Автор :
Жанр : фэнтази

Питер Бигль.

Рассказы

Лила, оборотень

Милости просим, леди Смерть!

Лила, оборотень

Перевод с английского Сергея Ильина

Лила Браун прожила с Фарреллом три недели, прежде чем он уяснил, что имеет дело с оборотнем. Они познакомились на вечеринке, через несколько ночей после полнолуния, а к той поре, как луна приобрела форму лимона, Лила перевезла свой чемодан, гитару и записи Эвана Мак-Колла на два квартала к северу и на четыре к западу - в квартиру Фаррелла на Девяносто восьмой улице. Фарреллу почему-то везло на таких девушек.

Однажды вечером, Фаррелл вернулся с работы в книжном магазине и не застал Лилы дома. На столе, под банкой с консервированным тунцом лежала записка. В ней говорилось, что Лила уехала в Бронкс, чтобы пообедать у матери, и скорее всего проведет там ночь. В холодильнике салат из капусты с морковкой, его лучше бы съесть, пока не скис.

Фаррелл съел тунца, а салат отдал Грюнвальду. Так звали молодого русского волкодава, окрасом напоминавшего кислое молоко. Похож он был больше всего на козла, а из внешнего мира в целом его интересовала одна только обувь. Фаррелл приютил его по просьбе знакомой девушки, уехавшей на лето в Европу. Каждую неделю она присылала Грюнвальду магнитофонную ленту с записью своего голоса.

Вечером Фаррелл пошел с другом в кино, потом выпил в Вест-Энде пива, а после этого отправился домой, шагая в одиночестве под красной с желтым полной луной. Дома он разогрел утренний кофе, прослушал от начала и до конца пластинку, прочитал в семидневной давности воскресном номере "Таймс" раздел "Обзор новостей недели", и наконец вывел Грюнвальда на крышу дома, где тот проводил каждую ночь. Пес, привыкший спать в одной постели с хозяйкой, никак не мог с смириться с такой ночевкой.

Дорогой он ныл, скреб лапами пол и рвался, но Фаррелл все равно выпихнул его на крышу и, оставив среди смутных дымоходов и вентиляционных труб, захлопнул дверь. Затем спустился вниз и лег спать.

Спал он на редкость плохо. Дважды его будил лай Грюнвальда и было еще что-то, отчего он, с заложенным носом, мучимый жаждой и одиночеством, едва не выскочил из постели, и ночь моталась в его глазах, словно занавес, скрывший разбегающихся со сцены персонажей сна. Грюнвальд, похоже, исчерпал свою программу - возможно, тишина-то и пробудила Фаррелла. Так или иначе, толком заснуть он больше не смог.

Он лежал на спине, глядя как стул, на который он набросил одежду, вновь становится стулом, когда через распахнутое окно в спальню прыгнул волк. Он легко приземлился в середине комнаты и несколько секунд простоял, прерывисто дыша, прижав к голове уши. Язык и зубы его были в крови, грудь тоже.

Фаррелл, подлинный дар которого состоял в способности всеприятия, особенно сильной поутру, мирно принял и то обстоятельство, что в его спальне находится волк. Он лежал, не двигаясь, и только закрыл глаза, когда страшная, черногубая морда повернулась к нему. Фаррелл когда-то работал в зоопарке и потому опознал в волке представителя одного из центрально- европейских подвидов: этот зверь был помельче лесного северного волка, полегче в кости, на плечах его отсутствовала густая, похожая на рыжеватую гриву шерсть, а щипец и уши были немного острее. Собственная обстоятельность всегда, даже в самые дурные минуты, доставляла Фарреллу удовольствие.

Притупившиеся когти клацнули по линолеуму, затем неслышно переступили на коврик у кровати. Какая-то теплая и тягучая влага плюхнулась Фарреллу на плечо, но он так и не шелохнулся. Дикий волчий запах окатил его, и тут он, наконец, испугался - сочетание этого запаха с репродукциями Миро на стенах спальни доконало бы всякого. Следом он ощутил на веках солнечный свет и услышал, как волк застонал, негромко и низко. Звук не повторился, но дыхание на лице Фаррелла стало внезапно приятным, чуть отдающим табачным дымком - головокружительно знакомым после того, другого, дыханием. Он открыл глаза и увидел Лилу. Голая, она сидела на краешке кровати и улыбалась, волосы спадали на плечи.

- Привет, малыш, - сказала она. - Подвинься. Я вернулась.

Главным даром Фаррелла была способность к всеприятию. Он с готовностью поверил бы в то, что волк ему приснился; поверил бы рассказу Лилы о тушеных цыплятах, ожесточенных спорах и бессонной ночи на Тремон-авеню; он даже забыл бы, что начав ласкаться к нему, она укусила его в плечо - так сильно, что когда Фаррелл, наконец, поднялся и начал готовить завтрак, он обнаружил на плече запекшуюся кровь, вполне вероятно, свою собственную. Однако был еще Грюнвальд - Фаррелл поднялся за ним на крышу, когда закипел кофейник. Он нашел пса распростертым в рощице телевизионных антенн, больше, чем обычно, похожим на козла, но только с разорванным горлом. Видеть животных с разорванным горлом Фарреллу до сей поры не приходилось.

Кофейник еще похмыкивал, когда Фаррелл возвратился в квартиру, почему-то показавшуюся ему сильно состарившейся. Можно принять мир, наполненный либо оборотнями, либо производимыми фирмой "Пирекс" кофейниками на девять чашек, но, конечно, не теми и другими сразу. Глядя Лиле в лицо, он сказал ей о собаке. Девушкой она была малорослой, не очень красивой, но с хорошими глазами, прелестным ртом и странной, печальной грацией, которая, собственно, и привлекла внимание Фаррелла на той вечеринке. Когда он описал ей, как выглядит Грюнвальд, она содрогнулась всем телом, впрочем, всего только раз.

- Уф! - сказала она и приоткрыла рот, показав аккуратные белые зубы. - Какой ужас, малыш. Бедный Грюнвальд. Бедная Барбара.

Барбарой звали владелицу Грюнвальда.

- Угу, - откликнулся Фаррелл. - Бедная Барбара, сидит сейчас в Сен-Тропезе и записывает очередную пленку.

Он никак не мог оторвать глаз от лица Лилы.

- Дикие собаки, - сказала она. - То есть не совсем, конечно, дикие, хозяева у них есть. Ты, наверное, не раз слышал о том, как они сбиваются в стаи и носятся по улицам, нападая на детей и домашних животных. А потом разбредаются по домам, чтобы получить свою порцию какой-нибудь "Собачьей Радости". Самое страшное, что они, скорее всего, живут где-то совсем рядом. В этом квартале, похоже, у каждого есть собака. Господи, страх какой. Бедный Грюнвальд.

- Он не искусан, - сказал Фаррелл. - Его убили, скорее всего, удовольствия ради. И ради крови. Я не слышал, чтобы собаки убивали кого-нибудь, желая напиться крови. А в Грюнвальде ее совсем не осталось.

Между губ Лилы просунулся кончик языка, неосознанно, как у ласкаемой кошки. В качестве улики это не прошло бы даже в Салеме прежних времен, но Фаррелл именно тут все до конца и понял, независимо от собственной лености и склонности к логическим умозаключениям, - понял и начал намазывать маслом тост для Лилы. Против оборотней он ничего не имел, а вот Грюнвальд ему никогда не нравился.

Он рассказал о Лиле своему другу, Бену Кэссою, когда они во время обеденного перерыва встретились в кафе-автомате. Из-за окружающего лязга и гомона Фарреллу пришлось кричать, но люди, сидевшие по сторонам от него на расстоянии в шесть дюймов, даже не подняли глаз. Нью-йоркцы никогда не подслушивают чужих разговоров. Они слышат лишь то, чего не услышать уже невозможно.

Бен сказал:

- Я же тебя предупреждал насчет девиц из Бронкса. Поживи-ка лучше несколько дней у меня.

Фаррелл покачал головой.

- Нет, это глупо. Я к тому, что Лила все равно остается Лилой. Если бы ей хотелось загрызть меня, она вполне могла сделать это нынче ночью. Кроме того, теперь целый месяц все будет спокойно. Для таких дел требуется полнолуние.

Друг во все глаза смотрел на него.

- И что? Причем тут все это? Ты собираешься пойти домой и делать вид, будто ничего не случилось?

- Нет, конечно я не стану прикидываться, будто ничего не случилось, - запинаясь, сказал Фаррелл. - Вся штука в том, что это не более чем Лила, а не Лон Чэйни или еще кто. Вот посмотри, три вечера в неделю она проводит у своего аналитика, один уходит на урок гитары, один на занятия по гончарному делу, и примерно два раза в неделю она готовит эти ее баклажаны. По пятницам она гостит у матери, ну и на одну ночь в месяц обращается в волчицу. Ты понимаешь, о чем я? Чтобы она ни делала, она все равно остается Лилой, и я просто не способен испытывать по этому поводу какое-то ужасное потрясение. Ну, может быть, небольшое, потому что все-таки какого черта? Нет, не знаю. Во всяком случае, спешить особенно некуда. Я конечно поговорю с ней обо всем, когда представится случай. А так все в порядке.

- Черт побери, - сказал Бен. - Теперь ты понимаешь, почему никто больше не питает уважения к либералам? Фаррелл, я же тебя знаю. Ты просто-напросто боишься обидеть ее.

- Ну, в общем, и это тоже, - согласился немного смущенный Фаррелл. - Не люблю я выяснять отношения. Если я разойдусь с ней сейчас, она решит, будто это из-за того, что она оказалась оборотнем. А я буду неудобно себя чувствовать - каким-то прохвостом да еще и с буржуазными предрассудками. Мне следовало порвать с ней при первой же встрече, или когда она во второй раз приготовила баклажаны. Вот мамаша ее, вот кто настоящий оборотень - если и есть на свете человек, способный заставить меня нацепить амулет с волчьим корнем, так это именно она. Черт, лучше бы я ничего не знал. Сколько я ни узнавал что-нибудь о людях, всегда потом жалел.

Бен, продолжая спорить с Фарреллом, дошел с ним до самого книжного магазина. Фаррелла это тронуло, потому что Бен терпеть не мог пеших прогулок. Перед тем, как расстаться, Бен предложил:

- По крайней мере ты мог бы воспользоваться волчьим корнем, о котором сам говорил. Чеснок вот тоже - суешь его в мешочек и носишь на шее. Ну что ты смеешься? Раз существуют оборотни, то и все остальное тоже может оказаться реальным. Холодное железо, серебро, дуб, текучая вода...

- Да я не над тобой, - сказал Фаррелл, продолжая, однако, ухмыляться. - Лилин аналитик уверяет, что у нее глубоко загнанный комплекс отторжения, окруженный подобием рубцовой ткани, такой плотной, что пробиваясь через нее, придется потратить несколько лет. А если я начну сейчас носить амулеты и бормотать латинские заклинания каждый раз, как она на меня посмотрит, ты представляешь, как далеко назад я ее отброшу? Слушай, мне приходилось совершать поступки, которыми я не могу гордиться, но лезть поперек пути чьему-либо психоаналитику я не хочу. Это грех перед Господом.

Он вздохнул и легонько похлопал Бена по руке.

- Не беспокойся. Как-нибудь разберемся, я с ней поговорю.

Однако до самого следующего полнолуния он так и не отыскал подходящего повода, позволяющего словно бы между делом затронуть эту тему. Вообще-то нужно признаться, что он не так уж и старался его отыскать: нелюбовь к выяснению отношений и вправду была в Фаррелле сильнее страха перед оборотнями - примерно такие же затруднения испытывал он, когда речь заходила о ее игре на гитаре, ее керамике и о спорах насчет политики, которые она затевала на вечеринках.

- Понимаешь, - говорил он Бену, - это как бы еще одна ее слабость, пользоваться которой нехорошо. Примерно в этом роде.

