Автор :
Жанр : фэнтази

Сергеев Иннокентий Александрович Повести и рассказы

Танец для живых скульптур Галатея Костры Марта. Игра в куклы ПЕРСЕФОНА Электрическая рапсодия Л И Б Р Е Т Т О Д Л Я Ж О Н Г Л ‚ Р А Мария

Сергеев Иннокентий Александрович

Танец для живых скульптур

The Dance For Alive Sculptures

1990 г.

Глиняные куклы бывают мужчинами и женщинами, дорогими и

деш„выми. Они сделаны из земли и, когда они разобьются, снова

уйдут в землю. Таков человек.

"Гуань инь-цзы"

И вот, когда прежнее умерло, я пишу мою жизнь такой, какой она

происходит во мне теперь, когда меня нет больше.

Король Манекенов

1

"Может, е„ и дома не будет",- подумал я. - "Это было бы даже лучше, хотя... Надо было позвонить, ведь это вс„ равно неизбежно. Если е„ нет дома, прид„тся придти ещ„ раз... Вс„ равно прид„тся. Хорошо бы холодного пива, а потом, ближе к вечеру, выпить кофе. Ладно, на обратном пути. Ничего не говорить ей сразу. Хотя, почему бы и нет? Она ещ„ ничего не знает. Она не жд„т, может быть, собирается куда-нибудь сегодня вечером... Ничего не объяснять, просто сказать вс„, и уйти. И разом покончить со всем этим".

Ну вот я и на месте.

Солнце, во вс„м мире солнце, и только здесь, в подъезде полумрак. И тихо. Где-то хлопнула дверь, кто-то ид„т, спускаясь по лестнице.

Я нажал на кнопку звонка. Нажал ещ„ раз.

Замок щ„лкнул, и дверь открылась.

- Привет,- сказал я, протискиваясь в прихожую.

- Может, хотя бы разуешься?- крикнула мне вслед Крис.

Я был уже в комнате. Она вошла за мной.

На журнальном столике стояла початая бутылка "Столичной" и пустой гран„ный стакан. Только что выпила. Наверное, залпом, и пошла открывать.

Я обернулся.

- Привет,- сказал я.

- Ну, привет,- сказала она.- Давно не виделись.

- Может, наль„шь мне тоже?

- Наливай сам, если хочешь. Я тебе не прислуга.

Е„ тон, резкий и агрессивный, вдруг совершенно успокоил меня. Мне стало весело и хорошо.

- Кажется, я некстати?

- Вот ещ„!

Она прошла мимо меня и плюхнулась в кресло.

- Я тебе не помешал?

Она не ответила. Не глядя, взяла бутылку, отвинтила крышку и плеснула в стакан.

- Ну вот, пролила,- сказал я.- Теперь полировка испортится.

Я прин„с с кухни тряпку и стакан для себя.

- На, вытри.

- Чего ты раскомандовался?

- Вытри, а то следы останутся.

Она не пошевелилась.

Я поднял бутылку, вытер полировку и бросил тряпку на подоконник.

- Чего усмехаешься?- мрачно сказала она.

- Ничего, настроение хорошее.

- Я, кажется, просила тебя разуться!

- Ну, не сердись,- примирительно сказал я.- За что пь„м?

Она не ответила.

Я сел на диван и налил себе водки.

- Тебе тоже?

- А ты как думаешь?

Я налил ей тоже.

- В такую жару пить водку,- я покачал головой.- Давно у тебя запой?

- У меня не бывает запоев.

- Да? Ну ладно. Так за что?

Она достала сигарету из пачки, закурила. Молча взяла свой стакан.

- Слушай, чего ты надулась?

- Я? Надулась?

- Ну да,- сказал я.- Кажется, ты уже вс„ знаешь.

- Что я знаю?

- Иначе бы ты не вела себя так.

- Что я знаю?

- Я не знаю, что ты знаешь, но иначе бы ты не вела себя так.

- А как я себя веду?

- У тебя пепел сейчас упад„т.

- Я что, звала тебя сюда? Звонила, может быть, умоляла придти?

- Ладно,- сказал я.- Давай выпьем. За твой цвет лица.

Она стряхнула пепел с сигареты в водку.

Я поморщился.

- Ну зачем это?

Она выпила залпом, опустила голову, прижав подбородок к груди, и, посидев так несколько секунд, поставила стакан на столик.

- Чтобы испортить себе цвет лица. Между нами ведь вс„ кончено, ты это ведь приш„л сказать? Или ты хотел соврать что-нибудь? А я тебя обломала, да?

- Да нет...- сказал я.- Я не собирался тебе врать.

- И не надо ничего изображать. Может быть, ты считаешь меня дурой, но я не дура!

- Я не считаю тебя дурой.

- И убиваться не стану. Подумаешь, ценность!

- Значит, я никакая не ценность, да? И то, что между нами было, тоже никакая не ценность.

- Ничего между нами не было,- отрезала она.

- Вот как.

- Ты и удовлетворить-то меня толком не мог никогда.

- У тебя язык заплетается.

- Заткнись! Не знала я, что ты такой ублюдок.

- Конечно, не знала. А иначе как бы ты могла со мной трахаться?

- Не знала, что ты такой ублюдок,- с ненавистью повторила она.

- Ты вообще ничего обо мне не знала.

- А о тебе и нечего знать.

- Это ты так думаешь.

- Чего ты не пь„шь?

- Да ничего,- сказал я, поставив стакан.- Не хочу я пить.

- А что так? Она тебе не разрешает, да? Ах ты бедненький!

- Просто не хочу, и вс„. И тебе не советую. Тем более в такую жару.

- Проживу как-нибудь без твоих советов, ладно?

- Да мне-то что,- пожал я плечами.

- Ах да! Я и забыла, вы же теперь во вс„м приличный обыватель.

- Разве?

- Она у тебя богатая, да? И, наверное, не чересчур молодая?

- А какое это имеет значение?

- Ну, не знаю.

- А если да?

- Мне вс„ равно.

- Нет, тебе не вс„ равно. Тебя это бесит.

- Да пош„л ты!- сказала она, раздавив в пепельнице окурок.

- Вот именно. Бесит.

- Я знала, что ты прид„шь.

- Именно сегодня?

- Обязательно прид„шь.

- И что, готовилась?

- Приш„л просить отпущения грехов?

- Разве похоже, что я приш„л чего-то просить? И потом. Отпущения просят у умирающих.

- Не дожд„шься!

- А я и не жду.

- И не дожд„шься.

- Это так обязательно, становиться врагами? Почему нельзя просто поговорить?

- Мне не о чем с тобой говорить.

- Да мне уже и не хочется.

Я поднялся, вышел на балкон и достал сигареты.

"Ну почему, почему мы не можем просто сказать правду без этого дурацкого чувства неловкости! И избегаем этого как дурного поступка и злимся, и снова играем - в правду, в прятки с правдой, в хороших и плохих людей. Зачем мы прячемся от самих себя? Как хорошо, что вс„ это кончилось, ведь это чудо! А Крис всегда бы тянула меня вниз и назад..."

Она вышла и села на парапет, спиной к пропасти пятнадцати этажей.

- А здесь ветерок,- сказал я.

Она сидела, зажав между коленей бутылку и слегка покачиваясь.

- Ладно, я пош„л.

......................................................................... ...................

- А если я прыгну сейчас?- е„ голос вонзился в пустое пространство комнаты как изморозь на лезвии сквозняка.

Я вышел во двор.

Рядом что-то хлопнуло об асфальт, брызнув осколками стекла. Я поднял голову.

Она помахала мне рукой с балкона.

Я познакомился с ней год назад на праздновании дня рождения Пола Маккартни, у Мэгги.

Я заметил незнакомую девушку в клетчатой ковбойской рубашке,- она курила, с силой выдыхая дым,- и хотел подойти, но что-то в е„ жесте, которым она отбросила с лица волосы, что-то резкое, остановило меня, и вдруг она посмотрела мне в глаза, прямо и с вызовом.

А потом, когда она заявила, что ей нравятся мужчины, которые знают, что им нужно, сильные и решительные, я сказал: "Тогда выходи за бизона. Он всегда знает, чего хочет, и очень сил„н".

Это было хамство, так говорить незнакомой девушке, но в тот момент я знал только одно - что я ненавижу е„.

Она завелась, собралась уходить, и Мэгги пришлось срочно улаживать ссору. Я попросил прощения.

В знак примирения она предложила мне при всех поцеловаться.

Я согласился.

Мы поцеловались, но ни на кого это не произвело никакого впечатления, и она была разочарована.

- Зачем ты прив„л е„?- спросил я Мэгги.

- Не знаю,- сказал он.- Но с ней интересно.

- Просто я терпеть не могу всех этих "серединка-наполовинку", приспособленцев, ублюдков. Должно быть сразу же ясно, или ты друг, или враг!- сказала она.

- Мне тоже по душе откровенность. Было бы только что открывать.

В то время я ещ„ не придумал называть е„ Крис.

Вс„ правильно. Это давно было нужно сделать. Но можно было и не делать, вот в ч„м секрет. Так, вс„ больше отдаляясь друг от друга, мы могли бы прожить ещ„ не один год. И когда-нибудь перестали бы даже звонить друг другу... Лучше быстрая смерть, чем долгая агония. Это нужно было сделать ещ„ раньше, когда вс„ было ещ„ не очевидно, когда было бы ещ„ хоть чуточку больно, а теперь, думая о ней, я никак не мог заставить себя быть грустным, как на поминках по незнакомому человеку. Мне было легко и хорошо.

Леди, сегодня я снова увижу е„.

Стоило мне только подумать о ней, и я ощущал л„гкую слабость в ногах, как если бы мне предстояло сделать что-то важное, к чему я не чувствовал себя готовым. Я никогда не чувствовал себя готовым к этому, как если бы должно было произойти чудо, и я знал об этом, но не знал, каким оно будет.

Какой она будет сегодня.

Когда вош„л Мэгги, я лежал на диване и наблюдал, как в открытом окне выгорает небо над телеантеннами.

- Как тебе моя прич„ска?- сказал он.

Я приподнялся и повернулся к нему. Он смотрел на меня в зеркало.

- Классно.

Он улыбнулся: "Какие на сегодня планы?"

- Я уйду сейчас.

Он подош„л и сел рядом со мной.

- Прямо сейчас?

- Да.

- На весь вечер?

- Да, наверное.

- Ну что ж...- тихо сказал он.

- Ты огорч„н?

- Да нет.

"Нет"- сказал он.- "Вс„ нормально".

Мы помолчали.

- Ужин на тебя готовить?- спросил он.

- Нет,- сказал я.- Не надо. А хочешь, приготовь. Но я приду поздно.

- А я и сам, наверное, пойду куда-нибудь прогуляюсь. А может, съезжу куда-нибудь... Хочешь, вместе выйдем?

- Давай.

- Ты уходил куда-то?

- Да,- сказал я.- Ну что, ид„м?

- Ид„м,- поднимаясь, сказал он.

Бледное, небо уже искало зв„зды, оно розовело, и яблони во дворах примеряли его цвет. Слабость прошла, и стало легко.

......................................................................... ..................................................

Бетоннолобые кварталы остались далеко позади, не смея переступить границу тр„хэтажного города. Они провожают меня долгим взглядом, и мне неловко оттого, что они смотрят мне в спину, и хорошо, что я уш„л. Теперь уже близко.

Вот он, е„ двор, уютный и чистый. Площадки с баскетбольными щитами, стол для игры в пинг-понг.

Машина стоит. Ещ„ одна подъехала.

Бежевой нет.

Мне кивают. Женщины с колясками. А вот и е„ машина. Шелест листвы сирени.

Подъезд. Запах старых стен и свежей побелки.

Колокольчик где-то за дверью, там... Я ждал этого, но вс„ равно вздрогнул от неожиданности.

Я замер.

Сейчас я е„ увижу.

Я должен был видеть е„ каждый день.

Это была не просто влюбл„нность - если бы я был всего лишь влюбл„н, это не изменило бы меня так. Я двигался, произносил слова, дожидался конца сеанса в кино, но всего этого словно бы не существовало. Я думал о том, что сегодня снова увижу е„, я что-то отвечал, говорил "да" или "нет", рассеянно озирался, когда Мэгги выхватывал меня из-под носа у очередной машины-убийцы,- я жил предчувствием новой встречи. А потом что-то говорило во мне: "Пора",- и я прощался со всеми, если мы торчали на какой-нибудь сэйшн, или просто говорил Мэгги: "Ну, я пош„л?"

"Ладно, до вечера",- кивал он.

И я уходил.

Мы никогда не уговаривались заранее, во сколько я приду, и если е„ не было дома, я ждал е„ на скамейке у подъезда или слонялся по двору.

- Прид„тся дать тебе ключ, чтобы ты не ждал на улице.

И мы ехали куда-нибудь.

Мне нравилось, когда она сама говорила, где мы будем сегодня.

Я не знал, что это - почему те, с кем я был близок, вдруг странно отдалились, и я увидел, что они просто играют в какую-то игру и, пожалуй, заигрались, и давно уже пора сказать им об этом.

Они ничего не замечали, и мне было радостно, что я покидаю их, и неловко за эту радость.

Я скованно повторял привычные жесты.

Маленький полудачный полудр„мный городок, да и не городок даже, а пригород - несколько улочек, лес, вытоптанный под парк, да на берегу грязноватого озерца давно не беленная церквушка. Когда мы приехали сюда с Леди, я никак не мог понять, что же мы с Мэгги нашли во вс„м этом.

Я досадовал, что прив„з е„ сюда.

- Почему же, здесь очень мило,- сказала она, опускаясь на траву, и я в ужасе заторопился подстелить что-нибудь, но она сказала: "Не нужно. Так хорошо..."

- Как здесь тихо.

И я подумал: "Она похожа на женщину, терпеливо разглядывающую детские каракули".

Я досадовал на себя.

А она сказала: "Какое чудесное место. Как ты наш„л его?"

В ней вс„ приводило меня в восторг - как она говорила, как она смеялась, как она подавала мне руку, как она зажигала сигарету, в ней вс„ приводило меня в трепет.

И я говорил себе: "Никогда раньше я не видел такой женщины!"

Я стоял на обочине шоссе и, утопающий, из грозной пучины ночи тянул руку навстречу летевшим в сторону города фарам, они проносились мимо, люди, занятые своими заботами и безразличные ко мне, и я уже начал подумывать, что хуже, ночевать на земле или идти пешком всю ночь, как вдруг одна из машин затормозила, и я бросился к ней, почти не веря своему счастью.

- До города не подбросите?

- Подвез„м. Садитесь.

- Только у меня нет денег...

- Ну что ж, нет так нет.

Она была за рул„м.

На заднем сиденье развалился какой-то тип, но я не успел толком рассмотреть его, да и не старался.

Оркестр заиграл тему Кармайла. Она прибавила звук радио и вопросительно посмотрела на меня.

- Спасибо,- сказал я.

Она улыбнулась. Мой голос был чужим и хриплым.

Было около полуночи. Я знаю это потому, что тот тип на заднем сиденье произн„с: "Скоро двенадцать",- и таким тоном, словно сделал сверхважное наблюдение.

Она промолчала.

Я подумал, что надо было сесть рядом с ним, тогда я, быть может, смог бы как-нибудь изловчиться и незаметно выпихнуть его из машины, и я попытался придумать способ, как бы это можно было сделать, но вс„ не мог сосредоточиться.

Мы остановились у какого-то дома.

Она тихо сказала мне: "Я сейчас".

И они вышли.

Я заметил, что е„ спутник не слишком тв„рдо ид„т.

Когда они скрылись в подъезде, я вытащил расч„ску и стал лихорадочно приводить в порядок волосы, остервенело раздирая лохмы.

Она вс„ не выходила.

Я посмотрелся в зеркальце и решил подправить пробор. И тут же вс„ испортил. Похолодев от ужаса, бросился делать вс„ заново.

Я боялся, что теперь не успею.

Она вс„ не выходила.

Она подошла так внезапно, что я не успел закрыть рот, и в отчаянии стал проклинать себя. Какой у меня, должно быть, был глупый вид!

- Заждались?- спросила она.

- Да нет, конечно,- ответил я маловразумительно и с перепугу присовокупил такой туманный комплимент, что, сколько потом ни пытался, не мог вспомнить, как же он звучал. Знаю, что по-идиотски.

- Так куда вас отвезти?- спросила она.

-Ну что вы,- смутился я.- Вы поезжайте к вашему дому, а оттуда я сам доберусь!

Она задумалась.

- А не проще ли было просто спросить телефон?

Я не ответил.

- Ну хорошо. Раз вы полагаете, что оттуда вам будет ближе...

Она отвезла меня.

А потом я стоял и ждал, какое из окон загорится. Я знал планировку этих домов и решил, что если окна е„ квартиры окажутся на другой стороне, я останусь здесь до утра, нет... приду сюда завтра вечером, и уж тогда выясню точно.

Мне повезло.

Минут через сорок я наощупь набирал номер справочной. Мэгги спал, и мне не хотелось будить его...

- Включи же свет, наконец! Я не сплю. Чего ты там копошишься впотьмах.

Но позвонить ей я так и не решился.

Странно. Я сразу же стал называть е„ Леди. Это получилось само собой, хотя обычно подобрать имя бывает весьма непросто.

Вот, например, Крис. На самом деле е„ зовут Кристина, но она считает это имя дурацким.

- Дурацкое имя, правда?

Сначала я называл е„ Ритой, но это не прижилось. Тогда Касей, Тиной и, наконец, Крис.

А с Леди вс„ было совсем по-другому.

Я сказал себе: "Нет, эта женщина не может быть моей. У меня нет даже машины и хоть сколько-нибудь приличного костюма",- и разозлился на себя: "Прич„м тут машина!"

Эта женщина должна быть моей. Хоть это и немыслимо. Она из другого мира. Должно быть, мне предстоит изменить всю мою жизнь.

Но я сделаю это.

Эта женщина должна быть моей, я сделаю это.

Я поднялся к е„ двери и позвонил.

Она открыла и, увидев меня, сказала: "Вот как".

Я понял, что вс„ пропало, потому что я забыл купить цветы.

- Что ж,- сказала она.- Проходите.

- Нет,- сказал я.- Я без цветов.

- Но тогда, наверное, вы почитаете мне стихи?- спросила она серь„зно.

И я сказал: "Конечно".

И вош„л, точнее, оказалось, что я уже вош„л. И я подумал: "Вот так и зарабатывают разрыв селез„нки, или что там внутри".

Столь осмысленное и связное соображение могло возникнуть у меня лишь благодаря тому, что я на несколько секунд отвл„кся, стаскивая туфли. Но уже в следующий миг я почувствовал, что истекаю потом.

На носке была дырка!

Увидев спасительные тапки, я стремительно запихнул в них ноги, а когда поднял голову, подумал: "А с чего это я решил, что нужно надевать тапки? И вообще".

- Прид„тся поить вас чаем,- сказала она.

И я вспомнил: "Ну конечно, я же собирался читать ей стихи! Не читать же их в прихожей".

- Проходите пока в залу,- сказала она, направляясь на кухню.

"Что же теперь будет?"- подумал я, пристраиваясь на краешке дивана. Я увидел бутылку.

Она стояла рядом с раскрытым журналом. Я увидел бокал.

Я прислушался к звукам, доносившимся с кухни. Успею.

Когда она вошла, неся на подносе графин с охлажд„нным чаем, я как раз подносил бокал ко рту. В такой позе я и замер.

Она усмехнулась.

- Уже прикладываетесь?

- Я... подумал... неплохо бы... Очень пить хочется.

Она извлекла из бара ещ„ один бокал.

- Давайте выпьем за знакомство,- предложила она.

И я вдруг сказал: "Можно я буду звать вас Леди?"

Она секунду подумала, потом улыбнулась и сказала: "Можно. - - Чокаться не будем".

Мы осушили свои бокалы.

Понемногу я начал привыкать к своему новому состоянию. Наверное, так привыкают к невесомости.

Чтобы ещ„ больше расслабиться, я принялся без остановки болтать.

Она внимательно слушала.

Я вс„ говорил.

Как будто лет десять, день за дн„м, я пытался дозвониться в телефон доверия, и вот,- о чудо!- наконец, дозвонился, и... Только когда мы уже шли, гуляя по аллее бульвара, меня осенило вдруг, что это просто чудовищно, так долго говорить о себе.

- Прости меня. Я веду себя как последний кретин.

- Это ничего,- сказала она.

- Вс„, что я говорил тебе, чепуха. На самом деле, вс„ совсем не так.

- Наверное,- согласилась она.

- А может быть, и нет. Я сам толком не знаю.

А потом я сказал: "О такой женщине как ты можно говорить только стихами".

Или молчать.

Эти дни, сколько их было? Вс„, что я написал, мои стихи, вс„, что я сделал, моя жизнь - была Ты.

Я писал Тебе. Разве был среди них хоть кто-нибудь, кто сумел бы прочесть мои письма...

- Просто тебе лень было пальцем пошевелить для того, чтобы напечататься в приличном издательстве,- сказала Леди.

Мы сидели с ней за столиком в летнем кафе, пили вино, и она сказала: "Нужно видеть перед собой цель и смысл происходящего, и тогда вс„ будет для тебя просто. Тут нет ничего сложного".

- Ты предлагаешь публиковаться?

- Может быть,- сказала она.- А почему бы и нет?

- Это может стать вредной привычкой.

- Бездействие - вот что может стать вредной привычкой.

- Лучше бездействовать, чем совершать нелепые действия. К тому же я не бездействую - я много пишу.

- Много?

- В последнее время меньше, но вс„ равно, много.

- Ты будешь писать вс„ меньше и меньше, и знаешь, почему?

- Почему?

- Ты ограничил себя очень узкими рамками и боишься выйти за них.

- Красота безгранична.

- Да,- сказала она.- Жизнь безгранична, и чем ты выше, тем больше тебе доступно.

- Силы человеческие имеют предел,- сказал я.- Равно как и человеческое терпение.

- Вот ты уже и оправдываешься,- заметила она.

- Дело не во мне.

- Конечно, не в тебе. Дело во мне.

- А прич„м тут ты?

- Не знаю. Прич„м тут я?

- Ладно,- сказал я.- Я понял, куда ты клонишь. Можешь считать, что ты меня убедила.

- А я вовсе не пытаюсь тебя убедить. Вс„ это слишком очевидно.

- Думаешь, что я чего-то не вижу или не понимаю?

- Я думаю, что ты склонен видеть жизнь хуже, чем она есть. Может быть, потому что ты боишься жизни?

- Если я вижу плохое плохим, то это не значит, что я вижу в жизни только плохое.

- Ты всегда будешь видеть плохое плохим.

- Да.

- По-другому и быть не может. Не можешь же ты видеть плохое хорошим.

- Да.

- И никто не может.

- И я не могу.

- И ты не можешь. Раз это плохо, то и видеть ты это можешь только плохим, это естественно.

- Ах вот ты о ч„м...

- Хочешь ты этого, или нет, но в мире существует система, которая определяет отношения между людьми, плохая или хорошая, но она есть. Она подобна пирамиде. И ты ведь не прочь, в принципе, оказаться на е„ вершине, но как это сделать? А нижние ступени так неприятны на вид...

- Да и наверху, наверное, не лучше.

- Да и наверху, скорее всего, не лучше, так что даже и пытаться не стоит.

- Да.

- И вообще, жизнь ужасна.

- Да.

- Жить, вообще, не стоит.

- Да... Нет. Нет, подожди. Не вс„ же так плохо!

- Кроме плохого есть ещ„ и хорошее.

- Вот именно.

- Главное, отгородить себя от плохого. Вовремя распознать и отмести в сторону.

- Это то, что ты называешь самоограничением?

- Да.

- Но я не хочу подниматься ступень за ступенью! В этой пирамиде, или где-то ещ„, должно быть место, принадлежащее мне по праву!

- Речь не об этом,- возразила она.

- А о ч„м? О том чтобы получить вс„ сразу? Но как? Я понимаю, о какой системе ты говоришь. Армия - классический пример подобной пирамиды. Если только не происходит революция...

- Ты хочешь совершить революцию?

- Я?

- Это представляется тебе заманчивым?

- А разве это возможно?

- Надеюсь, что нет. Хотя революции мало что меняют по существу...

- Кроме того, что ставят вс„ с ног на голову.

- Ну, это временное неудобство...

- Но для многих оно оказывается роковым...

Она промолчала.

- А ведь лучше этого и быть ничего не может,- сказал я.- Вот так, быть с тобой. Просто быть с тобой.

- Вряд ли это у нас получится,- сказала она.- Рано или поздно прид„тся на что-то решиться.

"Поцелуй меня"- неожиданно говорит она.

Я целую ей руку. Ей этого мало. Я робко прикасаюсь губами к е„ губам, и мне приходит мысль об огромном ярко-красном диване.

"Глупенький, да?"

"Ничего, для первого раза неплохо",- смеясь, говорит она.

Я не заметил, как ночь прокралась в город, только увидел вдруг, что неба уже нет, а там, где оно было, зияет ч„рная мутноватая пропасть, и на дне е„ стынет луна.

Было жарко.

Леди спросила, можно ли ей немножко раздеться, и я хотел было сказать, что мне пора, наверное, но не решился. Она зад„рнула на окнах шторы.

- Ничего? Я быстро.

И она вышла.

Я принялся расхаживать и вс„ не мог выбрать место, чтобы сесть удобно, ужасно мешали руки. В результате, она застала меня в довольно фривольной позе.

На ней был коротенький халатик. Он то и дело расползался на е„ груди, ш„лк хотел соскользнуть с е„ тела, но она каждый раз в последний миг удерживала его и возвращала на место, а мой взгляд нервно д„ргался к е„ пальцам - вдруг не успеет,- и испуганно отскакивал как от стенки мячик.

Она предложила выпить вина.

- В жару?- поморщившись, улыбнулся я.- Можно, вообще-то...

Она принесла вино и бокалы на подносе. Потом принесла фрукты.

Мы немножко выпили и стали разговаривать.

Потом мне сделалось тоскливо, и я сказал: "Мне ничего не нужно от этого мира! Пусть только оставят меня в покое".

Она возразила, и я начал спорить с ней, но она перевела разговор на другую тему, и я обрадовался, потому что потерял нить мысли.

И вдруг она подошла и, сев ко мне на колени, сказала: "Ну, сколько ещ„ ты сможешь продержаться?"

На балконе было свежее.

Мы вышли к зв„здам, и я вдруг понял, что она рядом, что я не один, внятно, отч„тливо, как будто волна прокатилась по моему телу. Я вздрогнул от наслаждения. Так, пром„рзнув на холоде, клацая зубами, ты отпиваешь глоток горячего чая из термоса, и сладкая судорога пробегает в тебе. И холод тает.

Я боялся пошевелиться.

Я чувствовал это тепло в себе и боялся потерять его каким-нибудь неловким движением, что-то соединило нас, связало теперь воедино, и это было так странно. Радостно.

Я спросил е„: "Тебе не холодно?"

Она посмотрела на меня, и по е„ глазам я понял, что она тоже почувствовала это. Она кивнула.

Я вышел, вернулся с кофточкой и укрыл е„, набросил на плечи, и она опустилась на половичок, прислонилась спиной к балконной реш„тке, подтянула ноги, и я опустился рядом.

Мы говорили ш„потом, словно боялись разбудить город,- казалось, он лежит в развалинах, но он просто спал.

Все спали.

И была ночь.

Начало светать, и сделалось зябко. На тротуарах зашелестели м„тлами, а в белом пустом небе заволновались стаи ворон.

Проехала машина, не знавшая, что здесь только что была ночь.

И вот, боязливый разведчик перес„к открытое пространство, за ним выглянули другие, их становилось вс„ больше, и они уже не скрывали, что спешат.

Мы допили бутылку.

Ночь кончилась.

А потом верхушки тополей окрасились позолотой, и стало ярко.

Никто не смог бы теперь узнать, что мы не спали и были совсем одни.

И что теперь мы вместе.

Когда я проснулся, Леди уже встала.

Я лежал, нежась в постели, и, слушая звуки, доносившиеся с кухни, наслаждался чувством необыкновенного покоя, но радостное возбуждение, предчувствие нового дня уже набирало силу, и я не мог дольше медлить.

Откинув одеяло, я встал, быстро оделся и направился в ванную.

Потом я вышел на кухню.

Леди стояла у плиты.

- Уже встал?

- Привет,- сказал я.

Она улыбнулась. Мы поцеловались.

- Сейчас завтрак будет готов.

На сковородке что-то жарилось. Пахло вкусно.

- Наверное, это уже не завтрак, а обед?

- Наверное,- сказала она.- А мы назов„м это завтраком.

Она поставила на стол тарелки, достала приборы.

- Какой красивый у тебя фарфор. Я думал, такой только в музеях за деньги показывают, а с него, оказывается, и есть можно?

- Для этого он и предназначен, разве нет?

- Ну да,- сказал я.- А почему у тебя нет прислуги?

- Прислуги?- удивилась она.- Потому что мне не нужна прислуга.

Я взял вилку и нож.

- Я, почему-то, подумал, что у тебя должна быть прислуга.

- Мне это ни к чему,- сказала она, садясь за стол. - Я привыкла сама справляться по дому.

- Но сейчас это, вроде бы, принято...

Она вопросительно посмотрела на меня.

- Мне так казалось,- сказал я.- Хотя я не знаю, конечно... Слушай, как вкусно!

- Нравится?

- Просто бесподобно. А что это?

- Яичница.

- Я понимаю. А в ч„м секрет?

- Не скажу.

- В этих кусочках гренок, да? Как ты их делаешь? А это что?

- Я же не спрашиваю, как ты пишешь книги.

- Спрашиваешь.

- Ладно,- сказала она.- Обещаю больше не спрашивать. Я сварила кофе. Может быть, ты хотел чай?

- Нет, я пью кофе. Кстати, я вот тут думал о том, что ты говорила вчера... Так вот... Понимаешь, нужно как-то отделить карьеру от творчества, чтобы одно не мешало другому...

- А что, карьера может помешать творчеству?

- Да. Даже не столько сама по себе карьера, сколько... Огласка. По-настоящему свободно можно творить только втайне...

- Значит, ты боишься критики?

- Конечно. Помнишь, Рильке, что он говорит о строительстве храма и о толпе, врывающейся на стройплощадку?

- По-моему, это страшно только для слабого,- возразила Леди.- Когда ты успел убедить себя в том, что ты слабый?

- Сильный ли, слабый, не в этом дело. Можно умереть от ран, можно выжить, оправиться, но шрамы вс„ равно остаются.

Они травили Ван Гога. Они насмехались над Корбюзье, а он был пророк. Я не могу сделать так, чтобы они увидели мир, в котором живу я. Я не могу увеличить количество себя.

- Когда это пришло тебе в голову?

- Да вот только что. Когда умывался, в ванной.

- Как быстро ты находишь доводы.

- Да уж.

Мне вдруг стало смешно.

- Явился во всеоружии.

Она взяла у меня пустую тарелку.

- Хочешь мороженое или йогурт?

- Или что?- сказал я

- Что?

Я засмеялся.

- Нет, спасибо, я не хочу.

Она налила в чашки кофе.

- Куда поедем сегодня?- спросил я.

- А куда ты хочешь?- сказала она.

- Я знаю одно место за городом. Если хочешь, съездим. Только поедем на электричке, ладно? Возьм„м вина, устроим пикник...

- А почему на электричке?- спросила она.

- Не знаю. Наверное, это своего рода ритуал...

- Ну, хорошо.

- Правда, там делать особо нечего....

Я помолчал.

- А хочешь, никуда не поедем?

- Ну уж, нет! Теперь не отвертишься.

- Спасибо,- сказал я.- Завтрак был чудесный.

- Я рада.

- Что-то мне уже не хочется никуда ехать... Слушай, а зачем ты моешь посуду? У тебя же есть машина.

- Это на случай гостей. Две тарелки помыть нетрудно.

- Хочешь, я помою?- предложил я.

- Нет, не хочу.

Я взял из пачки сигарету, закурил.

Окно было открыто, и запаха дыма почти не чувствовалось.

- Странное ощущение,- сказал я.- Очень хочется жить.

Леди выключила воду, вытерла руки полотенцем.

- Поехали?

Обратно мы добирались на такси.

Я вышел из машины первым и хотел заплатить, но таксист отмахнулся, кивком показав на Леди.

Когда машина отъехала, она сказала: "Давай договоримся. Если ты будешь пытаться платить за меня, у нас ничего не получится, ладно?"

Я потупился.

- У короля был шут,- сказал я.- Стараясь развлечь своего господина, он изощрялся и так и эдак, из кожи вон лез, но король скучал, глядя на его ужимки. А потом они стали раздражать его, и он выгнал шута...

- У меня будут деньги!- сказал я.

Она сказала: "Да".

Я сказал: "У меня будут деньги!"

- Да,- сказала она.- А теперь погуляем?

После этой ночи мне ещ„ долго снилось, будто я бреду по бесконечному полю по колено в деньгах и хочу нагнуться, чтобы поднять, но не могу согнуться.

Ещ„ мне снилось, что у меня из карманов вываливаются мятые деньги, и я никак не могу запихать их обратно, и вот уже я стою посреди кучи денег, и мне ужасно неловко от того, что все это видят, я пытаюсь зажать карман, но вс„ тщетно.

Вариация: когда я хватаю бумажки, они налипают на мои ладони, и я никак не могу оторвать их, я стряхиваю их с пальцев, с одежды...

И совсем уж безобразное видение. Будто у меня на руках королевское каре, и я взвинчиваю банк, а когда все вскрывают карты, мне говорят: "Это же валет!" Я смотрю на свои карты и вижу, что один из королей оказался валетом, и они загребают весь банк и говорят: "Нам пора уходить". Я хватаю их за руки, умоляю не уходить и пытаюсь объяснить им, что это не валет, а король, что это как на иконе - верхний слой сполз, и обнажился нижний. Я говорю: "Переберите колоду, посмотрите, все короли у меня!" Но они говорят: "Нам пора". И я знаю, что если я не успею убедить их, что это не валет, а король, я погиб. И судорожно я придумывал вс„ новые и новые объяснения, и каждый раз просыпался за мгновение до разрыва сердца.

Я был тв„рдо уверен, что нужно лишь объяснить, как это могло случиться, и я спас„н.

Но они уходили.

И я просыпался за мгновение до разрыва сердца.

- Я хотела, чтобы у тебя сразу же выработалось чувство масштаба,- объяснила она мне уже много позже.

Я был в нокауте.

Мысль о деньгах сделалась моей "идеей фикс". Эта мысль выматывала меня, разъедала мой мозг. То, что я придумывал накануне вечером, уже утром представлялось мне жалким и ничтожным. Почти две недели я не мог думать ни о ч„м другом.

Однажды Мэгги сказал: "Думать о деньгах - последнее дело".

Я ответил: "Да. Поэтому их нужно иметь столько, чтобы о них не думать".

Долго так продолжаться не могло.

Лето уже пылало вовсю, жизнь летела стремительно, и мои мысли не поспевали за ней, как бы скоро я ни умел находить доводы.

Я просто не мог без не„ жить.

А значит, вс„ было уже решено, и теперь вс„ происходило словно бы само собой.

И я уже не мог ничего испортить.

2

Я снял трубку.

"Приезжай сейчас",- е„ голос оборвался гудками.

Я послушно оделся и, захлопнув за собой дверь, вышел на лестничную площадку.

