. И тут...

Прервав заклинания и готовясь к новому действу, Дад отступил в сторону, нашаривая что-то в глубинах своего странного одеяния. И Аймик увидел, что у самого основания каменной глыбы, на плоском светлом в черных подтеках камне лежит скрученная ремнями маленькая косуля. Детеныш. Девочка. И в ее совсем человеческих глазах - нестерпимый ужас и напрасная мольба...

(Косуля?! Да это же... Мада? НЕТ, АТА!)

...а Дад уже держит в руке каменный клинок, длинный и почти прозрачный...

- НЕТ! СДОХНИ, ЖАБЬЕ ДЕРЬМО! Он метнул дротик.

Аймик знал, что бросок его точен и силен, что оснащенный кремневыми вкладышами наконечник должен насквозь пробить тело колдуна, каким бы прочным ни было его странное одеяние, должен пройти сквозь его сердце и, окровавленным, выйти из груди на добрую треть своей длины. Он, охотник, знал, что все должно быть именно так. Но...

Пролетев половину пути, дротик вдруг застыл в воздухе, а Дад... даже не обернувшись, продолжал делать свое дело.

От жертвенника послышался предсмертный, совсем человеческий крик...

Аймик бросился вперед, чтобы перехватить застывшее в воздухе оружие и не броском - руками вонзить его в сердце врага...

Он почувствовал, что не может сделать и шагу. Ноги... в них словно впились бесчисленные ледяные пальцы, цепкие, неодолимые... А его дротик...

Аймик увидел, как лопаются ремешки, закрепляющие наконечник в древке, размягчается и капает наземь клей, а само древко вдруг треснуло вдоль - и наконечник вываливается и разбивается о скальный пол, и следом за ним падает бесполезная, расщепленная надвое палка.

Только теперь Дад повернулся, медленно, словно нехотя.

Склонив голову набок, чуть прищурившись, он разглядывал своего зятя так, словно видел его в первый раз. Губы его растягивала ехидная усмешка, тонкая бородка чуть вздрагивала. Было видно: он не просто рад - счастлив.

- Ну вот ты и пришел! Долгонько собирался; я, признаться, думать начал: а вдруг ты поумнел... Северный Посланец? Да где уж там.

Его глаза внезапно полыхнули огнем. Черным огнем. Усмешка исчезла.

- Дурак! Пень безмозглый! Да я с самого начала знал о том, что вы замышляли. И как ты мастерил свою дурацкую игрушку. И как меня выслеживал... Ну что, понял хоть теперь, КОМУ я служу?

Он медленно воздел обе руки и заговорил нараспев, вдохновенно:

- Они порождены Великой Тьмой, Началом начал, Сущностью сущего. Они - истинные Властители, истинные Хозяева Мира. Других нет! Нет! Слышишь? НЕТ!!! ЕСТЬ ТОЛЬКО ОНИ, МОИ ХОЗЯЕВА!

Яростная судорога исказила его лицо. Казалось, Черный Колдун в экстазе прорычал эти слова не Аймику. Кому-то другому. Затем впился взглядом в Аймика:

- Ваши колдуны говорили тебе, что ты - Избранный Могучими! Северный Посланец! А кто эти Могучие? И для чего ты им понадобился?

(Мучительно сжалось сердце. Сейчас он услышит то, что подозревал и сам.)

- Да! Да! Это они, Властители, Хозяева Мира, порожденные Великой Тьмой, вели тебя сюда и от бед оберегали! ОНИ! Других НЕТ! Все остальное - пустая болтовня ваших колдунов, годная лишь на то, чтобы вас, ничтожных людишек, дурачить. А для чего - я тебе уже говорил. Чтобы моя дочь родила от тебя сына! (Каждое слово - как удар копья! И нет защиты!) - Ваши колдуны! Самые умные из них, самые сильные из них служат моим Хозяевам, а вас дурачат! Только всем им далеко до меня, Дада! Кто из ваших колдунов сравнится со мной в могуществе? Никто! Кто из вас, людишек, устоит против меня? Никто! А ведь Властители поделились со мной лишь ничтожной частью своей силы! Но мой внук - моя кровь, изначально Им посвященная! И Они дадут ему такую силу, о которой я и мечтать не смею! И он, мой внук, изменит ваш Мир! Слышишь? Изменит Мир так, как угодно Великой Тьме и... - Голос Дада внезапно понизился до хриплого шепота. - ...и ее

Воплощению, перед которым вся сипа Властителей - ничто! Помолчав, добавил:

- Это будет еще не скоро. Через годы. Но это будет. И когда настанет срок, ты, глупец, тоже послужишь Великой Тьме. По-своему... Но что мне теперь делать с тобой, до срока?