Весь тот месяц они часто занимались любовью. Запах Лилы стоял в спальне, из которой еще не выветрился остававшийся почти зримым запах волчицы, оба отдавали то ли дикой природой, то ли зоопарком - тяжелые, теплые, резкие, пугающие запахи, казавшиеся в их первозданности только более сладкими. Фаррелл стискивал Лилу в объятиях, сознавая, кто она, и терзаясь страхом, но перекинься она в эту минуту волчицей, он бы ее не выпустил. Она испытывал облегчение, глядя на Лилу спящую, на ее туповатые детские ногти и кожу у рта, покрытую сыпью из-за привычки перекусывать на ходу шоколадом. Она любила украдкой полакомиться сладостями, но те всякий раз ее выдавали.

В конце концов, это всего лишь Лила, думал он, засыпая. Мать вечно прятала от нее сладости, а Лила их находила. Теперь она большая, замуж не вышла, в университет не поступила, а живет вместо этого в грехе с ирландцем-музыкантом и может позволить себе какие угодно конфеты. Интересный получается оборотень. Бедная Лила, разучивающая на гитаре "Кто прикончил Дэви Мура?"...

В записке говорилось, что ей сегодня придется допоздна работать в магазине, может быть даже всю ночь - раскладка товара. Фаррелл долго слушал Телеманна, разбавляя его Джанго Рейнхардтом, потом присел с "Золотой Цепью" на стул у окна. Луна сияла над ним, яркая, тоненькая и острая, будто крышка, вырезанная из консервной банки, Фаррелл задремывал и просыпался, а она, казалось, стояла на месте.

Несколько раз за ночь звонила Лилина мать, что его подивило. Лила все еще забирала почту и узнавала о звонках к ней по своему прежнему адресу, - две делившие с ней квартиру подружки прикрывали ее, когда возникала необходимость, но Фаррелл питал абсолютную уверенность в том, что мать Лилы знает, где и с кем она живет. Фаррелл был большим специалистом по матерям. При каждом звонке миссис Браун называла его по-имени - Джо - и это тоже повергало Фаррелла в изумление, поскольку он знал, что она его ненавидит. Подозревает, наверное, что у нас с ней есть общая тайна? Ах, бедная Лила.

Когда телефонный звонок разбудил его в последний раз, было еще темно, но свет дорожных огней уже не обрамлялся туманными кольцами, и машины по-иному звучали на прогревающейся мостовой.

На улице мужской голос отчетливо произнес:

- Я бы его пристрелил. Пристрелил бы и все.

Прежде чем снять трубку, Фаррелл отсчитал десять звонков.

- Позовите Лилу, - сказала миссис Браун.

- Ее нет.

Что будет, если солнце застанет ее на улице, что если она обратится в себя прямо под носом полицейского или водителя автобуса, или парочки монахинь, поспешающих к ранней мессе?

- Лилы нет, миссис Браун.

- У меня имеются основания полагать, что это неправда, - раздраженный, упругий голос лишился всяких потуг на дружелюбие. - Мне нужно поговорить с Лилой.

Фаррелл вдруг разозлился до того, что весь затрясся и во рту у него пересохло.

- А у меня имеются основания полагать, что вы одышливая старая сука и буржуазная сталинистка. Как вам это понравится, миссис Б.?

И в тот же миг, будто вызванная из небытия его гневом, в двух футах от Фаррелла объявилась волчица. Шкура ее потемнела и словно полиняла от пота, из пасти вожжой свисала желтоватая, смешанная с кровью слюна. Она посмотрела на Фаррелла и испустила низкое горловое рычание.

- Минутку, - сказал он и прикрыл трубку ладонью.

- Это тебя, - сказал он волчице. - Мамаша.

Волчица жалобно, почти неслышно заскулила и, приволакивая лапы, поплелась к нему. Силы явно оставляли ее. Миссис Браун зудела над ухом Фаррелла, будто жук, прилипший к освещенному окну.

- Что-что? Алло, что такое? Послушайте, немедленно позовите Лилу к телефону. Алло? Я хочу поговорить с Лилой. Я знаю, что она там.

Фаррелл положил трубку в тот миг, когда солнце тронуло угол окна. Волчица обращалась в Лилу. Как и прежде, она издала всего один звук. Телефон зазвонил снова, и Лила, не глядя на Фаррелла, взяла трубку.

- Берника? - она всегда называла мать по имени. - Да... нет-нет... да, все в порядке. В порядке, просто забыла позвонить. Нет, все хорошо, я же тебе говорю. Берника, ниоткуда не следует, что ты обязательно должна закатывать истерику. А я говорю, закатываешь.

Она рухнула на кровать, нащупывая под подушкой сигареты. Фаррелл поднялся и пошел варить кофе.

- Ну, были небольшие сложности. Понимаешь, пришлось отправиться в зоопарк, потому что я никак не могла найти... да знаю я, Берника, знаю, но это было, когда это было? - три месяца назад. Я просто не знала, что у них так рано отрастают рога. Берника, ты же знаешь, я ничего не могу поделать. Там была всего пара каких-то кошек и они... ну, конечно, они меня отогнали, но я... хорошо, мама, Берника, что я по-твоему должна была делать? Нет, ты скажи, что я должна была делать? Зачем ты вечно сцены устраиваешь... почему я кричу? Потому что иначе ты меня попросту не услышишь. Ты помнишь, что сказал доктор Шехтман - что? Да нет, я же тебе говорю, я просто забыла позвонить. Нет, это и есть причина, единственная и настоящая причина. Хорошо, а кто в этом виноват? Что? Ох, Берника, ради Христа! Ну ладно, а папа-то тут причем?

От кофе и завтрака она отказалась, но присела в халате к столу и начала жадно глотать молоко. Фаррелл еще ни разу не видел, чтобы она пила молоко. Лицо у нее было пепельно- бледное, глаза покраснели. Вид после разговора с матерью стал такой, словно она провела с этой женщиной десять раундов. Фаррелл спросил:

- Давно это с тобой?

- Девять лет, - ответила Лила. - Со времени созревания. В первый день - судороги, на второй - вот эта история. Мое причащение к женственности.

Она фыркнула, расплескав молоко.

- Дай еще, - сказала она. - Никак не избавлюсь от этого привкуса.

- А кто об этом знает? - спросил он. - Пэт и Джанет?

Так звали девушек, с которыми она делила квартиру.

- О Господи, конечно, нет. Я ничего им не говорила. Берника, разумеется, знает и доктор Шехтман - мой аналитик. И еще ты. Больше никто.

Фаррелл молча ждал. Врать она не умела и если врала, то сразу становилось ясным, в чем состоит настоящая правда.

- Ну, был еще Микки, - сказала она. - Парень, о котором я тебе рассказывала в нашу первую ночь, помнишь? Но он не в счет. Он наркоман. Глотает свой ЛСД в Ванкувере, нашел тоже место. Он никому не скажет.

Фаррелл подумал: интересно, обо мне какой-нибудь девушке случалось говорить таким тоном? Вообще-то сомнительно. Лила продолжала:

- Держать это дело в секрете было не так уж и трудно. Правда, от много пришлось отказываться. Я, например, никогда не могла участвовать в конных походах, а мне до сих пор хочется. И еще, когда я кончала школу, мы ставили пьесу. У меня была роль девушки в "Лилиом", но премьеру перенесли на другой день и мне пришлось сказать, что я заболела. Ну и зимой приходится тяжело, потому что солнце садится слишком рано. Но по правде сказать, все это доставляет мне куда меньше хлопот, чем мои проклятые аллергии.

Она засмеялась, но Фаррелл не ответил ей тем же.

- Доктор Шехтман говорит, что основа тут сексуальная, - сообщила она. - По его словам, вылечиться можно, но это займет много лет. Берника считает, что мне следует пойти к другому врачу, но я не хочу обращаться в женщину, меняющую аналитиков, как перчатки. Пат как-то за один месяц побывала у пятерых. Джо, ты бы сказал что-нибудь. Или просто ушел.

- Ты нападаешь только на собак? - спросил он. Выражение Лилиного лица не изменилось, но стул под ней заходил ходуном и молоко расплескалось снова. Фаррелл спросил еще раз: - Ответь мне. Ты убиваешь только собак, кошек и зверей в зоопарке?

На ресницах Лилы начали собираться слезы, увесистые, медленные, блестящие, словно ножи под утренним солнцем. Она не решалась взглянуть на него, а когда попыталась заговорить, в горле у нее что-то захрустело, словно ломаемый хрящ.

- Ты не понимаешь, - наконец прошептала она. - Ты даже представления не имеешь, что это такое.

- Что верно, то верно, - откликнулся Фаррелл. На эту фразу он всегда старался отвечать с предельной честностью.

Он взял Лилу за руку, отчего она расплакалась по-настоящему. Слышать ее рыдания было невыносимо, Фаррелла они напугали сильнее любого звука, который способна издать волчица. Фаррелл обнял ее, и она забилась у него в руках, словно севший на мель корабль, по которому лупят волны. Вечно мне достаются плаксы, с грустью подумал он. Каждая моя девушка рано или поздно начинает плакать. Правда, не из жалости ко мне.

- Не покидай меня! - всхлипывала она. - И зачем я к тебе переехала, знала же, что добра не выйдет, но только ты меня не покидай! У меня никого нет, кроме Берники и доктора Шехтмана, а они мне чужие. Мне нужен кто-нибудь еще, я так одинока. Не бросай меня, Джо. Джо я люблю тебя. Люблю.

Словно слепая, она шарила пальцами по его лицу. Фаррелл гладил ее по волосам, по шее с узелками позвонков и изнывал от желания, чтобы ее мамаша позвонила снова. Он ощущал себя умудренным, усталым, утратившим плотские позывы. Я снова влип все в ту же историю, думал он.

- Я люблю тебя, - повторяла Лила. И он отвечал ей, думая: все в ту же историю. Раз за разом повторять одну и ту же ошибку, в этом есть свои преимущества, и немалые. В конце концов, ты с ней осваиваешься, можешь изучить ее, добраться до самого дна, так что она станет твоей по-настоящему. Снова все та же добрая, старая ошибка, только на этот раз пунктик у моей девушки выглядит совсем по-другому. Но сути прежняя. Я влип все в ту же историю.

Домом, в котором жил Фаррелл, управлял человек лет тридцати-пятидесяти: темноволосый, тощий, подвижный и мучимый постоянным ознобом. То ли латыш, то ли литовец, по-английски он говорил плохо. Запах приводных ремней и стоялой воды исходил от него, он был довольно силен, но на странный манер, как бывают сильны небольшие, щуплые зверьки. Глаза его казались почти фиолетовыми и немного вытаращенными, напряженными - ужасные глаза ангела-провозвестника, внезапно пораженного немотой. Целыми днями он бродил по подвалам, простукивая трубы и разбирая на части лифтовые механизмы.

С Лилой управляющий познакомился всего через несколько часов после Фаррелла, в самую первую ночь, когда Фаррелл привел ее к себе. Едва увидев ее, человечек отпрыгнул в сторону, уронив обезноживший стул, который куда-то тащил. Он и сам свалился на стул и не попытался подняться, а только съежился, задыхаясь, отфыркиваясь, пытаясь одновременно перекреститься и состроить из пальцев рога. Фаррелл хотел помочь ему встать, но управляющий только взвизгнул. Правда, еле слышно.

Этот случай можно было счесть смешным, либо неловким, если бы не то обстоятельство, что с той же минуты Лила прониклась в отношении управляющего точно таким же страхом. Ни под каким видом ее невозможно было заставить спуститься в подвал, а в дом она входила или выходила из него, лишь удостоверясь, что управляющего нигде поблизости нет. В то время Фаррелл думал, что она приняла его за помешанного.

- Как он ее раскусил, ума не приложу, - рассказывал он Бену. - Видимо, если человек верит в оборотней и вампиров, то он их, скорее всего, сразу и узнает. Я вот в них на грош не верил, ну и живу теперь с одним.

Он прожил с Лилой всю осень и зиму. Они вместе ходили в кино и в гости, вместе возвращались домой. Лила стала немного лучше готовить, забросила гитару и завела кошку по имени Теодора. По временам она плакала, но, в общем, не часто. Оказалось все-таки, что она не настоящая плакса.