Она была не одна.

- А вот и он сам,- сказала Леди, указывая на меня седоватому человеку в дорогом костюме. Он прот„р очки и встал мне навстречу.

- Так это вы?- сказал он, приведя в движение челюсти.

Я пожал его руку.

- Очень приятно,- сказал он.

Я посмотрел на Леди.

- Я рассказала о тебе...

- Очень мило,- сказал я с дурацким лоском.

- Стало быть, вы хотите взяться за дело. Настоящее дело. Это хорошо.

- Я могу быть полезен вам?

- Мне нравится, как вы это спросили,- сказал он.

Я улыбнулся.

- У вас хороший слог. И светлая голова.

- Ну что вы,- скромно сказал я.

- Нет, нет,- произн„с он наставительно.- Вы должны знать себе цену.

- Я сварю кофе,- проворковала Леди и исчезла из комнаты.

- Я думаю, имеет смысл сразу же ввести вас в курс дела.

Он уселся на диван, неуловимым движением од„рнув брюки и приглашая меня присаживаться рядом.

Я должен написать ответ от лица одного общественного движения на гнусный выпад какого-то психа, воспользовавшегося газетой, столь же вульгарной и неумной, как и он сам. Сделать это нужно изящно, кратко и убедительно, притом как бы мимоходом, чтобы ни у кого не возникла мысль, что подобная чушь могла хоть как-то задеть людей достойных и порядочных. Работа мелкая, но...

- По-моему, это то, что нужно,- сказала Леди.- Тво„ имя даже не будет упомянуто.

- Я не люблю иметь дело с людьми, которые мне не симпатичны,- угрюмо произн„с я.

- К твоему сведению, это очень влиятельный человек. Тебе повезло, что ты встретился с ним вот так, запросто. Надеюсь, ты говорил с ним без своих этих штучек?

Я не ответил.

- Конечно, если ты видишь в этом что-то сомнительное...

- Нет, ничего.

- Но ты чем-то расстроен, я же вижу.

- В этом нет ничего сомнительного,- сказал я.- Но, если я верно его понял, это что-то вроде пробного шара.

- Конечно,- сказала она.- Ведь ты способен на большее.

- Но он ничего не сказал мне об этом, он лишь намекнул на какие-то перспективы... Постоянного сотрудничества. Звучит так, словно они нанимают меня на работу.

- Ты всегда вправе отказаться, если предвидишь более выгодные предложения.

- Я ничего не предвижу,- сказал я. - Но, по-моему, меня хотят использовать.

- А ты хочешь всю жизнь быть безработным?

- Я всего лишь хочу быть свободным.

- Ты дал ему ответ?

- Я согласился.

- Ты сделал правильно.

- Нет, не правильно.

- Ну и пусть,- сказала она, прильнув ко мне.- Какое нам до этого дело?

- А кто он, вообще, такой?

- Что?- сказала она.

- Ну, кто он, вообще, такой?

- Раньше он был секретар„м горкома, потом работал в ЦК, правда, недолго...

- Не стало ЦК?

- Потом в Думе...

- И е„ тоже не стало.

- Да, е„ тоже не стало. Но он не пропал, как видишь.

- Такие люди никогда не пропадают, да? Значит, теперь он решил стать бизнесменом.

- Он и есть бизнесмен, и серь„знее, чем ты думаешь.

- Ладно,- сказал я.- Вс„ понятно.

- Ничего тебе ещ„ не понятно. Ты должен дорожить его доверием. Это очень многого стоит,- сказала она.- Я хочу, чтобы ты не заблуждался на этот сч„т и понимал, как это важно.

- Для меня важно только одно,- сказал я и, обняв е„, приник поцелуем к е„ губам, но она отстранилась - зазвонил телефон,- я попытался удержать е„, но она выскользнула из моих объятий.

Она держала трубку.

- Да?

Какие-то знакомые предлагали Леди поехать с ними на дачу.

Она прикрыла трубку ладонью.

- Хочешь поехать?

Я сказал: "Да".

Мне вдруг захотелось удрать из города.

Леди сказала: "Да. Заезжайте за нами".

Она положила трубку и повернулась ко мне.

- Они заедут.

Как-то уж слишком быстро это произошло. Наша жизнь ещ„ только начиналась, а кто-то уже предъявлял на не„ права.

Да, я обещал Леди, что у меня будут деньги и готов был сдержать слово, но втайне надеялся, что обещание мо„, в сущности, театральное, исполнится как-нибудь само собой, так же, как происходило вс„ до этого момента, как чудо. С самого начала вс„ было настолько невероятно, что я и впрямь уверовал в чудо, счастье, свалившееся на меня, было таким огромным, что теперь я ждал продолжения сказки, и что же, она кончилась?

Нет, это не более чем атрибут. Положение обязывает. Да сделай они щелчок пальцами, как к ним тут же угодливо сбежится целая свора продажных писак.

Я был бы не нужен им без Леди, а значит, это не более чем атрибутика. Дворянским детям присваивали офицерские чины, а они ещ„ не умели толком держаться в седле.

Что ж, я готов поиграть в эту игру.

Как хорошо, что нас вытащили из города. Здесь, на природе, мозги как-то сразу прочищаются. Надо запомнить это и всегда уезжать из города, когда нужно о ч„м-то всерь„з подумать.

Ещ„ не отцвела сирень, сумерки напоены е„ ароматом. Ни ветерка.

Широкий склон плавно нисходит отсюда к самой воде, а на том берегу залива темнеет лес.

- Очень милая пара,- сказал я Леди.- И вообще, здесь очень мило. Только комары заедают.

- Пойд„м в дом, там нет комаров.

- По-моему, мы хотели пить чай в саду?

- Да, пойд„м.

- Очень милая пара,- снова сказал я.

......................................................................... .......................................................

- Какая жалость, что нельзя отказаться,- вздохнула супруга.- И совсем некого оставить, чтобы пожил здесь и ухаживал за цветами. Чужого ведь не оставишь...

- Ничего,- успокаивал е„ муж.- Кого-нибудь найду.

Леди тихонько кивнула мне.

Я выразил готовность быть этим "кем-то" - пожить здесь и охранять дачу в их отсутствие.

Вс„ было тут же улажено, как в сказке - целых полтора месяца я мог блаженствовать.

- Если бы вы знали, как вы нас выручили,- она покачала головой.- К нам ведь уже лазили. Да вот, в прошлом году. Помнишь?- она повернулась к мужу.- Ладно, хоть ничего не вынесли.

- Как же они забрались?- сочувственно полюбопытствовала Леди.

- Они залезли на террасу, как-то открыли дверь и вошли.

Я отв„л глаза. Когда-то и мы с Крис вот так же останавливались на ночлег. На таких же вот дачах.

- А какую они нам оставили записку! Ты не выбросил е„?

- Выбросил, конечно.

- И что они в ней написали?

- Написали, что ночевали у нас тут, да, посоветовали сменить постель...

Леди рассмеялась.

- Ты бы видела, как они нас обозвали при этом!

......................................................................... .............................................

- Если захотите выпить, то бар здесь. Вот так он открывается,- он показал.- Очень просто. Кстати, не пропустить ли нам по маленькой, пока дамы наедине?

......................................................................... ..............................................

Они уехали через три дня, и я остался на даче полным хозяином. Леди уехала, сказав, что не хочет мешать мне работать.

Первым делом я обош„л все комнаты и убрал с виду семейные портреты и всякое домашнее барахло. Потом позвонил Мэгги и объяснил, как добраться.

Он тут же приехал, и мы закатили сабантуй.

Мне оставили подробные инструкции по уходу за цветами, но Мэгги растопил ими камин, заявив, что цветы - это дети природы, и сами знают, как им расти.

Мы обшарили всю библиотеку. Перепробовали вс„, что было в баре. Вывели из эллинга катер и катались по заливу.

Мы целыми днями балдели.

А потом позвонила Леди.

Мэгги постучался в дверь ванной.

- Это тебя. Выйдешь?

Я торопливо запахнулся в махровое полотенце. Это могла быть только она.

- Алло. Это я.

- Привет.

- Привет. Ну как ты там устроился?

- Вс„ о'кей. Я собирался тебе позвонить, но...

- А мне не хотелось тебя беспокоить. Ты, наверное, работаешь?

- Да нет, что ты.

Она долго молчала прежде чем произнести следующую фразу.

- Когда ты закончишь?

- Что именно?- глупо спросил я, вытирая кончиком полотенца край глаза.

- Валять дурака!..- она осеклась.- Прости меня, я... Меня уже спрашивают, куда ты подевался - взял работу, исчез - ты ведь никому не сказал, где тебя можно найти теперь...

- Я думал, ты скажешь.

- Ну нельзя же быть таким безответственным! Ты меня поражаешь.

- И не только тебя.

- Так когда, им сказать?

- Завтра. У меня вс„ готово, осталось только навести глянец,- соврал я.

По телефону трудно разговаривать, зато легко врать.

Завтра.

Я положил трубку.

- У меня идея,- вынырнул Мэгги.- Давай распишем им холл под Чюрл„ниса.

- Не стоит,- с сомнением сказал я.- Вряд ли они знают, кто такой Чюрл„нис.

- Может, погоняем шары?

Я посмотрел на часы. Пятнадцать минут седьмого.

- Сегодня не выйдет - прид„тся заняться одним скучным делом.

- И надолго?

- Хорошо бы управиться до утра.

Он вопросительно кивнул на телефон.

- Да. Мне нужно в город. Ненадолго. Ты пожив„шь здесь?

Он посмотрел на меня. Усмехнулся.

- Спрашиваешь!

- Не исчезай от меня больше,- прошептала Леди.

Я повернул голову, чтобы поцеловать е„, но она не ответила на поцелуй.

- Не исчезай от меня, ладно? Никогда.

Никогда раньше е„ голос не звучал так. Я подумал: "Вс„ дело в том, что темно, и я не вижу е„ лица".

Я сказал: "Да".

Утром она снова была такой, какой я е„ знал.

Я допивал кофе, когда в дверь позвонили.

Леди вернулась с конвертом в руке.

- Это для тебя,- она положила его на стол.

Я разорвал бумагу.

- Посмотри, сколько денег,- я передал их ей через стол.- Тут ещ„ приписка...

- Что в ней?

Я прочитал.

- Ничего. Благодарят за помощь... Что-то многовато они мне заплатили.

- Значит, это аванс.

- Аванс?..

- Я знала, что ты сможешь.

Она смотрела куда-то вдаль, мимо меня.

Е„ пальцы перебирали девственно-ж„сткие бумажки.

- Я знала.

Я вложил записку в конверт и отложил его в сторону.

- Не хочется мне лезть в эти игры. Это их игры.

- Но иметь среди них друзей может оказаться очень полезным,- заметила Леди.

......................................................................... .................................................

"Если можно пользоваться вещью, не владея ей, то насколько это разумнее",- сказал я однажды Крис.

......................................................................... ................................................

Вдруг среди них окажется какой-нибудь Кеннеди.

- Какой именно? Так, кажется, принято отвечать. Придумай с ними что-нибудь.

- Но это твои деньги,- возразила она.

- Я вс„ равно потрачу их на какую-нибудь ерунду.

- Мы могли бы сходить в хороший ресторан,- сказала она.- Хочешь? Пригласить людей...

- Нет.

Я не люблю ресторанов.

- И правильно,- поддержала она.- Мы лучше накупим всякой всячины, я что-нибудь приготовлю, устроим вечеринку.

- Лучше побудем вдво„м,- предложил я.

- Мы и побудем. Сегодня. И завтра. А послезавтра устроим вечеринку.

- На День Независимости?

- Что?- переспросила она.

Мы набрали полный багажник продуктов.

Потом вместе решали, что приготовить. Помимо е„ коронных блюд, разумеется.

- Если ты ел что-нибудь вкуснее, я тебе этого не прощу.

Потом мы стали выбирать вина.

Внушительные размеры списка привели меня в трепет почти благоговейный.

- Сколько же вс„ это будет стоить!

- Это не твоя забота.

Потом гостей.

- Я же вс„ равно почти никого из них не знаю.

- Вот и прекрасно. Заодно и узнаешь. Но я же не хочу, чтобы оказалось, что кто-то из них действует тебе на нервы. Ведь это твоя вечеринка.

- Почему моя?

- А кто виновник торжества?

- Я полагал, Вашингтон. Разве мы отмечаем не День Независимости?

- Мы празднуем твой первый гонорар. Когда-нибудь этот день назовут историческим.

Она подняла жалюзи.

- Какой закат сегодня! Иди сюда, полюбуйся!

Мы стояли у окна. Я обнимал е„ за талию.

Она была рядом.

И ближе, она была во мне, е„ тепло.

Тяж„лые волны совершенного покоя тихо и мягко входили в берега моей души, заполняя е„. Вытесняя сутолоку, неразбериху, сумбур, правившие в ней столько лет. И вс„ было просто.

Действительно просто.

Домашний банкет. Закат, разлинованный проводами, и улицы, и люди улиц, и мясо по-польски. Это было вокруг, окружало заботливым теплом вс„ то, в ч„м хотелось раствориться, и то, что было во мне... Теперь.

Моя Леди. И навсегда.

Разве она не сказала, что я должен быть хозяином дома, главой стола?

Хозяин дома, как это звучит. Непривычно и сладко.

Ведь это вс„, чего я хотел, а я обманывал себя. Так просто. Зачем я обманывал себя? Зачем, Леди?

- Да. Не забыть ещ„ купить свечи.

Леди была неотразима.

Я заметил, что со мной разговаривают весьма уважительно, и болтал без умолку, а вокруг проплывали фигуры и обдавали меня волнами благоуханий, дымчатые плоскости дверей впускали и выпускали их, и они исчезали и появлялись, а я вс„ говорил, лица менялись, они говорили и кивали, или спорили, а вокруг двигались люди, осыпанные конфетти голосов, и матовый свет окутывал их, в колонках мирно плескался океан оркестра - маэстро Лэй, маэстро Фурмье,- и я уже не мог разобрать, где кончается свет, и начинается музыка, подвижные формы, я улыбался, кивал, и где-то был голос Леди и играл смехом.

Она была всюду.

Когда мы подходили к столу, она была подле меня, и когда все начали танцевать, я видел, как она танцует, и когда я вош„л на кухню и, наткнувшись на стол, звякнул стоявшей на н„м посудой, она быстро и ловко посыпала зеленью что-то громоздившееся на блюде.

- Помочь тебе?

- Я управлюсь,- она чмокнула меня и тут же от„рла помаду.- Иди к гостям. Я сейчас.

Проходя мимо зеркала, притаившегося в полутьме коридора, я обнаружил у себя в руке длинную, узкую бутылку.

На ней были буквы, красные на золотой фольге. Латинские.

- "Кора",- объявил я, поставив бутылку на скатерть.- Это вечно девственная земля. И происходит великое таинство Рождества, каждый раз вновь, когда возвращается...

- Попробуем, что это такое.

- ... к ней дочь е„. Выпьем за Персефону!

- За кого?

Тише, тише. Кто-то говорит тост. Звякнула одинокая вилка. Салфетка, и на ней свернулись лосос„вые шкурки. Хлопнула пробка.

Тост утонул на дальнем краю стола.

Ко мне повернулись.

- Как у Пикассо,- засмеялся я. Он тоже засмеялся. А потом мы были уже не за столом и разговаривали.

Он сказал: "Мне говорили о вас".

Он назвал какое-то имя, и я мучительно пытался сообразить, кто бы это мог быть. Он объяснил мне. Я понял. Ах, да.

Я произн„с какую-то фразу, после которой лицо, бывшее передо мной, собралось в вежливое недоумение и приготовилось смеяться.

Я объяснил непонятное слово.

- Стареешь,- шутливо вставила его женщина.

- Может быть, может быть,- вздохнул он.- Где-то иногда и отходишь от жизни, что-то упускаешь.

- Да. Уж я-то знаю, как он работает,- подтвердила она.

Я подн„с е„ зажигалку. Сквозняк.

- Прогресс разъединяет, это верно,- сказал я.- Но он же и сближает. Было время, когда все люди поголовно были заняты одним и тем же - охотились на мамонтов, собирали коренья и тому подобное. Затем труд стал вс„ более разделяться, области... его применения вс„ более обособляться. Но это временное, это вс„ временное явление. Я вижу, уже теперь, зарождение новой эпохи, как после индустриального общества следует постиндустриальное. Принципиально новый тип единения людей!

- Бесклассовое общество?- участливо вставил он.

- Иначе...- воодушевл„нно продолжал я.- Иначе сойдутся все цари земные в место, именуемое Армагеддон, и увидят, как рухнут их царства и города, как это сказано... Вот, посмотрите, уже сейчас: биофизика, биохимия, компьютерная графика... Как реки впадают в один океан, рожд„нные в едином океане, так же и люди заново обретут свой исконный исток и станут едины.

- Интересный подход. Это то, что нам нужно сейчас,- он закивал головой.- Именно то, что сейчас так нужно.

- Иногда говорят, и не понимаешь, на каком языке,- пожаловалась кокетливо его женщина.- Я молод„жь имею в виду.

- Специально для вас я готов написать словарь слэнга. Хотите?

- Очень хочу!

- А что. Прекрасная мысль,- подхватил он.- Напишите, сделайте. А мы издадим его.

Я сделал было попытку прикинуть, сколько это займ„т времени, но понял, что не ощущаю разницы между неделей и месяцем. Там видно будет.

Он тем временем принялся записывать какие-то телефоны и фамилии.

Я обнаружил, что остался без тела. Зачем я так много говорю?

"Быть начеку",- подумал я, но тут же отмахнулся: "Само справится".

Леди. Нашла меня глазами.

Мой голос.

-... но учтите, когда я добросовестно берусь за исследование, выводы могут оказаться самыми неожиданными. Вы готовы? К этому.

Он сделал вид, что усиленно взвешивает. Наконец, кивнул.

Готовы.

Мы пожали друг другу руку.

- Значит, будем вместе. Мы горы своротим!

- А что,- сказал он.- И своротим.

......................................................................... .......................................................

- Вс„-таки напоили меня,- удивился я.

Мы стояли посреди беззвучной комнаты.

Так было хорошо остаться вдво„м.

- Ты устала, наверное?

- Это приятная усталость,- сказала она.- Но, кажется, вс„ было хорошо?

- Гениально.

- Тебе понравилось?

- Ты ангел.

- Пойду. Займусь посудой.

Нет, не сейчас. Оставь е„. Пойд„м погуляем. Такая т„плая ночь.

Леди заворож„нно смотрела на небо.

- Какая яркая звезда!- прошептала она.

- Это Юпитер,- сказал я.- Зевес-громовержец.

- Вот таким и надо быть. Только таким,- е„ глаза блестели.

Где-то далеко были фонари.

- И локон е„ был взят богами и вознес„н среди созвездий небес...

- Они были правы, эти греки. Они возносили своих героев зв„здами в небеса. Как это верно!

- Можно развить эту тему,- предложил я.- Ведь небо древнее земли. А значит, рисунок зв„зд, расположение созвездий предрешили судьбы героев, и вс„, что было сделано ими, было предначертано небесами.

Она сказала: "Нужно жить так, чтобы после смерти тебя вознесли звездой".

- И сложили о тебе миф,- добавил я.

Но мне не хотелось иронизировать. Она была права.

Если не Полярная звезда, то что укажет во тьме путь на Север?

Если не она, то кто?

......................................................................... .............................................

Кто-то разговаривает с ней на кухне.

"Да нет там никого!"- убеждаю себя я. Мне хочется пойти и проверить, но тяжесть удерживает на месте, а ноги вс„ летят куда-то.

Да с кем она может быть?

Я прислушиваюсь, потом пытаюсь подняться, но засыпаю.

......................................................................... ....................................................

Она помогает мне раздеваться.

Я что-то вспомнил.

- С кем ты была?

- Ложись, ложись,- говорит она.- Спи.

Я послушно ложусь.

- На кухне. Сейчас.

- Ну что ты придумал,- она целует меня.- Спи. Сегодня был тяж„лый вечер.

Я отпускаю е„.

И засыпаю.

......................................................................... ......................................................

Разбудил меня телефонный звонок. Леди взяла трубку, но оказалось, что спрашивают меня.

Я попытался сообразить спросонья, что бы это могло значить.

Мне предлагали работу.

Я сказал: "Да. Конечно".

Я положил трубку и с виноватым видом повернулся к Леди. День был потерян. Но Леди, казалось, нисколько не была расстроена, напротив.

- Я же сказала, что это аванс.

- Это другие люди,- сказал я.

- Ты в этом уверен?- сказала она, улыбнувшись.

Я ничего не понимал. Я знал только одно - что меня используют, нисколько со мной не считаясь. Если бы меня хотя бы загрузили работой так, чтобы у меня не оставалось времени на обиды, так нет же! Сколько времени пропадало впустую! А я должен был, изнывая, ждать, как будто мне оказывали благодеяние, давая эту работу. А нужно ли мне это было?

Мо„ лето звало меня и проходило где-то там, стороной, мне хотелось падать в него и плыть, как на палубе корабля, отдавшись умопомрачительному танцу... Мо„ сердце страдало.

И однажды я просто сбежал.

Я сбежал к фонтанам и томности вечерних киносеансов, к прохладе парковых аллей, к галереям, позеленевшему кирпичу обвалившихся арок, алебастровым львам летних садов.

А потом я стал сбегать вс„ чаще и чаще.

И я возвращался, чтобы была ночь. И моя Леди.

- Скорее собирайся! Где ты пропадал, мы же опаздываем!

И мы куда-то ехали, где уже собрались какие-то люди, я здоровался за руку, улыбался, знакомился...

А потом слонялся в при„мных, и душный ветер шелестел в бумагах, и я отдавал что-то и брал что-то, и говорил, что обязательно, обещал, что успею.

А когда я приходил с готовой работой, вдруг оказывалось, что нужного человека нет, он уехал и будет не раньше, чем через две недели, и я должен был искать кого-то другого, а этот другой тем временем разыскивал меня через каких-то третьих людей, которые обо мне даже не слышали.

От этой неразберихи становилось невыразимо скучно.

Я один, кажется, не мог никуда уехать, должен был всегда быть на месте и ждать. Чтобы вдруг оказалось, что делать нужно было совсем другое, или нужно переделывать вс„, и срочно, срочно!

И тогда приходилось работать по ночам. Из-за жары о еде было противно даже подумать. Настольная лампа жарила как печка, свет, отраж„нный бумагой, мучил глаза, по телу прокатывались волны испарины.

Я подходил к открытому окну и ждал ветерка, смотрел, как город спит торопливо. Выбрасывал окурок и возвращался к столу.

Зачастую мне приходилось браться за работу, в которой я ровно ничего не смыслил,- Леди строго запретила мне отказываться от каких бы то ни было предложений, пусть даже самых странных и неожиданных,- и тогда мне приходилось спешно изучать незнакомый мне дотоле предмет, роясь в справочниках и специальной литературе, как будто мне предстояло сдавать экзамен, а ведь я, как мне казалось, давно уже вышел из этого возраста. Вообще, вс„ это производило такое впечатление, как будто все разъехались на каникулы, а я завалил сессию и должен сдать теперь кучу зач„тов и экзаменов, а до меня нет уже никому никакого дела.

Впрочем, подчас у меня возникало подозрение, что люди, на которых и с которыми я работаю, соображают в том, что я делаю, ещ„ меньше, чем я сам, и все их требования ко мне продиктованы вовсе не соображениями необходимости, а просто презрением ко мне и к моей жизни. И с чего это я взял, что я крупная шишка? Никто, кажется, не торопился воспринимать меня всерь„з. В этой игре я был меньше чем пешкой, какой-то совсем уж мелкой фигурой, зачастую даже безымянной, когда под тем, что я написал, стояло чужое имя.

Может быть, это было в порядке вещей, так все и начинают, но для меня-то это было внове, и мне это не нравилось. А Леди даже ни разу не посочувствовала мне. Все мои жалобы она выслушивала с поразительным равнодушием.

- Ведь ты и прежде, бывало, много работал.

- Да,- сказал я.- Но прежде меня вело вдохновение, а откуда ему взяться теперь? И потом, я вовсе не много работаю, я мог бы делать намного больше, если бы не вся эта бестолковщина.

- Просто сейчас время такое - пора отпусков. Но это и лучше - меньше конкуренция.

- Я ничего не понимаю. Может быть, во вс„м этом есть какой-то смысл, но объясни мне, потому что я ничего не понимаю.

- Тут нечего объяснять. Ты просто увеличиваешь количество себя. Помнишь, ты говорил, что не умеешь этого? Так вот, теперь ты этому учишься.

- По-моему, наоборот, я вс„ больше мельчаю. Я мог бы сделать действительно серь„зное дело, вместо того чтобы распыляться, занимаясь какой-то ерундой. И для этого нам вовсе не обязательно было бы торчать в городе.

- Меру своей необходимости определяешь не ты, пока у тебя нет такой возможности.

- Да кому нужна вся эта мертвячина! Они же погрязли в условностях! Я за день могу сделать больше, чем за год этой мелочной суеты. Это же мартышкин труд.

- И остаться непризнанным гением, да?

- Да хоть бы и так, но гением!

- Значит, ты хочешь отступить?

- Да нет же, но мне не нужна эта пирамида, она ниже меня ростом! Да и не пирамида это вовсе, а лабиринт, где нужно идти впотьмах и согнувшись в три погибели. А идти, мало того что некуда, да ещ„ и невозможно - ноги вязнут, как будто ид„шь по колено в болотной трясине.

Мне плакать хотелось от обиды. Ну почему я должен так бездарно растрачивать свою жизнь!

И не такие уж большие мне платили деньги.

И почему всю, даже самую грязную, работу я должен делать сам, как будто этим больше некому заняться.

Вс„ так хорошо начиналось... Кто же сделал так, что вс„ изменилось?

Неужели Леди?

У меня были на этот сч„т кое-какие подозрения, но я не смел признаться себе в них. Пока однажды она не сказала об этом сама.

Когда-нибудь это вс„ равно должно было произойти, не мог же я вечно оставаться неведении.

Я не явился на какую-то важную встречу, то есть, я приш„л и, прождав впустую сорок с чем-то минут, уш„л. А должен был ждать.

- Ну и ладно,- сказал я.- Оно и к лучшему.

И тогда она сказала: "Да ты хоть понимаешь, чего мне стоило устроить это!"

- Ты что думаешь, ты такой незаменимый?

- Нет,- сказал я.- В этом-то вс„ и дело.

- А чего ты хотел? Кто ты такой, сам по себе!

- Я?..

- Да, ты!

- Не знаю. Я думал, я чего-то стою.

- Ты не хочешь быть ничем, а нужно уметь это делать, понимаешь?

- Нет.

- Потому что, когда ты ничто, ты можешь стать всем.

- Это нонсенс,- возразил я.

- Ты должен быть пушинкой, понимаешь? И тогда однажды ты непременно взлетишь очень высоко. Нет ничего проще, чем пушинке подняться выше самых высоких домов. Потому что она очень л„гкая. Потому что она - ничто.

- Поэтично,- согласился я.- Значит, нужен только восходящий поток воздуха.

- Да,- сказала она.

- Это и есть твой план?

- Можешь называть это планом, если хочешь.

- Значит, это и есть твой гениальный план. А как высоко я, по-твоему, могу подняться?

- Очень высоко.

- По этой пирамиде, которая даже не пирамида, а лабиринт?

- Каждая пирамида внутри - лабиринт.

- И пахнет в н„м порой мертвячиной.

- Бывает, что и так. Но это жизнь, о которой ты ещ„ почти ничего не знаешь.

- Но это значит, вечно быть марионеткой. Всегда полагаться на поток.

- Да. Потому что он всегда будет сильнее тебя.

- Мне не нравится твой план. И знаешь, почему?

- Потому что ты не хочешь быть ничем?

- Да.

- Но другого пути нет. Ты и прежде был ничем.

- Я могу создать свою собственную пирамиду!

- Из чего же ты е„ будешь строить?

- Пока не знаю. Но строить я е„ хочу не снизу вверх, а наоборот. Сверху вниз.

- Ты хоть понимаешь, что сказал нелепость?

- Может быть, то, что я говорю сейчас - нелепость. Может быть. Но играть в чужие игры - это скучно.

- Да,- неожиданно согласилась она.- Так делают только те, у кого не хватает воображения. Вовсе не обязательно быть пушечным мясом...

- Понятно. В битве двух тигров побеждает обезьяна.

- Но вести свою игру - это не значит вторгаться в игру, которую ведут другие.

- Я вс„ понял. Ты хочешь сделать из меня серого кардинала.

- Ты ничего ещ„ не понял.

- Да, я мало что понимаю во вс„м этом, но ты хочешь сделать из меня серого кардинала.

- Вс„, что я делаю - это помогаю тебе.

- Мне это не нужно,- отрезал я.

- Конечно, тебе это не нужно. Но не забывай, что у тебя нет никаких наследственных прав на власть.

- Я мог бы с тобой не согласиться. Но мне не нужна власть. Мне нужна свобода. И мне нужна ты.

- Так что же тебе нужно, я или свобода?

- Ты предлагаешь мне выбирать?

- Смотря что ты называешь свободой,- сказала она.- Ты хочешь свободы? Так будь свободным! Мысли как свободный человек, ты же весь закован в свои латы.

- Вс„ зависит от того, как посмотреть на вещи, да?

- Не только от этого. Ты говоришь, что работаешь без вдохновения. Так найди его.

- Если бы я знал, где искать...

- Ты видел свою статью?- она взяла в руки газету.- Хочешь, я прочитаю? Тут есть одна мысль, которая мне очень понравилась...

- Только не это!- простонал я.- Мне о ней и думать-то противно, не то что слушать.

Она посмотрела на меня. Я увидел е„ глаза.

- Я пошутил.

Леди сидела, отвернувшись к открытому настежь окну.

День медленно уходил, оставляя запах обгоревшего неба и остывающих крыш.

- Надеюсь, ты не оставил дачу на произвол судьбы,- сказала она, не поворачиваясь.- Они возвращаются.

- Надо съездить, предупредить Мэгги.

- Кого?- спросила она, а я сказал: "Когда они приезжают?"

Она сказала: "Послезавтра. Утренним самол„том".

Всю дорогу, пока автобус, один за другим, миновал заградительные рубежи перекр„стков, и потом, когда он, облегч„нно вздохнув, выбрался на окраины, и стало прохладнее, я думал о том, что должен что-то предпринять.

Леди всегда обо вс„м знала, но тут она явно что-то не учла. Или не поняла.

Люди как страны - у каждой свой путь. Есть страны богатые и бедные, сильные и слабые, с древней и недавней историей, но не должна одна страна становиться колонией другой. Ничего из этого не выйдет. Британия захватила Индию, но Запад остался Западом, а Восток остался Востоком. Разделение, пусть даже кастовое, разве это не самое разумное, что создал этот порочный мир? Хотя, конечно, и кастовая система по-своему порочна. Наверное, порочна...

Тут автобус подбросило на выбоине, я ударился о стекло лбом и сквозь секундное раздражение вспомнил, что японцы вовсе не стремились сделать свою письменность доступной. Как и египтяне. И ещ„ вспомнил, как в школе мы придумывали тайные способы общения и переписки, чтобы никто другой не смог ничего понять. Я подумал о таинствах мистерий. Потом я подумал о том, что разделение несовместимых сил предотвращает их столкновение. Всякий порядок - это попытка защититься от хаоса анархии, и всякий порядок основан на разделении. Таков мир, и пока он не изменится по своей сути, бессмысленно пытаться менять его внешние формы.

А я собирался написать какой-то там словарь слэнга - да кому это нужно!

Они никогда не станут разговаривать на мо„м языке, а у меня пока ещ„ есть выбор.

Мне нужно держать подальше от них, вот в ч„м дело. Только тогда я смогу сделать что-то, что когда-нибудь они смогут признать великим. Это и есть мой путь, мой, ни на чей другой не похожий, путь.

Нужно сказать об этом Леди.

Или нет, говорить об этом бесполезно. Нужно это сделать!

Я почувствовал облегчение. Я наш„л решение, и чем больше я теперь думал об этом, тем больше утверждался в н„м.

Ну конечно, это так просто!

Я смотрел в окно на дорогу, и природа радостно встречала меня и обещала мне чудо. Ведь я вернулся, а она ждала и знала, что я вернусь.

Эта зелень листвы, эти травы и заросли иван-чая, и это небо. И даже эта пыль прос„лков, и эти поля...

Автобус остановился. Все стали выходить - это конечная остановка.

Дальше нужно было идти пешком.

- Очень мило, что заехал навестить,- сказал Мэгги, неторопливо спускаясь по ступеням лестницы. На н„м был красный махровый халат.

- Привет.

Так уж получилось, Мэгги. Извини.

- А я уж думал, не объявить ли розыск.

- Мне иногда кажется, не пустился ли я опять в бега. Все только и делают, что разыскивают меня.

- Ты так популярен?- сказал он.- Между прочим, это было свинством с твоей стороны, не оставить мне ключи от гаража.

- Они в столе.

- Там их нет.

- В письменном.

- А я думал, в кухонном.

- В левом верхнем ящике.

- Ты их что, спрятал?

- Просто положил, машинально. А откуда ты знаешь, что там их нет?

- Я перерыл весь дом.

- Значит, не весь. Или не заметил.

- Значит, не весь,- сказал он.

- Ты что, обиделся?

- Нет, ты же вернулся.

- Я не думал, что задержусь так. Извини.

Он подош„л к окну, выходящему на террасу.

"Представь себе",- сказал он.- "Раннее утро, т„мная вода, ч„рные ветви деревьев неподвижно отражаются в ней, зябко. Вдруг раздаются звуки скрипки, и одновременно с первым прикосновением смычка к струнам на горизонте вспыхивают лучи восходящего солнца. Оно разгорается вс„ ярче, музыка звучит громче, вс„ оживает, лес, птицы в лесу, вересковые пустоши, и слышно, как первой скрипке вторит другая. На вершине холма стоит скрипач, он играет на своей скрипке, и другой, невидимый, музыкант играет ансамбль. И если кто-то ид„т по дороге, которая тянется у подножия холма, он останавливается и, замерев хотя бы на минуту, слушает. А когда солнце заходит, то первой смолкает скрипка на вершине холма. Наступают сумерки, но до самой темноты слышна скрипка невидимого музыканта".

- А дальше?

Он посмотрел на меня.

- Пойд„м.

Я кивнул и со вздохом поднялся из качалки.

Он пош„л впер„д.

Мы поднялись по ступеням на мансарду.

- Я тут мастерскую устроил...- кивнул он вокруг.

Я осмотрелся.

- Да, кстати...

- Что?- сказал он.- Иди сюда, чего ты там стоишь.

- Нам прид„тся убраться отсюда.

Он замер на месте.

- Ах, да,- сказал он.- Я и забыл...

- Да.

- Когда они приезжают?

- Завтра.

- Уже завтра?

- Мы можем ещ„ переночевать,- сказал я, подходя к нему.

- А зачем?

- Как хочешь,- сказал я.

Тогда собирайся. Поедем.

Он упаковывал свои вещи, ловко и уверенно, так, как будто для него не было ничего привычнее, чем сниматься с очередной стоянки, кочуя с места на место. Так индейцы собирали свои вигвамы.

Он знал, что это его, и знал, что на каком месте.

Он собирал акварели, бумаги, заст„гивал папки, связывал кисти, он знал, как это нужно делать.