Он сокрушенно покачал головой, словно и впрямь раздумывал над участью Аймика и сочувствовал ей.

- Был бы ты, зятек, поумнее, прожил бы эти годы с женой да с сыном. А так - уж не взыщи! - друзья мои о тебе позаботятся. У себя подержат; там, на западе. До тех пор, пока ты мне здесь не понадобишься. Завтра поутру они за тобой придут... - Дад вновь принял добродушно-насмешливый вид. - Да, Северный Посланец, ты глуп. Впрочем, утешься. Твоя жена и вовсе дурой оказалась. А ведь я ее предупреждал.

Аймик рванулся изо всех сил. Напрасно. Окружающая его тьма действительно сделалась осязаемо плотной, препятствующей малейшему движению. Он смог лишь прохрипеть:

- Не смей, слышишь! Не тронь Маду. Со мной что хочешь делай, но ее оставь в покое! - Аймик выхаркивал эти слова, чувствуя, что задыхается. Казалось, тьма не только сковала его тело, она набивалась в ноздри, в уши, в горло...

- Ну-ну, не волнуйся, зятек, не волнуйся. Мада дождется тебя, обязательно. Вы еще с ней встретитесь, я тебе это твердо обещаю. Такая верная жена, такой заботливый муж, - разве можно вас разлучать? Вы еще вместе возляжете... Вот сюда! Его рука показала на окровавленный камень. Аймик потерял сознание.

6

Он пришел в себя, когда было уже совсем светло. Приподнявшись на локте, подивился, что не связан. Место вроде бы совсем незнакомое. Какое-то озеро.

Нестерпимо болела голова. Подташнивало. Умыться бы...

Подняться на ноги удалось, только не сразу. Не глядя по сторонам, Аймик поковылял к озеру. Вода! Единственное, что манило его сейчас.

Забрел по колени, даже не разувшись. Наклонился к чистой, чуть тронутой рябью поверхности, и... замер, дожидаясь, когда кончится рябь и поверхность снова станет идеально гладкой.

(Неужели вот этот седой мужчина с запавшими глазами и ввалившимися щеками - он, Аймик?!)

Трудно поверить тому, что очевидно для других. Особенно если годами не видишь своего лица.

Умывшись, он почувствовал себя намного лучше и даже был готов считать все происшедшее сном или бредом. А почему бы и нет? Очнулся-то он совсем не в той проклятой расщелине, а невесть где. Свободный, - ни пут, ни охраны. Так, может, и впрямь сам забрел в помрачении ума невесть куда, где и насмотрелся ночных кошмаров? Но повернувшись к берегу, понял: нет, не бред и не сон. Его уже поджидал Дад. Не один. Несколько поодаль стояло пятеро взрослых мужчин-охотников.

Глава 16

ПЛЕННИК

1

Вот уже четвертое лето Аймик пребывал в плену у лошадников, - так звал он про себя тех, кто уводил его все дальше и дальше на запад от Стены Мира. Из разговоров он знал, что лошадники в действительности принадлежат разным Родам: кроме детей какой-то Кобылы - Аймик так и не понял, бурой или пегой, - здесь были и дети Сайги, и дети Бизона, и, кажется, дети Сохатого. Но различать их он так и не научился, несмотря на прошедшие годы. Дело в том, что от него, пленника, скрывали все. Даже язык.

С языком, правда, дело обошлось совсем не так, как, похоже, хотелось Даду. За время своих странствий Ай-мику приходилось говорить на разных языках, и теперь, прислушиваясь (и присматриваясь) к чужой речи, он, конечно же, начал ее понимать, несмотря на то, что здесь ему никто не пытался помочь. Судя по всему, на разговоры с пленником было наложено табу. Что ж, нет худа без добра. Аймик, в свою очередь, тщательно скрывал от окружающих свои знания. Не обращая внимания на безъязыкого, лошадники и не догадывались, что тот понимает в их разговорах если и не все, то очень многое.