Она рассказала о Фаррелле доктору Шехтману, и тот сказал, что эти отношения, вероятно, принесут ей большую пользу. Пользы они не принесли, но и вреда особого тоже. В постели у них все складывалось неплохо, хоть Фаррелла и томило подозрение, что возбуждает его в основном ощущение присутствия и запах той, Другой. Что до всего остального, то они почти стали друзьями. Фаррелл понял, что не любит Лилу еще до того, как узнал, кто она такая на самом деле, и потому не испытывал особенных терзаний, когда ему становилось с ней скучно.

- К весне все самой собой рассосется, - сказал он Бену. - Растает, вместе со льдом.

- А если нет? - спросил Бен. Они опять обедали вдвоем в кафе-автомате. - Если оно так и будет тянуться, что ты тогда станешь делать?

- Все не так просто.

Фаррелл отвел глаза от лица Бена и занялся исследованием таинственных, топких глубин своего мясного пирога.

- Беда в том, - сказал он, - что я ее слишком хорошо знаю. Вот где я действительно промахнулся. Не следует залезать человеку в душу, если не собираешься в том или ином смысле остаться с ним надолго. Встречайся, расставайся - если ты сохраняешь при этом полное невежество, тогда все в порядке, а узнавать человека по настоящему не стоит.

Примерно за неделю до полнолуния Лила становилась нервной и крикливой и оставалась такой до дня, предшествовавшего метаморфозе. В этот день она неизменно бывала с ним ласкова, в ней проступала безысходная нежность - такая, как если бы им предстояла долгая разлука; однако назавтра она погружалась в молчание, произнося что-либо лишь когда избежать этого было невозможно. В последний день ее непременно одолевал насморк, она казалась бледной, дерганой, больной, но все равно уходила на работу.

Фаррелл питал уверенность, хотя она никогда не говорила об этом, что превращение в волчицу, как правило, дается ей легко, а вот возвращение в человеческий облик - мучительно. Перед самым восходом луны она раздевалась догола, вынимала из волос заколки и застывала в ожидании. Фаррелл ни разу так и не смог заставить себя не зажмуриваться, когда она тяжело брякалась на четвереньки, но в предшествующие этому мгновения он иногда успевал заметить возникающее на ее лице выражение, которого он никогда больше не видел, разве что в минуты любви. И каждый раз оно потрясало Фаррелла, ибо было выражением невиданного счастья, вызванного тем, что ей больше не нужно быть Лилой.

- Я ее знаю, понимаешь? - пытался он втолковать Бену. - Она любит цветные фильмы, но единственно потому, что волки не различают цветов. Она терпеть не может "Модерн Джаз Квартет", но пару дней после полнолуния только его и слушает. И все остальное в этом же роде. Никогда не пьет помногу на вечеринках, потому что боится проболтаться. Мне просто трудно уйти от нее, вот в чем дело. Придется тащить с собой все, что я о ней знаю.

- А управляющего она боится по-прежнему? - спросил Бен.

- О, Господи, - сказал Фаррелл. - В последний раз она угробила его пса. Красивый такой был далматин. Она не знала, чья это собака. Теперь, завидев ее, он не прячется, а награждает ее таким взглядом, будто вот-вот зарежет. Что он по- настоящему умеет, так это ненавидеть, у него к этому дар от природы.

Он встал и начал натягивать плащ.

- Лучше бы он ее мамашей занялся. Хоть какая-то была бы польза. Я тебе не говорил? - она теперь желает, чтобы я звал ее Берникой.

- Фаррелл, - сказал Бен, - я бы на твоем месте бежал из страны. Честное слово.

Они вышли под февральскую морось, которая никак не могла решиться, чем ей стать - дождем или снегом. До самого угла, на котором он сворачивал к своему магазину, Фаррелл молчал. И только там почти неслышно сказал:

- Нужно быть черт знает каким осторожным. Кому интересно знать, во что иногда превращаются люди?

Настал май и настала ночь, когда голая Лила снова застыла перед окном в ожиданьи луны. Фаррелл возился с посудой, с пакетами для отходов, кормил кошку. В эти минуты он всегда испытывал неловкость. Он как раз спросил у нее: "Как по-твоему, сохранить остатки риса?" - когда звякнул телефон.

Звонила мать Лилы. Она теперь названивала по два-три раза в неделю.

- Это Берника. Ну, как там нынче мой ирландец?

- Все нормально, Берника, - сказал Фаррелл.

Лила вдруг закинула назад голову и мощно, с подвыванием выдохнула воздух. Кошка беззвучно зашипела и смылась в ванную комнату.

- Звоню, чтобы заманить вас к себе в эту пятницу, - продолжала миссис Браун. - Ко мне собирается пара старых друзей, и что если не будет никого помоложе, мы так и просидим весь вечер, разговаривая о том, по какой причине у Прогрессивной партии ничего не клеится. Они из этих, знаете, закаленные левые. Так что если тебе удастся уговорить нашу девушку, чтобы она провела вечерок в Скуоресвилле...

- Я у нее спрошу.

"Как она это делает, жуткая баба? - думал он. - Каждый раз, разговаривая с ней, я ощущаю себя женатым человеком. И ведь вижу ее насквозь и ничего не могу поделать."

- Утром переговорю с ней, - сказал он.

Лила дергалась в лунном свете, то ли танцуя, то ли пытаясь не утонуть.

- А, - сказала миссис Браун. - Ну да, конечно. Пусть она мне перезвонит.

Она вздохнула.

- Это такое утешение, знать, что ты рядом с ней. Спроси, не будет она против, если я приготовлю фондю.

Волчица из Лилы получалась красивая: высокая, широкогрудая для самки, движущаяся легко, будто вода, стекающая по скале. Темно- бурая, при определенном освещении отдающая в красноту шкура с белыми пятнами на груди. Глаза бледно-зеленые - такой цвет приобретает небо, когда близится ураган.

Обычно Лила убегала, едва завершив превращение, потому что не любила показываться ему в волчьем обличьи. Но сегодня она неторопливо приблизилась к Фарреллу, двигаясь как-то странно, чуть ли не приволакивая задние лапы. Она подвывала, негромко и тонко, и смотрела мимо него.

- В чем дело? - глупо спросил он.

Волчица заскулила, улезла под стол и принялась тереться боком о ножку. Потом улеглась на пол, перекатилась на спину, при этом звук, трепетавший в ее горле, обратился в странный тоскливый тонкий вопль - не в вой охотящегося волка, а в призывную трель, становящуюся дыханием.

- О Господи, перестань! - с трудом выговорил Фаррелл. Но волчица села и снова завыла, и откуда-то с берега реки ей ответила собака. Волчица помахала хвостом и заскулила.

Фаррелл сказал:

- Ужин будет готов ровно через две минуты. Что с тобой такое?

Из квартиры вверху послышалась топотня, приглушенные испуганные голоса. Еще одна собака завыла, уже поближе, и волчица немного придвинулась к окну, извиваясь, не отрывая зада от пола, словно пытающийся улепетнуть, еще не научившийся ходить младенец. Она через плечо оглянулась на Фаррелла, ее колотила буйная дрожь. Повинуясь внезапному порыву, он схватил телефонную трубку и позвонил ее матери.

Глядя, как волчица, раскачиваясь и стеная, ползет по полу, он описал ее действия миссис Браун.

- Я ее никогда еще такой не видел, - сказал он. - Не понимаю, что с ней.

- О мой Бог, - прошептала миссис Браун. И объяснила ему - что.

Фаррелл молчал, и миссис Браун зачастила:

- Этого уже так давно не случалось. Шехтман дает ей таблетки, они наверное кончились или она их забыла принять, она всегда все забывала, с раннего детства. Вечно оставляла термосы в школьном автобусе, а на уроки фортепиано...

- Лучше бы вы мне раньше сказали, - откликнулся Фаррелл. Он с опаской подступал к открытому окну. Зрачки волчицы пульсировали в такт ее учащенному дыханию.

- Да разве о таком рассказывают! - подвывала у него в ухе мать Лилы. - Как, по-твоему, я себя чувствовала, когда она притащила домой своего первого ухажера...

Фаррелл уронил трубку и рванулся к окну. Он когда-то занимался бегом в закрытых помещениях, так что мог бы и успеть, но волчица повернула к нему морду и рыкнула так грозно, что он отпрянул. Когда он достиг окна, волчица была уже двумя площадками пожарной лестницы ниже, а на улице кто-то нетерпеливо подтявкивал, ожидая.

Миссис Браун, кружась и раскачиваясь над самым полом, услыхала далекий вопль Фаррелла, немедленно сменившийся гулкими ударами в дверь. Незнакомый надорванный голос орал в промежутках нечто неразличимое. Мимо трубки громко протопали ноги, Фаррелл открыл дверь.

- Моя собака, моя собака! - скорбно взвыл незнакомый голос. - Моя собака, моя собака, моя собака!

- Мне очень жаль вашу собаку, - сказал Фаррелл. - Слушайте, уйдите, пожалуйста. Я должен сделать кое-какую работу.

- Работу, - сказал голос. - Я тоже мою работу знаю.

Голос стал выше и рассыпался иноязычными словами, среди которых английские торчали, будто обломки костей:

- Где она? Где? Она убила мою собаку.

- Ее здесь нет, - на последнем слове изменился и голос Фаррелла. Казалось, прошло очень много времени, прежде чем он прозвучал снова: - А вот это вам лучше убрать.

Затем миссис Браун услышала вой, услышала так ясно, как будто волчица пробегала под ее окном: одинокий и неутоленный вой, перемежающийся чем-то похожим на задыхающийся смешок. Незнакомый голос перешел на визг. Миссис Браун различила несколько раз повторенные слова "серебряная пуля". Дверь захлопнулась, открылась и захлопнулась снова.

Никто из знакомых Фаррелла не обладал присущей ему способностью заново просматривать собственные сны, пока те еще длятся: останавливать сновидение в самом его разгаре, сколь бы пугающим - или чарующим - оно ни было, и прокручивать снова и снова, изучая его, пока самая страшная из лент не становилась совершенно безопасной и невыносимо привычной. Такой, примерно, оказалась ночь, которую он провел, гоняясь за Лилой.

Он находил их сбившимися в кучу под входным навесом многоквартирного дома или с лаем преследующими друг друга по лунному ландшафту строительной площадки: десять-пятнадцать кобелей самых несхожих рас, вероисповеданий, раскрасок и степеней забытого ныне порабощения, скулящих и лающих, мочащихся на колеса машин, без разбору обнюхивающих и один другого, и худощавую, ухмыляющуюся суку, вокруг которой они вились. Она порыкивала несколько злобнее, чем того требовала скромность, а если огрызалась, даже играючи, то прокусывала мясо до кости, и это их немного пугало. Но они все равно лезли на нее, в свой черед кусая в шею и за уши, и она рычала, но не убегала.

Во всяком случае, пока Фаррелл не налетал на них с визгливым воплем, который сделал бы честь любому рогоносцу, и не раскидывал пинками сопящих любовников. Только тогда она разворачивалась и скрывалась в весенней тьме, и вой ее, мечтательный и тонкий, летел следом, подобный шлейфу дымчатого пеньюара. По пятам за ней уносились и псы. Последним, зовя ее и сквернословя, бежал Фаррелл. Развеселая брачная процессия всякий раз быстро оставляла его далеко позади, оставляла карабкаться, спотыкаясь, по ржавым железным лестницам в такие места, где он непременно падал, зацепившись за мусорный бак. И все же со временем он неизменно отыскивал их, пролетев вприпрыжку по Бродвею или трусцой перемахнув Колумбус-авеню по направлению к Парку; он слышал, как они шумят на кортах у реки, слышал треск теннисных сеток, раздираемых в клочья над Лилой и ее минутным Аресом. Счет псам шел уже на дюжины, они сбегались со всех сторон. Счастье распирало их, но Фаррелл швырялся в них камнями и орал, и они удирали.