Я почувствовал тоскливую нежность.

Он повернулся ко мне.

- Донес„м вдво„м?

- Прости меня,- прошептал я, а он сказал: "Что?"

И быстро отвернулся.

А потом преувеличенно бодро сказал: "Вс„? Можно идти?"

И я подумал: "Они никогда не поймут этого".

И ещ„: "Скоро мы будем дома".

Ключи я положил в конверт и опустил в почтовый ящик.

И мы ушли.

Наваждение кончилось.

......................................................................

Он сбросил рюкзак и тяжело опустил его на пол.

Заглянул в окошко магнитофона, включил музыку. Снял куртку, швырнул е„ в кресло и вышел из комнаты.

Я стоял, бездумно глядя в окно.

В ванной зашумела вода.

Я взял гитару и опустился с ней на полу. Перебрал струны.

Шум воды смолк.

- Ну вот я и дома,- сказал я самому себе.

Я отложил гитару и, поднявшись с пола, забрался на диван.

Я вытянулся и закрыл глаза.

Нужно будет позвонить ей и вс„ объяснить. Она пойм„т, она обязательно вс„ пойм„т. Прав всегда тот, кто совершает поступок. Только поступок созда„т реальность. Нужно стоять на сво„м, а иначе как она сможет понять, что это всерь„з. У нас больше нет права на непонимание.

Отныне нет больше такого права.

Мэгги сидел, поставив локти на стол и критически наблюдал за венчиком газового пламени под сковородкой.

Я почуял запах жареной картошки.

- Лучше было сделать салат,- заметил я, усаживаясь за стол.

Он кивнул.

- Успеется.

Я открыл заварочный чайник.

- Уже заварил?

Он поднялся и, подойдя к плите, выключил газ.

Поставил тарелки, положил две вилки, достал из холодильника кетчуп.

Я наблюдал за ним.

Я подумал: "Позвонить, или лучше зайти?"

- Приступай.

Он придвинул мне тарелку.

Сегодня же, и вс„ объясню.

Это было год назад, в мае.

Я пров„л три недели в палате 14 общего отделения областной психиатрической больницы.

В первую ночь своего пребывания в этом заведении я устроил истерику, не имевшую, впрочем, особых последствий - санитары с холодным профессионализмом привязали меня к кровати, после чего невозмутимая девушка сделала мне укол аминазина, и я затих.

Вскоре я научился вести себя должным образом.

Однажды я поинтересовался у своего врача, какой мне определили диагноз.

Он улыбнулся и сказал: "Этого я не имею права говорить".

- Уже подготовлено постановление,- сказал я,- по которому это станет не только вашим правом, но и обязанностью. Почему бы вам не пойти, на полшага опережая время?

И он сказал: "Депрессия".

А я сказал: "Соседнюю с моей кровать занимает один шизофреник. Он почти непрерывно вслух описывает сво„ состояние. Может быть, его второе "я" - господин Тэст, но я не настолько любознателен, чтобы получать от этого удовольствие".

- И что же?- сказал он.

- С депрессией лежат в отделении неврозов.

- Если приходят сами,- уточнил он.- А тебя доставили. И в каком состоянии.

- Я давно уже в другом состоянии.

- Ты хочешь, чтобы тебя перевели в отделение неврозов, так?

- Да,- сказал я.

- У нас этого не делают.

- Значит, нет?

- Нет.

- Хорошо. Я хотел бы услышать это от главного врача.

Он внимательно посмотрел на меня.

- И что ты за человек. Ну зачем тебе это?

Я не ответил.

- Ладно,- сказал он.- Я поговорю с ним об этом. Доволен?

Через два дня, после обхода, меня перевели в отделение неврозов.

Я знал, чего я добивался. Когда ты отгорожен от мира реш„ткой, мелочи перестают быть мелочами.

В отделении подобралась неплохая компания.

Я сразу же обратил внимание на одного парня.

У него было совсем детское лицо,- я очень удивился, узнав, что он на год старше меня,- тонкие изящные пальцы и длинные волосы, свободно спадавшие на плечи, шелковистые и по-женски мягкие,- может быть, потому все и звали его женским именем - Мэгги.

Он выглядел таким хрупким, что казалось невозможным даже подумать о том, чтобы обидеть его как-то.

Он поразительно быстро рисовал. И очень здорово.

Я даже не успел толком разговориться с ним, как он закончил мой портрет.

Я спросил только: "Почему ты здесь, Мэгги?"

Он улыбнулся и сказал: "Так я же псих".

Но я не сдавался.

Я ждал удобного случая.

Помогла гитара. Кто-то из новоприбывших прин„с е„ с собой.

Мэгги попросили сыграть.

Он взял гитару и спел несколько битловских песен.

Я увидел, что играю лучше.

Я взял у него гитару и спел одну песню.

Мэгги спросил: "Чьи слова?"

Я сказал: "Мои".

А он сказал: "Нет?"

Тогда я сыграл ещ„.

Всю ночь мы просидели с ним в сортире на кафельном полу, курили, разговаривали.

И я снова спросил его: "Почему ты здесь?"

- Мама так решила,- сказал он.- Ты видел е„?

- Да, она приходила, я видел. Красивая женщина. Ты здорово похож на не„.

Он улыбнулся.

- Вы с ней поссорились?

- Нет,- сказал он, зажав ладони коленями.- Зря ты так о ней думаешь. Ты е„ не знаешь. Она... Она меня даже отговаривала, я сам...

Нет, врать он не умел. Но я смолчал.

А ещ„ через несколько дней один тип, ухмыльнувшись, спросил его: "Это твоя мать, что ли?"

Я заметил, что Мэгги весь сжался, как будто ожидая удара, и я не понял, почему. Мне вдруг сделалось необъяснимо страшно за него.

Я схватил этого парня и оттащил его в сторону.

- Пойд„м, в коридор выйдем.

Он стал молча и с остервенением вырываться. Я сказал: "Вс„ равно же прид„тся. Пойд„м",- и отпустил его.

Мы вышли из палаты.

- Слушай,- сказал я, прижав его к стене.- Если ты хоть раз тронешь его...

Парень слегка перетрусил.

- Я его тронул что ли? Ты чего, псих, что ли? Вальтовый?

- Помалкивай, я сказал.

- А ты что...

Он хотел сказать: "Главный, что ли?"- но не успел.

Я взял его одной рукой за отворот пижамы, а другой чуток придавил.

- Ладно, мне чего, надо что ли! Вс„, засох, не д„ргайся. Д„рганый.

Между ним и ей была странная связь, мучительная для них обоих, но неразрывная, и они играли в игру, следуя негласным правилам, чтобы изображать жизнь там, где е„ уже давно не было.

В н„м жило какое-то безысходное чувство вины.

Наверное, когда-то в их жизни вс„ было по-другому, и он был другим, а теперь она никак не могла примириться с тем, что он изменился. И странно, казалось, что с этим никак не может смириться и он сам.

Говорить с ним об этом не имело никакого смысла - он сразу же замыкался и уже не слышал меня.

Мне оставалось только безучастно созерцать, как день за дн„м я теряю его, как раст„т между нами непонимание,- как это было уже не раз в его жизни, всегда по одному и тому же сценарию,- или сделать что-то, почти неважно, что именно, но совершить необратимый поступок, после которого нельзя будет уже делать вид, будто ничего не произошло и не изменилось. После которого вс„ изменится.

И я приш„л к ней, а она не знала меня в лицо и приняла меня за обычного своего клиента, даже не спросив, откуда я узнал е„ адрес. Она вообще ни о ч„м не спрашивала, только назвала сумму и тем самым подсказала мне, что нужно делать.

И я сделал это.

Любой по-настоящему необратимый поступок можно назвать жестоким. Но иногда нет иного выбора, кроме как совершить его.

И тогда у тебя нет больше права на непонимание.

И никто уже больше не сможет тебя обмануть.

3

Фредди по„т небесам, стараясь, чтобы ангелам не приходилось напрягать слух. Воздух, исполненный биения, величественно и страстно качает меня на волнах звука, и вот-вот вынесет в открытое окно.

Похоже на сердце,- думаю я, едва слыша собственные мысли.

В дверях возникает женщина, над изгибом е„ изысканного тела всплывает, как редоновский кошмар, голова Мэгги, беззвучно изображая слова: "Я не хотел е„ впускать, но как такую остановишь?"

Она что-то кричит, но император Адриан не слышит е„, и ей отвечает Фредди: "I want to break free..."

Е„ губы быстро-быстро шевелятся, и голос е„ как голос дикторши крохотной радиостанции, пробивающейся сквозь музыкальную программу Би-Би-Си.

"Кто бы это могла быть?"- размышляет Адриан.- "Какая-нибудь местная радиоточка? Или радиопираты, дрейфующие у корнуольских берегов?"

Фредди: "Oh, I want to break free..."

Голос дикторши: "Хорошо, я подожду".

Женщина пересекает комнату под музыкальный проигрыш и очень красиво погружается в кресло. Я хочу аплодировать ей. Император приветствует е„ чуть заметным кивком.

Фредди: "Living without, living without, living without you by my side..."

Мэгги наблюдает со стороны двери, император делает ему знак удалиться - ему предстоит дипломатическая беседа с посланницей зноеобильного Лесбоса. Антиной повинуется, выразив полное понимание ситуации.

Я жду, что она зажм„т уши или перекривится, но посланница демонстрирует совершенное знание традиций мраморнопышной столицы. Я раздумываю, не сама ли это Сапфо?

Фредди: "I want, I want, I want to break free!"

Внезапно силы оставляют е„, е„ губы сводит судорогой - так сводит ногу посреди открытого океана.

Я не успел отвернуться, и теперь уже поздно.

Комната взрывается вакуумной бомбой тишины.

Итак?....

- So, baby?..

- Что это значит?

- Что именно, бэби?

- Не называй меня так.

- Да, Леди?

- Почему ты уш„л? Что случилось? И даже не дал знать, что с тобой, где ты! Что произошло?

- Послушай, комната ещ„ шумит как раковина морем...

- Я вижу, ты не в настроении говорить.

- Слишком в настроении, чтобы говорить. Прости, Леди.

- И это вс„, что ты можешь сказать?

- ....................

- Если ты начинаешь что-то, то... У тебя есть хоть какое-то понятие об ответственности? Элементарной!

- Я отвечаю перед Богом, мэм.

- Как же с тобой трудно... Но ты хоть сам понимаешь, что это просто непорядочно! Ты хочешь бросить вс„, тебе надоело, ладно, но у тебя же есть обязательства, ты сам согласился на это...

- Бывает, человек рождается, а потом умирает. Бывает, наоборот.

- Но ты должен!

- Сколько я должен? Никому я ничего не должен.

- Да что ты о себе возомнил?

- Это я уже слышал.

- Ну, хорошо. Но как я-то теперь должна смотреть людям в глаза!

- А прич„м тут ты?

- Прич„м тут я! Действительно, прич„м тут я! Кто я такая? Зачем обо мне, вообще, думать? Пусть она сходит с ума, обзванивает весь город, ищет...

Она не может продолжать.

Я делаю жест, пытаясь остановить е„. Она оборачивается.

- Неужели ты не понимаешь, что я...- делает она последнюю попытку, но не может закончить, и с жестом безнад„жности исчезает.

Я остаюсь на месте.

Дверь захлопывается, всколыхнув воздух запахом ветра.

Я догнал е„ у машины, она уже садилась за руль.

Я вцепился в дверцу и стал тянуть е„ на себя. Она хотела ехать, но я не хотел отпускать е„.

Она вставила ключ зажигания, я выдернул его и сказал, что не отдам.

Секунду-другую мы боролись из-за него, а потом она просто вышла из машины и сказала, что пойд„т пешком. И она пошла по улице, а я ехал за ней следом.

Она сказала, что я могу ехать, куда мне угодно.

Я кричал ей: "Леди!"

Она не оборачивалась.

Я зарулил на тротуар, перекрыв его телом машины, но она обошла е„ и пошла по обочине. Я поехал по тротуару, и люди кричали мне, что я спятил, они метались, прижимаясь к стенам фасадов.

Она шла, не оборачиваясь.

Я развернул машину и стал пятиться перед ней на задней скорости.

Я едва не плакал, не зная, что же мне сделать, чтобы она простила меня.

Я никогда не видел е„ такой красивой.

А потом меня остановили и потребовали права, и Леди исчезла, я потерял е„ из виду.

Чей-то голос с гневным нетерпением спрашивал: "Где ваши права? Попрошу выйти из машины".

Я вышел.

Я сказал, что никаких прав у меня нет, а машину я угнал.

Вс„ было бессмысленным.

Я потерял е„.

Хрустальная нить оборвалась, и меч обрушился на мою голову.

На другое утро меня выпустили, и я сразу же бросился к ней, но е„ дома не было.

Квартира была пуста.

Я ещ„ наделся, что она прид„т, и думал о том, что скажу ей.

Она не пришла.

Всю ночь я не выключал свет, я сидел в кресле, не раздеваясь, и, едва задремав, просыпался и смотрел на часы.

Леди не пришла.

Мир умер, и я остался один в его м„ртвых катакомбах.

Я в ужасе напился, потом в ужасе протрезвел и изо всех сил постарался взять себя в руки.

Я стал звонить по всем телефонам. Мне говорили о каких-то делах, я н„с всякую ахинею и на все лады извинялся, даже не пытаясь вникнуть, о ч„м они говорят.

Никто ничего не знал о ней.

Больше телефонов у меня не было.

Она исчезла.

Я пытался рассуждать разумно.

"Ничего не произошло",- твердил я себе.- "Когда-нибудь она должна будет вернуться. Нужно оставаться здесь и ждать е„".

Я не мог больше оставаться на месте.

Я не мог писать, не мог ни о ч„м думать, я не мог перестать думать о ней.

Мэгги из кожи вон лез, пытаясь помочь мне. Он сказал: "Неужели ты не можешь без не„?"

А я сказал: "Я жил без не„, пока я е„ не знал. Можно жить без не„, но нельзя жить с этой раной".

Я и не предполагал, что вс„ может так страшно кончиться.

"Желающий сберечь душу, потеряет е„",- так сказано в Библии. И какая теперь разница, правильно это, или нет!

День проходил за дн„м, невыносимость этого ожидания становилась настолько безмерной, что я уже мечтал о том чтобы сойти с ума, и тут же со страхом думал, не безумен ли я уже?

Я начал пить.

Сначала я пил в одиночестве, потом стал напиваться в незнакомых компаниях. Однажды с одной из таких компаний меня и загребли "до выяснения личности",- а я даже толком напиться-то не успел.

Я назвал телефон Мэгги.

Когда я увидел его, я подумал с неприязнью: "Какой он, однако, радостный".

Мне не хотелось видеть даже его.

......................................................................... ..........

Называется, "накрыли с компанией". И зачем я с ними? Второй раз, ещ„ и месяца не прошло. Ещ„ раз ночевать тут? Что-то вы к нам зачастили, зачастили. Ой, я у вас чувствую себя как дома, как дома, как дома... Расслабиться. Даже выпить не успел, как следует. Теперь ждать. Если он дома будет. Оставь телефон и сиди. Может ли быть здание, состоящее из одних коридоров?

"...Какие нервные лица, быть беде..."

Я помню, было небо, я не помню, где. Глаза. Боль. Не могу на людях. Что-то не то.

"...Рок-н-ролл м„ртв, а я ещ„ нет..."

Те, кто нас любят...

Душно. Так в трюмах пели. Кораблей. Закрыть глаза. Где она, моя жизнь, вс„, что во мне...

"...остался только грязный асфальт..."

Я с ними? Вс„ кончено. А они? Они почему? Они-то тут прич„м? Девки растр„панные. Парни, пальцы как у старых дев. Они-то почему! Кто им-то должен простить?

"...Я. А-А! Рок-н-ролл м„ртв, а я! А! А!.."

- А ну, прекратить!

"...А-а-а-а-а-А! А!..."

- Нет!!!

Это я?

Тихо.

Как тихо!

Повторил. Переглядываются. Смотрят на меня.

Это я.

Я поднимаюсь, плетусь к двери.

- Ты, что ли?

- Я.

Лязг за спиной. Прощайте, ребята.

......................................................................... ........

- Тебе телеграмма!- возбужд„нно сообщил Мэгги, вытаскивая меня на воздух.

Он достал из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо листок и отдал его мне.

Листок выскользнул у меня из пальцев, но Мэгги успел подхватить его.

ПРИЕЗЖАЙ ЛЕДИ

- Бархатный сезон ещ„ в разгаре,- сказал Мэгги.

Я посмотрел на адрес.

- Когда отходит поезд?

- Ты что, собрался прямо сейчас ехать? В драных штанах, да? У тебя даже денег нет!

- Поехали,- сказал я.- Нужно взять деньги, и на вокзал.

Мэгги хотел что-то возразить, но посмотрел на меня и махнул рукой.

- Ладно, езжай, если ненормальный. Я готовлю на двоих ужин. Вс„ равно, билетов не будет.

Мы стали ловить машину.

......................................................................... ....

Никогда раньше я не знал, что женщина может быть такой.

Я читал об Эмме Бовари, прижимал книжку к груди,- пот„ртый корешок, мягкая обложка,- я брал е„ с собой в постель, целовал е„ в темноте. Я мечтал о том, что она есть где-то, что она найд„т меня, было темно, за стенами были голоса, и я думал в тоске: "Когда же!"

Я мечтал о ней. Я всегда был один.

Я не знал, что женщина может быть такой.

Я сидел в читалке, готовясь к экзамену по физике, я открывал задачник, и каждый раз было оглавление: "Закон Джоуля", "Закон Бернулли" - раздел, тема, и дальше были задачи, сто, полторы сотни, и не было среди этих задач такой, которую я не сумел бы решить за пятнадцать минут.

У меня спрашивали: "Как решить эту задачку?"

Мне просили: "Помоги задачку решить".

А когда я решал е„ у них на глазах, они поражались: "Так просто?"

Это называется быть умным? Быть способным, подавать большие надежды? Это так просто? Так глупо.

"С твоими способностями!"- говорил мне отец. Он говорил: "Ты должен добиться, ты добь„шься. С твоим умом!"

"Он так рад твоим успехам",- говорила мама.- "Для него это - вс„".

...одни пят„рки приносит...на повышенную стипендию...тема для доклада... отличник...и в каком институте!...молодец...умница...ну, ты да„шь...

Вс„ было очень просто.

Во всех задачах нужно было первым делом применить тот закон, который был указан в оглавлении. Они были запутаны, эти задачи, они притворялись, хитрили. Не нужно было смотреть на них. Они все стандартные. Определить тип, решить уравнение. Нет такой задачи, нет такого задачника, где бы она была. Они все одинаковые.

Нет такой женщины.

Я выделил несколько типов, озаглавил их, вс„ было просто. Оглавление, тема, и дальше сто, полторы сотни, тысячи... Они все одинаковые.

Это называется, знать женщин?

Никогда раньше я не знал, что женщина может быть такой.

Волны крови всякий раз опрокидывали меня и не позволяли мне плыть, и море было спокойно, а тучи уже густели на холоде.

И она спросила: "Но почему ты непременно должен быть слабым?"

А я ответил: "Потому что только у слабого достанет сил, чтобы достичь небес".

Но вс„ изменилось, и я уже не мог быть прежним.

Е„ не было раньше, а теперь е„ уже не могло не быть.

......................................................................... ..............

Почти всю дорогу я спал.

Есть было нечего, потому что я не взял с собой еду, а купить ничего не мог, потому что у меня не было денег - того, что у меня оставалось, едва хватило на билет и постель. Сигареты быстро кончились, и мне приходилось стрелять у других, поэтому я почти не курил.

Я даже не задумывался о том, что будет, если я не найду е„ там, куда я еду.

Я не предчувствовал встречу, не предвкушал е„, она была мне обещана, и этого было довольно.

Вс„ было позади. Я выдержал испытание. И она ждала меня.

Для начала я решил обследовать все гостиницы. Особых трудностей это не вызвало - дело в том, что в этом городе была всего одна приличная гостиница. Она же и единственная.

Я поинтересовался, не заказан ли для меня номер. Да, заказан.

Но Леди в гостинице не было.

Я немедленно ринулся на поиски, тв„рдо намереваясь, если это понадобится, обследовать каждый метр земли, каждый балкон, дом. Каждый ресторан.

Я знал, что сумею найти дорогу к ней, но не думал, что дорог окажется так много.

Она подаст мне знак, ну конечно, она подаст мне знак, и я узнаю е„.

Но она была во вс„м. Куда же мне было идти? В какую сторону?

Прямо по улице - к морю? Или, быть может, туда, откуда доносится музыка? А вот этот дом. Может быть, она здесь? Или была здесь?

Где она?

Я узнавал е„ во вс„м, она была всюду. Я растерялся.

День кончился, как будто его кто-то выключил. И сразу же ночь. Зв„зды во тьме, шорох - сеньориты пальмы, обмахиваясь веерами, жаловались друг дружке на духоту.

Я взмок от жары.

Я бежал, и мне хотелось обогнать само время. Я не мог заставить себя смотреть в одну сторону. Она была всюду, она звала меня со всех сторон.

Весь день на меня поглядывали как на буйного - с опасливым любопытством. Начитались, что у психов взгляд блуждающий, а я искал среди них е„.

Как мне было объяснить им, кого я ищу?

Я обежал весь город. Я обежал его ещ„ раз и понял, что обежал его уже весь. А потом он нырнул в ночь и посмеялся надо мной, жалким.

Нужно было начинать вс„ заново - я не узнавал мест, где был дн„м.

Отчаянность моего положения становилась вс„ более очевидной.

Да, можно обойти весь город. Будь он в тридцать раз больше, его и тогда можно было бы обойти весь. Но нельзя обойти ночь.

Она необъятна.

Бесконечна.

Больше я не бежал. Зачем бежать, если вс„ равно не добежишь до конца. Теперь я приглядывался со вкусом, неторопливо, пристально. Ш„л и всматривался, вслушивался и ш„л.

Пока не увидел дворец.

Я увидел е„.

И только потом сообразил, что это она.

В сверкающем зале ресторана, она смеялась. Я увидел, что она говорит что-то, она поднесла к губам бокал. Чья-то спина заслонила е„.

Она разговаривала с каким-то жизнерадостным джентльменом, он светился обаянием. Когда он взметнул руку ко лбу, один из пальцев стрельнул огран„нной синевой перстня.

Она была в ч„рном.

Я был зачарован. Я стоял и смотрел на не„.

Я стряхнул с себя оцепенение и подош„л к дверям.

Постучал по стеклу.

- Мест нет.

- Прошу вас...- начал было я.

- Вс„ занято.

- Мне заказано. Или как это называется...

Швейцар ещ„ раз окинул меня взглядом и сделал обратный вывод, как бы это ни называлось. За моей спиной стали пристраиваться любопытные.

- Позовите метрдотеля, или кого хотите,- сказал я.

- Я же сказал. Вс„ занято!

За моей спиной послышался недовольный ропот. Швейцар хотел закрыть дверь, но я успел вставить ногу.

- Прекратите хулиганить!

- Позовите кого угодно,- устало сказал я.

- Что такое? В ч„м дело?- из глубин золотого сада бодро выплыли плечи, оснащ„нные головой.- Кого позвать?

Я показал.

Он посомневался, но, на всякий случай, направился к Леди, маневрируя между прохаживавшимися вельможами.

Я убрал ногу. Дверь закрылась.

Я ждал.

Он подош„л к Леди и шепнул ей на ухо. Она повернула голову.

Она увидела меня. Кивнула и поблагодарила.

Она извинилась.

Джентльмен с перстнем обернулся и посмотрел в мою сторону.

Леди уже шла к дверям.

- Живо в номер. Ты знаешь, куда?

- Да.

- Переоденешься, и сюда. Я жду.

Она повернулась и ушла.

Толпа успокоилась и стала рассеиваться.

Я отправился переодеваться.

......................................................................... ....

Разглядывая сво„ новое облачение, я заметил, что улыбаюсь.

Вс„-таки, я обожаю красиво одеваться, шикарно, умопомрачительно.

- Ничего удивительного,- сказала Леди.- Это же так естественно.

Ты сам красивый, а вс„ подобное притягивается.

- А я красивый?- вырвалось у меня так быстро, что я не успел припудрить голос фальшивым спокойствием.

Она взглянула на меня и отошла к зеркалу.

Она долго не отвечала, и я подумал: "Наверное, она не расслышала. Слава Богу".

И вдруг я услышал е„ голос: "Мне иногда хочется взять алмазные ножницы и вырезать тебя из воздуха, чтобы всегда носить с собой".

Е„ лицо вспыхнуло ресницами, молния глаз, и голос: "Скажи, зачем одни люди созданы красивыми, а другие - нет?"

И я подумал: "Как точно она выразила это - всегда носить с собой".

Фотографию, портрет в медальоне, локон волос, перчатку, платок, мысли о ней. Невозможно было не влюбиться в не„, и так же невозможно было вообразить, что можно ей обладать. Она была недосягаема, и потому казалась существом из иного мира. Она была недостижима, и потому - совершенна...

Я тщательно оглядел свои руки.

Потом, дрожа от сдерживаемого возбуждения, взял с журнального столика пачку сигарет, замирая от мысли, что она может оказаться пустой.

Но мне явно сопутствовала удача.

Я забрался на подоконник, поближе к луне и зв„здам, и закурил, раздумывая, какая из этих зв„зд взошла для меня.

Моя звезда-покровительница.

У меня изрядно кружилась голова.

После второй сигареты я спохватился и, наспех прополоскав рот, устремился туда, где меня ждала Леди.

......................................................................... .............

Море. Сначала мне показалось странным, что тут есть ещ„ и море. Казалось бы, а море-то тут зачем?

А потом я понял, что лучше и придумать было нельзя.

Лето, которое, казалось, вот-вот уже кончится, вдруг вспыхнуло новой сказкой,- не слабой улыбкой сентябрьского тепла, а вот так - широко и всесильно. Необъятно, как само море.

Здесь я никогда не был.

Лето. Песок т„плый. В темноте плеск волн. Леди нес„т туфли в руке. Подошла. Побудем здесь.

Здесь.

Там, где я впервые увидел море, был холод. Я уезжал, а мне говорили: "Куда ты едешь, зима ведь!"

А я отвечал: "Я уезжаю от зимы".

Бисер огней, улицы вдалеке, в ночных ресторанах музыка, разговоры, смех, отсюда не видно. Так далеко.

Так романтично.

Никогда раньше я не видел море таким.

Было пусто.

Холодный пустой пляж, и на рассвете никто не раскланивался с вами, с сытой улыбкой обнимая чуть ниже талии свою девушку, в гостинице все жаловались, что болит горло... Волны бились о камни, покрытые коркой стекла. В сырых скалах шумел ветер...

Это другое море.

- Леди, куда мы поедем?

В город,- я указываю на город.

Или на виллу,- я поворачиваюсь наподобие флюгера.

Я жду, что она скажет.

Леди легонько дует. Я поворачиваюсь в сторону ч„рных холмов.

На виллу.

Мы устраиваемся на сиденьях. Леди будет вести машину.

Я включаю при„мник.

Мы срываемся с места, она выруливает на дорожку, дорогу. Шоссе.

Я закуриваю. Ветер обрывает струйку дыма.

- Ты думал, что море - это то, что топит корабли?- говорит Леди.

Я закрываю глаза.

"Love of my life - you've hurt me..."

Когда-нибудь. Не сейчас.

Когда-нибудь я расскажу тебе одну историю.

О том, как двое жили на берегу холодного моря, и они боялись, друг за друга и каждый за себя, и клялись быть вместе вечно. Вечно.

Один мальчик хотел заплатить за такси, а она не разрешила ему и сказала:"Так будет разумнее. Будь умницей".

О том, как она приняла его за девочку и влюбилась, и любила его. Она не терпела слова "муж" и не любила мужчин.

Они всегда были вместе.

"Oh, mama mia, mama mia, mama mia, let me go!.."

А потом они вернулись в город. Я расскажу тебе.

А теперь я хочу слушать музыку...

Боже, храни Королеву!

......................................................................... ....

Во всех окнах свет.

Ч„рные во тьме кипарисы.

......................................................................... .....

И снова, вс„ только ещ„ начиналось. Земля и небо, разве они не едины?

Когда просыпаешься, и ещ„ не проснулся, но тебе радостно, предчувствие счастья. И можно не торопиться, зная, что этот день обещан тебе.

Я увидел, как она танцует в кругу белых лотосов, рассыпанных на полу,- они лежали и пили белыми губами прохладу ночи,- и я сказал: "Я люблю е„ танец, так могут танцевать лишь боги и, может быть, зв„зды, но я никогда не видел танцующих зв„зд".

Я увидел синюю ширму с зел„ным рисунком, и зел„ное стало белым, и я увидел, что е„ губы смеются, и звук падал на плиты мраморных стен и отражался в них, и я сказал: "Я люблю е„ танец".

Е„ шаги - поцелуи жизни, она ступает по кипящему морю моей крови, не замочив ног, так солнце совершает свой путь в небе, и вс„, что она дарит мне, я хотел бы отдать ей тысячекратно, и каждый взгляд е„ обратить сиянием тысячи граней алмазов. И единое прикосновение губ е„ превратить в фонтан фонтанов цветов.

Какие пространства открыты нам, сколькими городами не овладели, сколько земель мы не населили ещ„, ветер, знает ли он их пределы?

4

Пахнет дожд„м и йодом. Серый пляж. Безлюдный, обм„танный грязноватой пеной, холодные языки тянутся слизнуть следы летних кочевий, мусор, сиротливые навесы, прохваченные ветром. Из песка выступил край полиэтиленового мешка. Что в н„м?

- Ты с ума сош„л! Почему без плаща?

Она хочет отдать мне свой, но я говорю: "Ничего, не простыну".

- Ещ„ как простынешь! И ноги мокрые.

Обидно, быть на море и даже не замочить ног. Какое море, март месяц!

И она уводит меня в тепло.

Разве не банально? Познакомились? На море. На пляже, где же ещ„.

И сразу же любовь. Как принято.

Чайки терзали жалобами ветер. Белесое небо окутывало т„мные очертания холмов, и нельзя было различить, где оно кончается, и начинается море - пелена.

Пирс.

Мы были на пирсе.

Она возвращалась на берег, а я ш„л ей навстречу. Я увидел е„ ещ„ издали - одинокая т„мная фигурка, женщина. И ни души вокруг, на вс„м побережье, в такую погоду... Я смотрел, как она ид„т от края песка, над морем, и останавливается, пережидая брызги каждый раз, когда волна разбивалась о пирс.

Я видел, как она повернулась и пошла обратно.

Я подумал, что мы сейчас размин„мся, и вс„ кончится, но мы встретились взглядами и замерли.

И уже не могли разойтись так просто.

Потом она сказала мне, что это произошло помимо е„ воли.

Со стороны это выглядело так, как будто я преградил ей дорогу.

- Я в первый раз на море. Здесь, кажется, принято знакомиться без церемоний?

И тогда я услышал е„ голос.

- Что ж,- сказала она.- Давайте познакомимся.

Голос у не„ был низкий и звучный, но мягкий, что-то отзывалось ему внутри, где-то глубоко. Говорят, бархатный. Бархатный голос.

Она сказала, что с первого взгляда приняла меня за девушку, но разглядела, что плащ заст„гнут на мужскую сторону.

Два дня и три ночи мы не выходили из номера.

Она допытывалась, были ли у меня женщины. Я сказал, что нет. Она сказала, что не верит, требовала, чтобы я сказал правду.

Чтобы я рассказал ей вс„.

- Рассказывай мне. Вс„-вс„! Ничего не бойся.

- Как на исповеди?

- На исповеди всего не говорят,- сказала она.

Она захотела, чтобы мы обменялись крестиками, и я подумал: "А можно ли? Ведь у нас разные?"

Но она сказала: "Дева Мария видит нас. Она пойм„т, ведь она женщина".

И она надела мне на шею свой крестик, католический крестик на серебряной цепочке.

Я чувствовал, что она сильнее меня. И это было приятно. Никогда раньше так не было. И я рассказывал ей, как было раньше, а она вдруг начинала ревновать, требовала: "Люби меня!"

А я говорил: "Я никогда не любил раньше. Я не знал, что такое любовь".

Я не знал, что такое страсть, я читал о ней, но не мог представить, что женщина может быть такой.

Иногда она оговаривалась: "Ты одна у меня!"- когда она начинала говорить быстро-быстро, уже не словами, а самим голосом, и вдруг срывалась на ш„пот.

И однажды я не выдержал и сказал: "А муж?"

Она посмотрела на меня так, как будто я произн„с неприличное слово. Потом неприязненно повела плечами: "Это была ошибка".

- Забудь про вс„, как будто ничего не было!..

И только теперь мы родились...

Вс„ прошло, мы одни...

Она повторяла: "Мы одни".

- Посмотри, вокруг никого!

Здесь, сейчас, всегда, в целом мире, одни, одни, ты одна у меня!

От не„ невозможно было ничего скрыть, и я исповедовался ей, а она слушала, жадно, как любила, жадно искала всегда только одного.

- Но ты не любил е„?

- Но между вами ничего не было? Не ходи туда больше. Никогда, слышишь? Не связывайся с ними. Никогда не ходи к ним. Уж я-то их знаю.

Я подумал: "Откуда она может знать?"

- Но ты не стал звонить ему?

- Я же сказал, нет.

- Я верю,- шептала она.- Я верю тебе.

Я думал, правда ли это? Она не верит мужчинам.

Она боится, что я стану таким, что это прид„т откуда-то, ворв„тся и отнимет меня у не„. Предчувствие?

Но что!

Когда мы одни в целом мире!..

Когда я отдавался ей, изнемогая от наслаждения, когда она становилась одним пылающим комком страсти и становилась вдруг больше самой земли, всего мира, и я падал в не„ и растворялся в ней, и не было уже ничего больше... Тишина.

Она борется с чем-то?

Когда она вдруг становится задумчивой, о ч„м она думает?

Я не спрашивал е„. Она знала больше меня.

Если я обижался, она обращала вс„ в шутку. Она смеялась, подшучивая надо мной.

Я был от не„ без ума.

Иногда мне становилось страшно, когда я думал о том, что она для меня - вс„. Что, если я потеряю е„? Это будет конец.

Она тоже чувствует это?

Она боится своей страсти, боится потерять меня, она не хотела привязываться ко мне так сильно? А теперь уже поздно, и она ещ„ больше распаляется, желая удержать меня. Или защитить?

Ведь она сильнее.

Защитить, заслонить, но от чего же? От чего, Каролина?..

От чего, Каролина? Ведь мы же одни, совсем одни, посмотри, вокруг никого!..

Я всегда был один.

И таил сво„ одиночество, оно рвалось из меня и разрывало мою грудь, и плакал, мне было жалко себя, я хотел, чтобы они знали, что я плачу, я убегал от них, чтобы они не увидели, и, забыв обо мне, они веселились, а я, спрятавшись, плакал, мне хотелось, чтобы они стали искать меня и нигде не могли найти, и испугались, они бы раскаялись. Я плакал от бессилия и жалости к себе, я ненавидел их и хотел к ним.

Они забыли про меня, я был один.

Я шептал о своей тоске собакам, а они вдруг начинали выкусывать из своей шерсти и глупо таращились, испуганно вскакивали и отбегали и издали смотрели на меня злобно, не понимая, за что я бью их. А я звал их, чтобы они простили меня. Я понимал, что это гадко, и ненавидел себя и бил себя по лицу, и хотел убить... Я шептал о своей тоске подушке, стене, окну, темноте, дереву, кому-то неведомому, доброму...