Была еще одна причина, почему Аймик довольно быстро стал понимать речь, звучащую здесь, в совершенно незнакомых краях. Она оказалась похожей на язык тех, кто оказался столь гостеприимен к чужаку, идущему невесть куда... На кого он невольно накликал беду: горную нелюдь. Впрочем, ничего удивительного в этом не было: там, в той злополучной пещере, зимовали два Рода: дети Сайги и дети Бизона. Стало быть, люди, разделенные Стеной Мира, - родные братья и сестры! Порой Аймик жалел о том, что не может рассказать своим хозяевам о родственниках, преодолевших Стену и живущих теперь далеко на востоке. Порой радовался: ведь тогда пришлось бы поведать и о том, какое горе принес он им.

Лошадники... Это сейчас он их так зовет - даже тех, самых первых... А тогда Аймик был слишком измучен и опустошен, чтобы давать какое бы то ни было имя врагам, уводившим его на запад от тех мест, где обитал Дад... Невольно вспоминалось слышанное от многих и многих в годы, когда он искал тропу к Могучим: ?Стена Мира - она в самое Небо упирается! Там и обитают Могучие! А за ней - место, где живут духи и предки. И мы туда уйдем. По Тропе Мертвых...? Наверное, уходящий по этой тропе испытывает то же, что испытывал он, невесть куда бредущий среди хмуро молчащих чужаков.

Недаром первый день плена запомнился во всех подробностях.

...Те пятеро, кому Дад передал своего зятя, казались живыми людьми. Но были ли они живыми на самом деле? Ведь недаром Черный Колдун называл их своими друзьями. Быть может, они и не люди вовсе? Или люди, но давным-давно умершие?.. И не спросить, и не поговорить, - Аймик быстро понял, что его стража получила на этот счет самый строгий наказ. И, повинуясь жестам, он старался прежде всего уяснить: остаются ли они в Среднем Мире, Мире Живых, или его уводят Туда, в Мир Мертвых, в Край Сновидений?

Пока ничто не указывало на иномирие. На коротком привале все съели по горсти сухого мяса и запили водой из родника. Вода как вода, мясо как мясо. К ночи стражники развели костер, добыли двух зайцев, разделали, жарили на вертепе, - все, как обычные люди. И спать легли по-людски. Аймика устроили в середину - чтобы не сбежал, конечно. Что ж, так теплее, только он все равно долго уснуть не мог: думал невеселые думы...

Лежа на спине, стиснутый с двух сторон своими охранниками, он вглядывался в клочок неба, проглядывающий между вершинами елей, - черный, затянутый тучами, - и чувствовал странное безразличие и к тому, что случилось, и к своей грядущей судьбе. Он потерпел поражение. Во всем. Выл обманут с самого начала, попытался схватиться с Теми, кому служит Дад, и потерпел поражение. Иначе и быть не могло...

?...Истинные Властители, истинные Хозяева Мира. Других нет... Все остальное - пустая болтовня ваших колдунов, годная лишь на то, чтобы вас, ничтожных людишек дурачить...?

Теперь они оба обречены - и он, и Мада. И сын обречен... служить Тем. Что ж, если Те всесильны, может, оно и лучше... Дангор станет сильнее своего деда... Интересно, какое имя дадут ему Властители?..

То ли сон наплывал, то ли давние воспоминания. Армер подкидывает в огонь охапку хвороста; искры, как мошкара, взмывают вверх. К звездам. К Первобратьям, одолевшим Того, кто пришел из Изначальной Тьмы. Ата плечом касается его плеча, и сердце замирает в истоме...

...Тот, что справа, пробормотал что-то во сне, переворачиваясь на другой бок. Аймик слышит, как затрещал костер, и, скосив глаза, видит, что часовой подкармливает пламя и летят искры в сырую промозглую ночь. Туда, где в разрыве туч открылась двойная звезда. Та самая?..

?...А ведь я бы мог остаться, - так говорил Армер. Остаться, и не знать того, что я знаю теперь?. Но почему-то грустное сожаление было легким, мимолетным. Мысли вернулись к настоящему. Не к Даду, не к его Хозяевам. К тем, в чьих руках он очутился.