Впереди бежала волчица, она бежала по тротуару или по мокрой траве, удовлетворенно помахивая хвостом, однако глаза ее по-прежнему оставались голодными, а в вое все более явно различалась угроза и все менее явно - томление. Фаррелл понимал, что до восхода солнца ей необходимо отведать крови и что гоняться за нею и опасно, и бесполезно. И все же ночь наматывалась на свою бобину и разматывалась снова, и он вновь и вновь понимал все то же, и мчался по тем же улицам и видел, как те же самые парочки обходят его стороной, принимая за пьяного.

По временам рядом с Фарреллом останавливалось такси, и из него вылезала миссис Браун; происходило это как правило на углу, через который только что кубарем прокатились псы, сшибая корзины, штабелями составленные в дверях магазинов, и разнося по улице содержимое газетных стоек, притулившихся у входов в подземку. Стоящая в платье из черной тафты среди рассыпавшихся кочанов, с грудью, придававшей ей сходство с морским паромом - но столь же узкая в бедрах, как и ее дочь-волчица - с растрепанными темно-фиолетовыми волосами, с поднятой вверх рукой, с оранжевым, разинутым в вопле ртом, она была уже не Берникой больше, но оскорбленной богиней плодородия, пришедшей, чтобы погубить урожай.

- Надо разделиться! - кричала она Фарреллу, и каждый раз это представлялось ему хорошей идеей. И каждый раз, потеряв след Лилы, он принимался искать миссис Браун, потому что она-то со следа никогда не сбивалась.

Раз за разом подворачивался Фарреллу и управляющий из его дома - выскакивал из переулков, из дверей, ведущих в подвалы, или спрыгивал с грузовых лифтов, открывающихся прямо на улицу. Фаррелл слышал звяканье несчетных ключей о дощечку, заткнутую управляющим за пояс.

- Вы ее видели? Видели ее, волчицу, убила мою собаку?

Армейский, сорок пятого калибра револьвер, мерцал и подрагивал под толстой, некрасивой луной, точь в точь как безумные глаза управляющего.

- Помечены знаком креста, - он похлопывал револьвер по стволу и, будто маракосом, тряс им под носом у Фаррелла, - помечены и освящены священником. Три серебряных пули. Она убила мою собаку.

Голос Лилы прилетал к ним из далекого Гарлема или из близкого Линкольн-центра, и человечек, завившись винтом, проваливался сквозь землю, исчезая в щели между двумя тротуарными плитами. Фаррелл отлично сознавал, что управляющий гоняется за Лилой под землей, пользуясь ключами, которые только у таких управляющих и имеются, чтобы опускаться на лифтах в черные под-под-подземелья, лежащие много ниже велосипедных кладовок, сотрясающихся прачечных помещений, ниже кочегарных, ниже проходов, стены которых украшены шкалами вольтметров и амперметров, а потолки - дородными трубами парового отопления; он опускался в подземные области, где переваливаются, будто киты, величавые, тусклые магистрали водопровода и горделиво дыбятся газовые трубы, и переплетаются корневые системы огромных домов; опускался и крался по тайным ходам со своими серебряными пулями и звякающими о дощечку ключами. Подобраться к Лиле вплотную ему так и не удалось, но и сильно отстать от нее он не отставал.

Пересекая автостоянки, перелетая прыжками над сомкнувшимися бамперами, проскальзывая и пританцовывая между призрачными детьми в флуоресцентных одеждах, скачками, словно спешащий к верховьям лосось, одолевая струи изливающихся из театров людей, торопливо минуя обремененные смертью лица, плывущие в потоке ночной толпы подобно блуждающим минам, и избегая в особенности лиц безумцев, жаждущих рассказать ему, каково оно быть безумцем - Фаррелл всю эту долгую ночь гнался за Лилой Браун по городу. Никто не предлагал ему помощи, не пытался преградить дорогу страховидной суке, прыжками летящей по улицам во главе лавины разномастных, горячечных обожателей - но с другой стороны, псам тоже приходилось протискиваться мимо тех же тесно ступающих ног и мстительных тел, что и Фарреллу. Толпа замедляла движение Лилы, и все же он испытывал облегчение, когда она сворачивала на улицы попустынней. Уже скоро ей так или этак придется пролить кровь.

Сновидения Фаррелла, после того как он прокручивал их несколько раз, лишались четкости очертаний, то же самое случилось и с этой ночью. Полная луна соскальзывала с неба, тая, будто ком масла на сковородке, и сцены, завязшие в памяти Фаррелла, начали съеживаться, проникая одна в другую. Куда бы он ни сворачивал, шум поднимаемый Лилой и ее ухажерами, становился все тише. Миссис Браун, выцветая, возникала и исчезала через все более долгие промежутки времени, и лишь управляющий вспыхивал, будто огонь Святого Эльма, в темных проемах дверей и под решетками метро, и ствол его револьвера испускал радужные лучи. Наконец, Фаррелл потерял Лилу окончательно и, как ему показалось, проснулся.

- Чертова шлюха, - громко сказал он. - Ну ее к дьяволу. Хочет дурить, пусть дурит.

Он погадал немного, бывают ли у оборотней щенки и на что они похожи. Лила, наверное, уже принялась за своих ухажеров, ей нужна кровь. Бедные псы, подумал он. Они были такие грязные, счастливые и ни о чем не подозревали.

- В этом содержится нравственный урок для всех нас, - сентенциозно провозгласил он. - Не будь дураком, не связывайся с незнакомыми, на все готовыми дамочками. Такие способны тебя убить.

Он пребывал в несколько истерическом состоянии. И тут, в двух кварталах от себя, в льющемся с реки сером свете он увидел спешащую сухопарую фигуру, уже одинокую. Фаррелл не стал ее окликать, но как только он побежал, волчица остановилась и повернула к нему морду. Даже на таком расстоянии видны были крапинки и прожилки в ее одичалых глазах. Она оскалила зубы, приподняв с одной стороны губу, и зарычала, словно горящее дерево.

Фаррелл, семеня, приближался к ней и кричал:

- Домой, домой! Лила, дурища, иди домой, уже утро!

Рычала волчица страшно, но когда до Фаррелла осталось меньше квартала, она вновь развернулась и метнулась через улицу в сторону Вест-Энд-авеню.

- Вот и умница, - сказал Фаррелл и заковылял следом.

Перед восходом солнца изрядное число обитателей Вест-Энд-авеню выходят, чтобы прогулять своих собак. Фаррелл и сам так часто выгуливал здесь бедного Грюнвальда, что знал многих из этих людей в лицо, а с некоторыми даже беседовал. Среди тех, кто ни свет ни заря выходил на улицу, было немалое число проституток и гомосексуалистов - судя по всему и те, и другие в обязательном порядке заводили собак, во всяком случае в Нью- Йорке. Почти всегда одни, они мирно прогуливались взад-вперед по Девяностым улицам, следом за своими маленькими, суетливыми собачонками, заключив недолгое перемирие с городом и со сходящей на нет ночью. Фарреллу порой мерещилось, что на самом деле все они спят, что только в этот час им и удается немного отдохнуть.

Роби и двух его собачонок, Булку и Пончика, Фаррелл признал издали. Роби жил в квартире прямо под Фарреллом и жил обычно несчастливо. Собачонки были наводящими оторопь помесями чихуахуа с йоркширским терьером, но Роби их любил.

Первым Лилу увидел Пончик, кобель. Он в восторге загавкал, приветствуя ее и предлагая свои услуги (согласно Роби, Булка ему прискучила и вообще он предпочитал дам покрупнее), выдрал поводок из хозяйской руки и кинулся Лиле навстречу. Волчица бросилась на него еще до того, как он осознал свою роковую ошибку, отчаянным прыжком увернулся от нее и, подвывая от ужаса, помчался к хозяину.

Роби закричал, Фаррелл изо всех сил рванулся вперед, но Лила сшибла Пончика с ног и, не позволив даже упасть на землю, разорвала ему горло. И согнулась над телом, жутко зарывшись в него мордой.

Роби приблизился к Лиле достаточно, чтобы броситься на нее и попытаться оттащить от своего мертвого пса, но вместо того повернулся к Фарреллу и принялся с порядочной силой и точностью молотить его кулаками.

- Проклятый, проклятый! - рыдал он.

Булка, вопя, как мандрагора, удрала за угол. Фаррелл, подняв перед собой руки, прикрывался ими от ударов, не перестава между тем орать на Лилу, пока не сорвал голоса. Но Лилой владела безумная жажда крови, а какова она в такие минуты, Фаррелл никогда даже не пытался вообразить. Псов, любивших ее всю ночь, она почему-то пощадила, однако теперь ею владела жажда. Она месила мордой тело Пончика, тычась в него, будто сосущий щенок.

По всей утренней улице заливались трубным лаем собаки. Уворачиваясь от мягких кулачков, Фаррелл смотрел, как они, путаясь в волочащихся поводках, приближаются аллюром, слишком быстрым для их коротких ножек. По большей части это были мелкие, забалованные песики, перекормленные, одышливые и далеко не юные. Владельцы песиков выкрикивали вдали их недостойные мужчин имена, но они отважно ковыляли навстречу собственной смерти, вылаивая обещания, далеко превосходящие размерами их самих, и ни один из них не оглянулся назад.

Волчица подняла багровую по самые глаза морду. Песики начали запинаться, ибо им ведом был запах убийцы, и они при всей их глупости и близорукости умели понять, кто перед ними стоит. Однако им ведом был также запах любви, а сами они были все до единого джентльмены.

Она убила первых двух, приблизившихся к ней, - шпица и кокер-спаниеля - дважды лязгнув челюстями. Но полакомиться не успела, поскольку на нее вскарабкались три пекинеса, даром, что им пришлось для этого залезть друг другу на спину. Лила молча крутнулась, и пекинесы разлетелись в стороны, скулящие, но невредимые. Впрочем, стоило ей отвернуться, как вся троица снова оказалась тут как тут, только теперь к ним присоединилась пара доблестных пуделей. Одного из них Лила прикончила, обернувшись еще раз.

Роби отцепился от Фаррелла и припал к столбу светофора - Роби рвало. Но уже подбегали новые люди: средних лет чернокожий мужчина, плачущий; полноватый юноша в пластиковом пальто и домашних шлепанцах, взвизгивающий: "О, Господи, она же их ест, посмотрите, она их по-настоящему ест!"; две тощих, лишенных возраста девушки в слаксах, обе с пышными бежевыми начесами. Все они отчаянно окликали своих, не обращающих никакого внимания на оклики кобельков, все вцеплялись в Фаррелла и орали ему в лицо каждый свое. Начали останавливаться проезжающие машины.

Небо стало уже прозрачным и холодным, бледно-золотым на востоке, но Лиле было не до неба. Со всех сторон облепленная роем песиков, она металась, поднималась на дыбы, кружила на месте, огрызаясь окровавленной пастью. Песики были в ужасе, но дела своего не бросали. Запах любви говорил им, что они - желанные гости, как бы невежливо не обращалась с ними хозяйка. Лила встряхнулась, и пара визжащих таксиков, путаясь в двойной створке подкатилась по тротуару к ногам Фаррелла. Кое-как встав, они немедленно ринулись обратно в водоворот. Одного из них Лила цапнула, разодрав почти пополам, но второй продолжал лезть на нее сзади, волоча за собой истекающего кровью товарища. На Фаррелла напал смех.

Чернокожий спросил:

- По-вашему, это смешно? - и ударил его.

Фаррелл осел на землю, продолжая смеяться. Чернокожий смущенно склонился над ним и, предлагая платок, сказал:

- Простите, мне не стоило этого делать, но ваша собака убила мою.

- Она мне не собака, - ответил Фаррелл. Он отклонился в сторону, пропуская между собой и негром еще одного человека и, лишь пропустив, увидел, что это управляющий, обеими руками сжимающий револьвер. Никто не замечал его, пока он не выстрелил, но Фаррелл успел толкнуть одну из пышноволосых девушек, и она налетела на управляющего как раз в тот миг, когда раздался выстрел. Серебряная пуля разбила стекло запаркованной на ночь машины.