- Я хочу знать, зачем тебе деньги

знать, зачем, зачем тебе знать об этом, ты

- Я хочу знать, что ты затеял

никогда, никогда не пойм„шь этого, никогда

- Я дам тебе денег, если ты объяснишь, зачем они тебе

не пойм„шь меня, вы все, никогда!

- Так ты не желаешь объяснить

Никто никогда не пойм„т этого!

я искал тебя, всегда искал тебя, я знал, что ты есть, я всегда был один, ты полюбишь меня, ты пойм„шь то, чего

Никто Никогда Не Понимал!

Меня гладили по голове, называли мужчиной, но тут же забывали обо мне и смеялись между собой, потому что думали, что я реб„нок, мне хотелось кричать. Сделать им больно, так, чтобы они знали, кричать!..

Я убегал и забивался в угол, а за столом мне наливали морс и звали, чтобы я пил и отправлялся спать.

А женщины пили вино и не замечали, что меня нет.

Она сказала: "Называй меня мамой".

......................................................................... ...................

Леди, сидя у большого зеркала в вычурной золоч„ной раме, делает утренний макияж. Перед ней на туалетном столике косметика - крема, тоники, чего только нет. Неужели она вс„ это возит с собой?

Уже утро, или, может быть, день. Я только проснулся, ещ„ не умылся и не успел привести себя в порядок - заспался.

Я неслышно подкрался к ней сзади, но она увидела меня в зеркале и улыбается мне.

- Доброе утро, засоня.

- Я вчера уснул, устал с дороги... Ты уж извини...

Я наклоняюсь к ней и целую е„ в плечо.

Она поворачивается ко мне.

- Выспался?

- Да.

- Значит, теперь ты в форме?- она пожимает плечами и снова отворачивается к зеркалу.- Тогда к чему этот трагический тон?

Я снова наклоняюсь к ней, чтобы поцеловать.

- За нами скоро заедут. Может быть, ты хочешь принять душ?

- Да,- говорю я, глядя на е„ волосы.- Что? Извини, я ещ„ не совсем проснулся.

- Так просыпайся скорее!

- Вс„ это похоже на сон.

- Завтрак ты уже проспал,- говорит она.

- А что, здесь завтракают по часам?

- Да. Неудобно, правда?

- Да,- говорю я.- Но мы с тобой можем позавтракать и в номере? Или где-нибудь...

- Не думаю, что у нас будет на это время. Ты был здесь когда-нибудь?

- В этих местах? Нет, никогда.

Сегодня она устраивает пикник. Она говорила мне об этом вчера.

- Никогда?

- Нет.

- А, вообще, на море?- говорит она, извлекая из футляра алую губную помаду.

- Летом - никогда.

- Неужели, никогда?- она смотрит на меня в зеркало.- Ну, иди, у нас мало времени.

Я отправляюсь в ванную.

И, только я успеваю включить воду, как в комнате за дверью раздаются радостные женские голоса.

Я выключаю воду и минуту-другую стою, прислушиваясь.

Потом закрываю дверь на шпингалет, снова включаю воду и затыкаю ванну пробкой.

Мне хочется выйти к ним, но не выходить же в таком виде. Ничего, без меня не уедут.

.................................................................

Я открыл шпингалет и вышел. Комната была пуста.

Я уселся в кресло и под монотонное жужжание фена стал прикидывать, куда мне пойти. Или, может быть, остаться в номере и ждать е„?

Не могла же она уехать без меня. Значит, она скоро верн„тся.

Тут я вспомнил, что у меня нет денег, но, странно, я не испытывал никакого беспокойства.

Я выключил фен, отложил его в сторону и подош„л к окну.

Весь мир был залит солнцем, море... Отсюда был виден пляж и полоса прибоя.

Я стоял и смотрел в окно.

А потом я увидел деньги. Они лежали на подоконнике.

И ещ„ записка: "В 4 часа у пристани".

Я посмотрел на часы. Впереди был весь день.

Я рассмеялся.

......................................................................... ..........

Я стоял у открытого окна в пустом гостиничном номере и смеялся, а там, впереди, было море, и вс„ вокруг было залито солнцем.

Я ш„л по раскал„нному солнцем тротуару, отбивая находу чеч„тку, оркестр, шествовавший за моей спиной, подбадривал меня пронзительными воплями труб и грохотом тарелок, от улицы к улице он становился вс„ громче - должно быть, ко мне сбежались все уличные музыканты и ресторанные оркестры, какие только есть в этом городе, и просто все-все-все.

Заметив очередной кабачок, я командовал штурм, и под радостные завывания саксофонов, р„в литавр и нетерпеливое повизгивание скрипок мо„ доблестное войско овладевало очередной крепостью, и тогда, подогретая возлиянием, музыка окончательно сходила с ума, сотрясая ст„кла и стены заведения, чем заставляла доброго хозяина то и дело хвататься за сердце и возводить глаза к потолку.

Заплатив за вс„, что было здесь выпито и разбито, я просил его заказать что-нибудь моему оркестру,- обычно заказывают посетители, ну, а мы сделаем наоборот!

И он называл какую-нибудь песенку, и мы пели е„ все вместе.

"Ах, эта музыка возвращает меня прямиком в детство. Вот это было время!"

И мы расставались, счастливые и растроганные, и музыка продолжала триумф.

И если по улице шла обворожительная принцесса,- несомненно, заколдованного королевства,- я требовал исполнить в е„ честь гимн, и цветочницы сбегались как пч„лы на запах клубничного варенья, и я брал у них охапки цветов и подносил своей незнакомке.

А музыка продолжала шествие.

Я объявлял танец, и музыканты, не отрываясь от своих инструментов, устраивали нечто вроде урока гимнастики в палате для буйнопомешанных, и мне непременно хотелось быть первым, и мне аплодировали из окон, а я раскланивался, стараясь делать это как можно изящнее, что было не так просто, как может показаться - ведь я едва держался на своих ногах.

Вскоре обнаружилось, что пиршество уже не может вместиться в обычных размеров кабачок, и я скомандовал привал. Мы расстелили скатерти прямо на тротуаре, и все нашли, что это придумано на редкость удачно.

Меня понесло на поэзию, и я стал импровизировать какую-то сногсшибательную поэму, мой голос немедленно окрылился музыкой, и вот уже вс„ это обернулось оперой, а тем временем кто-то усердно и стремительно расписывает скатерть в цвета летней победы и венецианских карнавалов.

"Давайте курить сигары!"- капризно тянет тенор, встряхивая руками.

"Сейчас закончу, сейчас!"- заверяет его художник, распл„скивая по скатерти потоки своего вдохновения.

Со второй попытки я вс„ же поднимаюсь над тротуаром на высоту своего тела. И мне хочется подняться к самим облакам, если они есть, и ещ„ выше!

"На какой руке носят часы?"- спросил я у людей, отчаявшись понять, что это за время.

"На той, где запястье",- ответили люди.

"А почему вас так много?"- спросил я у них.

Они не ответили.

Я вытряхнул из карманов остатки денег.

"Я должен идти. Один",- сказал я, заметив, что некоторые стали подниматься.- "Выпейте за прекраснейшую из женщин земли, чья красота пленяет ангелов небес и демонов ада! И сыграйте мне что-нибудь на прощанье".

И они провожали меня музыкой, и я ш„л к ней.

К моей Леди.

......................................................................... .....

- Давай скорей, все уже в сборе.

Едва я прыгнул на борт, катер отчалил от берега. И вот, я уже снова знакомился, улыбался и пожимал руки. Да, да, да, конечно.

Я искал Леди глазами, но она куда-то исчезла. Повсюду были эти люди, а е„ нигде не было. Мне стало не по себе.

А потом она появилась.

Все вокруг шумели, кто-то открывал шампанское.

- Где ты была?

Она не ответила.

- Куда ты вс„ время уходишь?

Она, кажется, даже не слышала, мимоходом шепнув только: "Выпей шампанского". И снова исчезла.

Мы причалили к берегу. Я хотел помочь Леди сойти, но кто-то уже подал ей руку.

- Надо бы обследовать этот остров,- предложил я, ни к кому особо не обращаясь. Мне никто не ответил.

- Я пойду, прогуляюсь,- сказал я Леди.

- Да,- сказала она.- Там есть тропинка, она вед„т на самый верх. Только не уходи надолго.

- Ладно,- сказал я.- А где она, эта тропинка?

- Там увидишь.

Я оглянулся на море и катер, с которого перетаскивали на берег корзины и ящики с вином и снедью, и побр„л по горячему белому песку в сторону леса.

......................................................................... ........

Разве хоть кто-то любил меня?

Но ты такой красивый...

Я никогда не был красивым, всегда, всегда я был

красивым реб„нком, игрушкой, куклой, ах, какой

у вас очаровательный мальчик!

Ты бер„г себя для меня!

Я не бер„г себя. Кто же! Дева Мария?

Мария!

Для тебя, для тебя одной во вс„м мире, Мария!

У меня никогда не было, никогда!

...какой у вас большой сын, посмотри, какой

воспитанный мальчик. Отличник?

Я научился стрелять, я стрелял в них, мне выдавали дополнительные пять выстрелов, поощрение, и ещ„, я не промахивался, я стрелял в них, на стене в гостиной, так называлась эта комната, висело ружь„, я снимал его, тяж„лое, его нужно было подхватить, тяжелее, чем в тире, тяж„лое, я держал его в руках и подходил к окну, я открывал окно, прицеливался и нажимал пальцем. Щелчок. Вот вам!

Я плакал.

Я знал, где лежат патроны.

...наверное, одни пят„рки приносит?..

- Танго, танго! Танцуем танго!..

........................................................................

...они смотрели мимо меня и улыбались мужчинам, она хотела танцевать со мной, она сказала: "я научу тебя, это не трудно",- у меня горело лицо, уши, я едва лепетал, она вела меня, я топтался, она шепнула: "только на ноги не наступай",- е„ тело, горячее, вот оно, горячее под тканью, видишь, как просто, чья-то рука небрежно отстранила меня сзади, за плечо. Уступи-ка...

Она с ним. Она сме„тся. Он обнимает е„.

...я не отпускаю ружь„, он вырвал у меня из рук...все стоят неподвижно...как во сне... музыка, но никто не танцует...он...я убил его?...все смеются...не заряжено...я не зарядил его...все смеются...Мама не сме„тся.

- Ты и вправду хотел убить его? Или только напугать.

Раздался щелчок, я ничего не понял сначала, да и никто ничего не понял. Те, кто видели, как я поднимаю ружь„, стояли как восковые фигуры. Все ждали, что сейчас хлопнет выстрел. Я не успел ничего понять. Почему нет звука. Как во сне. Ты стреляешь, а он не падает. Стоит и сме„тся. Только глаза у него не смеялись. И у мамы тоже. Почему я на не„ посмотрел? А остальные и впрямь поверили, что это была шутка. Отец зачем-то показывал им ружь„ и вс„ повторял: "Не заряжено было, не заряжено".

И все говорили: "Ружь„-то не заряжено. Каков стрелок!"

Сначала он вс„ никак не мог вырвать у меня из рук ружь„, а я даже не сжимал пальцы, они сами держали, а когда я понял, что произошло, разжались. И он стал показывать всем, что ружь„ не заряжено, не понимая, какую глупость делает. Это уже и так всем было понятно. Ведь я успел нажать пальцем. Он смеялся, а глаза такие бессмысленные были, как будто смеялся автомат. Он видел, как я поднимал ствол. Его глаза совсем не изменились. Только рот начал смеяться. Хочешь знать, что было потом?..

......................................................................... ............................

Я посмотрел вниз.

Здесь по склону каких-нибудь двести метров, если пойти напрямую.

Я спрыгнул с тропинки. Раздался сухой треск.

Я стал отчаянно отдирать от себя цепкие, изголодавшиеся лапы ползучих колючек. Дальше вниз они покрывали весь склон, доставая мне до колен, и когда я ставил на землю ногу, они набрасывались на не„ так, как будто тысячу лет ждали этого.

Обратно было уже не выбраться.

Склон круто уходил вниз, к морю.

Я продвигался впер„д затейливыми зигзагами, создавая иллюзию борьбы за безупречность костюма, никак не желая смириться с перспективой предстать перед обществом в изодранных брюках.

Когда я выбрался на чистое место, руки мои были исполосованы так, как будто два десятка голодных котов пытались отнять у меня кусок колбасы.

Я заспешил было вниз, но остановился и замер на месте. Я увидел катер, удалявшийся в открытое море от берега.

Я почувствовал слабость.

Что могло заставить Леди отменить пикник?

Я смотрел на катер. Солнце слепило глаза. Море сверкало.

Я понял, что это сл„зы.

"Вот и вс„",- прошептал я.

Я услышал, что кто-то ид„т, приближаясь ко мне, и обернулся.

Спускаясь вниз, по тропинке шла женщина. Она подняла на меня глаза.

- И вы тоже?..- вырвалось у меня.

- Что?- е„ брови приподнялись.

Она улыбнулась.

Я перев„л взгляд на катер и не сразу смог найти его. Он превратился в маленькую точку.

Она посмотрела.

- Ах, вот оно что,- она понимающе рассмеялась.- Вы думали, что остались одни? Нет. Они просто должны привезти ещ„ кого-то.

Е„ лицо сделалось неподвижным, и я подумал, что если бы она улыбалась, она была бы похожа на манекен.

Она сказала: "А что было бы тогда? Если бы все уплыли..."

- Как море сверкает,- сказал я.

- Если бы все люди вдруг исчезли,- сказала она,- и остались бы только двое. Как в самом начале. Что бы тогда было? Вс„ повторилось бы?

- Вероятно, это зависит от того, каким образом исчезли бы все остальные...

- Просто исчезли, и вс„. Неужели и тогда ничего не изменилось бы? И вс„ повторилось... Ведь они в пять миллиардов раз были бы свободнее каждого из нас. Неужели вс„ повторилось бы?

Я достал сигарету, повернулся спиной к ветру и щ„лкнул зажигалкой.

- Пойд„мте к остальным?- предложил я.

- Что это у вас?

- Да так,- сказал я, пряча руку.- Забрался зачем-то в заросли.

- Ведь вы... Кажется, писатель?

- Что?

- Вы писатель?

- Да нет,- сказал я.- Вряд ли.

- Но вы пишете книги?

- Да. А откуда вам это известно?

- Значит, вы писатель?- сказала она, оставив мой вопрос без ответа.

- Вряд ли,- снова сказал я.

- Как же так...

- Видите ли, писатель - это тот, кто пишет для того, чтобы его читали, а мне безразличны читатели. Я пишу для себя и, наверное, для Бога, хотя Ему и так вс„ известно.

- А,- кивнув, сказала она.- Понимаю. Хочешь сделать Ему приятное?

- Сделать приятно себе.

- Это одно и то же,- заявила она.

- Когда как,- осторожно заметил я.

- Мне тоже хотелось бы написать книгу,- сказала она.- И знаешь, о ч„м?

- О себе, наверное? Или о Боге?

- О свободе.

- Значит, вс„-таки, о Боге?

- О человеке, который абсолютно свободен. Понимаешь? Каждый человек вс„ время должен делать выбор, решать что-то, на что-то решаться... И никогда он не делает свой выбор свободно. А значит, у него и выбора никакого нет. Он во власти других людей. Всегда во власти других людей.

- Но человек не свободен прежде всего от самого себя.

- От самого себя?- она пожала плечами.- Ну, это понятно...

- Что же тогда свобода?

- Свобода? Ну, это когда человек... Свободен - это значит, он и только он. Что это он сам.

- Да, но что же останется? Безликий камень. Свободный, да. Но только падать в пустоту. Человек, падающий с небоскр„ба, свободен?

- Ты хочешь сказать...- она сделала паузу, подбирая слова.- Что его... Уже нельзя будет отличить от другого, такого же свободного человека?

- Ну вот видишь, как быстро ты вс„ поняла.

Она посмотрела на меня.

- И это правда?

- Да,- сказал я.- Но какое нам до этого дело.

- До правды?

- Важно, как она проявляется. Если нет ничего, то ей не в чем и проявиться. А это вс„ равно, что е„ нет.

- Значит, чтобы быть свободным, человеку нужно быть несвободным?

Она засмеялась, но неуверенно.

- Свободы нет. Есть преодоление несвободы.

- Но если бы не было свободы,- возразила она,- нельзя было бы преодолеть несвободу.

- Свободы нет,- сказал я.- Есть освобождение.

- Разве так может быть?- с сомнением сказала она.

- А иначе, зачем было создавать этот мир? И несвободу.

Она понимающе кивнула.

- Между прочим, я даже не заметил, как мы перешли на "ты".

- Так лучше,- сказала она.

- Фразы короче, да?

- Но вс„ равно,- сказала она со вздохом,- мы никогда не узнаем, так ли это вс„ на самом деле...

- Что именно?

- Ну, вообще.

- А,- сказал я.- Да, но так даже интереснее. Если не узнавать вс„ время что-то новое, зачем тогда, вообще, жить? Ведь станет скучно.

Она задумалась.

- Смысл жизни в е„ открытии,- сформулировала она.

- Ой, не надо!- умоляюще сказал я.- Пожалуйста, не надо этих слов о смысле жизни.

- Вот мы и пришли,- сказала она.

Она высвободила свою руку из моей.

Приготовления к пиршеству были в самом разгаре. Повсюду дымились костры - готовились для мангалов угли, на блюдах громоздились горы вымытых фруктов, на огромной голубой скатерти, расстеленной на песке, выстроились двумя рядами бутылки.

Леди сидела на краешке огромного угловатого камня напротив энергично жестикулировавшего мужчины и, судя по е„ лицу, внимательно слушала его рассказ.

Я подош„л ближе.

- А как они воют!- услышал я его хрипловатый от возбуждения голос.

- Сирены?- спросил я, подсаживаясь к Леди.

- Я рассказываю о волках, красные волки...

- Так интересно!- восторженно воскликнула Леди.- Представляешь, они огромными стаями бродят по стране, стаями, представляешь?

- Да. Я был в Индонезии и видел их. Я рассказывал сейчас, как нам сказали, что поблизости появилась стая...

- А почему они не живут на одном месте?- спросил я.

- Они слишком разрушительны.

- Разрушительны?

- Они пожирают на сво„м пути вс„, что могут сожрать в этом месте, и ищут другое.

- Совсем как люди,- заметил я, повернувшись к Леди.

"Люди как волки",- пропел сонный голос, и я увидел, как лукаво подмигнула мне мраморноглазая голова любимца Менандра. Циньский повелитель отда„т приказ о строительстве северной стены... Война, война у всех на устах.

- Но как они красивы!- восклицает подданный Дианы.- Первозданной, хищной красотой. Голодной красотой.

- А могут они напасть на человека?- поинтересовалась Леди.

- Когда у тебя в руках добрый старина винчестер...- рассмеялся гений истребления хищных зверей.

- Обязательно, слышите, непременно приезжайте ко мне. Я просто обязан показать вам свою коллекцию!

- Коллекцию?..

- Оружия! Я объясню вам, как до меня добраться. Это недалеко.

- Мы обязательно заедем,- пообещала Леди.- Это так интересно...

- Этой осенью я собираюсь поставить новую ограду, покапитальнее...

- Зацементируйте поверху битое стекло,- посоветовал я.

Он пот„р переносицу и сказал: "Это идея. Вы это сами придумали?"

- Нет, мне порекомендовал это Сезанн.

Леди едва заметно вздрогнула, но напрасно - я и не думал разыгрывать его.

......................................................................... ...

- Надо бы его навестить,- сказала она.- Как ты думаешь?

- Он не в мо„м вкусе,- возразил я.- Слишком много мяса на лице.

- Где ты пропадал так долго?

Она увидела мои руки.

- Ужас! И такими руками ты будешь разливать шампанское?

Я молчал, наблюдая, как чайки с криками носятся над сверкающими волнами моря.

Забудь о них, я с тобой...

...я всегда был один...

Мы одни!.. Как чайки кричат!

Называй меня Мария!

Называй меня... Называй меня... Называй меня!..

Я звал тебя! Где ты была так долго?

...я ждал тебя, звал, я ждал тебя, я думал, вдруг они обманули тебя, убили!..

Люби меня, люби, люби меня!

...Мария!..

Доченька, ласковая моя, люби, люби меня!..

Называй меня мамой...

Мама!..

Называй меня... Называй меня... Называй меня...

Я звал тебя всегда, так долго, где ты была так долго?

Ничего не было!

Но зачем я рассказываю тебе вс„ это? Если этого не было, зачем?

(она смущается, сме„тся, ластится, как будто она задумала схитрить, а я разгадал е„)

Называй меня Мария...

Как чайки кричат!.. Ма, ма, рия, рия, рия, рия!..

Ветер...

Это ветер?..

Я твоя мама... Я твоя!

...она всегда была на работе, на кухне, в спальне, за стеной

скрип кровати, она говорила: "пят„рка по физике?"

...она всегда была где-то, я ш„л к ней, я хотел, чтобы она ударила меня по лицу, тогда она будет плакать со мной рядом и целовать меня, она будет со мной, и я ш„л к ней и говорил, и она кричала: "дрянь!.."

Ма, Ма, Ма, Рия, Рия, Рия!.. Это чайки кричат?..

Не уходи от меня, никогда, если ты уйд„шь, я покончу

собой, я буду всегда носить лезвие, если ты уйд„шь...

Она не хотела, чтобы я носил лезвие на цепочке с крестиком.

- Глупенькая, ты же порежешься!

- Дочка, доченька моя, ласковая!..

........................................................................

Мир скрылся в ч„рном пламени ночи как зрительный зал, когда включены рампы, мы танцевали на огромной палубе, расцвеченной огнями, и только ветер доносил едва уловимые голоса запахов. В океане ночи. Она незрима и таинственна. Она волшебна. Прекрасна.

Когда знаешь движения, можешь отдаться им без усилий, свободно, бездумно, как отда„шься любви, это музыка, терпкий настой цветов елисейских полей, в объятиях пылающего золота света мы танцевали......

......................................................................... ...........................................................

- Здесь ещ„ почти ничего нет, но скоро это будет самый шикарный курорт. Пока в городе только одна гостиница, но уже строятся две новые, и будут ещ„... Когда вс„ будет сделано, тут паломничество начн„тся! А при нынешних темпах строительства... Вот здесь, раньше был склон. Его срыли, сделали насыпь, забетонировали, положили покрытие, сделали освещение - и теперь это лучший дансинг-плац на вс„м побережье!

- А то, что здесь росло...

- Что вы! Тут не оставили ни комочка земли, вс„ срыли до основания. Это на тысячу лет!

- Ещ„ одна тысячелетняя империя?

Я подумал о сгинувших в джунглях городах, о Галлифаксе и его невероятном открытии. Я увидел, как за дальним столиком Вильгельм Рейх поднимает руку, показывая три пальца. "Три слоя",- беззвучно шевелит он губами.

......................................................................... .................

Мысли, беспокойные ночные бабочки, оставьте меня! Зачем вы летите на свет?

Леди сме„тся.

Я отпускаю свои мысли, пусть они исчезнут во тьме, их породившей, ведь мы одни, и так легко, когда ты знаешь движения, отдаться танцу, бездумно, радостно!..

- Только на ноги не наступай,- шепнула мне Леди.

5

Компания образовалась сама собой, никто не придумывал никаких уставов, не диктовал правил,- разве что, в шутку,- но одни люди, едва появившись, немедленно исчезали, редко задерживаясь дольше чем на один вечер, а другие оказывались среди нас так естественно, как будто были с нами всегда, и лишь ненадолго отлучились, чтобы встретить жену или съездить на выставку импрессионистов, и вот, вернулись. Человека либо сразу же принимали как своего, либо отвергали, и хотя никто не высказывал этого прямо, он понимал это и более не возобновлял попыток проникнуть в наш круг.

"Пора, наконец, выбираться из своей кельи",- сказала мне Леди.

Но дело было не в моей замкнутости. Это общество было для меня чужим, быть может, даже враждебным, и уж, во всяком случае, ненужным и досадным, ненужным. Для нас с Леди.

Однако, вскоре я обнаружил, к немалому для себя удивлению, что эти люди и интересны, и остроумны. Они были совсем другими, когда позволяли себе быть самими собой.

Я стал вс„ более с ними сближаться и, открывая их для себя, открывал новую, неведомую мне ранее, Леди.

Это как воздух, который мы вдыхаем, чтобы насладиться ароматом цветов, они нужны были как воздух.

Воздух, который созда„т синеву неба и краски заката.

Это как капли дождя, разбивающие белый солнечный свет в радугу.

Когда мы отправлялись в наши похождения, ехали на корт или выходили в море на яхтах, или просто проводили вместе вечер на вилле, шутили, рассказывали друг другу, бог знает что, об этом мире и своих от него впечатлениях, говорили об эллинизме Корбюзье, о Сальвадоре Дали, спорили о Флобере и винах, мне было так легко, что, казалось, вся земля создана для нас.

Нас уже знали, и если вдруг оказывалось, что я не могу расплатиться в ресторане, потому что только что купил серию морских пейзажей или просто забыл про деньги, то мне говорили: "Что вы, что вы!"- и записывали на мой сч„т. "Мы всегда рады!"

Мы садились в машину и приезжали на виллу,- там всегда кто-нибудь был. Это было так по-домашнему непринужд„нно, что каждый раз у меня возникало ощущение, что я и не уезжал отсюда вовсе.

И всегда жил здесь.

- Что бы мы делали, когда бы не обладали этим драгоценным даром, умением забывать. Во что бы превратилась тогда наша жизнь,- сказал я однажды, когда мы прогуливались с князем по обсаженной кипарисами дорожке парка. Мы придумали легенду, что он происходит из рода литовских князей, - это была игра: каждому из нас мы придумывали какую-нибудь роль,- кто-то был алхимиком, кто-то пэром Англии, кто-то хранителем золота империи инков,- мы сообща решали, кем этот человек может быть, прич„м ему о нашей догадке не говорили, он сам должен был догадаться, за кого его почитают, и вести себя соответствующим образом. Мы так увлеклись этой затеей, что совершенно перестали проводить грань между игрой и жизнью, мы овладевали манерой поведения и речи, подобающей своему положению, рассказывали друг другу фантастические истории из своей воображаемой жизни, вс„ это было так мило.

Были сумерки, такие короткие здесь, на юге, что их непременно хочется застать. Мы прогуливались по дорожке парка, обсаженной кипарисами, а в окнах виллы уже горел свет, и слышались голоса, и я сказал: "Во что превратилась бы наша жизнь, когда бы мы не умели забывать!"

- Она была бы ужасна. Мы не могли бы отдаться мгновению, почувствовать его, пережить. То, что существует теперь, сейчас, вот в этот миг, ведь это сама жизнь, не заглуш„нная шумом помех, не обезображенная нашими мыслями и сомнениями о будущем, о прошлом, нашим страхом. Когда то, что есть, не искажено тем, чего нет. Уже нет, или ещ„ нет. Как во сне. Нет ни будущего, ни прошлого.

- Я думал об этом,- сказал он.- Об этой особенности мировосприятия в сновидениях. Вы говорите, что прелесть сновидений в том, что в них не существует прошлого? Оно есть. Но мы можем создавать его и изменять, в зависимости от того, каким мы видим то, что происходит теперь. В зависимости от своего желания, наконец!

- А ведь вы правы,- сказал я.- Так же и наяву - прошлое зависит от настоящего. То, что вызывало гордость, может смениться сожалением и стыдом, то, что вызывало жалость - презрением. Да, вы правы! Во сне мы вырываемся из-под власти прошлого и сами диктуем его, в этом вся прелесть. Разве нам не хочется того же самого наяву...

- Мы говорили о забвении. Вс„ зависит от того, чего мы от него жд„м, насколько удовлетворены наши желания. Человек - вот мера вещей.

Я резко остановился, пораж„нный догадкой.

Я обернулся. Так и есть!

Я понял, почему эта вилла показалась мне такой знакомой, точно я е„ уже видел где-то.

- Да ведь это "вилла в Гарше"!- воскликнул я.

- Не совсем,- сказал князь.- Кое-что изменено, но, в целом, да. Мы были очарованы Корбюзье.

Невесомая твердыня камня, обрамл„нная густыми терпкими струями курчавой хвои, мягкие ковры газонов.

- Традиция,- произн„с я.- Сколько раз ею пренебрегали, а она каждый раз возрождалась. И вс„ оригинальное потому только революционно, что означает возврат к ней.

- Традиция,- сказал князь.- Традиция - это символическое воплощение мира. - - Давайте присядем. - - А символ, наполняясь новым содержанием, приобретает новое значение...

- Как мифология,- сказал я.

- И в этом есть смысл. Ведь мир, вс„, что есть в н„м, представляется нам как совокупность символов. Мы заняты их разгадкой. Мы спорим, когда трактуем их по-разному. Мы расшифровываем письмена, сделанные замысловатыми иероглифами, письмена нерукотворные, и полагаем, что, расшифровав их, мы пойм„м замысел Творца. Сколько раз мы думали, что уже раскрыли его, или вот-вот... Это наши трактовки. А те, кто берутся судить о тайном значении иероглифов, не умея даже толком написать их... Разве каллиграфия не искусство?

.......................................................................

- Японский язык невозможно выучить, если не любишь его,- воодушевл„нно объяснял тайный приверженец синтоизма.- Он по природе своей ассоциативен, им нужно проникнуться. Нужно прочувствовать его. Вообще, нельзя понять то, чего не любишь.

Мы переглянулись с Леди. Именно эту фразу я однажды произн„с ей.

- Чтобы говорить на этом языке, нужно в н„м находиться, жить. Да, жить!

- Мне ужасно хочется туда поехать,- сказала Леди мечтательно.- Там вс„ так странно...

Он стал уговаривать е„ поехать с ним.

- Я вс„ устрою!

- Надеюсь, меня вы возьм„те с собой?- сказал я.

- Ну, конечно!- сказала Леди.- Поедем все вместе!

- Вы не слышали, что случилось с нашим "майором"?- спросил кто-то.

- А что с ним?

- Его нашли сегодня на берегу. Он, видимо, сорвался с обрыва.

- А какой я вам сейчас коктейль сделаю! Никогда не пробовали, держу пари.

- Там, где тропинка.

- Как же его угораздило?

- Обычное дело,- сказал я.- Темно. Оступился. Помахал на прощанье рукой, и готово. Не будет больше досаждать людям. Разве что чертям в аду.

- Посмотрите, что придумали эти ненормальные!- воскликнула Леди, подзывая всех к окну.

С четыр„х сторон освещ„нные светом фар, как на арене, алхимик (которому по-прежнему не доставало только одного компонента, чтобы получить философский камень) и нефтяной шейх переставляли огромные, в пол-человеческого роста, шахматные фигуры.

- Смотрите, как я загоню его в угол, да свершится над ним воля Аллаха!- крикнул нам шейх.

- Кто-нибудь объяснит мне, наконец, как играют в крикет?- сказал я.

......................................................................... ..............

Мы окрестили его между собой "отставным майором", для краткости просто - "майором". Отравлять нам жизнь всеми доступными способами сделалось для него жизненной необходимостью, он видел в этом свой долг и готов был исполнить его до конца, чего бы ему это ни стоило, пока мы не убер„мся прочь отсюда, прочь из города, прочь с побережья, прочь из его жизни. Какой бы это стало для него потерей!

Его жизнь утратила бы смысл, лишившись пафоса борьбы. Когда бы исчез повод для ненависти, чем бы он тогда жил? Он не пережил бы этого.

Мы пытались вступить с ним в переговоры, чтобы хотя бы выяснить, чем мы так не угодили ему,- история вс„ более напоминала балаганный фарс. Он преследовал нас повсюду, где бы мы ни появились в городе,- при иных обстоятельствах его интуиция заслуживала бы восхищения,- он писал на нас жалобы, когда же в ответ на его требование выселить нас из гостиницы, ему объяснили, что ещ„ одно подобное требование, и он добь„тся выселения, но только выселят не нас, а его, он окончательно утвердился в мысли, что мы на корню скупили весь город. Так оно, впрочем, и было.

Стоило ли обращать внимание на подобную мелочь?

- Бедняга,- сказала как-то раз Леди.- Он, наверное, полжизни копил деньги, чтобы хоть раз приехать сюда, поселиться в хорошем номере и почувствовать себя хозяином жизни. А тут вдруг появляемся мы.

- Или он просто разочарован в жизни,- сказал я,- и со стариковским упрямством ищет вокруг недругов.

Я подумал о том, как ненависть способна вдруг пробудить человека от спячки, когда этого не может сделать уже ничто, когда отмирают последние признаки чувств, как ненависть может воскресить тогда человека.

Когда у кого-нибудь лопалось-таки терпение, и он хотел расправиться с назойливой тварью, Леди останавливала его и говорила: "Да оставь его. Мы же вс„ равно уедем сейчас".

Но меня вс„ это нервировало, я не умел относиться к этому вот так легко и каждый раз подолгу не мог успокоиться. Этот человек был как вирус болезни, внешне ничтожный, но несущий в себе угрозу заболевания, с которой я не мог, да и не желал не считаться.

Счастье не может иметь изъяна, гармония должна быть совершенна. Любое, даже самое малое, вторжение может разрушить вс„, и чем жизнь прекраснее, тем больше риск. Отогреваясь, мы становимся беспечны, поднимаясь выше, становимся уязвимее и умение не замечать опасности называем силой. И в этом слабость нашего счастья.

Но я новичок в этом мире летнего рая и ещ„ не разучился стрелять.

Даже простая заноза может вызвать заражение крови.

Даже это небольшое пятнышко скверны, этот жалкий, полусгнивший уже человечек мог нелепыми своими выходками вывести меня из равновесия, тем самым добившись своей цели, если такова была его цель. Я был излишне нервозен, быть может, и Леди была права, но кто другой смог бы сделать то, что должен был сделать я?

......................................................................... .......

Я ш„л прямо на него, глядя ему в глаза, а он пятился от меня шаг за шагом. А потом он исчез.

Там, где заканчивался свет фонарей, был край каменного уступа, по которому тянулась асфальтированная дорожка, а за ним - пропасть.

Когда он отступал от меня, в его глазах не было страха, только пустота, его уже не было, и то, что подползало шаг за шагом к краю обрыва, чтобы навсегда исчезнуть, уже не принадлежало ему, потому что его уже не было, он умер в тот миг, когда, увидев меня, вс„ понял.

Я правильно вс„ рассчитал и не зря стоял, дожидаясь его здесь. Я был готов к схватке, но е„ не последовало. Он даже слова не произн„с и сразу же стал пятиться, а потом оступился и, уже падая, закричал.

Прав всегда тот, кто совершает поступок. Счастье не должно иметь изъяна, гармония не терпит диссонанса.

......................................................................... ...........

И было утро.

Я приш„л к Леди, и она открыла передо мной сад, где будут цвести розы, - мы были у окна, и я показал ей, где это будет.

Этот дом ждал нас, здесь вс„ ждало нас.

- Этот дом, словно бы состоит из одних окон. Как здесь светло!

Утром мы будем входить в эти комнаты и встречать солнце, оно будет с нами весь день, обходя дом, комнату за комнатой, а когда стемнеет, мы выйдем в сад, и часовые будут салютовать тебе, часовые во дворце твоей ночи.