...Нет, они не мертвецы и не духи. Люди. По всему видно: живые люди... Или Мир Мертвых в точности таков же, как и Мир Живых? Но тогда не все ли равно? Ему предстоит умереть злой смертью? Да, но не сейчас... неизвестно когда. И до срока ему предстоит жить с этими людьми. Эти люди... Дад говорил: ?Друзья мои о тебе позаботятся!? Дад напоследок стращал: ?Не знаю, будет ли тебе по вкусу твоя оставшаяся жизнь?? А действительно ли те, в чьих руках он очутился, - его друзья? Аймик вспомнил, как стояли они, опираясь на копья, поодаль, сбившись в кучу. Как угрюмо слушали напутствия Дада (Аймик не знал, о чем шла речь: язык незнаком)... Нет! Они боялись Дада, они увели Аймика с собой по его приказу. Но друзьями его они не являются; уж это точно. И, пожалуй, беспрекословными исполнителями его воли - тоже. Во всяком случае, обходятся со своим пленником совсем не так, как с врагом...

Аймик чувствовал, как на смену тупому безразличию приходит не отчаяние - усталость. И еще - невесть откуда возникшая надежда. Слабая тень надежды...

Так прошел первый день его плена. Потом были другие дни, неразличимые, затянутые пологом унылого осеннего дождя. И была пещера, в которой он коротал зиму вместе с другими. Сколько их было? Кто они? Аймик не помнил. Мужские, женские лица - все расплывалось в однообразном, подрагивающем мареве; голоса, смех, слезы - все сливалось в надоедливый гул. Лучик надежды, согревший его в первую ночь плена, погас и не возвращался. Первая зима прошла в тупом, безнадежном отчаянии.

Его не обижали и куском не обделяли. Правда, заговорить с ним никто даже не пытался, и делать ничего не позволяли, даже хвороста принести, а не то чтобы пластину сколоть или простой берестяной короб смастерить. Об охоте и говорить нечего. Правда, тогда казалось: оно и к лучшему. День за днем проводил Аймик в своем углу; если не спал и не ел, то сидел обхватив колени, уставившись в одну точку. Мыслей не было. Он чувствовал себя воистину мертвым.

Выходить наружу, прогуливаться не возбранялось - под присмотром двух-трех мужчин. Но если бы даже никого не было, Аймик все равно не сделал бы и попытки к бегству. (Куда? И зачем?) Зажмурившись от непривычного света, ковылял по скрипящему снегу, цепляясь за кусты, спускался в ложбинку, справлял нужду под бдительным присмотром стражи и, не задерживаясь, возвращался в свой теплый, привычно вонючий угол.

Аймик не заметил даже прихода весны. И лишь когда зазеленела трава, и прогрелась земля, и днем стал досаждать кусачий гнус, а ночью - комары, он почувствовал, что понемногу начинает оживать. Да и то потому, очевидно, что его выгнали из привычного угла. И заставили куда-то идти.

День за днем шел Аймик в сопровождении трех вооруженных охотников и понемногу приходил в себя. В начале пути они почти не встречали людей и ночевали, как правило, вчетвером; реже - вместе с охотниками, чьи тропы случайно скрещивались с их тропой, а два раза на стойбищах: в гроте, образовавшемся в грязно-серой, мягкой, хотя и каменистой породе, и в лагере, состоящем из нескольких полукругом расположенных жилищ, очень похожих на те, что строили дети Волка и степняки. Аймиковы сторожа, почти не разговаривавшие в пути, отводили душу на этих стойбищах, во время общих трапез. Должно быть, здесь у них было много друзей и знакомых. Аймика с этих трапез не гнали, но и гостевого места не предлагали. Сунет кто-нибудь кусок жареной оленины, другой передаст миску с водой, а то и с хмелюгой, - и все. Впрочем, если дать понять, что еще хочешь, - не откажут. Аймик старался пристроиться за спинами, в тени, - и невольно всматривался и вслушивался в происходящее. Тогда-то и заметил он впервые, что язык-то... не совсем незнакомый. Отдельные слова, даже связки слов, кажутся знакомыми, хотя и искаженными. Помнится, когда это понял - стал вслушиваться, пытаясь от нечего делать то ли понять, то ли угадать, о чем так оживленно говорят эти люди, собравшиеся вокруг общего костра. Впрочем, тогда это быстро надоело. Зевнул, и свернулся лисенком за спинами пирующих, и сладко заснул.