Управляющий выстрелил снова, пока эхо первого выстрела еще хлопалось о дома. На этот раз завизжал щпиц, и какая-то женщина вскрикнула:

- О Господи, он убил Борджи!

Толпа подалась назад, рассыпаясь на отдельные составляющие, будто таблетка в телерекламе. Притормозившие из любопытства автомобили при виде револьвера прибавили скорость, и лица, выглядывавшие из окон, тоже исчезли. Не считая Фаррелла, те немногие, что еще оставались на улице, держались от управляющего на расстоянии в полквартала. Небо светлело неудержимо.

- Ради Бога, не позволяйте ему! - крикнула та же женщина, надежно укрывшаяся в дверном проеме. Но двое прятавшихся с нею мужчин замахали на нее руками, говоря:

- Все путем, он знает, где в этой штуке чего нажимать. Валяй, приятель!

Выстрелы наконец напугали песиков, и те начали разбегаться от Лилы. Лила припала к земле, окруженная еще дергающимися комочками шерсти, оскалив зубы и поблескивая глазами, в которых черного стало уже больше, чем зеленого. Фарреллу бросилась в глаза торчащая из под нее клетчатая тряпица, бывшая прежде собачьим пальтецом. Управляющий, ссутулясь и не отрывая косящих глаз от револьверного дула, с нелепой тщательностью прицеливался, не обращая внимания на мужчин, криками призывавших его стрелять. Он находился слишком далеко от волчицы, чтобы та успела достать его прежде, чем он израсходует последнюю серебряную пулю, хотя он наверняка умер бы раньше, чем оборотень. Пока он целился, губы его шевелились.

Фарреллу хватило бы двух широких шагов, чтобы оказаться за спиной управляющего. Впоследствии он говорил себе, что испугался револьвера - думать так было легче, чем вспоминать, что он испытывал, глядя на Лилу. Она раз за разом облизывала темные челюсти, и даже изготовляясь к прыжку, подняла к пасти окровавленную лапу. Фаррелл думал о том, как она пробежит на мягких лапах по спальне, как дохнет ему в лицо. Управляющий всхрапнул, и Фаррелл закрыл глаза. Но и закрыв, все еще ждал от себя хоть каких-то действий.

Затем он услышал голос, не узнать которого было нельзя - голос миссис Браун.

- Не сметь!

Она стояла между Лилой и управляющим: в одной туфельке да и та без каблука, в разорванном на плече вязаном платье, с усталым и покрытым пятнами грязи лицом. Тем не менее она наставила на ошалелого управляющего указательный палец, и управляющий отпрянул на шаг, словно у нее тоже был в руке револьвер.

- Леди, это волчица, - нервно запротестовал он. - Леди, вы, пожалуйста, отойдите, отойдите в сторону. Это волчица, я ее сейчас пристрелю.

- Я хотела бы видеть разрешение на этот револьвер, - миссис Браун протянула к управляющему руку. Управляющий заморгал, бормоча нечто отчаянное. Миссис Браун продолжала: - Известно ли вам, что в нашем штате вас могут на двадцать лет посадить в тюрьму за тайное ношение оружия? Вы знаете, чему равен штраф за владение револьвером без лицензии? Он равен Пяти. Тысячам. Долларов.

С другой стороны улицы ей что-то кричали, но она обернулась к твари, рычащей среди мертвых псов.

- Пойдем, Лила, - сказала она. - Пойдем домой, с Берникой. Попьем чаю, поговорим. Ты знаешь, сколько времени мы уже толком не разговаривали? Когда ты была маленькой, у нас были такие хорошие, долгие разговоры, а теперь они почему-то прекратились.

Волчица перестала рычать, но еще ниже припала к земле, и уши ее оставались прижатыми к шее.

- Пойдем, маленькая, - продолжала миссис Браун. - Послушай, знаешь что? - ты позвонишь на работу, скажешь, что заболела, и поживешь у меня несколько дней. Отдохнешь как следует, может быть, мы даже поищем тебе нового доктора, как по-твоему? От Шехтмана проку мало, он мне никогда не нравился. Пойдем домой, солнышко. Мама с тобой, Берника все понимает.

Протягивая руку, она сделала шаг к примолкшей волчице. Управляющий испустил отчаянный бессловесный вопль и прыгнул вперед, неуклюже отпихнув миссис Браун в сторону. Он держал револьвер нацеленным прямо на Лилу и подвывал:

- Моя собака, моя собака!

Когда раздался выстрел, Лила была уже в воздухе, тень ее метнулась за ней по земле, ибо солнце наконец-то взошло. Она рухнула прямо на пару мертвых пекинесов. Их кровь обрызгала ей грудь и белое горло.

Миссис Браун, заверещав, словно звонок, извещающий о начале обеденного перерыва, отшвырнула управляющего на проезжую часть улицы и распростерлась поверх Лилы, полностью скрыв ее от Фаррелла.

- Лила, Лила, - причитала она, - бедная деточка, тебе не на что было надеяться. Они убили тебя, потому что ты не похожа на них, они убивают всех, кто от них отличается.

Фаррелл подошел и склонился над ней, но она, не глядя, отпихнула его к стене.

- Лила, Лила, бедняжка, несчастная крошка, может быть, так и лучше, может быть, ты теперь счастлива. Тебе не на что было надеяться, бедная Лила.

Владельцы собак с опаской подходили поближе, уцелевшие псы бежали им навстречу. Управляющий, обхватив ладонями голову, сидел на краю тротуара. Усталый, придушенный голос сказал:

- Ради всего святого, Берника, ну что ты на меня навалилась? Можешь выть дальше, если тебе так хочется, только слезь с меня.

Когда она поднялась во весь рост, на улице снова начали останавливаться машины. Полицейским пришлось приложить немало усилий, чтобы пробиться через толпу.

Никаких обвинений никто не выдвинул, поскольку предъявить их было некому. Собака-убийца - или волчица, как настаивали некоторые, - исчезла, а ее владельца, если он вообще существовал, отыскать так и не удалось. Что же касается людей, своими глазами видевших, как волчица при первом прикосновении солнца обратилась в юную девушку, то большей их части как-то удалось совсем ничего не увидеть, хоть впрочем и забыть увиденного они уже никогда не смогли. Вполне понявших, что они видели, было очень немного, но и эти, также не сумев увиденного забыть, ничего никому не сказали. Они, правда, скинулись, чтобы заплатить штраф, предъявленный управляющему за незаконное хранение оружия. Фаррелл тоже дал, сколько смог.

Лила же исчезла из жизни Фаррелла еще до заката. К матери она не поехала, но собрала вещи и перебралась к друзьям, в Виллидж. Позже он слышал, будто она живет на Кристофер-стрит, а еще позже, что она переехала в Беркли и вернулась в школу, доучиваться. Он никогда ее больше не видел.

- Этим все и должно было кончиться, - сказал он однажды Бену. - Уж больно много мы друг о друге узнали. У всякого знания, видишь ли, есть оборотная сторона. Она не смогла бы смотреть мне в глаза.

- Потому что ты видел ее с этими псами, ты это имеешь в виду? Или потому что знала, что ты не помешал бы тому дурачку ее пристрелить?

Фаррелл покачал головой.

- Это, наверное, тоже, но не только, есть еще кое-что, известное мне о ней. Когда она прыгнула в последний раз, она метила не в него. Она летела прямо на мать. Если б не солнце, она бы ее прикончила.

Бен негромко присвистнул.

- Интересно, знает ли об этом старуха?

- Берника знает о Лиле все, - ответил Фаррелл.

Миссис Браун позвонила ему почти два года спустя - сообщить, что Лила вышла замуж. Она потратила немало усилий и денег, чтобы его отыскать (в местах, где тогда обитал Фаррелл, телефонная связь действовала всего четыре часа в сутки), но по тому, как злорадно потрескивали в трубке статические разряды, он понял, что с ее точки зрения затраты себя оправдали.

- Он из Стэнфорда, - хрустела она. - Психолог-исследователь. На медовый месяц они поедут в Японию.

- Это чудесно, - сказал Фаррелл. - Я по-настоящему рад за нее, Берника.

И немного поколебавшись, спросил:

- А он знает про Лилу? Ну то есть, насчет того, что случается...

- Знает? - закричала она. - Да он рад до смерти, считает что это чудо! Как раз по его специальности!

- Чудесно. Замечательно. До свидания, Берника. Нет, правда, я очень рад.

И действительно, думая о Лиле, он испытывал радость за нее, смешанную с легкими сожалениями. У девушки, с которой он жил в ту пору, пунктик был до чрезвычайности странный.

Питер С. Бигл.

Милости просим, леди Смерть!

Перевод с английского Н. Евдокимовой

Spellcheck: Wesha the Leopard

Это случилось в Англии давным-давно, еще при том самом короле Георге, который говорил по-английски с ужасающим немецким акцентом и ненавидел собственных сыновей. В те времена жила в Лондоне некая знатная дама; она только тем и занималась, что задавала балы. Эта вдова преклонных лет (звали ее леди Флора Невилл) проживала в роскошном особняке неподалеку от Букингемского дворца, и было у нее столько слуг, что она никак не могла упомнить их по именам, а многих ни разу в глаза не видывала. Яств у нее было куда больше, чем она могла съесть, нарядов куда больше, чем она могла надеть. В подвалах ее дома скопилось столько вин, что бесчисленным гостям за целый век не прикончить, а чердаки были забиты творениями великих художников и скульпторов, о чем она и не подозревала. Последние годы жизни леди Невилл устраивала званые вечера да балы, которые посещали знатнешйие пэры Англии, а порою там появлялся даже сам король, и прослыла она самой умной и остроумной женщиной Лондона.

Но постепенно леди Невилл приелись празднества. Она по-прежнему собирала у себя в доме самых прославленных людей страны и, чтобы развлечь их, приглашала искуснейших жонглеров, акробатов, танцовщиц и факиров, но самой ей на этих приемах становилось все скучнее и скучнее... Прежде ее занимали придворные сплетни, теперь же они стали вызывать у нее зевоту. Самая упоительная музыка, самые невообразимые чудеса магии вгоняли ее в тоску. Когда же леди Невилл видела, как танцуют красивые и влюбленные пары, ей становилось грустно, а грусти она не выносила.

И вот однажды летом созвала она близких друзей и молвила:

- С каждым днем я все больше убеждаюсь, что на моих вечерах веселятся все, кроме меня самой. Секрет моего долголетия прост: я никогда не испытывала скуки. Всю жизнь меня интересовало то, что я вижу вокруг, и мне хотелось увидеть еще больше. Но скуки я не терплю и не намерена зевать на заведомо скучных приемах, особенно если сама их устраиваю. Поэтому на очередной свой бал я приглашу гостя, которого никто из вас при всем желании не сочтет скучным. Друзья мои, на ближайшем балу почетным гостем будет не кто иной, как Смерть!

Молодой поэт горячо одобрил эту мысль, но остальные отшатнулись от хозяйки в ужасе. "Как не хочется умирать!" - твердили они. В свое время Смерть неминуемо придет за каждым из них; зачем же играть со Смертью, не дожидаясь назначенного часа, который и так пробьет слишком рано? Однако леди Невилл сказала:

- Вот именно! Если Смерть собирается унести кого-нибудь из нас в вечер бала, то все равно явится, зови не зови. Но если в тот вечер никому из нас не суждено будет умереть, то, мне кажется, очень мило принять в своем кругу такого гостя. Может быть, Смерть порадует нас чем-нибудь неожиданным... если, конечно, будет в ударе. Подумать только, после этого нам представится случай рассказывать, как мы веселились на балу со Смертью! Да нам позавидует весь Лондон, вся Англия!

Такая мысль пришлась по вкусу друзьям леди Невилл, но некий юный лорд, еще не пообтесавшийся в Лондоне, робко возразил:

- У Смерти и без нас дел по горло! Чего доброго, отклонит приглашение...

- Пока еще никто и никогда не отклонял моего приглашения, - отчеканила леди Невилл.

И юный лорд не был зван на бал.