Зв„зды. И море. В тво„м саду шумит море.

Небо - его палаты, зв„зды - его часовые, посмотри, они салютуют тебе!

И олени придут к морю и станут слизывать с камней соль и фыркать, когда озорница нимфа бросит в них пригоршню морской пены,- беззаботные, как хохочут они, как несут их дельфины, в раковинах-каретах, как быстро! Поднимая брызги, они хохочут, не дают вздремнуть черепахам, прячутся черепахи в свои панцири, но, не удержавшись, выглядывают - что это там за музыка? Это эльфы танцуют.

Это ветер и свет, это дриады шепчут тебе о своей любви.

Птицы спешат, слетаясь к тебе, луна смотрится в зеркальце, прихорашивается, оперы твоей звуки! Пусть они поют для тебя, пусть ангелов хор по„т для тебя, ты королева! В шкатулках твоих дворцы огней, на губах твоих тепло солнца, и даришь ты его, щедрая, как они любят тебя, как они любят тебя, королева!

Тс-с-с-с-с... тише, тише, она уснула.

Она спит.

......................................................................... ....................................

Леди купила дом.

Я ничего не знал. Она привезла меня, остановила машину и сказала: "Хороший дом, правда?"

- Теперь мы будем жить здесь,- сказала она.

И она осталась, а я помчался за вещами в отель.

Когда я вернулся, было уже темно.

Мы принялись обследовать дом, мы обошли его комнаты, поднялись наверх и долго стояли на балконе, а где-то далеко в ночи море разбивало волны о камни земной тверди.

Мы спустились в сад. В темноте ничего не было видно.

Я прин„с канистру с бензином. Горел он отчаянно, но быстро сгорал.

Тогда Леди расставила по всему саду бенгальские огни, и мы зажигали их один за другим. Мы стояли и смотрели, а когда огонь догорал, мы шли к следующему.

Утром я заявил: "Здесь вс„ нужно приводить в порядок".

Первым делом я решил заняться клубникой, она до безобразия разрослась. Леди собирала граблями мусор.

Мы развели кост„р, совсем небольшой.

- И кто только здесь жил! Нельзя же запускать вс„ до такой степени,- возмущался я.

- Наверное, им было некогда,- предположила Леди.

- Ничего,- сказал я.- Я знаю, где мы посадим розы.

Она помешивала огонь веткой, морщась от дыма. Потом дым закрутился в мою сторону, и она подняла лицо.

- Нужно в этом году посадить,- сказал я.- Здесь ведь не бывает заморозков?

- Нет,- сказала она.

- Я знаю один сорт... Как жалко, что садик такой тесный!

Я уже прикидывал, как мы устроим беседку и маленький, ну хоть совсем маленький, водо„м. Интересно, какой здесь климат.

- Что?- сказала она.

- Какой здесь климат, интересно.

- Ты собираешься здесь остаться?

Я не ответил.

Она сказала: "Пойд„м в дом?"

Я залил остатки нашего костерка, и мы отправились совершать ритуальное чаепитие.

Разрезая кекс, она сказала: "А как же дела?"

Я подумал, что можно не отвечать. Но она молчала.

Я сказал: "Мне недосуг даже помнить о них".

- Помнить не обязательно,- сказала она.- Но забывать тоже не следует.

Я подумал: "Разводит ли здесь кто-нибудь гладиолусы? На вилле я их не видел".

Я и представить себе не мог, что мы уедем так скоро.

Она не торопила меня. Она видела, что мне не хочется уезжать.

Все уже разъезжались. Забегали к нам пощебетать, повздыхать, и адрес, адрес: "Непременно к нам!"

Мы шли по отсыревшему корту, и я сказал Леди: "Скажи им, пусть включат свет!" - я показал ей на тучи.

Ещ„ не было холодно, но подул резкий ветер, потом он ослабел, начались дожди.

Море оплакивало гибель Великой Армады, на песке валялись птичьи трупы.

И был туман.

Края тентов беспомощно хлопали как ресницы обманутой девочки.

И наконец Леди сказала: "Нам пора".

Мы уезжали в двухместном купе, и за мутноватым стеклом были ж„лтые деревья.

Леди сказала: "Иногда приходится поступать вопреки желаниям",- но когда мы вошли в квартиру, и она, сбросив с себя находу плащ, подошла к окну и раздвинула занавес штор, и комната вдруг озарилась светом дня, я понял, что хотел вернуться.

- Как у нас хорошо,- растроганно пробормотал я.

Леди обернулась:

- Значит, праздник продолжается?

Вечером мы отправились проведать город и до поздней ночи гуляли по улицам.

Мы шли по аллее, а фонари спешили от окошка к окошку, боясь потерять нас в темноте, ветер мешал им видеть, окошки хотели совсем закрыться, и я сказал Леди, показав на них: "Вот ещ„ один дом, где вместо стен окна".

- Чтобы соединиться, нужно всего лишь освободиться от того, что разъединяет,- сказал я.- Чтобы знать друг друга, не нужно обмениваться адресами. Те, кто служат отрицанию, произносят слова, но не умеют понять того, о ч„м говорят, ведь понимать можно лишь то, что любишь. Пусть твои слова будут лишь о том, что ты любишь - вот формула, достойная быть отлитой в золоте и помещ„нной на сфере небес.

Леди молчала.

- Я люблю жизнь, Леди. Теперь разве что смерть могла бы остановить меня, но смерть - химера. Этот мир пад„т к твоим ногам, или я испепелю его своим дыханием!

- А небеса?- сказала Леди с улыбкой.

- Оставим небеса Богу,- сказал я.

И мы снова шли по аллее, и я стал воодушевл„нно рассказывать Леди об Оскаре Уайльде и его идее продолжения шедевров.

- Ещ„ одно слово, и я начну ревновать,- предупредила Леди.

"Ты был бы милейшей девочкой, если бы не ревновал",- сказал я Мэгги.

У него был день рождения.

Он хотел, чтобы я остался подольше, но я сказал: "Не могу. Извини, Мэгги",- и стал собираться чтобы уходить.

И тогда он не выдержал и закричал: "Да кто она, эта женщина!"

А я сказал: "Просто женщина".

Я сказал: "Она вся - воплощение идеи женщины".

"Но любовь-то у вас не платоническая",- сказал Мэгги.

А я сказал: "Ты был бы милейшей девочкой, если бы не ревновал".

И я приш„л к Леди и увидел, что она стоит у окна, а в комнате горят люстры.

......................................................................... ...

- Прочитай,- сказала Леди, протягивая мне бумаги.- Только что принесли. Прочитай.

Я взглянул.

- Что за чушь!

- Это ответ на твою статью.

Я посмотрел на не„.

- Нельзя быть таким чувствительным,- она потрепала меня за руку.

Я снял с телефона трубку.

- Кому ты собрался звонить?

Она заглянула посмотреть, какой я набираю номер. Нажала пальцами на рычаг.

- Ты что, это серь„зно?

Я держал трубку в руке.

- Положи,- сказала она.

Я положил.

До меня начало доходить, в ч„м дело.

Я прочитал бумаги ещ„ раз. Грубость, неряшливость, никаких аргументов... Глупо. Слишком глупо.

- Твоя наивность очень обаятельна,- сказала Леди.

"Тебе подставили шар, а ты, вместо того чтобы взять его, ломаешь в ярости кий".

- Я вс„ понял.

- Неужели понял?- сказала она с иронией.

- Это как игра в поддавки, да? Но это как-то... как-то...

- Неоригинально?- подсказала она.

- Примитивно.

- Ничего,- сказала Леди.- Интереснее станет потом, когда ты сам станешь заправлять всем. И сам будешь устанавливать правила.

- Думаю, они не меняются веками.

- Значит, ты подчинишь себе века, историю. Разве это не здорово?

- Поразительно!- воскликнул я, отбросив бумаги в сторону.- Я ещ„ почти ничего не знаю, но меня уже поражает то, насколько вс„ просто!

- Это кажущаяся простота,- возразила Леди.

- Да нет же!

- Это время первых успехов. Прекрасное время....

- А дальше?

- Дальше?

- Да. Что дальше?

- Я не понимаю тебя...

- Может быть, лучше было бы вообще не связываться со всем этим?

- Ах, вот оно что,- сказала она.- Тебя это унижает? Но если ты хочешь быть высшим, тебе всегда прид„тся мириться с теми, кого ты считаешь низшими - ведь это среди них ты высший.

- А почему нельзя просто зарабатывать деньги?- спросил я.

- Конечно, можно,- согласилась Леди.

- Я имею в виду, большие деньги.

- Если ты будешь просто зарабатывать деньги, ты никогда не заработаешь очень большие деньги, потому что просто так тебе их никто не заплатит. По-настоящему большие деньги да„т только власть.

- Значит, нужно занять сво„ место в системе всеобщей коррупции?

- Если, как ты говоришь, это явление всеобщее, то это уже не коррупция, а этикет,- возразила она.

- И имя ему круговая порука,- сказал я.- Правильно, если ты не бер„шь, то где уверенность, что ты свой человек?

- Главное, не торопиться. Продаться ты ещ„ успеешь, но делать это нужно по наивысшей цене.

- Можно продать себя многократно,- сказал я, пожав плечами.- А можно и вовсе не продаваться - просто использовать сво„ положение.

- Вот именно!- сказала она.- Ты добиваешься положения, чтобы затем использовать его.

- Лучше бы мне держаться от всего этого подальше. Мой мозг должен быть свободен, я не хочу быть одним из пятнадцати тысяч таких же, как я.

- Ты жив„шь в мире, в котором родился, разве нет?- сказала она.- Когда-нибудь тебе будет просто некуда больше бежать. Даже для того, чтобы что-то изменить в этом мире, ты должен в н„м жить.

- А если я не хочу ничего в н„м менять?

- Тогда тебе прид„тся ему подчиниться.

В мире есть очень много хорошего, о ч„м ты ещ„ даже не знаешь. Ты вообще ещ„ почти ничего не знаешь о жизни.

- Кое-что я вс„-таки знаю,- сказал я.

- Свои дурацкие принципы?

- Все принципы таковы. Жизнь, вообще, часто выглядит глупо, но это ещ„ не значит, что нужно немедленно лезть в петлю.

- А что это значит?- улыбнулась она.

- Ну... Что можно и подождать.

- Помнишь, ты говорил о Наполеоне?

- Я сказал, что история ещ„ не доросла до того чтобы судить его.

- Он тоже начинал с того, что был простым капралом.

- Он велик не потому что что-то сделал или чего-то не сделал. Он велик сам по себе. В н„м была та самая вера, которая сдвигает горы... Послушай, я сам ещ„ толком во вс„м этом не разобрался...

- Может быть, это и не нужно?- сказала она.

- Есть такая теория, что для того чтобы метко стрелять, нужно досконально изучить сущность стрельбы и попадания в цель. Иногда полезно изучить предмет, прежде чем начать его использовать. Если дикарю дать пистолет, то он, возможно, решит, что это просто палка-копалка, и даже не догадается снять его с предохранителя.

- Нет ничего плохого в том чтобы изучить предмет,- сказала она.- Главное, чтобы это не стало для тебя самоцелью.

- Ты хочешь убедить меня в ч„м-то?

- Нет,- сказала Леди.- Зачем? Ведь мы говорим об одном и том же.

- У тебя было такое лицо... Ну точно тебе предложили заесть шампанское дохлой крысой,- рассмеявшись, сказала она.

Она села в кресло и мечтательно вздохнула.

- Как славно, что есть люди, которые не забывают о тебе даже тогда, когда тебя нет рядом с ними!

- Вот бы эти люди и делали вс„ сами,- угрюмо сказал я.

- Не вижу ничего хорошего в том, чтобы отдавать свои дела в чьи-то руки,- произнесла Леди тоном Цезаря, диктующего свои записки.

- Но что плохого в том, чтобы быть свободным?- возразил я.

- О какой свободе ты говоришь!- возмутилась она.- Выстроить себе домик из сахара и молиться, чтобы не пош„л дождь, это ты называешь свободой?

Я отметил мысленно, что это неплохой образ.

- Не знаю, что и подумать,- сказала Леди.- Ты то соглашаешься, то опять вс„ начинаешь сначала.

- Я не люблю торопиться.

- Так можно всю жизнь простоять на одном месте.

- Я не люблю, когда меня подгоняют.

- Я не люблю,- передразнила она.- Скажи это тому, кто придумал время.

.......................................................................

Почему-то мне не хотелось ехать, и хотя я знал, что мне вс„ равно прид„тся это сделать, и тянуть бессмысленно, я откладывал поездку со дня на день, каждый раз придумывая для этого убедительный предлог, словно бы затеял дурацкую игру, заранее зная, что проиграю. Намечалось очень много дел и, оттягивая свой визит к родителям, я словно бы оттягивал наступление момента, когда они станут реальностью. Потому что тогда я уже не смогу отлучиться, как бы я этого ни захотел.

Леди догадывалась о том, что происходило со мной, но не заговаривала об этом сама.

Она всегда обо вс„м знала, но никогда не говорила лишнего.

И когда однажды я вдруг ринулся стремительно одеваться и, одевшись, уже уходя, сказал ей: "Ну, я поехал?"- она сказала: "Да, хорошо".

Она вышла за мной в прихожую.

- Уже темнеет,- сказала она.- Поздно. Надо было тебя покормить.

- Поужинаю у родителей. Ну, пока?

- Пока,- сказала она.

Я стал спускаться по ступеням к машине. Она закрыла за мной дверь.

.....................................................................

Шоссе было забито - все ехали в одну сторону, из города, и торопились, сигналили, и я сигналил, и мигали фарами задним, и в каждой машине виднелся водитель.

Какое-то беспокойство ныло во мне, я никак не мог отделаться от него, как от навязчивого воспоминания.

Я ехал уже больше часа.

Стемнело.

Дорога блестела от огней - прош„л дождь. Небо было затянуто тучами.

Поворот. Проезд закрыт.

Я рванул руль и съехал на прос„лок,- да что б их!- машина ухнула в яму, поворочалась, выбрасывая бока и швыряя меня по кабине, но выбралась, выехала и понеслась мимо высоких кустов сухой травы.

Я напряж„нно всматривался перед собой.

На свет фар вынырнула фигура человек. Я резко затормозил, но вс„ же ударил его. Его отбросило на шаг или два. Он поднялся и с пьяной бранью замахнулся чтобы бросить в лобовое стекло камень, но не успел это сделать - я тронулся с места и снова сбил его. Он снова поднялся. Не выключая зажигания, я открыл дверцу машины и вышел. Грохнуло.

Он застыл, с открытым ртом и выпученными глазами.

У него подогнулись ноги, и он упал.

В моей руке был пистолет.

Грохнуло ещ„ раз.

Он отпустил траву и затих.

Я вернулся в машину и, сдав немного назад, вырулил, чтобы объехать тело.

Скоро я был уже на шоссе.

Дым от сигареты струйкой тянулся в открытую форточку.

Не знаю, зачем вс„ это так глупо.

.........................................................

Я сбавил скорость.

Теперь было уже близко.

.........................................................

Мы пили чай.

- Что-нибудь пишешь?- спросил папа.

Я сказал: "Нет, ничего".

- Почему?

Я почувствовал, как он напрягся.

- Надоело,- сказал я.

Он звякнул ложечкой. Мама замерла.

Мы молчали.

- И давно?

- Нет...- сказал я.- Не знаю. Давай, не будем об этом, ладно?

Он глянул исподлобья, снова потупился.

- Я знал, что так и будет,- спокойно сказал он.

- Папа!- взмолился я.- Не надо. Я приехал не для того чтобы снова начинать вс„ это.

- Я знал, что этим вс„ кончится,- сказал он.- Я говорил тебе.

Я встал и вышел из-за стола.

Он осторожно вош„л в комнату.

Я сидел за столом и слушал музыку.

Он кашлянул и, помявшись, взял стул и расположился рядом со мной.

Я подал ему сигареты.

- Да нет,- сказал он.- У меня свои.

Он быстро стукнул сигаретой о коробок. Взял зажигалку.

- Ты не обижайся на меня.

- Ну что ты,- сказал я.

- Очень тяжело сейчас,- сказал он.

- Да,- сказал я.

- Тут ещ„ эта история... Мама рассказала тебе?

- Да,- сказал я.- Не переживай, вс„ образуется.

Он покачал головой.

- Устал я. Мне так хочется, чтобы ты чего-то добился, жизнь... такая дрянная штука, и мне просто страшно за тебя...

- Да,- сказал я.

- А мы тут вс„ оставили, как было,- он показал на комнату вокруг.

- Да, я заметил,- сказал я.

- Вс„ ждали, когда ты приедешь... Ведь я ничего не хочу навязывать тебе насильно. Ты можешь заниматься любым делом, каким только хочешь, но пусть это будет твоим... делом, настоящим, ведь ты можешь!..

- Вс„ дело в том,- сказал я,- что я не могу оставаться на одном месте, остановиться.

- Но у тебя должно быть сво„ место,- настаивал он.- У каждого должно быть.

- Я всегда иду дальше,- сказал я.

Он посмотрел на меня.

- Однажды я поверил в свою судьбу и оказался прав. Ведь я был там!

- Там,- устало сказал он.- Там, это где?

- На небесах.

- Ну, и как?

- Этого не опишешь.

- Ну и оставался бы, раз так хорошо. Занялся бы этим всерь„з.

- Я всегда жил всерь„з. Это не повод для шуток.

- А теперь что?

- А что, если может быть ещ„ лучше?

- А если нет?

- Может быть, и нет,- сказал я.- Но рискнуть стоит.

- Если бы ты не бросил институт...- он украдкой взглянул на меня.

Мы молчали.

Он погасил сигарету.

- Сколько тебе нужно?- спросил он.- Ты ведь знаешь, сколько могу, я всегда дам тебе.

- Мне не нужны деньги,- сказал я.

......................................................................... ...

- У него сейчас такие неприятности, ты уж не обижайся на него,- сказала мама.

- Да, я вижу.

- Он всегда так доверяет людям... Ты не хочешь знать, что случилось?

- Нет,- сказал я.- Деньги могут помочь?

- Да в них, собственно, и дело...

- Сколько?

- Двадцать пять тысяч.

- Ну, это не очень много.

- Не знаю,- сказала она растерянно.- Для нас это большие деньги. И они нужны срочно...

- Ладно, я что-нибудь придумаю.

- Да что ты можешь придумать. Не надо.

- Ты знаешь, мне нужно ехать...

- Прямо сейчас?

- Нет, конечно. Завтра. Переночую, и поеду с утра. Много дел...

- Что ж,- сказала она.- Надо, значит, надо...

- Леди,- сказал я.- Мне нужны деньги.

- Прости, я совсем забыла,- она взяла в руки сумочку.- Ты, кажется, хотел что-то купить...

- Ты не поняла,- сказал я.- Мне нужны деньги.

Она замерла.

- Много?- спросила она.

- Двадцать пять тысяч.

- Долларов?

Я кивнул.

- Это срочно? Но у меня нет столько...

- Есть,- сказал я.- Нужно просто снять со сч„та.

- Но зачем тебе?

- Ты хочешь контролировать все мои действия. По-твоему, это и есть доверие?

- А это что, секрет?- сказала она.

- Да,- сказал я.- И не стоит устраивать по этому поводу сцену скупости.

Она помолчала.

- Двадцать пять тысяч?- сказала она.

- Если можешь, то возьми чуть больше, я хочу немного потратиться.

"Не огорчайся",- сказал я.- "У нас будут деньги. Не думаю, что нам грозит нищета".

......................................................................... .........

- Ничего, да?- сказал я, высыпав на стол деньги.

Мэгги присвистнул.

- Вот теперь-то я запасусь холстами. И чего я на море не езжу...

- Это не дары моря.

- Понимаю,- сказал он.- Это дары небес. И как нельзя, кстати.

- На то они и небеса, чтобы вс„ знать,- заметил я.

- Я как раз собирался съездить порисовать... Скоро осень кончится - последние дни...

- Надолго?

- Как получится,- сказал он, складывая деньги в ящик стола.- Ты поедешь?

- Погода...- сказал я.- На юге холод, дожди, здесь солнце, тепло, с ума можно сойти.

- Да,- согласился он.- Теперь не разбер„шь.

- На этот раз не получится,- сказал я.- Извини.

- Ладно,- сказал он, не глядя на меня.- Ко дню рождения вс„ равно вернусь, так что готовь подарок.

Я вздохнул с облегчением.

Мэгги взял гитару и, устроившись с ней в обнимку, стал напевать "Леди Джейн".

- Покормишь меня чем-нибудь?

Он накрыл струны ладонью.

- Есть рыба. Треска. Вчера сварил.

- Сгодится,- сказал я.

Выяснилось, что треска так слиплась, что разогреть е„ было проблематично.

- Ничего, поедим холодной. А ты?- спросил я, увидев, что он доста„т только одну тарелку.

- Я не хочу.

Он поставил передо мной кетчуп, после чего уселся напротив и принялся с детской непосредственностью ковырять болячку на локте.

- Как вы вед„те себя за столом, сударь!- строго нахмурился я.

- Сорри, мэм,- бодро сказал Мэгги, отпуская локоть восвояси.- Предлагаю сходить в кино.

- Предложение принято,- сообщил я, расправляясь с рыбой.

- На "Кабаре".

- Три - хорошо, а четв„ртого прикупим.

- Пятого,- напомнил Мэгги.

- Из кармана возьм„м?

- В пятый раз.

- В пятый, так в пятый. Ради хорошего фильма не жалко.

- Можно сходить на Софи Лорен,- предложил он, когда мы уже перебрались в комнату.

- А почему бы тебе не начать работать с живой натурой? Теперь-то ты можешь себе это позволить.

- Да,- согласился он, с интересом наблюдая за моими безуспешными попытками нащупать окурком изъян в доверху набитой пепельнице.

- Когда ты пишешь портрет, разве не уподобляешься ты самому Господу, сотворяющему первого человека?

- Уподобляешься,- признался он.

- А когда ты открываешь на холсте красоту женских форм, разве не сотворяешь ты для себя жену, что не дано было даже Адаму со всеми его райскими кущами?

- Ах ты, змей искуситель! Увлекаться опасно.

- Неужели,- удивился я.

- Деньги, они как вода. Нужно что-то иметь впрок. На будущее.

- Предоставь эту работу мне,- сказал я.

Будущее. Что знали мы тогда о н„м, Мэгги, я... и даже сама Леди, которая знала вс„!

6

Она остановилась у витрины.

- Тебе никогда не казалось, что... манекены красивее живых людей?

- У людей никогда не бывает такой идеальной кожи,- сказал я.

Она перед„рнулась и отвернулась.

- Даже жутко. Пойд„м, уйд„м отсюда.

Она защ„лкала каблучками по тротуару. Я догнал е„.

- Люди - те же манекены, только неряшливо сделанные. Как жаль, что я не могу сделать их такими же совершенными.

- Перестань,- сказала Леди.- Ты же видишь, мне не по себе от этих разговоров.

Бледное равнодушное небо.

Обветренная улица.

- Но почему!- не желал сдаваться я тишине.- Если это так?

Она молчала, потом встрепенулась и сказала: "На меня нашло что-то. Но вс„, прошло. Сегодня вечер какой-то тревожный, тебе не кажется?"

- Напротив,- возразил я.- Вс„ так мирно. Ни ветра. Ни облаков, ни людей, как будто вс„... Вымерло...

- Ты сказал: "Жаль, что я не могу сделать их другими". Ты произн„с это так...

- Чего ты боишься?

- Да нет, ничего.

Ничего, милый.

Она подняла с земли лист кл„на.

- Хочешь, собер„м листья?

- Да,- сказал я, думая о другом.

И мы стали собирать листья. А где-то их жгли.

7

Мне было легко с ним.

Он почти никогда не возражал мне открыто, но что-то едва уловимое в его реакции, выражении лица или голоса, говорило мне вс„.

Он не умел лгать.

Я мог придти злой как собака после очередной стычки с Крис и написать какую-нибудь глупость, а потом прочитать это вслух, повторяя особо неудачные места особо гордым тоном, и я никогда не спрашивал его: "Ну как?"

Я видел.

Прежде он не писал стихов.

Прежде я пренебрегал красками. Но он искал их и заставлял искать меня. Ему великолепно удавался рисунок, казалось, он не направляет карандаш, кисть, они сами знают, что им делать, он лишь присутствует при этом,- невозможно управлять ими с такой виртуозностью. А он непременно желал управлять цветом.

Мне было легко с ним.

Он умел выражать сво„ восхищение так, что это не раздражало.

От Крис я уставал немедленно, стоило мне е„ увидеть.

От Мэгги устать было невозможно. Если я развивал перед ним какую-нибудь идею, он никогда не перебивал, но всегда мог найти тот самый вопрос, который внезапно выводил меня из самого безнад„жного тупика. Он понимал ровно столько, чтобы не докучать возражениями.

Мне было трудно с ним.

Трудно было бороться с желанием подсказать ему, что и как он должен рисовать, я не умел удержаться от этого. Он выслушивал, соглашался. И делал вс„ по-своему.

Я понимал, что он подчиняется чему-то более сильному, чем его привязанность ко мне, чем наша любовь. Иногда ему становилось неловко за это, он начинал извиняться, говорил: "Так получилось".

Я придумывал для него сюжеты, но так ни разу и не воспользовался ни одним из них.

Он искал чего-то.

Я не мог понять, как можно отказываться от того, что уже совершенно. Он то до безобразия детализировал сюжет, то резко переходил к крупным плоскостям, и я кричал ему, что он спятил, что он убивает форму, а он смотрел на меня и вдруг говорил: "Может быть, изменить палитру?"

Я требовал от него шедевров, а он экспериментировал с красками. Я говорил: "Остановись. На минуту. На один только раз. Выложись весь. Ведь ты уже много наш„л, воплоти вс„ это в одной картине. Пусть это будет шедевр. Как Гоген в "Иакове с ангелом".

Он говорил: "Гоген?"

Или говорил: "Хорошо. Это будет мой подарок тебе".

И рисовал. Вид у него при этом был такой, как будто он задумал меня обмануть.

Иногда я с трудом понимал его.

Он не обременял себя чрезмерно идеями, как Бернар, не позволял им повелевать собой, как это делал С„ра, он всегда мог вс„ бросить и начать делать заново.

Однажды он сказал мне: "Когда у меня будет свой салон..."

А я сказал: "Где? На антресолях?"

Его непрактичность порой забавляла меня. Его доверчивость могла его погубить. Время от времени он немного зарабатывал на портретах, но я не помню, чтобы за вс„ то время, что мы прожили вместе, он продал хотя бы одну картину. Он любил их дарить.

Если мне удавалось что-нибудь продать,- меня каждый раз при этом терзали угрызения совести,- он крайне удивлялся и радовался, как будто я сделал что-то грандиозное и фантастическое. Во вс„м, что касалось денег, он доверял мне безмерно. И правильно делал.

Денег у нас никогда не было - перебивались, как прид„тся.

Однажды устроились работать ночными сторожами,- выходили на дежурство по очереди. Потом я предложил ему бросить это дело. Теперь каждую вторую ночь мы были вместе.

Каждую вторую ночь я проводил с Крис. Это было ужасно. То, что между нами было, меньше всего было похоже на любовь - это было похоже на драку.

Я говорил ей: "Ближе нас нет никого в мире".

И я возвращался к Мэгги и понимал, что это не так.

И когда я сказал ему, что нет такой женщины, которая сможет разлучить нас, я верил, что говорю правду. Пусть вс„, что я делал тогда, было игрой, но в этих словах не было фальши, он бы сразу почувствовал, если бы я был неискренен. Но я был искренен с ним.

"Я хотел жениться на твоей маме",- сказал я.- "Но я не сделаю этого, потому что это значило бы потерять тебя, а это слишком большая цена".

- Между мной и ей больше ничего нет и не будет. Я любил е„ и вс„ ещ„ люблю, но нет такой любви, и нет такой женщины, которая смогла бы разлучить нас с тобой.

Он сидел с застывшим лицом, молчал, и только смотрел на меня округлившимися глазами. Казалось, он не может поверить в то, что услышал, или в то, что, услышав это, он вс„ ещ„ жив. И вдруг он бросился на меня и... разрыдался.

Есть вещи, которые приходится принимать, как они есть, просто потому что они произошли, и ничего уже не изменишь. Что ему оставалось, кроме как принять мою жертву? Мог ли он не оценить е„? Нет.

Мог ли он требовать е„ от меня снова?

Даже мысленно.

Чтобы сравнивать то, что происходило теперь, с тем, что было тогда, нужно было вспомнить, как это было, а для него это было бы нестерпимой болью. И он продолжал делать вид, будто ничего страшного не происходит, и наверное, даже верил в это. Ведь он никогда не умел лгать.

......................................................................... ...........

Вот и теперь, он позвонил мне сразу же, как только вернулся из своей поездки.

Он сидел посреди кучи разбросанных на полу холстов и листал какую-то книжку. Мне почудилось, что в комнате пахнет горечью осенних костров.

Окно было открыто.

Он увидел меня и, встрепенувшись, поднялся мне навстречу.

- Привет,- сказал я.- Вижу, ты не терял времени зря.

- Повезло с погодой,- сказал он.- Теперь работы хватит до самой весны.

Я поднял с пола один из холстов и развернул.

......................................................................... .......

В его пейзажах я, в который раз, обнаружил нечто совершенно новое. Холсты были похожи на шкуры леопардов - одни места были тщательно прописаны, другие лишь смутно обозначены, иногда одним только тоном, не отражавшим никаких форм. Я понял, что это нечто вроде аккордов, и аранжировка ещ„ впереди - пока я не мог уловить даже мелодии.

Я вдруг понял, чего он хочет. Он всегда только заимствовал у природы, никогда не подчиняясь ей до конца. Его воображение влекло его дальше пейзажа.

- Но разве не единство составляющих созда„т впечатление? Разве есть что-то менее важное и более важное?

- Не знаю,- сказал Мэгги.- Смотря для чего.

- Ты разбиваешь пейзаж.

- Я разбиваю панораму.

- Ты расчленяешь пейзаж.

- Я выделяю.

- Да,- сказал я.- Но зачем? Что из чего?

Мэгги пожал плечами.

- Я не понимаю, что хотел сказать Сезанн, когда говорил, что масса созда„т единое впечатление. По-моему, в каждом пейзаже существует как бы несколько пейзажей, которые накладываются один на другой. Он говорил: "Слушать природу". Но какую именно? Всю сразу? Мне нужна только одна тема. Я слышу е„. И я сделаю е„. Пусть это не будет оркестр, но это будет ярче, прозрачнее... Пусть это будет фантастический пейзаж, я не знаю, как это будет.

- И что ты собираешься с этим делать? Впишешь шествие арлекинов? С барабанами, со знам„нами, вот по этой дороге, да?

- Да!- сказал он.- Я не знаю, как это будет.

Он осторожно посмотрел на меня.

- Тебе не нравится?

- Не знаю,- сказал я.- Нравится.

- Но ты сомневаешься.

- Да.

- В ч„м?

- Представь,- сказал я.- Неграмотный дикарь приш„л в библиотеку... Скажем, так: варвар попадает на виллу римлянина. Он разглядывает пергаменты, силясь понять их назначение, нюхает, даже пробует на вкус - и зачем нужны эти штуки? Есть их, явно, нельзя, как одежду носить - тоже. Наконец, он отбрасывает их с пренебрежением - хлам! Сжечь его.

- Но я же не предлагаю ничего сжигать!- взмолился Мэгги.- Я просто отбираю для себя что-то.

- Ну да,- сказал я.- Конечно, не предлагаешь.

- Мне так легче двигаться.

- Наверное,- сказал я и добавил, зачем-то: "Легче или проще?"

- Если бы я стал разыгрывать из себя знатока, это было бы не лучше.

- Что?- сказал я.

- Это выглядело бы не лучше, если бы этот дикарь начал бы сгребать под себя эти свитки, не умея их прочитать, уселся бы на них сверху и принялся рассуждать о них с умным видом, ведь правда?

- Правда,- согласился я.

- Так пусть он вед„т себя естественно, пусть будет тем, что он есть. Ведь естественность лучше чем обман. Каждый должен стремиться в максимальной естественности поведения.

- Самовыражения,- поправил его я.- Я говорил "самовыражения", я никогда не говорил "поведения".

- Не понимаю, в ч„м разница,- сказал Мэгги.

- Для тебя, может быть, никакой.

- Объясни, раз начал.

Я задумался.

- Игра не означает обман,- начал я медленно.- Игра не означает обман, она прекрасна, когда хорошо исполнена, и никогда не наскучит. Простота и естественность - не одно и то же. Или ты думаешь, что изысканность противоречит естественности? Ведь это чушь! О какой естественности ид„т речь? Есть естество животное, есть ангельское, так о каком же? Зелень кипарисов, как она струится, танец воды, ажурная вязь ветвей, это сама жизнь, и как она изысканна! Кто-нибудь, пожалуй, примется уверять, что пьяная брань каких-нибудь ублюдков звучит естественней стихов Малларме, Гомера. Да, для него! Для его слуха - вот в ч„м дело. Мне не по душе безыскусность, мне по душе красота, изысканная грация прихотливых линий. Самое простое всегда в самом сложном, лишь виртуозность рождает ощущение л„гкости, пол„та, когда музыкант уже не играет даже, а дышит, движется музыкой, его пальцы танцуют, это мастерство, которому аплодируют ангелы. Это игра.

Мэгги перев„л взгляд на свои картины.

- Вс„ это правильно. Но мне так легче...

Он виновато посмотрел на меня.

-Мне уже некуда сваливать вс„ это,- сказал он.- Не возьм„шь к себе старые картины? Я подумал, может быть, у тебя найд„тся место...

- Конечно,- сказал я.- О ч„м разговор.

- А у меня ещ„ остались деньги!- похвастался он.

- Да ну,- сказал я.

- Правда,- сказал он и принялся торопливо доставать их из кармана, как будто боясь, что я ему не поверю.- Вот,- он протянул их мне.

- Вот и хорошо,- сказал я.- Оставь их себе.

- А тебе они не нужны?

- Мне?

Я рассмеялся.

- Но почему...- тихо сказал Мэгги.

Наступило неловкое молчание.

Мне не нужно было смеяться.

......................................................................... ..

- Но почему!- сказал он.- Зачем ты вс„ это делаешь? Разве нам было плохо? Скажи!

- Нет,- сказал я.

- Тогда почему?

- Потому что мы жив„м в мире людей. Ты можешь отгородиться от него и думать, что это не так, и ты жив„шь в сво„м собственном мире, но лишь до тех пор, пока однажды они не ворвутся к тебе. И тогда они убьют тебя.

- Мне это безразлично.

- А мне - нет.

- Но ведь это не причина?

- Но это повод,- сказал я.- Подумай. Ведь я могу изменить мир. Подумай об этом.

- Вы уже пытались. С Крис... Кстати, она заходила.

- Да?

- Ещ„ тогда, до того, как я уехал. Кажется, она надеялась застать здесь тебя.

- Она так сказала?

- Нет, но догадаться было нетрудно. И пока меня не было, она жила здесь.

- Ты ей сказал, что уезжаешь?

- Да, но я не думал, что она прид„т.

- А откуда ты знаешь, что она здесь была?

- А кто ещ„ мог съесть весь фарш?

- Какой фарш?- не понял я.

- У меня было две банки колбасного фарша. Приезжаю - их нет.

..........................................................