Сны в первый год плена стали единственной его отрадой. В них он неизменно возвращался в стойбище детей Волка, к Армеру и Ате. И к песнопениям о Первобратьях. Только слушал уже их не Нагу-подросток, а Аймик, побывавший в Дадовой расселине, у жертвенного камня.

И к восторженному трепету мальчика Нагу примешивалась горечь. Ибо он, Аймик, теперь узнал: Все - ложь!

?....пустая болтовня ваших колдунов, годная лишь на то, чтобы вас, ничтожных людишек дурачить?.

И все же Аймик радовался тому, что возвращается к Армеру и Ате: даже если все, что было, - обман, лучшего все равно нет и не будет. А странные сны не приходили вовсе.

Долгий путь, наступившее лето делали свое дело: Аймик понемногу оживал. Глаза его невольно отмечали перемены. Горы уже давно остались позади, всхолмия становились все более пологими, превращаясь в равнину. Не такую, как там, на юге, у степняков, и деревьев здесь было, пожалуй, побольше, чем на его северной родине. И люди стали встречаться чаще. Аймик заметил, что при встречах поведение собеседников изменилось: стало более церемонным, - и догадался, что для тех, кто его вел, начались чужие, хотя, вероятно, дружественные края. ?Похоже, конец пути недалек?, - подумал он. Так оно и оказалось. И тут его подстерегало самое настоящее потрясение.

2

Попрощавшись с очередными охотниками, долго объяснявшими и словами и жестами направление, пленник и его сопровождающие спустились в речную долину, блещущую в лучах утреннего солнца. Конвоиры о чем-то совещались, всматриваясь из-под ладоней в ослепительную даль. Невольно приглядываясь к окрестностям вместе с ними, Аймик не замечал ничего особенного. Синий лес далеко на том берегу; у реки песчаная отмель. Поодаль стада... Олени? А здесь... Берег пологий, дальше обрывист. Местность в общем ровная, с перелесками, хотя в двух местах явно угадываются овраги... Вдали, на фоне темных деревьев, заметны дымки; очевидно, туда они сейчас и направятся... Тоже стадо, но не олени... Лошади... Надо же, как близко к тем дымкам...

Он еще больше удивился, когда понял, что несколько животных отделились от стада и, поднимая пыль, скачут... прямо на них! Вот те на! Что же это за лошади такие в здешних краях? Чем быстрее они приближались, тем больше Аймик отказывался верить собственным глазам... Лошади?!! Да это же... ЭТО ЖЕ ЛЮДИ-ЛОШАДИ!

В голове была полная сумятица; он одновременно думал и о том, что все же попал в Край Сновидений, к предкам, и о том, что как же так, не может быть, разве мертвые едят и справляют нужду?.. И вместе с тем билась безумная, угасающая с каждым мигом надежда, что это так... только кажется, а сейчас он поймет, что видит обыкновенных лошадей...

И когда сомневаться уже было невозможно, когда стали различимы их бородатые, дикоглазые лица, а слух пронзило лошадиное ржание, Аймик закричал сам и упал ничком наземь, изо всех сил зажмурив глаза, судорожно обхватив голову руками. (Только не видеть. И не слышать.) Но он слышал. Хохот. Оглушительный, пробивающийся сквозь ладони. Приведшие его в это страшное место смеются по-человечески, а те... они и ржут, как лошади.

Аймик чувствовал, как кто-то бесцеремонно трясет его за плечи; потом, невзирая на сопротивление, его поставили на ноги, отвели от лица руки... Он раскрыл глаза, потому что понял: сопротивляться бесполезно, все равно заставят. Он был готов ко всему, к любым превращениям. Мертвецы, духи и предки его до сих пор просто дурачили, и вот теперь...

...Ничего! Обычные человеческие лица; его спутники и новые, незнакомые; все шестеро помирают от смеха. А за ними... обычные конские морды, хотя и опутанные какими-то веревками...

Прошло время, прежде чем Аймик начал догадываться... прежде чем вспомнил: странные волки! Там, у детей Сизой Горлицы, были странные волки, живущие вместе с людьми, слушающиеся людей, защищающие людей. Так! А здесь... Ст