Не мешкая, леди Невилл уселась писать текст приглашения. Немало поспорили о том, как надлежит обращаться к Смерти [в английском языке слово "смерть" мужского рода]. "Ваше лордство?" Но это ставило бы Смерть на одну доску с любым захудалым виконтом или бароном... Более приемлемым показался было герцогский титул - "ваша милость Смерть", но леди Невилл нашла, что это отдает лицемерием. А обратиться к Смерти со словами "ваше величество", то есть приравнять Смерть к королю Англии, не дерзнула даже леди Невилл. Наконец согласились на том, чтобы титуловать Смерть "ваше преосвященство", как кардинала.

Капитан Компсон, известный всей Англии как самый лихой рубака-наездник и самый элегантный повеса, заметил:

- Все это очень мило, но как попадет к Смерти наше приглашение? Кому известен адрес?

- Смерть, как вся мало-мальски приличная публика, без сомнения, живет в Лондоне; разве что в крайнем случае на лето выезжает в Довилль, - заявила леди Невилл. - Скорее всего Смерть живет где-то по соседству: это самая фешенебельная часть города, и едва ли особа, занимающая такое положение в обществе, как Смерть, поселилась бы в другом квартале. Если поразмыслить, то, право же, странно, как это мы до сих пор не раскланиваемся на улице.

Почти все друзья выразили согласие с хозяйкой дома, один лишь поэт, которого звали Дэвид Лоримонд, воскликнул:

- О нет, миледи, вы заблуждаетесь! Смерть живет среди бедняков. Смерть живет в самом узком и грязном переулке города, в мерзкой, кишащей крысами лачуге, где пахнет... пахнет...

Тут он осекся отчасти потому, что уловил неудовольствие леди Невилл, отчасти же потому, что никогда не бывал в подобной лачуге и не представлял себе, чем же там пахнет.

- Смерть живет среди бедняков, - закончил он, - и навещает их изо дня в день, ибо Смерть для них - единственный друг.

Леди Невилл отвечала поэту столь же холодно, как в юному лорду:

- Смерть волей-неволей имеет дело с бедняками, Дэвид, но едва ли нарочно ищет их общества. Наверняка Смерти, так же как и мне, трудно поверить, что бедняки - тоже люди. В конце концов ведь Смерть принадлежит к аристократии.

Лорды и леди не оспаривали того, что адрес Смерти по меньшей мере не уступает их собственному в смысле аристократичности, но никто не знал, как называется та улица, и никто никогда не видел того дома.

- Вот если бы шла война, - сказал капитан Компсон, - Смерть было бы совсем нетрудно разыскать. Я сам, знаете ли, не раз смотрел Смерти в лицо, даже пытался вызвать на разговор, но так и не добился ответа.

- Вполне естественно, - обронила леди Невилл. - Вам следовало дождаться, пока Смерть заговорит с вами. Вы не слишком-то блюдете этикет, капитан.

Тем не менее она улыбнулась ему, как улыбались капитану все женщины.

Вдруг ее озарило:

- Если не ошибаюсь, у моего куафера болен ребенок, - сообщила она. - Вчера он, помнится, что-то такое говорил. Похоже, он потерял всякую надежду. Пошлю-ка я за ним и передам ему приглашение, а он, в свою очередь, вручит его Смерти, когда наш адресат явится за его отпрыском. Надо признаться, так не принято, но иного выхода я не вижу.

- А если куафер не согласится? - спросил лорд, который всего несколько дней назад женился.

- С чего бы это? - ответила леди Невилл.

Общего одобрения не разделял только поэт - он воскликнул, что затея жестока и безнравственна. Но и он умолк, когда леди Невилл простодушно спросила:

- А почему, Дэвид?

Итак, послали за куафером, и, когда он предстал перед собравшимися - с нервной улыбкой, сцепив пальцы, смущенный присутствием стольких знатных особ, - леди Невилл втолковала ему, что от него требуется. И, как всегда, оказалась права, ибо он и не подумал отказываться, а взял визитную карточку с текстом приглашения и испросил позволения удалиться.

В течение двух дней о нем не было ни слуху, ни духу, а на третий он без зова явился к леди Невилл и подал ей маленький белый конверт. Проронив: "Как любезно с вашей стороны, очень вам признательна", она вскрыла конверт и извлекла оттуда скромную визитную карточку с надписью: "Смерть с благодарностью принимает приглашение на бал к леди Невилл".

- Ты получил это от Смерти? - нетерпеливо допытывалась леди Невилл. - Как же выглядит Смерть?

Но куафер глядел мимо нее и молчал, и тогда она, не дожидаясь ответа, вызвала слуг и наказала собрать своих друзей. А потом, в нетерпении расхаживая по комнате, снова спросила:

- Так как же выглядит Смерть?

Куафер ничего не ответил.

Собравшиеся друзья возбужденно передавали карточку из рук в руки, пока совершенно ее не захватали. Впрочем, всем было ясно: кроме самого текста, в послании нет ничего необычного. На ощупь визитная карточка ни горяча, ни холодна, а исходящий от нее слабый запах скорее даже приятен. Все утверждали, что аромат очень знакомый, но никто не мог его определить. Поэт усмотрел в нем сходство с благоуханием сирени, но уловил и некоторое отличие. Капитан же Компсон указал на одну особенность - никто, кроме него, этого не заметил:

- Взгляните-ка на надпись, - сказал он. - Видел ли кто-нибудь почерк более изящный? Буквы легкие, словно пташки. По-моему, величая Смерть "его лордство" или "его преосвященство", мы лишь теряли время попусту. Это женская рука.

Все зашумели, заговорили разом, и карточка опять пошла по кругу, чтобы каждый мог с полным правом воскликнуть:

- Ей-богу, верно!

Среди всеобщего гула выделялся голос поэта:

- Если вдуматься, то этого следовало ожидать. Лично я предпочитаю Смерть в образе женщины.

- Смерть скачет на исполинском черном коне, - твердо заявил капитан Компсон, - и носит доспехи такого же цвета. Смерть очень высокого роста, выше любого из смертных. Тот, кого я видел на поле боя, тот, кто разил направо и налево как солдат, не был женщиной. Скорее всего эти строки писал сам куафер или же его жена.

Но хотя все столпились вокруг куафера и умоляли поведать, от кого же он получил записку, тот упорно молчал. Сперва его улещивали всевозможными посулами, потом грозили ужасной карой. Со всех сторон на него сыпались вопросы:

- Это ты сделал надпись на карточке?

- Если не ты, то кто же?

- Это была живая женщина?

- А она действительно Смерть?

- Смерть тебе что-нибудь говорила?

- Как ты догадался, что это и есть Смерть?

- Кто же все-таки Смерть - мужчина или женщина?

- Ты что, вздумал над нами потешаться?

Ни слова не произнес куафер, ни единого словечка. В конце концов леди Невилл велела слугам избить его и вытолкать взашей. Но и когда его уводили, куафер не взглянул на знатную клиентку и не проронил ни звука.

Взмахом руки водворив среди друзей молчание, леди Невилл сказала:

- Бал состоится ровно через две недели. Пусть Смерть приходит как угодно - в мужском ли обличье, в женском ли, хоть в обличье бесполого существа. - Тут она безмятежно улыбнулась. - Нечего удивляться, если Смерть окажется женщиной. Теперь я хуже представляю себе Смерть, но зато и меньше боюсь ее. В мои годы не опасаются того, кто пишет обыкновенным гусиным пером. Ступайте по домам и, готовясь к балу, не забудьте сообщить о нем слугам, чтобы те разнесли весть по всему Лондону. Пусть все знают, что через две недели наступит вечер, когда на всей земле не умрет ни один человек, ибо Смерть будет веселиться на балу у леди Невилл.

Ровно две недели вместительный особняк леди Невилл дрожал, стонал и ходил ходуном, точно старое дерево в грозу: это слуги гремели молотками и орудовали щетками, наводили в доме глянец и заново окрашивали стены. Леди Невилл усердно готовилась к балу. Всю жизнь она немало гордилась своим особняком, но когда до бала остались считанные дни, вдруг испугалась, что жилище окажется недостаточно пышным для Смерти, которой, несомненно, не в диковинку гостить у сильных мира сего. Из страха навлечь на себя презрение Смерти, леди Невилл круглые сутки самолично наблюдала за работой слуг. Надо было выбить ковры и занавеси, начистить золотую и серебряную посуду так, чтоб сверкала в темноте. Парадную лестницу, спускавшуюся в зал наподобие водопада, мыли и скребли до того часто, что нельзя было пройти по ней, не поскользнувшись. Что же касается бального зала, то, чтобы убрать его подобающим образом, одновременно трудились тридцать два слуги, не считая тех, кто драил хрустальную люстру высотой в человеческий рост и четырнадцать светильников поменьше. А когда все было готово, леди Невилл заставила слуг переделывать работу с самого начала. Не потому, что заметила где-то соринку или пылинку, нет; просто леди Невилл была уверена, что Смерть-то обязательно заметит.

Для себя леди Невилл выбрала самое нарядное платье и лично проследила за тем, как его стирали и гладили. Она вызвала другого куафера и причесалась по старинной моде, желая доказать Смерти, что возраста своего не скрывает и по-обезьяньи копировать юных прелестниц не намерена.

Весь день перед балом лепи Невилл провела у зеркала. Косметикой она не злоупотребляла - лишь тронула губы помадой, наложила теня под глазами да припудрилась мельчайшей рисовой пудрой. Однако леди Невилл пристально рассматривала исхудалое, старое лицо, глядевшее на нее из зеркала, и думала о том, какое впечатление произведет оно на Смерть. Дворецкий осведомился, хорошо ли, на ее вкус, подобраны вина, но она отослала его прочь и оставалась у зеркала, пока не настало время одеваться и встречать гостей.

Гости начали съезжаться рано. Вытянув в окно, леди Невилл обнаружила, что мостовая перед домом запружена каретами и породистыми лошадьми. "Все это напоминает многолюдную похоронную процессию", - подумала она.

Дворецкий выкрикивал имена гостей, и в гулком бальном зале ему вторило эхо.

- Капитан королевской гвардии Генри Компсон! Мистер Дэвид Лоримонд! Лорд и леди Торренс! (То была самая юная чета супругов, женатых всего каких-то три месяца.) Сэр Роджер Гаррисон! Графиня делла Кандини!

Всем прибывшим хозяйка протягивала руку для поцелуя, и для каждого у нее находились любезные слова приветствия.

Леди Невилл позаботилась о том, чтобы на балу играли лучшие музыканты, но хотя по ее сигналу началась музыка, ни одна пара не вышла на паркет, ни один молодой лорд не обратился к хозяйке с просьбой оказать ему честь и подарить первый танец, как того требовали приличия. Гости кучками слонялись по залу, перешептывались и не отрывали глаз от дверей. Заслышав стук колес подъезжающей кареты, они неизменно вздрагивали и жались друг к другу; всякий раз как дворецкий возвещал о прибытии очередного гостя, они тихонько вздыхали с облегчением.

- Чего ради явились они ко мне на бал, если им так страшно? - презрительно пробормотала леди Невилл. - Я вот не боюсь свести знакомство со Смертью. Мне только очень хотелось бы надеяться, что Смерть оценит великолепие моего дома и букет моих вин. Я умру раньше любого из ник, но мне ничуть не страшно.

Уверенная, что Смерть не появится раньше полуночи, хозяйка поочередно подходила к одному гостю за другим, пытаясь успокоить их - не словами, которых, как она отлично понимала, все равно никто не разберет, а тоном своим, будто перед нею были испуганные лошади, но мало-помалу нервозность гостей передалась и ей: она садилась и тут же вставала с места, пригубила не менее десятка бокалов и не допила ни одного... и все поглядывала на часики, усыпанные драгоценными камнями. Сперва ее подмывало ускорить бег времени и покончить с ожиданием, а потом она то и дело проводила пальцем по циферблату, словно желая рассеять тьму и насильно передвинуть стрелку на час рассвета. Когда настала полночь, леди Невилл, как и все остальные, тяжело дышала, ни минуты не оставалась на месте и прислушивалась к шороху колес по гравию.