У Крис был свой ключ. Следуя давнему уговору, Мэгги сообщал ей, когда надумывал уйти куда-нибудь на пару дней или уехать, чтобы она могла, воспользовавшись этим, устроить своим родителям скандал и временно пожить у него. Дежурный побег из дома.

"Иногда это нужно делать",- объясняла она.

......................................................

- И с чем ты собираешься бороться на этот раз?- сказал он.

- Не бороться, а созидать...

- Что созидать?

- Я и раньше думал об этом, и не так уж я и изменился, как тебе кажется...

- О ч„м ты думал?

- О демократии, например,- сказал я.

- И что ты о ней думал?

- Наверное, то же, что и ты. Или тебе она нравится?

- А что в ней плохого?- удивился он.

- Что в ней плохого? Кругом стандарт, ширпотреб, безвкусица, уродство, вс„ низменное, скотское, весь этот гниющий ил она поднимает со дна, и нет уже чистой воды, чтобы пить. Эта зараза, расползаясь, отравляет все источники, все родники, фонтаны, и царские покои превращаются в стойла, сады и парки распахиваются под картошку, а в Дельфийском храме устраивают сосисочную с платным сортиром, и ты спрашиваешь: "Что в этом плохого?"

- Падение нравов,- со вздохом сказал Мэгги.

- Падение? Ой ли? Или просто вся эта муть, вся мерзость поднялась со дна, и нет уже ни глотка воздуха, чистого от заразы. Они-то всегда были такими, и сто лет назад, и двести, но какому же разумному человеку прид„т в голову закапывать в помойную кучу работы Лисиппа и Праксителя, и ставить на постамент убогие поделки варваров и дегенератов! Демократия делает это. Оглянись вокруг! Включи как-нибудь телевизор, просто, ради интереса, и посмотри, любую программу, от начала до конца, один вечер.

- Но если не демократия, тогда что?- сказал он.- Диктатура?

- Самая страшная диктатура - это диктатура равенства. Свобода и равенство - как, скажи на милость, можно соединить эти два несовместимых понятия! Равенство отрицает свободу. Диктатура - вовсе не противник равенства, она - враг свободы. Свобода - это воздух жизни. Равенство - это яд, его отравляющий. Свобода же - это и свобода от уродства. Чем выше ты поднимаешься, тем чище и светлее должен быть мир вокруг тебя. Когда ты набираешь воду, чтобы пить, разве ты не жд„шь, когда весь ил опустится на дно? И только тогда ты пь„шь. А если ты сеешь хлеб, то неужели будешь разбрасывать вместе с з„рнами пшеницы семена сорняков? И, сажая цветы, высаживать рядом крапиву? Попробуй сделать так, и ты увидишь, как крапива заглушит вс„, поглотит, уничтожит все цветы жизни. "Массовое искусство"! Словосочетание-то какое! Нет и не может быть никакого массового искусства! Ширпотреб - да, пародия на искусство, вульгарный фарс, экспансия убожества и плебейства, пошлости и безвкусицы. Народу нравится! Ну так пусть он и наслаждается этой дрянью там, откуда не доносится вонь, пусть прокаж„нные убираются в лепрозории, пусть гниют, но пусть они не разносят эту заразу, не отравляют воду и воздух, не оскорбляют красоты этого мира своим зловонием.

- Но рок!- воскликнул Мэгги.- Рок-культура! Разве это не массовая культура?

- Культура не может быть массовой, это не болезнь. Что такое рок? Есть искусство. Есть шоу-бизнес, штамп-конвейер по производству идолов бездарности. Что из этих двух ты имеешь в виду? На каждое творение гения приходится девять сотен бездарных поделок. Есть высокие шедевры, но сколько вокруг мусора, мерзости, дерьма! Сколько шлака.

- Но почему!

- Почему! Ты спрашиваешь, почему. Твой любимый вопрос. "Мир хижинам, война дворцам!" Это и означает войну красоте, мир уродству. Сколько людей способны понять шедевр, чувствовать красоту Валери, Бодлера, Генделя, Чайковского? Единицы, сколько? Десять человек, сто, тысяча? Сколько людей могут жить во дворцах? Единицы. Остальные живут в трущобах, в убогих хижинах материи и духа, но такова их природа. Массовое искусство убого, потому что им нравится убожество. Потому что они сами убоги. Когда бы они хотели красоты, оно было бы прекрасно и возвышенно, но они тяготеют к уродству. Демократия! На одного разумного человека приходится сто один кретин. Представляю, куда направится мир, если вс„ будет решать большинство! Самое смешное во вс„м этом, что равенство как таковое - это утопия, оно попросту недостижимо, на деле же это означает бардак. Хаос. Это царство бардака. Только и всего.

- И так было всегда?

- Нет... Не знаю... Какая разница, как оно было!

- Значит, появилось что-то новое?

- Да... Да! Аристократия духа!

......................................................................... ..........

Природа создала систему отбора и возвышения одних живых форм над другими, эта система основана на принципе: "Побеждает сильнейший". Система естественного отбора. Человек наследует е„, реализуя через волю - тот, чья воля сильнее, возвышается над тем, кто слабее его. Это естественный закон. Разум же человека тогда лишь служит во благо, когда следует законам природы, не стремясь противоречить им, и лишь такое действие ума можно назвать подлинно разумным. Но, следуя естественному закону природы, разум воплощает его в новых формах. Жизнь человека не исчерпывается одной лишь физикой и биологией с е„ системой естественного отбора. Разумный отбор. Иными словами, вкус. Человек должен создать такую систему, при которой возвышается та форма, которая более разумна, более соответствует вкусу, в частности, эстетическому. Должна быть создана система, при которой всякая форма, превосходящая с точки зрения вкуса, должна обладать большей жизненной силой. Красота должна быть сильнее уродства. Создание такой системы и есть цель человеческого разума, и когда она будет создана, всякое действие человеческого ума будет направлено на е„ совершенствование.

Если же она создана не будет, человечество деградирует и погибнет, прич„м, если произойд„т первое, второе можно будет считать почти что благом.

Естественный отбор в стихийном его проявлении не годится для человечества. Вс„ благородное в людях ид„т навстречу смерти и принимает е„, поколение за поколением. Остаются и плодятся приспособленцы. Так генетически накапливается трусость, и вымывается бесстрашие.

Нужно создать новую систему отбора, которая возвышала бы достойное и уничтожала ничтожное, систему Разума...

......................................................................... ...........

- Не забудь, что завтра у меня день рождения,- сказал Мэгги, когда я уходил.

Он стоял в дверях. Я обернулся к нему.

- Как можно!

Он кивнул и улыбнулся мне.

- Значит, до завтра?

......................................................................... ............

Она стояла у крестовины окна, подставив лицо холоду сумеречного дня, который казался ещ„ темнее от того, что горели люстры. Неприкаянной статуей, неподвижно она стояла у окна и смотрела, как вечер хл„стким языком слизывает с ветвей последние признаки жизни.

- Тебе не холодно?

Она обернулась.

- Я и не слышала, как ты вош„л, - сказала Леди.- Я хочу прогуляться. Поедем?

- В такую погоду?

- Сегодня чудесная погода.

- Хорошо. А куда?

- Куда-нибудь.

Она прибавила скорость, и машина полетела, разбивая мелкие лужи в водяную пыль, замелькали перелески, сутулившиеся на пронзительном ветру, и я подумал: "Она хочет быть свободной как этот ветер".

Я ни о ч„м не спрашивал е„.

Мы молчали.

........................................................................

Она остановила машину на берегу заросшего озерца.

Мы вышли.

- А здесь живут камышовые коты,- сообщил я.

- И что же они здесь делают?- поинтересовалась Леди.

- Они состоят на службе у феи озера. Ты напрасно сме„шься, они чрезвычайно аккуратны, исполнительны и честны...

Леди молчала.

- А погода, и правда, чудесная.

Она молча кивнула.

- Только скоро стемнеет. Занятное дело мне предстоит.

- Что ты об этом думаешь?- сказала она.

Я понял, что она ждала, когда я заговорю об этом.

- У меня нет моральных предрассудков. Я перестал уважать мораль, когда понял, что те, кто соблюдают моральные принципы, всегда оказываются более слабыми в достижении своих целей и беззащитными перед теми, кто пренебрегает соображениями морали.

- Значит?..

- Что же до этой вечно пьяной потаскухи, именуемой общественным мнением, то я только рад щ„лкнуть е„ лишний раз по носу.

Она внимательно посмотрела на меня.

- Но тебя что-то смущает?

- Я уже взялся за это дело,- сказал я.

- Но я же вижу, тебя что-то тяготит.

- Да. Я жалею, что не захватил шарф. Сегодня сильный ветер.

- И это вс„?- сказала она.

- Ещ„, я схвачу тебя сейчас на руки и унесу высоко-высоко над всей этой серостью, и никто больше не скажет о тебе: "Я видел е„ сегодня и имел с ней беседу".

- А ещ„?- улыбнулась она.

- А ещ„ я знаю только одного человека, который может сделать то, что им нужно, и так, как это нужно сделать. Они ведь хотят не просто убрать его, но ещ„ и заработать на этом.

- Но ведь это же замечательно!- сказала она.- Разве не этого мы ждали так долго?

- Да, но это их дела. Мне они неинтересны.

- Разве неинтересно свергнуть гиганта, который ещ„ вчера казался неуязвимым?

- Не знаю, насколько это интересно, но уж бесполезно-то точно,- сказал я.- И потом, какой же он гигант? Он ведь человек подневольный...

- К тому же, если я не ошибаюсь, он тебе не понравился с самого начала.

- Прочие ничуть не лучше,- возразил я.

- Зв„зд не может стать меньше,- сказала Леди.- И если одна из них падает...

- А больше? Неужели обязательно выкручивать у кого-нибудь лампочку, чтобы у тебя в доме стало светлее?

- Ты говоришь о морали, а речь ид„т всего лишь о мировых законах. Может быть, они и аморальны, но других-то вс„ равно нет.

- Ну да,- согласился я.- И мне нужен не свет, а всего лишь абажурчик. Желательно, пурпурный, да? Или ты предпочитаешь ж„лтый ш„лк? Я не представляю, как они срабатывают, эти законы.

- А зачем это знать?- сказала Леди.

- Я должен знать.

- Чтобы действовать, не обязательно вс„ знать.

- Тут что-то не так...

- Да,- сказала она.- Сначала ты говоришь, что тебе безразлична мораль, а потом пытаешься применить е„ к своим действиям.

- Дело не в морали,- возразил я.

- А в ч„м?

- Я играю какую-то странную роль. Я должен выходить на сцену, но играют нелепый спектакль, и на голове короля шутовской колпак. И если это мой бенефис, то почему так стара пьеса? Прости, может быть, я не слишком ясно выражаюсь...

- Я понимаю,- кивнув, сказала она.- Ты хочешь выступать в своей собственной роли.

- Вот именно. Пока я был всего лишь статистом, я готов был играть в чужую игру, для того чтобы меня не освистали те, кто приш„л в театр всего лишь за тем чтобы скоротать свою жизнь. Они не поверят в то, что Земля круглая, пока им не дашь в руки глобус. Но теперь вс„ должно измениться.

- Да. Тебе доверили роль.

- Но пьеса вс„ та же. Это чужая пьеса. И что же я выигрываю?

- Ты хочешь выиграть сразу вс„?

- Да. А для этого я должен знать вс„ об этой игре.

- Никто не знает всего,- возразила она.- Знания накапливаются постепенно.

- Полно. В этом мире накопление невозможно. Накапливается только усталость. Мне это не нужно.

- Потому что тебе лень заниматься кропотливым каждодневным трудом, последовательно заво„вывая шаг за шагом?

- А нельзя найти лучший способ преуспеть?

- Нет,- тв„рдо сказала Леди.- Ты всегда будешь слабее потока.

- Да, я понимаю это,- сказал я.- Но нет ли лучшего способа оседлать поток?

- Ты хочешь получить вс„ на халяву?

- Я бы не стал называть это так. Один миг озарения может открыть больше, чем сорок лет рутинной работы, которая, в сущности, и есть удел бездарностей.

- Ты же сам сказал, что есть только один человек, который может сделать то, что ты должен сделать.

- Да, но уникальных людей много. Каждый по-своему уникален.

- Так чего же ты хочешь?- сказала она.

- Если я приму роль, которую мне предлагают, я стану чем-то конкретным, предсказуемым, ограниченным... Как говорил Лао-цзы, если ты будешь чем-то одним, ты не сможешь быть всем остальным.

- А ты хочешь быть всем,- сказала она.

- Да. Хотя вс„ - значит, ничто.

- Тогда сама жизнь - ничто, потому что для человека она - вс„.

- Я живу ожиданием чуда, Леди!

- Можно ждать и бездействовать, а можно подготавливать пути...

- В пустыне.

- Да.

- Но ведь я не отказался от этого дела. Я не собираюсь делать глупостей, я не сумасшедший. Знаешь, чем отличается гений от сумасшедшего, по Сальвадору Дали?

- Чем?

- Тем, что он не сумасшедший.

- Я знаю, что ты не наделаешь глупостей. Но подумай, разве то, что ты обретаешь, не стоит трудов? Ведь ты выходишь в совершенно иные сферы, где жизнь происходит по иным правилам, где не действуют те законы, которые делают людей рабами. В том числе, и мораль. Разве это не свобода?

- Нет. Этими людьми тоже можно манипулировать.

- Но совершенной свободы не бывает!

- Я знаю это.

- Так чего же ты хочешь? Манипулировать этими людьми?

- Настоящая манипуляция никогда не бывает тем, что принято называть манипуляцией.

- Пойми,- сказала она, взяв меня за руку.- Один неверный шаг, и тебя раскусят. И тогда нас с тобой просто не станет.

- Тебе страшно?- сказал я.- Не бойся. Я не враг им и не собираюсь вторгаться в сферы их интересов, напротив.

- Если бы ты был враг, они просто не подпустили бы тебя к себе близко. Но если вдруг они почувствуют опасность, угрозу, исходящую от тебя, а опасность они чувствуют печ„нкой, тебя не станет. И меня не станет, а я хочу жить.

- И я хочу жить.

- Поэтому будь осторожен,- сказала она.- Я не говорю тебе оставить эти мысли, потому что ты их вс„ равно не оставишь. Но, умоляю тебя, будь осторожен.

- Ладно,- сказал я.- Можно совершать и бездействуя. Главное, ничему не мешать.

Она помолчала.

Потом сказала: "Поедем. Пора возвращаться".

- Давай я поведу машину,- предложил я.

- Как хочешь,- сказала она.- Заедем по дороге куда-нибудь поужинать?

Я сказал: "Да".

Мы подкатили к ресторану.

Мне показалось, что я уже видел эти двери когда-то, и ничего в этом не было особенного, но когда мы уже сидели за столиком,- нам принесли меню,- я почувствовал, что не успокоюсь, пока не пойму, почему эти двери так отпечатались у меня в памяти, и, предприняв пятую попытку вникнуть в содержание того, что было у меня руках, столь же безуспешную, как и четыре предыдущие, я передал меню Леди: "Выбери ты",- и в тот момент, когда она уже взяла его, а я ещ„ не отпустил, и мы держались за него с двух концов, я вспомнил.

...................................................................

Крис придерживалась мнения, что деньги, которые прин„с день, должны ему и достаться. В доказательство этого она цитировала Евангелие: "Заботьтесь о дне сегодняшнем, завтрашний день сам позаботится о себе".

В тот день на нас неожиданно свалились деньги, а был уже вечер, и мы никак не могли придумать, на что бы их истратить. И мы пришли сюда, в место, разрекламированное мне как разориловка.

И нас не впустили, потому что мы были неприлично одеты, хотя, по понятиям Крис, она даже приоделась.

Леди отпила из бокала и поставила его на столик.

- Ты нервничаешь?- спросил я.

- Да,- сказала она.- Ты заставляешь меня нервничать.

- Перестань,- сказал я.- Ты хочешь, чтобы я оставался слабым?

- Конечно, нет,- сказала она.- Но я не хочу рисковать больше, чем это нужно.

- Я тоже,- сказал я.- Я вообще не люблю рисковать. Рискуют те, кто действуют наугад.

- Но можно совершить ошибку и не заметить этого. А когда пойм„шь, окажется, что уже слишком поздно, чтобы что-то исправить.

- Ощущения не лгут,- заявил я.

- Но их можно превратно истолковать,- сказала она.

- Попробуй идти, вс„ время думая о том, как бы не споткнуться, и обязательно споткн„шься.

- Дело не в этом,- возразила Леди.- Не в том, как ты ид„шь, а в том, что ты можешь зайти слишком далеко.

- Останавливаться поздно,- сказал я.- Я уже перешагнул роковую черту.

- Какую черту?- с тревогой спросила Леди.

- Рубикон.

- Я поняла,- сказала она.- Ты решил поиграть на моих нервах.

- Я ведь предупреждал тебя, что обратной дороги уже нет. Я мог быть гениальным поэтом, но я выбрал другой путь, потому что встретил тебя. Неужели ты думаешь, что я удовольствуюсь ролью посредственности? Неужели ты этого хочешь?

- Я вовсе не хочу этого.

- Ты хотела, чтобы я изменился, но при этом остался таким же, как был? Это невозможно. Есть грань, переступив которую, нельзя вернуться назад. Я уже изменился и не могу стать прежним. Но только переступив эту грань, я остаюсь один на один со своим гением и своей судьбой.

- Вс„ это звучит очень таинственно.

- И это тебя нервирует?- улыбнулся я.- Как твоя рыба?

- Так себе.

- Надо было взять свинину.

- Да, надо было,- сказала она.

- Свинину невозможно испортить. А рыбу ещ„ легче испортить, чем говядину.

- Говядину тоже легко испортить.

- И вообще, самая вкусная рыба - это та, которая не испорчена термической обработкой.

- Значит, пожарить рыбу - это уже испортить?

- В сущности, да,- сказал я.

- Не знала, что ты так разбираешься в рыбе.

- А я и не разбираюсь в ней. Но я разбираюсь в том, что вкусно, а что невкусно.

- Я это заметила,- сказала Леди.

- Твоя кухня, вообще, вне конкуренции.

- Спасибо. Даже если это комплимент.

- Это не комплимент, Леди,- сказал я.- Ты понимаешь, что у нас нет другого выбора, кроме как идти до конца?

- Да,- сказала Леди.- Кажется, понимаю.

- Ты богиня.

- Я это знаю,- сказала она и стала выбирать десерт.

- Вы, конечно, понимаете, что это дело весьма деликатное...

- Я понимаю,- сказал я.- И это вполне естественно. Закон запрещает идти напролом.

- Мне жаль, что до сих пор мы не были с вами знакомы,- сказал он, сделав улыбку.- Мы полагаемся на вас.

Он сказал "мы", но сказал это тоном монарха.

"Он вед„т тонкую игру",- подумал я, и вдруг меня осенило: "Он думает, что вед„т тонкую игру. Он не догадывается даже о половине того, что происходит".

"Но кто же тогда?"- продолжал думать я.- "Кто же так тонко вс„ рассчитал? Или это чь„-то наитие?.."

- Вы ведь, кажется, знакомы с ним?- спросил он.

- Я ни к кому не питаю вражды,- сказал я.

Я подогнал машину к бордюру. Напротив, через площадь, был кинотеатр.

Я огляделся.

Он уже ждал меня. Я открыл ему дверцу.

Он забрался на сиденье рядом со мной.

- Я так и знал, что это будете вы,- сказал он.

Он казался спокойным.

- Сожалею,- сказал я.

- Не думаю, чтобы вы сожалели,- сказал он.- Зачем вы хотели меня видеть?

- Хочу сделать вам подарок.

Я достал пистолет и положил ему на колени. Он чуть заметно вздрогнул.

- Глушителя у меня нет, но тут такое движение, что выстрела вс„ равно никто не услышит.

Я закрыл форточку.

- Пистолет оставите здесь. Только не забудьте стереть отпечатки.

Он не двигался.

- Ну же?

- Нет,- сказал он.

- Стреляйте же!

- Нет,- повторил он.- Это только оттянет время. Тут уж ничего не поделаешь.

- Конечно, если вы так решили.

- Вы многого ещ„ не понимаете. От меня тут ничего не зависит. Да и от вас тоже.

- Ошибаетесь,- возразил я.- От меня зависит многое.

- Да, но только сегодня. А завтра они найдут другого.

- Но до завтра у вас будет время.

- Думаете, мне удастся исчезнуть?

- Думаю, что уже нет. Но мало ли что может произойти до завтра...

- Вы зря тратите время, играя со мной в благородство,- сказал он.- Заберите свой пистолет.

- Оставьте себе,- сказал я.

- Возьмите,- он продолжал держать его. Я взял.

- Я хотел сказать вам, что...

- Что не питаете ко мне личной неприязни?

- Да.

- Что ж,- сказал он.- Я мог бы перевербовать вас...

- Едва ли.

- Но и это уже ничего не изменит. Прощайте. Не буду желать вам удачи.

- Прощайте,- сказал я.

Он вышел, закрыв дверцу.

Я открыл е„ и захлопнул сильнее. Спрятал пистолет и открыл форточку.

Сделав круг по площади, я остановился у светофора на красный свет.

Я увидел его. Он переходил дорогу по переходу. На какой-то миг он остановился и посмотрел на меня, и наши взгляды встретились.

И он исчез. Больше я не видел его.

Иногда человек пытается закрыть ладонью навед„нное на него дуло ствола. Конечно, он был слишком ум„н для этого, и вс„ же... Но я знал, что он не выстрелит, и это не была беспечность, я не был беспечен, я просто знал и поэтому не чувствовал никакого страха, как тогда, когда мы с Леди мчались на машинах, обгоняя друг друга, и на нас можно было показывать детям: "Вот, дети, посмотрите, это сумасшедшие. Они разобьются вон на том повороте".

Я знал, что этого не случится. И когда мне навстречу вылетела машина, мне достаточно было лишь дрогнуть. Это как тот человек, который держит в руке навед„нный на тебя пистолет, а ты смотришь ему в глаза и ид„шь на него. Ты подходишь и забираешь у него пистолет, и он отда„т. Но стоит тебе только на миг испугаться, на миг поверить в то, что ты можешь сейчас умереть, и он выстрелит, даже не успев понять, что он делает - это произойд„т автоматически: сигнал от глаз к глазам, и команда пальцу - "Нажать".

Однажды такой трюк проделал Адольф Гитлер. Я подумал: "Значит, он был отважным человеком",- но я заблуждался. Не нужно никакой храбрости, чтобы сделать это. Нужно просто верить в сво„ бессмертие.

Нужно выяснить свои отношения со смертью.

Я помню, как Мэгги ворвался в комнату и крикнул мне: "Крис! Она умирает!"

Она была в больнице. Нас не хотели пропускать, но мы вс„ равно прошли.

Е„ едва откачали. Она наглоталась таблеток.

- Я не знала, умру я, или нет,- объяснила она мне.

- Провела эксперимент?- сказал я.- Хотела проверить, страшно ли умирать? Или начиталась Моуди?

- Я хотела знать, умру я, или нет,- сказала она.

"Должен ли я жить",- сказал Леонид Андреев и, закрыв глаза, стал слушать, как рельсы поют песню смерти, которой нет...

Мне заплатили деньги.

Я сказал, что это, пожалуй, чересчур щедрое вознаграждение. Просто, чтобы сказать что-то.

В ответ я услышал: "Нам не хотелось бы, чтобы вы сочли, что мы вас эксплуатируем".

Я мысленно отметил, что фраза получилась слишком длинной.

- Любопытно,- сказал я.- Захватил ли он с собой на тот свет адвоката?

- Для чего?- последовал вопрос.

- Чтобы тот защищал его на Высшем Суде,- сказал я.

- Азартно шутите,- заметили мне.

- Если играть, так с азартом,- сказал я.

Эксплуатация... Сколько огненных кругов вертелось вокруг этого словечка. Мы спорили до сипоты, у меня уже саднило горло, и я хотел сдаться, но Крис не желала отпускать меня так д„шево, требуя отречения по всей форме, и тут во мне вновь просыпалось упрямство, и перепалка возобновлялась, и так до бесконечности. Я помню, как у меня пропал голос,- я мог только шептать,- а Крис, напротив, перешла на крик. Мы шли по улице и грызлись из-за какой-то ерунды, Крис вопила так, что на нас оглядывались, и я пытался урезонить е„, но она лишь презрительно фыркнула: "Подумаешь, пай-мальчик!"

Зачем-то нам было нужно, чтобы один из нас был непременно прав, а другой - нет. И если я говорил: "Бердяев",- Крис с пренебрежением отмахивалась: "Да ну его!" Я, зная, что она его даже не читала, лез на стенку, Крис отвечала тем же, и поехало. Она обзывала меня конформистом, я е„ - истеричкой.

Заканчивалось обычно тем, что мы мирились. До следующей ссоры.

"Не мир я приш„л нести, но войну".

Может показаться странным, что при всей своей агрессивной непримиримости Крис часто цитировала Евангелие. В е„ глазах Христос был первым в истории анархистом.

"Настанет время, когда никакая власть не будет нужна",- воистину выпад против государственной машины.

"Именно за это его и распяли",- уверяла Крис.

Я боялся, что однажды она отравит меня, прич„м не по злости,- она очень быстро отходит,- а просто из любопытства. Когда она подавала мне стакан, меня каждый раз подмывало заставить е„ поменять его и посмотреть, как она отреагирует.

"Какая глупость",- говорил я себе.- "Ребячество".

И улыбался ей.

Лицемерие общественной морали, мировая тирания зла... Всеобщее рабство... те, кого оно сделало глухими и слепыми, не в праве вершить суд над зрячими. М„ртвые не могут судить живых. Но мораль делает нас слабыми, отдавая под власть тех, кто ею пренебрегает.

Вс„ это верно. Но чего мы добились с тобой, Крис, всеми нашими разговорами, дурацкими выходками, лозунгами и призывами, спорами, криком? Мы никогда ни на йоту не приблизились бы к тому, что я делаю теперь с такой л„гкостью. Есть люди, для которых наше с тобой открытие не секрет, и я теперь среди них. На мне дорогой костюм, и я каждый раз выбираю, какой мне надеть галстук, я взвешиваю свои слова и контролирую свои поступки, и каждый мой шаг делает меня сильнее. По твоим понятиям, у меня куча денег, а ведь я ещ„ даже не начал по-настоящему зарабатывать. Если бы ты увидела меня теперь, ты сказала бы, что я обуржуазился, верно? Но ты ничего не знаешь о том, что я делаю, а я делаю то, о ч„м мы с тобой не могли даже мечтать.

Поверь, это так. И прощай.

Мы были трудными детьми.

Я один мог сделать это наилучшим образом. Завтра на мо„м месте мог оказаться кто-то другой, но это потребовалось сделать сегодня, и мне дали карт-бланш. И вовсе не потому что меня держали за гения, как об этом думала Леди, а просто потому, что так сложились обстоятельства - судьба.

Как это можно объяснить? Объяснить можно вс„.

Вот только с чего начинать? С битвы при Ватерлоо?

С падения Рима? С постройки первого зиккурата в Шумере, с чего?

Это произошло - я родился.

И я сделал свой выбор.

Судьба. Мир. История. Какие ветхие тоги...

Я помню лицо и очки, запотевшие от тепла и забрызганные мелкими, косыми штрихами дождя,- на улице моросило,- и горела бумага, я передал конверт, в н„м были листы текста и документы, зыбь дрожащих ветвей, слуховая трубка телефона, женское лицо, размытое, бледное, и красные, как от лука, глаза,- мокрая с улицы.

- Это убь„т его. Я знаю, вам поручили это, но вы не должны этого делать.

- Вам не следовало знать об этом, мадам, но раз уж вы знаете, вам следовало придти сюда с пистолетом и пристрелить меня.

Я не слышал в себе никакой жалости, мне хотелось смеяться. Я сам не мог объяснить себе, что я наш„л во вс„м этом смешного, и было неловко от того, что мне хотелось смеяться, а я сдерживал себя, дабы соблюсти приличия.

И я спросил Леди, почему это так странно?

- Тебе не следовала впускать е„,- сказала мне Леди.- Отчаявшаяся женщина не контролирует себя.

"Мой муж..."- всхлипнула женщина, пропитанная сыростью улицы, и кусала губы, а я был один в пустой комнате, и передо мной лежал включенный диктофон, и я говорил, представляя, что отвечаю ей: "Всякое лицемерие отвратительно. Всякая жалость есть проекция единственной жалости, которую человек способен испытывать искренне - жалости к самому себе. Избавься от жалости к себе, и ты избавишься от жалости к людям".

Я протянул сигарету к пепельнице, но столбик праха сорвался и упал на реш„тку микрофона, и я нажал на клавишу, а Леди сказала: "Она приходила сюда? Тебе не следовало впускать е„".

А потом я сказал: "Он застрелился".

- Видишь, как мало весила его жизнь,- сказала Леди.

Я сказал: "На завтра обещали снег".

- Наконец-то,- вздохнула Леди.

8

Я стоял у ограды парка. Я чувствовал, что промерзаю насквозь, но мне даже нравилось м„рзнуть, и не хотелось уходить.

Он появился из-за серой глыбы умершего фонтана и ш„л, направляясь ко мне, через пустынную площадь. На н„м была ч„рная мантия.

Приблизившись, он остановился. Я поклонился ему, и он ответил мне поклоном.

Мы стали разговаривать.

И он сказал мне: "Нет ничего, что было бы хорошо само по себе, и нет ничего, что было

бы само по себе плохо".

А я сказал: "Однажды я пытался представить, каким будет мир, когда в н„м не станет

меня. Я спрятался за колонной и, оглядевшись по сторонам, подумал: "Вот

я исчез, а вс„ осталось таким же - галерея, мрамор, голубые огни, ночь". Вс„ было так же совершенно".

И он сказал: "Нельзя представить мир без себя, потому что тогда он лишится смысла, а

разум противится абсурду. Так нет цвета, когда нет зрения, есть лишь

бессмысленность электромагнитных колебаний различной частоты".

Я сказал: "Так значит, не существует правил, единых для всех?"

И он сказал: "Попробуй найти их своим разумом".

Я сказал: "Это ни к чему не привед„т. Многие пытались, но тщетно, они не могли

убедить даже самих себя".

И он сказал: "Потому что у них было мало силы".

А я сказал: "Это вс„ равно, как если бы они их придумали, вместо того чтобы искать и найти".

И он сказал: "Иногда это одно и то же. Нет ничего вне воли, ты сам определяешь быть

одним делам добрыми, а другим - злыми. Так мать за один и тот же

поступок может выбранить реб„нка, а может приласкать, в зависимости от

настроения. Ты всегда презирал лицемерие, скажешь ли ты, что я не прав?"

И я сказал: "Каждый хотел бы, чтобы добродетельны были остальные, но для себя

предпоч„л бы большую свободу".

И он сказал: "Постольку, поскольку всякий человек отделяет себя от мира, ему не

подвластного. Тот, кто властвует в мире, творит закон, основа которого -

сила. Ты можешь склониться перед тем, кто сильнее тебя, или возвыситься

над ним, и тогда он скажет: "Это благо, а это грех",- исполняя твою волю".

Я сказал: "Как я могу сказать о сво„м желании: "Оно мо„",- когда не знаю, исполняю ли

я свою волю, или служу чужой, ведь когда раб послушен воле своего

господина, желание властвовать в н„м заменяется желанием служить, и он

не чувствует себя несчастным, и даже рабом. Так кто же я, раб или господин?"

И он сказал: "Вот главный вопрос жизни, но жизнь сама - ответ. Ведь жизнь есть

воплощ„нная воля. Не жизнь и смерть, а воля и е„ отсутствие. Убей того, в

ком ты подозреваешь господина, м„ртвый он не сможет повелевать. Убей

его в сво„м сознании, и ты избавишься от подозрения, что служишь его

воле. Убей его, если не можешь представить, что он м„ртв".

И я сказал: "Так значит, вполне повелевать можно лишь м„ртвыми! Когда все в мире

мертвы, и ты единственный, кто надел„н волей, а значит, жизнью, и вокруг

тебя мертвецы, предназначенные служить тебе..."

И он сказал: "Ты всегда знал это".

И я сказал: "Я всегда искал жизнь. Я знал, что жизни должно быть больше".

И он сказал: "Мир предназначил тебе роль мертвеца, и ты бежал от него - это был бег от

смерти".

И я сказал: "Да".

Он сказал: "Ты бежал, потому что ты был слабым и не умел властвовать".

И я сказал: "Я бежал, чтобы не чувствовать страх, потому что страх означает смерть, а я искал вечной жизни. Но я всегда возвращался".

И он сказал: "Нет, потому что ты никогда не уходил, а лишь засыпал на время. И всегда

просыпался и называл это возвращением".

И я молчал.

И он сказал: "Тебе некуда бежать больше, и если ты усн„шь теперь, ты умр„шь".

А потом я увидел Леди.

И она сказала: "Почему ты здесь? Ты же совсем зам„рз!"

И я сказал: "Он был здесь. Только что. И теперь он во мне".

- Кто?- спросила она.

Он всегда был во мне.

Я всегда бежал, Леди. Даже когда изгонял из себя чудовище, я бежал от него.

Когда я вош„л в распахнутую комнату, а ветер терзал е„ как п„с, который обгладывает кость с последними следами мяса на ней, а она уже м„ртвая, пустая, но ему не да„т покоя даже запах жизни, там, на кровати, накрытое простын„й, лежало тело, и холод отнимал у него последнее дыхание тепла, я понял, что эта смерть предназначалась мне.

Я должен был уехать.

Я был накрашен не хуже Элизабет Тейлор, когда мы стояли на пирсе и вот так же смотрели в глаза друг другу, во мне невозможно было узнать мужчину.

И Каролина сказала: "Я подумала, что ты девушка".

Я больше не м„рзну, Леди, посмотри. Что ты сделала с моим страхом? Я больше не боюсь тепла.

Прости меня, я был глупым. Реб„нком и, наверное, злым.

У меня никогда не было того, чего мне хотелось. Или просто не хотелось того, что было. Я всегда был в плену обстоятельств, необходимости, условностей, наконец, в плену своей слабости, и всегда был не там, где я должен был быть, чтобы жить своей, настоящей жизнью. А тут вдруг захотелось, так захотелось на море, и что-то произошло со мной, как будто что-то сломалось, какой-то замок, и двери открылись.

Мне говорили: "Куда ты поедешь! Февраль ведь". А мне даже радостно было, что они не понимают. Так бывает ранней, ранней весной, предчувствие жизни.

Они не знали об этом, а я знал, и это была моя тайна.

Время моей тюрьмы истекло, я был свободен, и было радостно - этот мир остался тем, кто останется в н„м, я вырвался из него...

Но у меня совсем не было денег.

А без них - ничего. Ничего нельзя, с места не тронешься без них, ничего без них не сделаешь, как ни изворачивайся, без них ты даже не можешь взять того, что тво„, ты покойник!

Я позвонил ей из общежития.

Она сказала: "Привет",- мы иногда перезванивались, но встречались редко, она мне не нравилась. Такая заученная-переученная, вечно озабоченная. Гипатия Синий Чулок, тема для диссертации.

Она сказала: "Привет".

А я сказал: "Может быть, встретимся?"

- Ой, я так занята сейчас. Правда.

- Ты всегда занята. Могла бы и не

повторяться.

- С этой сессией я с ума сойду, точно.