У всех, включая леди Невилл и капитана Компсона, бой часов исторг сдавленный вскрик испуга, но все тотчас же умолкли и стали отсчитывать удары. Сверху донесся перезвон других часов, поменьше. Виски леди Невилл клещами сжала боль. Случайно она увидела свое отражение в огромном зеркале бального зала - серое лицо запрокинуто, как в приступе удушья, - и подумала: "Смерть - это женщина, страшная, омерзительная старая карга, по-мужски высокая и сильная. И вот что самое ужасное: лицо у нее точь-в-точь как у меня". Но вот бой часов прекратился, и леди Невилл закрыла глаза.

Открыла она их, когда услышала, что шепот вокруг нее изменил интонацию: теперь к страху примешивались облегчение и досада. Ведь к дому уже не подъезжали кареты. Смерть не явилась.

Шум постепенно нарастал, кое-где раздавались смешки. Неподалеку от леди Невилл молодой лорд Торренс сказал жене:

- Вот видишь, голубка, я же говорил, нечего бояться. Все это только шутка.

"Я погибла! - подумала леди Невилл. А смех все ширился и боем часов отдавался у нее в ушах. - Мне хотелось задать грандиозный бал, чтобы тем, кого не позвали, стало стыдно перед всей столицей, и вот воздаяние. Я погибла, и поделом мне".

Обернувшись к поэту Лоримонду, она предложила:

- Потанцуй со мной, Дэвид.

Она подала знак музыкантам, и те мгновенно заиграли. Лоримонд колебался, и она прибавила:

- Потанцуем. Другого случая у тебя не будет: больше я не устраиваю балов.

Лоримонд поклонился и вывел ее на середину зала. Гости расступились перед ними, смех на время затих, но леди Невилл понимала, что он вот-вот возобновится.

"Ну что ж, пускай смеются, - подумала леди Невилл. - Я не боялась Смерти, пока все они тряслись как осиновый лист. С какой же стати мне бояться их смеха?"

Но веки терзала острая боль, и, танцуя с Дэвидом, леди Невилл снова сомкнула глаза.

Но тут вдруг коротко ржанули все лошади перед домом - точно так же, как в полночь разом вскрикнули все госта. Лошадей было великое множество, и их единодушное ржание утихомирило гостей. К дверям приближались тяжелые шаги дворецкого, и все вздрогнули, будто в дом ворвался холодный ветер.

Вслед за тем послышался приятный голосок:

- Я опоздала? Ах, извините! Все из-за коней...

И прежде чем дворецкий успел доложить, на порог грациозно порхнула прелестная юная девушка в белом и с улыбкой остановилась в дверях.

Она была не старше девятнадцати лет. Длинные золотистые волосы густыми локонами ниспадали на плечи, тепло мерцающие, как два беломраморных острова средь зеленого моря. Широкие скулы и лоб, узкий подбородок и до того чистая кожа, что многие дамы, в том числе и леди Невилл, невольно коснулись своих лиц пальцами и тут же отдернули ладони, словно устыдились шероховатости щек. Губы гостьи были бледно-розовые, а ведь остальные дамы намазались красной, оранжевой и даже малиновой помадой. На юном лице над темными, спокойными, глубоко посаженными глазами взлетали сросшиеся брови, несколько гуще и прямее, чем требовала мода, и до того черные, до того жгуче-черные, что леди средних лет - супруга лорда средних лет - буркнула:

- Мне кажется, в ней есть примесь цыганской крови.

- Если не чего-нибудь похуже, - подхватила любовница ее мужа.

- Замолчите! - сказала леди Невилл громче, чем хотела, и девушка обернулась на звук ее голоса. Она улыбнулась, лепи Невилл попыталась ответить улыбкой, но губы ей не повиновались.

- Милости просим, - проговорила леди Невилл. - Милости просим, леди Смерть.

Среди лордов и леди прошуршал легкий вздох, когда девушка пожала старухе руку и склонилась перед нею движением изысканным и легким, подобная схлынувшей волне.

- Леди Невилл, - сказала она, - как я благодарна вам за то, что вы меня пригласили!

Акцент в ее словах был так же неуловим и так же знаком, как запах ее духов.

- Пожалуйста, простите мне мое опоздание, - серьезно прибавила она. - Я ехала издалека, и мои кони очень устали.

- Если угодно, конюх почистит их и задаст корм, - предложила леди Невилл.

- Ах нет! - поспешно ответила девушка. - Прошу вас, запретите ему подходить к ним. Это не простые кони, к тому же они очень злы.

Смерть приняла от слуги бокал вина, медленно, по глоточку, выпила и тихо, удовлетворенно вздохнула.

- Какое отменное вино, - сказала она, - и какой же у вас прекрасный дом!

- Благодарю вас, - отозвалась леди Невилл.

Не поворачиваясь к остальным гостям, она ощущала их взгляды у себя на спине, понимала, что ей бешено завидуют все женщины в зале, чувствовала эту зависть каждой клеточкой тела, как предчувствовала обычно дождь.

- Мне бы хотелось здесь пожить, - продолжала Смерть мелодичным голоском. - Когда-нибудь так оно и случится.

Увидев, что леди Невилл оцепенела словно замороженная, Смерть положила ручку на локоть старухи:

- Ох, что это я? Простите. Я очень жестока, хотя никогда не хочу быть жестокой. Прошу вас, извините меня, леди Невилл. Ведь я не привыкла бывать в обществе и потому болтаю всякие глупости. Умоляю вас о прощении.

Рука ее была легка и тепла, как у всех молоденьких девушек, а глаза смотрели так жалобно, что леди Невилл ответила:

- В ваших словах нет ничего обидного. Пока вы у меня в гостях, мой дом принадлежит вам.

- Спасибо, - поблагодарила Смерть и улыбнулась такой лучезарной улыбкой, что музыканты заиграли сами по себе, не дожидаясь сигнала леди Невилл. Та хотела было их остановить, но Смерть вмешалась:

- Ах, какая восхитительная музыка! Пожалуйста, пусть играют!

Музыканты продолжали исполнять гавот, а Смерть, нисколько не смутясь под пристальными взглядами, исполненными жадного ужаса, тихонько замурлыкала мелодию без слов, обеими руками чуть приподняла подол платья и нерешительно притопнула маленькой ножкой.

- Давно я не танцевала, - грустно заметила она. - Наверное, совсем разучилась.

Она была застенчива, она не поднимала глаз, чтобы не смущать молодых лордов, ни один из которых не решался пригласить ее на танец. Леди Невилл испытывала прилив стыда и жалости - чувств, которые, как она полагала, увяли в ее душе много лет назад.

"Неужели ее так унизят на моем балу? - разгневанно думала старуха, - И только из-за того, что она Смерть? Будь она самой скверной и уродливой каргой в мире, все оспаривали бы друг у друга право танцевать с нею. ведь они джентльмены и знают, что от них ожидается. Однако ни один джентльмен не станет танцевать со Смертью, будь она какой угодно раскрасавицей".

Украдкой леди Невилл покосилась на Дэвида Лоримонда. Лицо его разрумянилось, руки были стиснуты так крепко, что пальцы побелели, он не отводил взгляда от Смерти. Однако он не повернул головы, когда леди Невилл коснулась его плеча, и притворился, будто не слышит ее шипящего окрика: "Дэвид!"

Тогда выступил вперед капитан Компсон, седой и красивый, в военной форме, и изящно поклонился Смерти.

- Капитан Компсон! - воскликнула Смерть, улыбаясь, и вложила ручку в предложенную им руку. - Я все время мечтала о том, чтобы вы пригласили меня на танец!

Услышав это, дамы постарше нахмурились - они считали непристойным говорить мужчинам такие любезности, но Смерти это было в высшей степени безразлично. Капитан Компсон вывел ее на середину зала, и они стали танцевать. Поначалу Смерть проявляла странную неуклюжесть: она слишком уж старалась попасть в такт партнеру и, казалось, совершенно лишена была чувства ритма. В движениях капитана сквозили достоинство и в то же время юмор. Леди Невилл даже не подозревала, что танец может выражать столько противоречивых чувств. Но когда капитан взглянул на нее через плечо Смерти, леди Невилл заметила то, чего никто не заметил: лицо и глаза вояки были парализованы ужасом, и, хотя он подавал Смерти руку с непринужденной галантностью, вздрагивал от прикосновения своей партнерши. Однако танцевал он с обычным блеском.

"Вот что значит поддерживать свой престиж, - подумала леди Невилл. - Капитан Компсон должен делать то, чего от него ждут. Надеюсь, скоро его сменит кто-нибудь другой".

Но никто не спешил сменить капитана. Мало-помалу пары одна за другой преодолевали страх и поспешно выскальзывали на паркет, пока Смерть смотрела в другую сторону, но никто не стремился избавить капитана Компсона от прекрасной партнерши. Они танцевали друг с другом все танцы. Спустя некоторое время кое-кто из мужчин уже окидывал гостью не затравленным, а оценивающим взглядом, но, едва встретясь с нею глазами, в ответ на ее улыбку лишь крепче прижимал к себе свою даму, словно боялся, как бы ту не унес холодный ветер.

Одним из немногих, кто разглядывал Смерть не таясь и с удовольствием, был лорд Торренс, но танцевал он только со своей женой. Другим был поэт Лоримонд. Танцуя с леди Невилл, он заметил:

- Если она Смерть, то кто же это перепуганное дурачье? Если она уродлива, то каковы же они? Мне противен их страх. Они ведут себя неприлично.

В эту минуту мимо проплыла в танце Смерть с капитаном, и до них донеслись его слова:

- Но если в бою я действительно видел именно вас, то как могли вы столь неузнаваемо измениться? Как стали такой прелестью?

Смерть рассмеялась тихо и весело.

- Я подумала, что среди красивых людей лучше быть красивой. Побоялась всех напугать и испортить бал.

- Все представляли ее уродиной, - сказал Лоримонд леди Невилл. - А я знал, что она окажется прекрасной.

- Почему же ты с нею не танцуешь? - спросила леди Невилл. - Тоже боишься?

- Нет, нет, - быстро и с горячностью возразил поэт. - Очень скоро я приглашу ее на танец. Только еще чуть-чуть полюбуюсь ею издали.

А музыканты все играли да играли. Танцы уносили за собой ночь медленно, как капли воды подтачивают скалу. Леди Невилл казалось, что никогда еще не было такой длинной ночи, но она не чувствовала ни усталости, ни скуки. Она танцевала поочередно с каждым из своих гостей, кроме лорда Торренса, который не отходил от жены, словно лишь в этот вечер познакомился с нею, и, разумеется, кроме капитана Компсона. Один раз капитан поднял руку и мимолетно коснулся золотистых волос Смерти.

Он все еще был неотразимым кавалером и достойным партнером для такой красивой девушки, но каждый раз, когда эта пара проносилась мимо нее, леди Невилл внимательно разглядывала лицо капитана и понимала, что он гораздо старше, чем все полагают.

Сама же Смерть казалась моложе самых юных дебютанток. Теперь она танцевала лучше всех, хоть леди Невилл и не могла припомнить, в какую минуту неуклюжесть сменилась милой плавностью движений. Смерть улыбалась, окликала каждого, кто попадался ей на глаза, - и всех она знала по имени; она непрерывно напевала, выдумывала слова на мелодию танцев - бессмысленные слова, ничего не значащие звуки, и все же каждый старался уловить ее мягкий голос, сам не зная отчего. А когда, танцуя вальс, она перекинула волочащийся шлейф через руку, чтобы двигаться свободнее, то леди Невилл вообразила ее парусной лодочкой, плывущей по безмятежному вечернему морю.

Леди Невилл поймала обрывок сварливого спора между леди Торренс и графиней делла Кандини:

- Неважно, Смерть это или нет, но она никак не старше меня!

- Чепуха! - отрезала графиня, которая не разрешала себе проявлять снисходительность к другим женщинам. - Ей все двадцать восемь лет, а то и тридцать. А чего стоит ее платье, прямо-таки подвенечный наряд, ну и ну!

- Гадость, - вторила женщина, которую пригласили на бал как признанную любовницу капитана Компсона. - Безвкусица. Но никто и не ожидал от Смерти хорошего вкуса.

Казалось, леди Торренс вот-вот расплачется.

"Завидуют Смерти, - сказала себе леди Невилл. - Как странно, а я вот нисколько ей не завидую, ну ни капельки. И вовсе ее не боюсь".

Она немало гордилась собой.

И вдруг музыканты кончили играть столь же неожиданно, как начали, и отложили инструменты в сторонку. Во внезапной пронзительной тишине Смерть покинула капитана Компсона, подбежала к одному из высоких окон и обеими руками раздвинула занавеси.

- Глядите-ка! - воскликнула она, стоя спиной к остальным. - Ночь уже на исходе.

Летнее небо было еще черным, горизонт на востоке лишь чуть светлел, но звезды в небе исчезли, и постепенно стали четко вырисовываться во тьме деревья вокруг дома.

Смерть прижалась лицом к стеклу и произнесла так тихо, что ее едва расслышали:

- А теперь мне пора.

- Нет! - вырвалось у лепи Невилл, которая не сразу поняла, что заговорила именно она. - Вы должны еще побыть с нами. Бал дан в вашу честь; пожалуйста, останьтесь.

Смерть протянула ей обе руки, и леди Невилл сжала их своими.

- Я чудесно провела время, - сказала Смерть ласково. - Вы себе не представляете, как приятно, когда тебя по-настоящему зовут на бал: ведь вы всю жизнь выезжаете на них и сами их даете. Для вас все балы одинаковы, а у меня этот - единственный. Вы меня понимаете?

Леди Невилл молча кивнула.

- Эту ночь я запомню навсегда, - докончила Смерть.

- Останьтесь, - попросил капитан Компсон. - Побудьте еще немножко.

Он положил ладонь на плечо Смерти, и та, улыбаясь, прижалась к ней щекой.

- Милый капитан Компсон, - сказала она, - мой первый настоящий кавалер. Разве вы еще не устали от меня?

- И никогда не устану, - ответил он, - Прошу вас, останьтесь.

- Как много у меня поклонников, - изумилась Смерть. Она протянула руку Лоримонду, но тот отпрянул, хоть тотчас же вспыхнул от стыда. - Воин и поэт. Как славно быть женщиной! Но почему же вы оба не заговорили со мной раньше? А теперь слишком поздно. Мне пора.

- Пожалуйста, останьтесь, - прошептала леди Торренс. Для пущей храбрости она не выпускала руки мужа. - Мы оба находим вас ослепительно красивой.

- Добрая леди Торренс, - растроганно сказала девушка Смерть.

Отвернувшись, она слегка дотронулась до окна, и окно распахнулось. В зал ворвался предрассветный воздух, освеженный дождем, но уже попахивающий лондонскими улицами. Гости услышали пение птиц и необычное, каркающее ржание коней Смерти.

- Хотите, я останусь с вами? - спросила она. Вопрос был задан не леди Невилл, не капитану Компсону, не тем, кто восхищался Смертью, а графине делла Кандини, которая стояла поодаль, прижав к груди букет и раздраженно мурлыча песенку. Графиня нисколько не хотела, чтобы Смерть оставалась, но побаивалась, как бы другие дамы не заподозрили, что она завидует красоте Смерти, и потому ответила:

- Да, конечно, хочу.

- Вот как, - проговорила Смерть. Она перешла на шепот.

- А вы, - обратилась она к другой даме, - хотите ли вы, чтоб я осталась? Хотите ли сделать меня своей подругой?

- Хочу, - ответила дама, - потому что вы красивы и у вас манеры настоящей леди.

- А вы, - спросила Смерть какого-то мужчину, - и вы, - спросила она женщину, - и вы, - спросила она другого мужчину, - хотите ли, чтобы я осталась?

И все ответили:

- Да, леди Смерть, хотим.

- Значит, хотите? - обратилась она наконец ко всем сразу. - Хотите, чтобы я жила среди вас, ничем не выделялась, перестала быть Смертью? Хотите, чтобы я приходила к вам в гости и посещала все балы? Хотите, чтобы я разъезжала в карете, запряженной такими же конями, как ваши? Хотите, чтобы я одевалась подобно вам и говорила то же самое, что говорите обычно вы? Чтобы кто-нибудь из вас женился на мне, а остальные плясали у меня на свадьбе и приносили подарки моим детям? Хотите ли вы этого?

- Да, - сказала леди Невилл. - Останьтесь же, останьтесь со мной, со всеми нами.

Голос Смерти был по-прежнему тих, но стал отчетливее и старше - слишком дряхлый голос (мелькнуло в голове у лепи Невилл) для такой юной девушки.

- Подумайте хорошенько, - увещевала Смерть. - Поймите, чего вам хочется, и будьте в этом вполне уверены. Всем ли угодно, чтобы я осталась? Если хоть один человек скажет: "Нет, уходи", я мгновенно уйду и никогда не вернусь. Подумайте. Всем ли я нужна?

- Да! Да, вы непременно должны остаться. Вы так прекрасны, мы не можем вас отпустить! - вскричали все в один голос.

- Мы устали, - сказал капитан Компсон.

- Мы слепы и глухи, - сказал Лоримонд. - Особенно к стихам.

- Мы боимся, - глухо сказал лорд Торренс, а жена взяла его под руку и прибавила: - Мы оба.

- Мы глупы и скучны, - сказала леди Невилл, - и старимся без толку. Оставайтесь с нами, леди Смерть.

Тогда Смерть улыбнулась, ласково и лучезарно, и шагнула навстречу людям, но всем показалось, будто она спустилась к ним с недосягаемой высоты.

- Отлично, - сказала она. - Остаюсь с вами. Отныне я не Смерть, а просто женщина.

Никто не разомкнул губ, но по залу пронесся глубокий вздох. Люди не смели шевельнуться, ибо золотоволосая девушка все же была Смертью, и за окном все еще хрипло ржали ее зловещие кони. Никто не мог долго смотреть на нее, хотя перед ними была самая прекрасная девушка на свете.

- Но за это вам предстоит расплата, - сказала она. - В жизни за все приходится платить. Один из вас должен стать Смертью вместо меня - ведь мир не может существовать без Смерти. Нет ли желающих стать Смертью по доброй воле? Только при таком условии могу я превратиться в простую девушку.

Никто не ответил, но все медленно попятились от нее, как откатываются от берега волны, если пытаешься их поймать. Графиня делла Кандини с приятельницами хотели тихонько улизнуть из зала, но Смерть улыбнулась им, и они застыли у дверей. Капитан Компсон шевельнул губами, словно желая предложить свои услуги, но так ничего и не вымолвил. Леди Невилл застыла на месте.

- Нет желающих, - подытожила Смерть.

Она прикоснулась пальцем к цветку, и тот, казалось, изогнулся от наслаждения, как кошачья спинка.

- Нет желающих. Тогда я сама выберу себе замену, и это будет справедливо, поскольку точно так же и я когда-то стала Смертью, Но я не хотела ею быть, и меня очень радует, что вы зовете меня к себе. Давно уже я ищу людей, которым была бы нужна. Теперь осталось только выбрать кого-то на мое место, и все кончено. Я буду выбирать крайне тщательно.

"Ах, до чего же мы были глупы!" - думала леди Невилл, но вслух ничего не сказала. Только стиснула руки и, глядя на Смерть, смутно ощутила, что, будь у нее дочь, ей бы хотелось, чтобы эта дочь походила на леди Смерть.

- Графиня делла Кандини, - раздумчиво произнесла Смерть, и женщина в ужасе пискнула - на крик у нее не хватило дыхания. Но Смерть со смехом продолжила: - Нет, это было бы нелепо.

Больше она ничего не добавила, но после этого щеки графини долго еще пылали от унижения, оттого что ее не избрали Смертью.

- Капитан Компсон не годится, - проворковала Смерть. - Он чересчур добр, это было бы жестоко по отношению к нему. Ведь он рвется умереть.

Выражение лица у капитана не изменилось, но руки его задрожали.

- Лоримонд тоже, - продолжала девушка, - он слишком мало знает жизнь, и потом он мне нравится.

Поэт вспыхнул, побледнел, опять покраснел. Он неловко попытался было преклонить перед нею колени, но вместо этого выпрямился во весь рост и постарался принять осанку капитана Компсона.

- И не Торренсы, - заявила Смерть, - никоим образом не лорд и леди Торренс, - они слишком любят друг друга, чтобы гордиться ремеслом Смерти.

Однако она не сразу отошла от леди Торренс, а еще некоторое время не спускала с нее темных любопытных глаз.

- Я стала Смертью в вашем возрасте, - сказала она наконец. - Интересно, каково это - снова очутиться в таком возрасте? Чересчур долго была я Смертью.

Леди Торренс содрогнулась и ничего не ответила.

Наконец Смерть спокойно проговорила:

- Леди Невилл.

- Здесь, - откликнулась та.

- По-моему, вы - единственная, - сказала Смерть. - Я выбираю вас, леди Невилл.

И снова до леди Невилл донесся единодушный тихий вздох. Она стояла спиной к гостям, но прекрасно знала, что все вздохнули с облегчением, оттого что выбор не пал на них или на кого-либо из близких. Леди Торренс в негодовании вскрикнула, но леди Невилл прекрасно понимала, что молодая женщина точно так же ужаснулась бы любому выбору Смерти. Старуха услышала собственный спокойный голос:

- Польщена, но неужто не нашлось более достойного?

- Нет, - сказала Смерть. - Никто так не устал от человечности, никто лучше вас не знает, до чего бессмысленно жить на свете. И никто не в сипах относиться к чужой жизни, - тут она улыбнулась милой и жестокой улыбкой, - например, к жизни ребенка, как к пустой безделице. У Смерти тоже есть сердце, но это - навеки опустошенное сердце, сердце же леди Невилл, мне думается, подобно иссохшему руслу реки, подобно пустой раковине. Вы гораздо больше меня будете довольны ролью Смерти - ведь я стала Смертью в слишком юные годы.

Легкой, чуть покачивающейся походкой приблизилась она к леди Невилл; в ее глубоко посаженных, широко раскрытых глазах отражался свет уже взошедшего багряного утреннего солнца. Гости шарахнулись от нее, хотя она на них не глядела, а леди Невилл, заломив руки, неотрывно следила, как Смерть подходит к ней танцующими шажками.

- Мы должны поцеловаться, - сказала Смерть. - Так когда-то и я стала Смертью.

Она восторженно тряхнула головой, и мягкие золотистые волосы всколыхнулись на ее плечах.

- Скорее, скорее! - торопила она. - Я не дождусь, когда же вновь стану человеком.

- Вам это может не понравиться, - предостерегла ее леди Невилл. Теперь ее охватило чувство покоя, хоть она и слышала биение собственного сердца, ощущала это биение в кончиках пальцев. - Пройдет какое-то время, и вам это разонравится.

- Возможно. - Теперь улыбка Смерти была совсем близко. - Я буду не такой красивой, как сейчас, и люди перестанут любить меня так сильно. Но какое-то время я буду человеком, а потом умру. Свою вину я искупила.

- Какую вину? - спросила старуха прекрасную девушку. - В чем вы провинились? Из-за чего стали Смертью?

- Не помню, - ответила Смерть. - Со временем вы тоже забудете.

Она была меньше ростом, чем леди Невилл, и неизмеримо моложе. Она годилась ей в дочери (у леди Невилл никогда не было детей), могла бы жить с нею, безотлучно находиться при старухе и нежно обнимать ее в минуты тоски. Смерть привстала на цыпочки, чтобы поцеловать леди Невилл, и, целуя, шепнула ей на ухо:

- Когда я состарюсь и подурнею, вы будете свежи и прекрасны. Будьте же тогда милостивы ко мне.

За спиной у леди Невилл элегантные джентльмены и красивые дамы зашептались, завздыхали и судорожно задвигались, подобные марионеткам, разодетым во фраки и роскошные платья.

2019-07-23 14:21:09

Наверх