Она завалила теорию поля,- такая - Тогда завтра.

муть. А не сдашь этот зач„т, к сессии - Нет, завтра тоже. Я в ужасе. Смотрю

не допустят. Вот е„ и не допустили. в книгу и ни! че! го! не могу понять.

Пришлось работать в каникулы. Как сдавать буду...

- Я очень прошу тебя.

- Ну...

- Я очень прошу.

- Ну... ладно... А почему так срочно?

Тринадцатого января мы виделись с - Давно не виделись.

ней в последний раз перед этим. Я - Ладно. В среду, может быть...

сделал безуспешную попытку влить Приезжай ко мне, заодно объяснишь

в не„ хоть немного вина, хотелось мне тут одну вещь...

расслабиться. Она обиделась и ушла. - Лучше приезжай ты. Я тебя встречу. Я

Потом я позвонил ей, и мы помирились. позвоню во вторник, и мы договоримся, во

сколько точно.

- Ой...

- Ты сказала, ладно.

- Ну, хорошо. Ладно.

- Значит, до вторника?

- Да, до вторника.

Я повесил трубку.

Было второе февраля.

Я подумал, что вс„ ещ„ может сорваться, если она не прид„т. Она могла не придти.

Но она пришла.

Мы сели пить чай,- я купил миндальных пирожных,- разговор как-то не клеился, я то и дело умолкал, и тогда наступали долгие паузы, но потом стало вдруг легче, я разговорился, даже шутил... она смеялась... что-то рассказывала мне, я слушал, смеялся... Наконец, вечер кончился.

Она посмотрела на часы и сказала: "Мне пора".

А я сказал: "Метро уже закрыли".

Я уш„л ночевать в другую комнату, у меня был ключ,- почти все разъехались на каникулы, комнаты пустовали.

Я вскрыл бутылку водки, налил в стакан. Выпил.

В дверь постучали.

"Открыто".

Он вош„л. Посмотрел на меня.

Я кивнул.

Он достал из кармана деньги. Положил на стол.

Я выложил на стол ключ.

Он взял ключ и вышел.

Я взял бутылку и налил себе снова. Выпил.

....................................................................

...Как их много, сколько их... Что это? Ну-ка. Портвейн. Нет, не надо мне. Ладно уж, лей, раз начал. Обними меня, сделай мне хорошо, лапочка... Куда ль„шь! Этой-то дряни не надо! Кто они такие. Кто они все такие, что им надо! Музыку надо включить, говорю! Эй там, на другой стороне! Музыку включите! Холма. Машина наслаждения. Казанова... puella bona. Ну что там?

Включают. Орут через стол. Нет, другое что-нибудь! Что там, нет, что ли?

"...пожарные едут домой, им нечего делать здесь..."

Давай, давай, оставь!

"...развяжите мне руки..."

Ночь же, все спят. А правда! Смотрите! Не видел, что ли, ни разу? Обои не могли наклеить! Убожество... Вокруг спят, поди, а мы ор„м как... Блаженство... блажь женства... не женского лона блажь...

"...зверь в поисках тепла!.."

Ну и рожи! Ржут.

"...капитана..."

"...Африка..."

...........................................................

Она лежала под простын„й и не двигалась. Я подумал, что она м„ртвая, даже похолодело вс„,- я дал ей клофелин, но не был уверен, что не переборщил с дозой. Я дотронулся до не„. Она лежала как кукла.

Окно было открыто настежь.

Дверь тоже.

Я огляделся.

Она лежала как неживая. Потом я подош„л к окну и закрыл его.

Я обернулся.

.........................................................

" Ты очень переживал?"

"Я... не знаю... Да. Но, странно, я не раскаивался".

"У тебя просто не было другого выхода, ты ведь искал его",- сказала Каролина.

"Да, но у меня был телефон, который стоил пятнадцать баксов за ночь,- это к примеру..."

Она вздрогнула. Что?

"И ведь я даже не знаю, сколько их было. Ведь, наверняка, кто-нибудь не заплатил!"

"Подожди. Почему пятнадцать?"

"Что? Да какая разница, это я так, к примеру..."

"Объясни мне, почему пятнадцать".

Я посмотрел на не„.

"Ну, как-то раз заш„л в кафе, а там, оказывается, собираются..."

Она мрачно кивнула.

"Я не знал этого. Сел за столик".

"Не знал?"

"Конечно, не знал. Зачем мне это?"

"И... что же?"

"Подсел какой-то тип, довольно приятный. Заговорил. Стал угощать, вс„ нормально, сидим. Беседуем. А потом вдруг... предлагает. Я ему говорю: "Извини, не могу". Он ничего, никаких претензий: "Вс„. Понимаю". А до этого вс„ расписывал, как я ему нравлюсь. Дал телефон. Звони, говорит, в любое время..."

"Это хорошо, что он деньги предложил".

"Да? А ты откуда знаешь?"

"Это значит, что он сразу же понял, что ты не из этих. Подумал, что тебе просто деньги нужны".

"Я, честно, не знал".

"Ну конечно, я верю тебе. Ты не помнишь этот телефон?"

"Да я в него не заглядывал даже. И вообще, я его выбросил".

"Ну и правильно".

"Дался тебе этот телефон..."

.................................................................

С ней произошла странная перемена. Даже не так,- это было бы так, если бы я мог сказать: "Это она, просто сильно изменилась",- но е„ больше не было.

Она стала послушнее собаки.

- Ведь я предлагал тебе, ещ„ в январе, помнишь? Я предлагал тебе уехать вместе. Что ты мне сказала тогда?

Она молчала.

- Не сейчас, да? Подождать нужно было. Ты хоть сама понимала, чего я должен был ждать? Я не могу больше ждать, пойми!

Она не отвечала.

- Что я должен был делать? Сдохнуть тут? Вместе с тобой?

Я пытался расшевелить е„, но она расч„сывала волосы. Потом смотрела в окно. Я устал говорить и замолчал. Она потянулась за колготками.

- Куда ты собираешься идти?- спросил я с тревогой. Спросил ещ„ раз.

Она тупо посмотрела на меня. Потом хрипло сказала: "Пить хочется".

- Я принесу. Сиди.

Она покорно взяла воду. Стала пить.

- Что ты собираешься делать?

Она, кажется, не поняла, к кому я обращаюсь. "Ладно",- подумал я.- "Пусть отойд„т".

А вечером я стоял на лестнице и прислушивался к е„ голосу. Она говорила в трубку: "Мы занимаемся. Я готовлюсь. Он помогает мне. Я останусь ещ„ на день. Я не маленькая".

Она говорила с матерью. Она должна была остаться ещ„ дня на три. Она неважно выглядела.

Я прислушивался. Она повторяла вс„ в точности. В точности, как я ей сказал.

В ней что-то сломалось? Она была послушнее собаки.

Я уже начал подумывать о том чтобы взять е„ с собой. Я не мог бросить е„ так, знал, что не смогу этого сделать. Это была ловушка.

Ночью она слегла.

Я решил, что это простуда, сбегал в дежурную аптеку, принялся кормить е„ лекарствами. Даже м„ду купил. Поил е„ молоком с содой. Она принимала вс„ безропотно. Это было кошмаром.

Я рассчитывал поднять е„ за два дня.

На пятый день у не„ начался сухой кашель. Это была пневмония.

А потом приехала е„ мать и забрала е„.

Е„ положили в больницу. Я приходил к ней. Приносил печенье, яблоки, что-то ещ„...

15 февраля я уехал на море.

На море. Я встретил е„ на море. Е„ звали Мария Каролина.

Мы вернулись вместе.

Они с мужем жили раздельно, у не„ была своя квартира.

Я думал, что так будет всегда, что мы никогда не расстанемся, как не думаешь, что когда-нибудь умр„шь, ведь жизнь ещ„ только-только началась.

Я чувствовал себя так, как будто только родился.

Она боялась чего-то и не говорила об этом.

Я не мог понять, чего же, когда вокруг весь мир, и впереди вся жизнь!

Я не мог даже вообразить себе, что когда-нибудь она скажет мне: "Уходи".

Изнеженный, томный, я примерял перед зеркалом новую позу, жест, выражение глаз и видел в н„м женщину, мужчины не было больше! Я ликовал.

Передо мной был весь мир, нежность лепестков его роз, тепло его очагов, прохлада фонтанов, истома тенистых аллей его садов, великолепие и пышность его дворцов, его свет... век наслаждения... Вся жизнь!..

Здесь нет боли и страха, какой демон ворв„тся чтобы найти меня здесь, когда я сам - единственная дверь, ведущая сюда из мира, который остался там, снаружи, и я закрыл эту дверь. Никто не откроет е„.

Только я один знаю о ней, но скоро забуду.

Она боится. Но такова е„ слабость, ведь она женщина. Разве я женщина? И разве я мужчина? Что осталось от того прежнего, кем я был, разве что этот страх... Разве это страх?

Я должен знать, что я не боюсь... Открыть эту дверь, и тогда я забуду о ней, навсегда забуду о ней. И е„ не станет.

Ведь это даже не страх, всего лишь тень...

Я вышел на улицу.

На тротуарах чавкало грязной ледяной кашей. Машины давили, разбивали е„ кол„сами, проезжали мимо. Был вечер.

Холодные апрельские сумерки.

Сизая дымка, рыжие клочья над крышами, серые улицы в т„мных стенах электричества окон квартир, огни.

За два квартала до места мне стало вдруг страшно, я попытался совладать с собой, но тело обмякло и не желало слушаться.

Я заш„л в кафе и выпил чашку кофе.

Посмотрели на меня странно, но ничего не сказали. Наконец, я взял себя в руки.

Синева уже загустела на холоде, и в темноте я не сразу заметил его и прош„л мимо. Он окликнул меня.

Я обернулся на голос. Он подош„л.

Тянет или подталкивает? В разных песнях это называют по-разному.

Оцепенение. Гипноз.

Ты стоишь на самом краю пропасти и беззвучно говоришь себе: "Уходи! Уходи немедленно!"

И не можешь уйти. И вс„ дальше, дальше склоняешься над пустотой бездны, она зов„т, е„ голос парализует, и ты не можешь сопротивляться и вс„ дальше склоняешься над ней, и вдруг ты теряешь равновесие, и в голове взрывается: "Нет?!" И бездна хватает тебя, и уже не вырваться из е„ объятий, не разжать хватки, а только скользить, скользить навстречу, скользить! И сердце, захлебнувшись, рв„тся, ты падаешь. Она заполучила тебя: "Теперь ты мой!"

Ещ„ в машине, когда он в„з меня через город, что-то тоскливо заныло во мне, холодной, тонкой иглой. Это был тот самый страх, который заставляет человека пересесть на другое место в автобусе, уйти с места, которое через четыре минуты будет смято, сорвано, искор„жено грузовиком, вылетевшим на знак, врезавшимся, ударившим, ворвавшимся треском стекла, месивом железа, криками ужаса, боли, снарядом смерти...

Неясное беспокойство.

Когда мы вошли в коридор, я уже понял вс„ - я увидел себя в зеркале. На одно мгновение возникло оно из темноты, обнаж„нное грязным электричеством лестничной клетки, и погасло. Я почувствовал сладковатую трупную слабость и потянулся схватиться за ручку двери.

Но не нажал на не„.

- Сейчас включу свет. Вот вешалка.

......................................................................... .............

Он говорил, я смотрел на него, как изгибается его рот, и его голос проникал в меня, не встречая никакого сопротивления, я не слышал самих слов, только голос - его губы, глаза и снова губы, голос,- подн„с сигарету, вдохнул, выдохнул дым,- его жест,- он был так близко, улыбаясь, и вс„ знал обо мне. Кто-то сказал: "Порох только и жд„т, чтобы взорваться, но сделает это не прежде, чем к нему поднесут огонь". Я немного выпил, на улице холод, ветер, темно, а здесь так уютно, и даже жарко, так что кожа начинает пылать как от простуды, и музыка, голоса, слившиеся в гул, дым сигарет, скользящие формы, сделанные светом, и другие, недвижные... Ты знаешь, некоторые запахи действуют возбуждающе, как будто заново обретаешь дыхание, и хочется дышать, дышать, что-то новое, неведомое прежде, но тво„, плоть от плоти, пробудилось в тебе и жаждет жить. Мною овладело желание, неодолимое, и потянуло, потянуло к этим губам, и не было силы противиться этому, это гул крови, это как песня сирен, ты растворяешься в н„м, и тебя нет больше, и эта сладость влеч„т тебя и окутывает, проникает в самые недра тела, и оно начинает пылать и ныть, оно не принадлежит тебе больше - желание, острое, болезненное, и тело стонет от истомы и хочет, хочет, хочет!.. Это было так неожиданно, так ново и остро, что я смешался и не знал, нужно ли противиться этому, но даже если бы я спохватился, это едва ли уже могло что-то изменить, я был как морфинист, когда его плоть жаждет, и отомстит ему, если он попытается воспрепятствовать, она вопи„т!..

"Пятнадцать зел„ных, не мало будет?"

Как выстрел. Шарик, который лопнул.

Либо он принял мою невменяемость за холод, либо втрескался в меня и растерялся. Такой вежливый, деликатный, и вдруг... Он едва успел всунуть мне в пальцы записочку с телефоном.

Я просто сбежал.

Я всегда бежал. Это правда.

...Она стояла на пороге комнаты; свет в глаза; вс„ остановилось, как тихо... мир умер, Мария, его нет!.. у меня никогда не было, мы одни!..

УМРИ!

"Значит, у не„ был ключ?"

"Она стояла на пороге комнаты и смотрела на меня. Может быть, она и не произнесла ни звука, но я вс„ понял".

"Зачем ты, вообще, поехал к нему?"

"Я чувствовал, что она боится чего-то. Я думал, что так я покончу с этим страхом, и нам ничто уже не будет угрожать. Я должен был показать, что я сильнее. Но когда я вош„л в дверь, я уже понял, что вс„ кончено. Он говорил, и его голос делал со мной, что он хотел".

"Он подавил твою волю".

"У Киплинга есть одна сцена, охота Каа. Он был как тот удав, а я сидел перед ним как бандерлог. Когда он повалил меня, я даже не сопротивлялся. Только на миг вспыхнуло: "Мария!"

"Е„ звали Мария?"

Как чайки кричат... Ведь это чайки? Мария!

Ма, Ма, Ма, рия, рия, рия!..

УМРИ!

"Я приш„л в общежитие. Мне просто некуда было больше идти. Была одна комната, там всегда собиралась какая-нибудь компания. Образец мужской солидарности".

"Почему мужской?"

"Это мужское общежитие. Обои рваные, засаленные. Окно, которое никогда не закрывалось, потому что иначе можно было задохнуться от дыма. Окурки бросали в банку или просто на пол. Играли в карты. На полу валялись пустые бутылки... Когда я уезжал, я думал, что уже никогда не вернусь..."

"И что же утром?"

"А не было утра. Я попросил станок. Хотел пойти в туалет, но вспомнил, что нужно держать руки в воде. Тогда я пош„л в ванную. Заткнул дырку в раковине полотенцем, открыл воду. И порезал вены".

Что это... как шумит... кровь... это море?.. Мария!.. чайки кричат... Ма!.. Ма!.. рия, рия, рия, рия рия!.................................

"У меня закружилась голова, так сильно, что я упал. Потом было темно, и я отбивался в этой темноте, но не видел, от кого. Только чувствовал, что этот кто-то одолевает, я сопротивлялся. Я думаю так было: кровь затекла под дверь,- там щель была,- кто-то заметил, крикнул остальных, они взломали дверь, перевязали руку и вызвали "скорую".

"А что было потом?"

"Утром?"

"Потом".

"Больница. Психи в коридорах. Я в истерику, меня на вязки. Знаешь, что это? Это когда тебя к кровати привязывают, ноги, руки, а вокруг стоят и смотрят на тебя, ты кричишь им: "Развяжите меня!"- а они пальцем на тебя тычут, переговариваются, обсуждают... Или смеются".

"А потом?"

"Потом меня перевели в общую палату, потом в другое отделение, а потом выписали из больницы, и я поселился у Мэгги".

"И больше ты не видел е„?"

"Чтобы помириться? Мама, я вернулся. Так бывает, да? В кино. Я приш„л туда, где вс„ это случилось. От соседей узнал, что жильца убили, зарезали ножом, а кто - неизвестно. Приходил следователь, задавал вопросы..."

"Ты думаешь, это она?"

"Нет, конечно".

"Почему?"

"Так ведь это я убил его".

Вспышка... Крик?.. Мария!.. Глаза... Остановились.

"Как! Когда?"

"Я не контролировал этого, но вс„ получилось очень ловко. Он был на мне. Рядом с диваном столик стоял, на н„м корки от апельсинов, конфеты, коньяк... Моя рука схватила нож и ударила сверху, в спину. Потом ещ„ раз. Наверное, испугалась, что не убила до конца. Со второго раза я попал в сердце, и вс„. А потом я увидел Марию".

...Она не смеялась... называй меня мамой... называй меня!.. Мария...

Она стояла на пороге комнаты, и я увидел е„ глаза. Вс„ это было как-то невероятно, немыслимо... Е„ лицо превратилось в маску, она даже словно бы постарела - так заострились черты е„ лица, но, в то же время, что-то было красивое в этом - в том, как она вошла, как остановилась, пораж„нная открывшейся ей сценой, как отшатнулась и схватилась за дверной косяк... А потом вс„ перестало быть так красиво, и я увидел, что она и впрямь постарела за эти секунды. Хотя, в общем, она держалась молодцом. Спросила, что я теперь намерен делать. Я сказал, что инсценирую пожар, самовозгорание электропроводки, объяснил, как. Когда начинаешь вдаваться в детали дела, ужас как-то сам собой проходит. Она почти успокоилась, но вс„ же никак не хотела уезжать одна, так что я насилу е„ выпроводил.

"Ты так вс„ и сделал?"

"Нет. Я просто ст„р отпечатки, оделся, вышел и захлопнул за собой дверь".

Странно, что я вообще туда приш„л - мне трудно было поверить, что вс„ это произошло со мной. Что это был я.

Вс„ изменилось. Был Мэгги, и совсем другая, новая жизнь - вс„ только теперь начиналось. Я был очень счастлив тогда.

"И долго продолжалось тво„ счастье?"

"Долго - месяца два или три, даже больше! - почти полгода. А потом... Ты знаешь, что было потом".

Она не должна была мешать нам. Я не мог потерять Мэгги, и я приш„л к ней.

"Да. И она приняла тебя за клиента".

......................................................................... .

Свечи горят тихо, теплятся на дне ч„рного зеркала, по краю его на обоях, словно рой бабочек, лепятся приколотые булавками цветные картинки. Порхающие раскормленные амурчики.

Она лежит рядом со мной.

Я выбираюсь из постели, ищу на стуле свою рубашку.

Она следит за мной глазами, не отрывая головы от подушки.

- Ты не хочешь остаться?..

......................................................................... ...

А потом я сделал ей предложение.

"Об этом ты мне ничего не говорил".

Не сразу, конечно. Сначала был бурный роман, ночи, полные страсти...

"А она знала о вас с Мэгги?"

Да, знала. То есть, узнала, когда я сам рассказал ей.

Но самое интересное, что для не„ я и был Мэгги.

И эти ласки, эти всхлипывания, идущие из самой глубины пылающего лона страсти, взывали к нему, ноющая боль вечного табу, исконной тоски, неутолимой, и в безысходности рвущей душу, когда клетки одежд отпускают е„ из плена, и падают замки, свет гаснет, и, повинуясь ей, губы бессмысленно шепчут и, вдруг, нащупав слова в безумном лепете, кричат о ней, страшно кричат о самом заветном, и, торопясь успеть выплеснуть эту боль и упиться ей, ставшей наслаждением, до сладостных судорог, успеть, пока обман снова, в который раз,- и в этом безысходность запретной тоски,- не станет разоблач„н, и на уста не ляжет неодолимая печать молчания, она впивалась в меня пальцами,- быстрее!- и я отвечал призывному лепету е„ губ, заслоняя собой его, Мэгги, принимая на себя то, что предназначалось ему.

"Как же он простил тебя?"

"А что ему оставалось? Мать предала его, а я - нет. Факты приходится принимать такими, каковы они есть, как бы при этом не было больно. Я разорвал круг этой игры. Боль кончилась. Кто-то должен был пролить е„ слезами..."

- Вот и вс„, что я хотел тебе рассказать, Леди...

......................................................................... ..

За окном была ночь, снег.

‚лка мерцала как заплаканная.

Давно уже пробило полночь.

Я рассказывал.

Она слушала.

Потом я включил музыку.

......................................................................... ..

- Знаешь, как-то смешно получается,- сказал я.- Тебе, наверное, это не очень легко понять... Но я всегда считал, думал, что вс„ вот это,- я обв„л вокруг себя рукой,- вс„ это ненастоящее, что ли, фальшивое. Вс„ равно как сусальное золото.

- Вс„?- спросила Леди.- Неужели, вс„?

- Да. Салфеточки, вазы, люстры, запонки, пряжки на туфлях, даже рождественская „лка... Нужно нарочно убеждать себя в том, что это нес„т какой-то смысл. А на самом деле...

- Но теперь ты так не думаешь?

- Ты знаешь, у меня была подруга... Она вс„ время повторяла: "Мы жив„м в империи лжи". И я тоже так думал. Вся беда в том, что люди изолгались, вс„ зло в лицемерии. Как будто если резать правду-матку, это что-то решит... Забавно. Но мы, действительно, думали, что вся соль в том, чтобы говорить то, что думаешь. Даже больше. Искренность как панацея. Нечто вроде душевного эксгибиционизма. Мы думали, что так будет достигнуто взаимопонимание между людьми. Полная откровенность. Ведь если ты обнажаешь свою душу, ты уже не можешь таить злобу, и вс„ гадкое, что есть в душе человека, что накапливается, таится, пока, наконец, не прорв„т вот эту внешнюю глянцевую оболочку, вс„ это... Будет уходить из души, не сможет накапливаться. Можно долго говорить...

- И что же изменилось?

- Я понял, что человек сам не знает себя до конца. Нет, я это знал и раньше, конечно. Но дело в том, что... даже говоря искренне, можно заблуждаться. Можно совершенно искренне утверждать какую-нибудь глупость, говорить вещи ложные. И тем самым лгать перед Богом, которому открыто вс„.

- Ничего,- сказала Леди.- В рождественскую ночь можно и помянуть Бога.

- Хочешь сказать, понесло на душеспасительные темы? Может быть, ты права.

- Нет, что ты. Я совсем не хотела...- заторопилась Леди.

- Ведь бывает так, что два человека разговаривают, и оба говорят искренне, а друг друга не понимают. Взаимопонимания так и нет. И можно думать, что ты лж„шь, а на самом деле, говорить правду. Кому из нас открыта вся правда до конца? И кто может утверждать, что если он говорит искренне, то он говорит правду? Есть некий порядок вещей, и мы то следуем ему, то уклоняемся от него... Может быть, это даже не совсем то, что я хотел сказать... Но нужно чувствовать, слышать, слиться воедино. С чем? С миром, наверное. Но вс„ время открывать себя. Не изнутри наружу, а внутри себя самого. И даже так: извне вовнутрь,- нет,- скрытое в проявленном? Себя через то, что окружает. И всякая красота мудрее всех наших суждений, как бы искренне мы на них ни настаивали. Но к чему я вс„ это говорю? Вот мы с тобой сидим сейчас, нам хорошо. Завтра вс„ изменится, но ведь так оно и есть, рождественская ночь бывает только раз в году... Ой, Леди. Нет, я вс„-таки слишком много выпил, чтобы связно выразить это. Дело не в том чтобы не лгать, а в том, чтобы не говорить ложное. А как человек освободится от этого ложного, это уж его собственный путь. Так, наверное.

- Ты на вс„ хочешь найти ответ,- медленно произнесла Леди.

Я увидел, как флажки свечей встрепенулись от е„ голоса, или это мне показалось?

- Но, может быть, самое прекрасное в самой загадке?

- И если люди найдут смысл жизни,- сказал я,- то им больше нечего будет искать, и незачем жить? Да, наверное... Вс„ прекрасное всегда таинственно, всегда хранит в себе некую тайну, и тем влеч„т нас к себе... Ступень за ступенью, и каждый шаг...

- Хорошо, что мы никого не стали приглашать,- сказала она.

- Да. Рождество - домашний праздник. Это такое странное чувство... У меня есть дом...

- Правда, здесь хорошо? Здесь вс„ было так запущено...

- Как-то раз я разговаривал с одной дамой, и она делилась своими впечатлениями от Рима. Я спросил е„, как ей понравился Колизей. И знаешь, что она ответила? "Он очень запущенный".

- Почему ты сме„шься?

- Да нет, это я так. Он, и вправду, запущенный. Я думал, что вс„ это пережитки буржуазности, смешно, да? Ты знаешь, мой отец говорил: "Для каждого мужчины наступает время, когда он хочет, чтобы у него был свой дом". Он говорил, что оно наступит и для меня.

- Ты не поверил ему?

- Конечно, нет. Я был маленьким и слабым, и я считал, что он рассуждает плесневелыми догмами вековой тупости. В ч„м-то так оно и было...

- Но он был прав.

- Да, но я и теперь вижу, что мир очень испорчен. Я вижу это даже лучше, чем раньше. Но ничего. Я ещ„ приведу его в порядок.

- Он очень запущенный, да?- засмеялась она.

- Помнишь ту нашу вечеринку?- сказал я.- Ту самую.

- Конечно, помню.

- Помнишь?

- Ну конечно, помню!

- Это было почти то же, что и сейчас, это чувство...

- "Почти"- значит, не то же?

- Там вс„ время слонялись какие-то люди, я их не знал, и я говорил себе: "Кто они такие? Что они делают здесь? Почему они не уходят и зачем пришли?"

- Ты не любишь гостей,- сказала она.

- Я не люблю чужих,- сказал я.- Помнишь, как мы выбирали, кого пригласить, а я никого не знал, и ты рассказывала мне о каждом, а я вс„ равно не мог представить себе, что это за люди.

- Да, помню,- сказала она.- И ты говорил: "Зачем их приглашать, нам не нужен никто..."

- Да, да! Так оно теперь и будет. Мы будем с тобой вдво„м, только ты и я, сколько бы ни пришло гостей, чтобы поздравить тебя с дн„м рождения. Это будет наш дом!

- Нарезать ещ„ апельсинов?- предложила Леди.

- А?- сказал я.- Да, конечно.

......................................................................

Я подумал: "Разве они зел„ные? Ведь они синие!"

Никогда, никогда я не видел таких глаз.

Она опустила веки, и зрачки скрылись в тени ресниц. И я коснулся е„ ресниц губами. Они дрогнули. Она открыла глаза...

.........................................................................

Стены, голубой потолок, ночник. Она слышит?

Мои мысли как призрак каравана,- ночь,- такой размеренный, такой степенный ход, они сами знают путь, и мне не нужно бояться за них, их шаг, уверенный, как по ступеням лестниц, залам, переходам родового замка. И факела горят, их свет зыбок.

Я почувствовал, что подушка под моей головой становится огромной, испарина, мо„ тело оторвалось от постели и... исчезло. Моя голова отделилась от тела и забыла о н„м. Мысли стали так свободны, как не были никогда, и я поплыл через пространство комнаты, от света ночника туда, в ночь и сквозь не„... Я видел сво„ тело.

"Оно живое или м„ртвое. Что покидает его, когда оно становится м„ртвым?"

Я слышал голос, и он был беззвучен как сама разгадка.

"Сокращение сердца созда„т движение крови в сосудах..."

"Мир - это тело. Его нервные центры - это центры жизни".

"Быть его частью... Или его центром..."

"Стать его центром, вдохнув в него свою жизнь, а значит..."

"... а значит..."

"... он м„ртв сам по себе, но, став твоим телом..."

"... ты соль„шься с ним воедино, и он будет жив твоей жизнью..."

"... все эти люди..."

"... сами по себе мертвы, они живут исполнением воли. От центров жизни..."

"Все центры сходятся к одному..."

"Стань им!"

"Наполни мир силой твоих желаний..."

"Ты стал им!.."

Я погрузился в транс. Я видел темноту и свет, я увидел свой глаз и его зрачок, ч„рный круг, и в н„м я увидел мир, он был словно солнце, собранное линзой в фокус, ч„рное солнце ночи.

Я увидел свет, окно плавилось от его холода. И это вс„.

Я подумал: "Вот свет вселенной".

И Леди увидела мои глаза, и я услышал, как она вскрикнула.

И я очнулся.

Сергеев Иннокентий Александрович

Галатея

1990 г.

"Город этот, расположенный на берегу моря в месте, называемом Солнечный Пояс, не представляет собой ничего примечательного,- за исключением, разве что, живописности местоположения,

- ибо он до крайности беден изящными постройками и совершенно лиш„н

памятников прошлого, столь многочисленных в других

местах; насколько мне известно, упоминания об этом

городе нет ни в одной исторической хронике".

(Из записок путешественника ХVIII века.)

"Может быть, ты ищешь не любви, а смерти?"

("Казанова" Феллини)

Мне было двадцать пять лет; Лиде - тридцать девять; Лил - девятнадцать.

Теперь нам всем на год больше.

Вот, кажется, и вс„. Можно начинать.

Пролог

Утро. Город на морском побережье.

Стены тр„х- и четыр„хэтажных домов, ряды окон с розовыми и зел„ными ставнями,

узкая, почти безлюдная улица,

сверкающая полоса моря. Пронзительные крики чаек.

Выцветшее от зноя небо над черепицей крыш за окном комнаты.

Подле окна огромный пустой стол, за которым

на стуле с высокой спинкой сидит темноволосая девушка, она держит перед собой зеркальце, сосредоточенно намазывая губы помадой.

Не отрываясь от своего занятия, она произносит: "Если хочешь, можем пойти в кино",- видимо, она обращается к кому-то за кадром.

Светлая, просторная комната - сервант, три книжные полки с десятком книг, вытертое кресло,

край кровати, чьи-то ноги, накрытые простын„й, над ними, выше по стене, на белых с золотым рисунком обоях в тонкой металлической рамке фотография красивой молодой женщины - смеющиеся глаза, губы...

Кадр замирает на этом лице - взгляд лежащего на кровати человека не отпускает его.

Звук пропадает.

Портрет погружается в тень, как если бы на улице вдруг стемнело, но тут же ярко вспыхивает при свете электричества.

Кадр, оторвавшись, наконец, от портрета, скользит по стене...

Зеркало. В н„м отражается комната, сидящая за столом у окна девушка продолжает накрашиваться, глядя на себя в зеркальце,

ниже,

слева от зеркала, на краю накрытой пледом кровати сидит она же, но одетая по-другому - в белого цвета водолазку и т„мную юбку. Она внимательно слушает, но звука нет.

Она опускает глаза.

Появляется звук, словно бы его включили - голос, звучащий в гулком пространстве невидимого зала.

Голос за кадром (возбужд„нно, боясь потерять нить внезапно найденной мысли): "... вдруг чувствуешь, что просто не можешь иначе, вс„, что ты делал до этого, и думал, что делаешь и будешь делать, этого нет больше, и ты уже не можешь придумать ничего взамен, ты не успеваешь, это как лавина, вс„ заскользило! - ещ„ цепляясь, судорожно, чтобы доказать себе, что ты - это ты, хоть за что-нибудь! - ты скользишь, падаешь, пусть это неправильно и не по твоей воле... у тебя нет больше воли!.. Когда-нибудь ты будешь пытаться понять, почему это произошло, и, наверное, объяснишь..."

Девушка поднимает глаза.

Голос за кадром: "Я не умею перестать быть. Никто не умел этого, и менее всего те, кто пытались... доктор Лилли... Я не могу иначе. Кастанеда... Ты хочешь, чтобы я объяснил это, да?"

Девушка отрицательно качает головой.

Свет меркнет.

На месте зеркала, в той же овальной раме, теперь гобелен, изображающий грозного единорога, склонившего голову перед девушкой в белом.

Гул голосов, шарканье множества ног о каменные плиты пола, откуда-то, едва различимо, доносятся звуки танго. Сумрак огромного зала,

исполинская колоннада, уходящая вдаль, туда,

где сияет прямоугольник света - открытая дверь,

которая медленно приближается.

Камеру обгоняют люди, идущие к ней,

они выходят на улицу,

теперь видно, что это выход из кинотеатра.

Парк. Солнечный день.

Та же девушка, что была у окна в комнате. Она ид„т рядом с камерой, время от времени заглядывая в не„, и что-то говорит, но звук снова пропал. Она сме„тся.

Голос за кадром: "Мы вышли с ней из кино. Она шла рядом, вспоминая только что виденный фильм, смеялась, повторяя шутки, подражала голосам, а вокруг ничто не изменилось - в первую минуту это всегда кажется странным, хотя иногда оказывается, что на улице уже стемнело, и нужно заново входить в этот мир, ещ„ незнакомый, чужой. Но и тогда оказывается, что в н„м ничто не изменилось..."

Впереди, там, где заканчивается улица, показалась площадь.

Голос за кадром: "Вон там, на площади, я и встретил е„. Я ш„л по этой же улице".

Т„мная витрина магазина, дверь, закрытая на замок...

Голос за кадром: "Здесь, у витрины, стоял шарманщик, теперь его нет".

Кадр поворачивается влево, движется под арку, во двор...

Идущая рядом девушка, она заглядывает в камеру, видимо, только что спросив о ч„м-то и ожидая ответа.

Голос за кадром: "Я смотрел на не„ и думал, что бы она сказала мне, если бы вдруг узнала".

Шелест листвы. Дверь подъезда.

Кадр остановился.

Голос девушки: "Ну вот и пришли".

Комната.

То же окно, стол. Закатное сияние неба над черепичными крышами домов.

Девушка, забравшись на стол с ногами, распахивает окно настежь, обернулась:

- Ну иди же!

Тот, к кому она обращается, оста„тся на месте, за кадром.

Она усаживается на подоконник и подтягивает к подбородку колени, опасно откинувшись назад, тянется увидеть небо из-под козырька карниза.

- Как ты думаешь, люди встречаются на небесах?- спрашивает она.

Городской пейзаж за е„ спиной делается бледнее, тает...

Вс„ затопляет свет...

Но вот, город появляется снова. Теперь он виден сквозь ж„лтое стекло.

Голос за кадром: "Анкетен обнаружил, что если смотреть на пейзаж сквозь ж„лтое стекло, созда„тся ощущение солнца..."

Стекло меняется на синее.

Голос за кадром: "А если через синее - ощущение ночи".

Шум дождя.

Городской двор. Ночь.

Дождь. В прол„те арки раскачивается огон„к фонаря.

Узкая полоска света на мокрой брусчатке.

Дверь захлопывается, и полоска света гаснет.

Отсвет синего фонаря во внутреннем дворике на неосвещ„нной стене дома.

Сквозь шум дождя смутно пробивается голос, но слова едва различимы.

Голос становится громче и внятнее, как будто где-то открылась дверь или, может быть, окно.

Голос: "... не успеваешь, это как лавина, вс„ заскользило! - ещ„ цепляясь, судорожно, чтобы доказать себе, что ты - это ты, хоть за что-нибудь! - ты скользишь, падаешь, пусть это неправильно и не по твоей воле... у тебя нет больше воли!.."

Голос удаляется, гаснет...

Вскрикнула женщина.

Огон„к вспыхнувшей в глубине двора сигареты.

Этот же двор. Утро.

Вс„ залито солнцем, только в проходе под аркой тень.

Удаляющееся цоканье каблучков по тротуару.

Тишина.

Там, где брусчатка немного просела, темнеет лужа.

Открылась и захлопнулась невидимая дверь в недрах дома; кто-то быстро сбегает вниз по лестнице подъезда...

Выбеленная стена, увитая плющом. По листьям пробегает трепет от ветерка.

Солнце на умытых дожд„м окнах...

в открытом окне комнаты.

Тюль занавески, приподнятой сквозняком,

дым от сигареты,

рука на подлокотнике шезлонга.

Спиной к зеркалу шифоньера стоит женщина, е„ волосы собраны на затылке. Это та самая женщина, которая была на фотографии, только старше - такая, какая она теперь. Е„ зовут Лида.

Она стоит у окна, обняв плечи,

мельком бросает взгляд на человека, сидящего в шезлонге, и тут же отводит глаза к окну. Теперь в зеркале виден е„ профиль.

Тюль, взметнувшись на сквозняке, на секунду-другую закрывает его,

опадает.

Облачко дыма, повиснув в воздухе посреди комнаты, медленно плыв„т в сторону от окна.

Она подходит к подоконнику и, опустив руки, трогает его пальцами.

Она говорит, не поворачивая головы: "Я прекрасно понимаю тебя. Ты не хочешь брать на себя ответственность. Поэтому ты приш„л и сообщил мне об этом, ведь это проще всего..."

- И безопаснее,- продолжает она.- Ты не хочешь ничего решать. Наверное, ты прав, не знаю. Наверное, прав.

- Я не могу этого изменить,- отвечает голос за кадром.

- Но ты можешь выбрать,- говорит она, вс„ так же не поворачивая головы.

- Промолчать - значило бы солгать.

- Сказать правду - самое простое,- возражает она.- Солгав, ты принял бы на себя ответственность.

- Я не думал об этом.

Она резко поворачивается.

Е„ испытующий взгляд.

- Когда ты сюда ш„л, ты продумывал свои слова, да? И, наверное, просчитывал, как я отреагирую, ведь так? Скажи.

- ............................................................................ .........................................Да.

Она слегка кивает, не отводя глаз.

Она отвернулась.

Потупившись, она отходит от окна в комнату. На некоторое время она покидает кадр.

Возвращается.

Снова подходит к окну.

Сигарета уже потушена, и воздух прозрачен.

Она говорит ровным негромким голосом, почти безразличным, словно бы разговаривая вслух с самой собой.

- Со мной уже было такое - когда мне казалось, что мир больше не может оставаться таким, каким он был до этого дня, и никто больше не имеет права жить. Как раньше, и я никогда не смогу. Но прошло время - год, больше года,- и вот, однажды я выхожу на улицу, а вс„ вокруг осталось прежним. Мир просто не может измениться от того только, что однажды ты узна„шь о н„м то, чего прежде не знал. Ты думаешь, что ты изменил мир? Ты ничего не изменил и не изменишь..."

Вс„ тот же двор.

Из глубины открытого окна, едва слышно, доносится голос: "И ты думаешь, что ты изменил мир? Ты ничего не изменишь..."

Голос умолкает.

Капли, срываясь с края водосточного желоба, падают и, ударяясь о жесть, разбрызгиваются.

Ограда палисадника.

Стена дома с пятнами сырости на штукатурке.

Где-то далеко женский голос кличет кого-то, реб„нка или, может быть, кошку.

Смолк.

Монотонный стук ударяющих о жесть капель. Кажется, что это идут часы, отмеряя секунды. Капли падают часто, и сходство с часами поразительно.

На скамейке, подстелив под себя плащ, сидит женщина, видны е„ ноги в ч„рных туфлях-лодочках.

Раскрытый фотоальбом, лежащий на е„ коленях, край белого платья.

Женщина перелистывает страницу.

Фотография стоящих в обнимку двух женщин и мужчины на променаде морского побережья на закате солнца.

1

Ярко-синее с редкими облаками небо.

Гребни песчаных дюн с редкими пучками чахлой травы.

Порыв ветра.

Белая пляжная шляпа, скользящая по песку. Вот она перевернулась, подскочила и, пролетев по воздуху, снова заскользила по склону вверх.

Монотонно шумит морской прибой.

Горлышко пустой бутылки, торчащее из песка.

Мелкие камешки, ракушки, мусор.

Крашеное железо балюстрады смотровой площадки, брызги разбивающихся о камни волн.

......................................................................... ...................

Теперь вс„ это далеко внизу. Выложенная бетонными плитами площадка с расходящимися от не„ в противоположные стороны ступенями лестниц.

Передо мной столик, накрытый белой скатертью.

Накрахмаленная салфетка, аккуратно сложенная в стеклянной вазочке.

Звук чиркнувшей спички. Пламени не видно, только струящаяся тень горячего воздуха на белой скатерти столика.

Я прикуриваю и прикрываю пламя рукой, чтобы сделать его видимым, оно тянется обжечь пальцы.

Я выбрасываю спичку.

Море. Солнце саднит глаза, и трудно смотреть.

Чья-то рука справа протягивает мне т„мные очки.

......................................................................... ...............................

На террасе с видом на море тень. Колоннада, фонтанчики воды.

В шезлонгах сидят несколько человек. Они разговаривают,- это видно по редким ленивым жестам, которыми они обмениваются,- однако ничего из того, что они говорят, не слышно.

На это изображение произвольным образом накладывается магнитофонная запись разговора, явно сделанная где-то в другом месте, она звучит как неуклюжая фонограмма. То и дело раздаются женские голоса, звон бокалов, пение, смех, музыка и прочие подобные звуки, не имеющие ровно никакого отношения к разговору, который происходит здесь.

Женщин на террасе нет.

......................................................................... ...............................

- ...Интересно, откуда она может взяться, абстрактная любовь к человечеству?

- Вероятно, можно любить крокодилов вообще, как вы сказали, я имею в виду, вообще, пока какой-нибудь крокодил, вполне конкретный, не откусит тебе ногу или ещ„ что-нибудь...

- Простите?

- Это неважно, главное мысль, улавливаете? Конкретный вред и абстрактная любовь.

- Без личного опыта?

- Да! Абсолютная вера.

- Не верю!

- Во что?

- В веру не верю!

(пиво, кока? что? а, да, пожалуйста, спасибо, ветерок, поцелуй, прохлада... Вам?)

- Знаете, на что похоже человечество?

- На что?

- Человек, который стоит по шею в дерьме, я имею в виду, в буквальном смысле слова...

- Это так важно?

- Да, да, это важно! Голова возвышается, но не намного, голова запрокинута к небу...

- Голова - это аллегория разума, да?

- Ну да, именно... Тело вопи„т: "Мир - это дерьмо!" Но голова твердит сво„...

- Так-таки сво„?

- "Посмотрите, как высоко это небо! Как необозримо! Как много света!"

- Вы кое-что упустили.

- Не понял, простите, что?

- Про палача. Который время от времени - "вжик" саблей! Прямо по уровню того, чем наполнена бочка.

- Вроде как, не высовывайся...

- Есть такая казнь, иранская или турецкая... вы понимаете. Или окунайся, или простись с головой.

- Терциум нон датур!

- ...да, простись с головой...

- ..............одним словом....

- Как вы сказали?

- ...и ещ„.....

- Нет, но подождите!..

- Вы уже уходите?

Грохот зависшего над крышей отеля вертол„та заглушает голоса.

Один из сидящих поднимается из шезлонга и, попрощавшись с каждым, уходит.

Шум удаляющегося вертол„та.

Т„мные очки, оставленные на столике.

Раскал„нная палящим солнцем улица, пыльная зелень, одуревшие от жары прохожие.

Припаркованные машины, тенты на тротуарах.

Шарманщик у т„много стекла витрины. Люди идут мимо него.

Он медленно крутит ручку шарманки.

Возле витрины магазина на углу улицы я увидел шарманщика и мысленно сравнил его с испанским кабальеро, поющим серенаду под окном спальни своей возлюбленной - серенада Долины Смерти. Как душно!

Теперь перейти через площадь.

Потом по улице, первый поворот направо, войти под арку, пересечь двор, подъезд, лестница, дверь.

Я войду и скажу: "Привет".

Если ты дома, а если нет, я приму душ и, сидя в шезлонге, буду пить что-нибудь холодное, из холодильника, и ждать, когда ты прид„шь.

И когда ты войд„шь в комнату, я скажу: "Привет".

И ты скажешь что-нибудь, вс„ равно, что.

Я остановился.

Вокруг были машины, люди... Магазин был открыт.

Я подумал: "Может, купить цветов?"

Может быть, правда, купить цветы?

Пусть этот день будет хоть чем-то отличаться от других дней.

Прош„л уже почти месяц, как я приехал сюда. И встретил тебя здесь, в этом городке.

И остался, хотя не думал, что останусь здесь дольше чем на неделю, и, наверное, не хотел этого...

Но что-то должно было произойти.

Это было так неизбежно... И вот, возникла она.

Она возникла.

Е„ не было - был шум улицы и голоса людей, машины, так же, как это было на других улицах, может быть, так было всегда. И был я.

И вдруг... Меня не стало.

И возникла она.

Самол„т может оторваться от своего звука.

Она шла по раскал„нной поверхности площади, и площадь сверкала как распиленный антрацит, и этот свет обжигал глаза, но боли не было.

Потому что не стало меня.

И возникла она.

Потому что моя смерть - это е„ рождение.

......................................................................... ...................

Стая голубей на площади.

Витрины магазинов, машины, тенты на тротуарах.

Доносящийся со стороны моря отдал„нный шум вертол„та.

......................................................................... ..................

Она ид„т по ослепительной от солнца поверхности, шагов не слышно.

Беззвучие.

Площадь пуста вокруг, белое пустое небо......высоко......................................глаза слезятся, на миг е„ очертания расплываются.

Снова резки.

Она ид„т, словно бы падая на меня, и кажется немыслимым, что это падение может остановиться... и она подойд„т... е„ волосы слегка раздувает ветер, е„ прич„ска... и я смогу коснуться е„ рукой... так падает стекло, когда вот сейчас оно ударится и разлетится осколками, и сердце замирает в невесомости, и это мгновение вс„ длится, и невозможно поверить, что оно кончится... вот сейчас... край е„ юбки... По моему лицу полз„т выражение, собирая кожу как в зеркале.

Мы незнакомы.

Она что-то говорит мне, но звук ещ„ не вернулся, и мо„ лицо продолжает держать улыбку. Е„ губы изображают слова.

Появляется звук.

- .......и е„ сорвало ветром. Правда, смешно?

.......уличный гам.....шарманка......далеко шум вертол„та......кто-то крикнул...

- Е„...

- Ну да, шляпку.

Она смотрит на меня вниз. Цветы.

- Какие славные,- с улыбкой говорит она.

......................................................................... .............

Мы шли к е„ машине, и я что-то говорил ей, а потом мы отправились искать шляпку.

У не„ был свободный вечер. Она сказала: "У меня сегодня свободный вечер.

И я сказал: "Посидим где-нибудь?"

Мы ехали, она смотрела впер„д, на дорогу, и я смотрел на е„ лицо в профиль.

Я помню, как мы остановились на перекр„стке, и она помахала кому-то в другой машине.

- Это наш конферансье,- объяснила она и добавила: "Вообще-то, он режисс„р".

Я спросил, платят ли ей деньги.

Она сказала: "Конечно, платят".

И кажется, обиделась. Мне вдруг стало смешно.

Я вс„ пытался придумать что-нибудь остроумное. Кто из нас заговорил первым?

Шляпки мы, конечно, не нашли; я вс„ дурачился, повторяя одну и ту же шутку - указывал на что-нибудь пальцем и кричал: "Вот она!"

В„л себя как идиот.

Она смеялась.

Она сказала: "Хочешь, поедем, я покажу тебе, где я выступаю?"

А я сказал: "Тебе платят за это?"

Она даже обиделась.

- Конечно, платят.

А потом был вечер.

Мы сидели в кафе. Было ужасно шумно, все галдели вокруг, оркестр... Мы наклонялись друг к другу, перегнувшись через столик, кричали...

Она смеялась.

А потом была ночь.

Вот так я и изменил тебе, Лида. Глупо звучит, правда?

Разве это измена?

Ведь мы могли и не встретиться с тобой, хотя, конечно... Да, ты права.

Резко очерченное пятно света на паркете.

Собака скреб„т лапой пол, настойчиво и упорно желая соскрести с паркета тень от крестовины окна.

Наконец, она оставляет это безнад„жное занятие и с глухим недовольным ворчанием ложится.

Вытягивает шею, поджимает лапы и клад„т голову.

Солнце на е„ пыльной шерсти.

Протяжно вздохнув, она закрывает глаза.

Я стою у окна, и тюль занавески, раздуваемая сквозняком, время от времени закрывает мо„ лицо.

Я что-то говорю Лиде, - она сидит в шезлонге,- но шум с улицы,- мимо дома под окнами проходит парадом духовой оркестр,- заглушает мои слова.

Лида делает какое-то замечание, я киваю и говорю что-то, но не слышно; вс„ тонет в надсадном р„ве труб, литавров, грохоте тарелок...

Собака, вздрогнув, просыпается и, оглядевшись сонными глазами, зевает.

С ворчанием прячет голову на груди.

......................................................................... ...................

2

Оркестр выделывает буги, вокруг гвалт, табачный дым, пианист, оскалившись, бь„т негнущимися пальцами по клавишам, танцующие пары, кельнеры лавируют между столиков... мелькание...

Я вижу фазы е„ движений.

...Кто-то зажигает ей спичку. Она кивнула.

Она смотрит на меня, вспоминая, о ч„м я говорил.

- Ты похожа на школьницу, которая прячет от всех свой дневник, а все е„ секреты написаны у не„ на лице. Ты такая забавная,- говорю я с пьяным смехом.

Она задевает свой бокал и едва не роняет, но успевает подхватить.

...Мимо нас проходят. На сцене объявляют танец. Я говорю...

...Она отвечает, не поворачиваясь ко мне, мечтательно глядя на танцующих. Они как будто пытались расклеиться, отталкивая друг друга руками, но силы покинули их, и они замерли так и, безвольно поникнув, движутся в танце.

Я говорю ей об этом. Она, не расслышав, кивает.

...Она говорит: "Разве есть что-нибудь в мире, что сильнее любви?"

- Нет!- заявляю я.- Что ярче солнца? Ничего! Но солнце может и испепелить. И когда не будет земли, чтобы поддержать тебя, ты упад„шь вниз, разобь„шься, понимаешь?

- А куда она денется?

- Что?- не понимаю я.

- Земля.

Я пытаюсь сообразить.

...Она тянется ко мне, целует, мне наплевать, тс-с, молчи, я люблю тебя...

- Потанцуем?

...Она подливает ром в мой бокал. Потом в свой.

Я пытаюсь протестовать, но поздно.

- Ты просто боишься солнца,- говорит она убежд„нно.

Я недоволен. Мне обидно, что она думает, будто я боюсь солнца.

Она отвернулась к оркестру, там что-то говорят. Я жду, когда она поверн„тся ко мне. Она повернулась. Я молчу, обидевшись на не„, но видя, что она не замечает этого, снова начинаю говорить.

...Она отпивает из бокала.

Когда я курил прошлую сигарету? Она пожимает плечами. Зачем тебе это?

Я закуриваю.

...Она говорит: "Где слова, там лицемерие".

- Нет, Лил, ты не права. Тогда вся цивилизация - лицемерие. Первым изобретением человека была речь

- Правда?

- Да,- уверенно киваю я, хотя сам толком не понимаю, о ч„м говорю сейчас.

- А ты думала, палка?

Я разливаю остатки. Давай, Лил.

- Надо же добить е„.

Мы пь„м.

- Первая стадия развития цивилизации, - говорю я, чувствуя, что сейчас икну.

- Что-то?

- Сейчас... Сейчас скажу.

- Эй! Ещ„ одну.

- Нет!- пугаюсь я.- Больше не хочу ром!

- Тогда водку. Слышишь?- повернувшись ко мне: "Водку?"

- Лучше виски.

- Так чего вам, решили?

- Да, да.

Вс„ это в мелькании, я не могу понять, сколько метров вон до того столика. Какого? Да вон того. Метров десять, наверное, а зачем тебе? Да так просто.

- Ладно, проехали.

- Поехали?

- Да, за тебя, Лил.

- Уже пили,- сме„тся она. Я смеюсь.

Она говорит: "А танго тебе нравится?"

Припаркованные на стоянке машины, вокруг темнота парка, редкие огни фонарей.

Со стороны кафе доносится музыка.

Я в задумчивости стою у машины. Оказывается, я заш„л не с той стороны, и теперь нужно обойти капот.

Я открываю дверцу и забираюсь за руль.

Она подходит.

Она тянет меня за локоть.

- Давай, я поведу, - упрашиваю е„ я.

Она непреклонна.

- Ну давай, вылезай.

- Не доверяешь мне, да?

- Вот глупости! На, садись, если хочешь.

- Ладно, иди садись.

- Если хочешь, веди.

- Да ладно же.

Мы усаживаемся.

......................................................................... ..

...открываю стекло до упора. Т„плый ветер.

Она вед„т машину, сосредоточенно.

Я смотрю на мочку е„ уха. Зачем было столько выпить?

Она поворачивает ко мне лицо.

- Ты даже напиться толком не можешь.

Шум ветра и гул мотора.

Зачем она вс„ время хочет меня обидеть? Как это, не могу напиться?

Надо что-нибудь ответить.

- Пьяный за рул„м опасен на дороге,- заявляю я.

Она говорит: "Боишься?"

Е„ зрачки расширены.

Меня бросает впер„д на лобовое стекло.

- Приехали.

......................................................................... .....

Она виновато смотрит на меня.

- Бензин?

Она со вздохом кивает.

- А я говорил!

Мы выходим из машины.

Вымершее шоссе. Затаившийся во тьме лес. Свет фар.

Вокруг вс„ темно.

Она поднимает капот.

- Далеко до заправки?

Она рассеянно осматривается.

- Да. Не очень. - - Пойд„м?

- Куда?

Она ид„т в сторону темноты леса.

- Эй! А как же машина?

Я догоняю е„.

- Давай руку, темно.

Мы спускаемся вниз с дороги, впереди ничего не видно.

Она сжимает мой локоть. В голове вс„ плыв„т.

......................................................................... .

Я говорю: "Ночь, а как душно".

Она молчит.

.........................................................................

Я стараюсь идти ровно.

- Куда мы ид„м?- снова спрашиваю я.

.........................................................................

Сейчас она что-то сделает...

Я падаю на не„, она... резко тянет меня вниз, и я падаю, она падает...

.........................................................................

Резкий протяжный звук.

Тишина.

Вот опять. Что-то знакомое...

- Слышишь?

Она поднимается на локте, прислушиваясь.

Сигналит машина.

Далеко за деревьями свет фар.

На шоссе.

Наша машина, и рядом с ней другая.

Я пытаюсь вспомнить, почему она здесь.

......................................................................... ..

Она жд„т меня.

Я иду.

Мы выходим на дорогу, держась за руки.

- Ну наконец-то!- водитель другой машины.

Он не знает о том, что было сейчас.

Она ид„т и садится за руль.

- Что у вас?

Я подхожу к нему.

- Бензин...

- Что бензин?

- Нам бы до дома немного...

- Понятно.

Он ид„т к багажнику и доста„т из него канистру.

Я открываю бак.

Мы заливаем бензин.

- Вс„,- говорит он и отнимает канистру, пролив немного. Завинчивает крышку.

- Спасибо,- говорю я.- До дома хватит, а там заправимся. Сколько я вам должен?

Он отмахивается: "Пустое".

Я осторожно смотрю на не„. Она закуривает.

Включила зажигание.

Окно открыто.

Как странно...

......................................................

Я не спрашивал е„ и не говорил ничего. Она молчала.

Мне хотелось спать.

Я подумал: "Мы едем к ней".

Огни окон. Тени.

Т„мные переулки, улицы, редкие фонари, стены домов, вылетающие на свет фар.

Глаза слипаются.

......................................................................... ........................................................

Затрясло на брусчатке... улицы... раскручивают карусель................... я хочу соскочить с не„........ночная площадь, дрожащий огон„к свечи посреди безмолвной пустыни.... Она...обняла саксофон и, напрягая лицо, пытается играть...

Выпустила из губ, убирает со лба ч„лку, смотрит на меня.

- Тебе нравится танго?

...я ищу, куда спрятать пустой бокал, он у меня в руке, она сме„тся, отнимает его у меня и бросает, я вскрикиваю, испугавшись, что он разобь„тся, меня пронизывает судорога.................Собака принесла палку, виляет обрубком хвоста, я наклоняюсь, чтобы погладить е„.......все пьяные....Толчок в спину.

Я продираю глаза.

Свет из подъезда.

- Уснул? - она гасит фары.- Выходи, я закрою дверцу.

Улица качнулась как по инерции.

Она поднимает стекло.

Мы ид„м к подъезду.

3

Стены тр„х- и четыр„хэтажных домов с розовыми и зел„ными ставнями окон.

Мачты яхт, причалы, истошные крики чаек над водой.

Небо над крышами за окном.

Она сидит за столом и держит перед собой зеркальце, сосредоточенно намазывая губы помадой.

Цветы в стеклянной вазе.

Комната в светлых обоях. Сервант.

Портрет женщины на стене над кроватью.

Сначала это показалось мне забавным, я лежал и лениво обдумывал, что бы это могло значить. А потом подумал: "А ведь нужно об этом спросить". И испугался. Что теперь уже не в моих силах предотвратить этот вопрос, и этот разговор неизбежен.

- Если ты поторопишься, то мы ещ„ можем пойти в церковь вместе.

- А как же "доброе утро"?

- Засоня! Уже давно день. Вставай с улыбкой.

Я поудобнее устраиваюсь на подушке.

- А это так обязательно, туда идти?

Она пускает в меня зайчик строгих глаз. Уже накрашенных.

- Не говори так.

- Нет, правда. Я не разделяю восторгов по поводу дубовых изваяний и каменнокостных догматов. И вообще, тебе не кажется странным, краситься перед тем как пойти церковь.

- А что, разве это запрещено?- говорит она.

- Насколько мне известно, это не поощряется.

- Кем? Богом?

- А ты вот так, запросто, ходишь по воскресеньям в гости к Богу?

- Если не хочешь, можешь не идти со мной.

- Дело не в этом...

- Дело в том, что некоторым людям лень оторвать задницу от дивана,- обрывает меня она.

- Ладно. Раз милосердие тебе неведомо...

Я потягиваюсь.

- Лил, поправь юбку, а то я за себя не ручаюсь.

- Ничего,- говорит она, но юбку оправляет.- Потерпишь.

- Тебе легко говорить.

- А пока хватит с тебя и вчерашнего.

- А что, между нами уже что-то было?

Она выкручивает помаду.

- Если бы я знала, что алкоголь напрочь отбивает у тебя память, я бы не позволила тебе столько пить.

- Если женщина красит губы, значит, разговор окончен, да?

- Не знаю, о ч„м ты говоришь.

- Лил, мне надо выпить.

- Пиво в холодильнике. И пожалуйста, давай быстрее. Я не собираюсь тебя ждать долго.

Черепичные крыши, просоленная ветром глина, солнце, халдейские тексты, смятый тюбик краски в ладони художника, седина его бороды, вытертая до белизны ткань джинсовки, герань в горшках, обгоревшая, выгоревшая, скрученная лепестками краска крестовин, карнизов, глазам больно от солнца, на лотках чешуится мокрый блеск рыбы.

Я прикрываю глаза ладонью, заслоняясь от света. Каменная кладка улицы, запах средневековой аптеки, шея, потная под воротником, под рубашкой вс„ мокрое.

Вон там будет тень. Да.

У церкви, в тени. Замучился уже ждать е„.

Вечность что ли она собирается там торчать?

Ид„т? Нет - перешла в другое место. Теперь е„ не видно.

Я курю, дожидаясь е„. На меня неодобрительно косятся те, кто входят, и те, кто выходят. Наверное, это церковь общества борьбы с курением. Борьбы с курильщиками, так точнее.

Заглянув с другой стороны дверей, я пытаюсь высмотреть е„. Да. Вот она. Доста„т ещ„ одну свечку. Да сколько же у не„ их там?

Не знаю, право, неужели в этом полумраке и духоте, в царстве затверженных формул может родиться какое-то светлое чувство... Благодарность Творцу. Для меня это совсем иначе, всегда внезапно, неожиданно, и так ярко, что не нуждается в слащавой подсветке чадящего воска. Это может быть музыка или цвет неба, или улыбка глаз, но скажите на милость... Вс„. Ид„т к выходу.

- Ну что, долг исполнен - можно радоваться жизни на законном основании?

- Ты несносен.

Старухи осуждающе пялятся на е„ голые ноги.

- Не знаю, что их смущает. Уж на что короткая у тебя юбка, а вс„ не умещается в рамки их канонов.

Может, им не нравится, что ты без чулок? Надо было надеть. Знаешь, такие ч„рные, в сеточку...

Она пихает меня локтем.

- Только бы дурачиться!

Обратившись к одной из дуэний, я произвожу танцевальное телодвижение в стиле Майкла Джексона. Е„ брови ползут по лицу в судорожном гневе. Я смеюсь и прикладываю руку к сердцу, потом к губам.

- Глянь. Чего это она на нас так таращится?

Лил не видела этой пантомимы, но догадывается, что что-то неладно. Она од„ргивает меня и ускоряет шаг.

Кошмар какой-то. С тобой просто невозможно ходить в приличные места. Что они обо мне подумают? Но я же не озабочен этим. Правильно, ты эгоист, ты озабочен только тем, как бы поддеть кого-нибудь. Не преувеличивай.

- Кстати, если мы выдержим этот темп, мы ещ„ можем успеть в одно не менее приличное место.

- Что?- спрашивает она.

Я показываю ей на часы. До сеанса десять минут. Ах, да, я и забыла. Так пойд„м другой дорогой. Можно дойти ближе? Ну конечно.

- Это потому что ты эгоистка.

Мы вышли из кино, и она сказала: "Посмотри, какая благодать!"

Вс„ излучало солнце, с моря л„гкий струился ветер, и жасмины трогали его ладонями.

- Да,- согласился я, доставая сигарету.- Это и есть Бог.

Или ты предпочитаешь заученное бормотанье в отвед„нные часы в отмеренном количестве?

- О ч„м это ты?- удивилась она.

Это по поводу нашего разговора там, у церкви.

- А. Но я же без всякой связи.

Я начал было развивать свою мысль, но она уже вспоминала фильм, заново переживая все сцены.

Она подражает голосам, сме„тся над шутками. Она напевает мелодию, я хватаю е„, и мы начинаем танцевать прямо посреди тротуара.

А дома, вековые крепости в надвинутых на брови карнизов крышах, дряхлых шлемах с присохшим голубиным пом„том, привычно готовятся к затемнению, и если бы они могли, они, наверное, покрутили бы пальцем у виска, показывая друг другу на нас. Поглядите на чокнутых!

Если бы у них были руки.

Шелест листвы.

Она исчезает, она возникает снова, вручает мне мороженое. Леденящий язык вкус миндаля, зел„ный бутон в вафельной хрустящей чашечке. Я думаю о монахинях, танцующих блюз на монастырском дворе, она говорит: "Леди Дэй была очаровательна". Я говорю: "Как на качелях". Она прячется, возникает снова, я думаю о донгеновской танцовщице, гуляющей в окружении хрустальных павлинов в лиловых садах семивратной столицы, седьмая дверь - тишина. Сказать о ней, значит, убить е„. Названное дао... насмешливая графика рисунка-иероглифа, а мы вс„ ищем наш первоязык. Нельзя сказать о тишине, не погубив е„, и Лао Цзы был прав, так значит, вс„ так просто, и она права, и леди Дэй была очаровательна, и прав был Эврипид, сказавший, что вода...

- Какой смешной у тебя вид,- радостно сообщает она.

Ты так старательно водишь мороженым по подбородку, как будто надумал им побриться.

Она протягивает мне платок, невесомый в пальцах, кремовый рисунок, пахнущий е„ духами... летний вечер... край занавеса приподнят сквозняком. Складки ч„рного бархата, волны, и где-то на краю мыса в жаростойком бронзовом ореоле маяк, призрак Александрии, который станет звездой в ночи. Слова перекатываются как жемчужины на фарфоровом блюде, кто разгадает его рисунок?

Кто разгадает их тайну...

Она распахнула окно настежь и, отпрянув назад, в комнату, оборачивается ко мне: "Ну иди же!"

Я подхожу и сажусь на подоконник. Она подсаживается рядышком. Откинувшись, она тянется заглянуть в небо. Сверху вниз.

- Как ты думаешь, люди встречаются на небесах?

- Ничего не скажешь, умеешь ты придумывать вопросы.

Какую сферу этого вопроса ты предпочитаешь?

- Седьмую.

- Какую?- переспрашиваю я, опешив.

- Ну... говорят же, седьмое небо.

А. Да.

- Рай должен быть бесконечен. Иначе там станет скучно.

- По-моему, Рай - это любовь, но как бы ещ„ больше.

- Ты права, и даже не знаешь, насколько. Не можешь знать.

- А зачем мне это знать?

- Действительно, зачем?

Я три года возводил башню, и каждый мой день был равен тр„м годам человеческим, чтобы с вершины е„ увидеть то, чем ты разбрасываешься, как будто это какая-нибудь ерунда.

- Никакая не ерунда!

- Я хотел сказать, бездумно, не вникая в смысл того, что ты произносишь.

- Не знаю, что ты имеешь в виду. Может быть, для тебя вся моя жизнь кажется бездумной, ну и что?

Она наполняет грудь воздухом и, запрокинув голову, с сожалением вздыхает.

Она говорит: "Может быть, мне надо было стать балериной?"

Она оглядывается через плечо и на улицу, вниз.

Она проверяет мо„ лицо и, видимо, решает, что оно может выражать только одно - напряж„нную работу мысли.

- О ч„м ты думаешь?

И, не дождавшись ответа, она говорит: "Ну правда, если вс„ называть ерундой, то как тогда вообще жить?"

- Ты хочешь сказать, это для тебя главное в жизни?- говорю я.- Тво„ кредо?

- Это ты любишь разделять: главное - не главное, важное - не важное, у тебя это лучше получается. А я просто живу и не думаю, на законном основании я так живу, или нет.

А ведь попала!

Мне досадно - это несправедливо, что она так легко застала меня врасплох,- и пытаясь заслониться, избавиться от этой досады, я торопливо прижимаю е„ к себе, е„ лицо, губы... Она вырывается, сме„тся.

- Если бы я знала, что философы так любвеобильны...

- Что ты, любовь моя, какой же я философ? Философ - это тот, у кого борода.

- Ну да, а мужчина - это тот, у кого деньги... Ты испортишь прич„ску!- вскрикивает она.- Мне же ещ„ работать.

- Подумаешь, велика важность! Извинишься.

Видите ли, я только что из постели, поэтому немножко растр„пана...

- Это было бы уже слишком.

- Но кто-то же должен быть первым! Как ещ„ мы можем расширять границы реальности?

Она закрывается подушкой.

Она протягивает руку и, нащупав выключатель бра, крутит кол„сико, прибавляя свет, лампа делается вс„ ярче, и вс„ вокруг как будто отступает, бледнеет, отступает, и оста„тся один только свет.

Е„ голос: "И этим кем-то должна быть я?"

"Она как картины Ван Гога, его солнечные пожары, подсолнухи, поля пшеницы, его цветущие деревья, сирень... Но что-то далианское есть в этом небе, эта прозрачная ясность синего цвета... Я не знаю, что это, блаженное ли спокойствие безумца, или та степень страха, когда он превращается в бесстрашие.

Однажды она сказала мне: "Мы не знаем, кто вед„т нас. Мы просто отда„мся во власть..."

Я не знаю, что происходит со мной.

Может быть, когда-нибудь у меня ещ„ будет время разобраться во вс„м этом, если будет желание. Может быть, но не теперь, завтра, да! Завтра..."

В зеркале отражается комната, стол у окна.

Что-то похожее на огонь.

Лил в зеркале, она сидит у окна и красит губы помадой.

Другая Лил передо мной. На ней белая водолазка.

Какой-то невнятный гул, как будто множества голосов.

На стене пятно электричества.

Я пытаюсь вспомнить что-то, но мысли соскальзывают, я говорю, и мой голос звучит как бы сам по себе, словно я слушаю его со стороны.

Я говорю, зная, что сейчас ночь, хотя в зеркале день.

- Если музыкант попад„т под власть одной ноты, он просто не сможет сочинять музыку, один композитор...

Лил, сидящая передо мной на стуле, перебивает.

- Ты, конечно, думаешь, что мы сами собираем свою жизнь как домик из кубиков, да?

- А кто же?- спрашивает мой голос.

- Как по плану, придумал, и строишь, да?

- Кто же тогда? Духи умерших? Небеса?

Она пожимает плечами.

Сумрак огромного зала.

Гул голосов, шарканье ног под сводами колоннады. Откуда-то, едва различимо, доносятся звуки танго.

Гобелен: грозный единорог стоит на коленях, склонив голову перед девушкой, одетой в белое.

Языки пламени.

Шумит дождь.

Огон„к фонаря в прол„те арки, раскачивается.

Узкая полоска электрического света на мокрой брусчатке.

Дверь захлопнулась.

Теперь на этом месте отсвет фонаря и другого, синего, там, во внутреннем дворике. Сквозь шум пробивается голос, но слова неразличимы.

Вот они становятся внятней: "... так ливень обрушивается на узкие кривые коридоры улочек средневековой крепости, и катится вода, смывая людское зло... Молния ударила в шпиль! О долгожданная гроза, очищение! И пурпурную ткань плаща срывает ветром, и в белых складках тоги Ника обретает крылья, и ввысь!.."

Тихо вскрикнула женщина. Вскрикнула громче. Вздохи.

Шум проезжающей мимо машины.

Огон„к вспыхнувшей в глубине двора сигареты.

Тишина.

Этот же двор. Вс„ залито солнцем, только в проходе под аркой тень.

Раннее утро.

В одном месте брусчатка немного просела. Т„мная лужа.

Открылась и захлопнулась дверь в глубине дома. Кто-то легко сбегает вниз по деревянной лестнице подъезда - стук каблучков по ступеням. Сейчас она выбежит сюда...

Выбеленная стена, увитая плющом. По листьям пробегает трепет от ветерка.

Звякнул звонок велосипеда.

Солнце на умытых дожд„м окнах.

За окном улица.

Тюль занавески приподнимается порывом сквозняка, и дым от сигареты относит к моему лицу, развеивает.

И опадает.

Моя рука на подлокотнике шезлонга.

Лида.

Она стоит у окна спиной к зеркалу, и я вижу е„ волосы, собранные на затылке.

Она смотрит на меня, но тут же отводит глаза и отворачивается к окну.

Я смотрю в зеркало на е„ профиль.

Тюль, взметнувшись на сквозняке, на секунду-другую скрывает его.

Опадает.

Она смотрит куда-то вдаль перед собой.

Я выдыхаю дым, и он красиво повисает облачком посреди комнаты, медленно движется в сторону от окна.

Она опускает руки, дотронулась пальцами до подоконника.

- Я прекрасно понимаю тебя,- говорит она.- Ты не хочешь брать на себя ответственность, поэтому ты приш„л и сообщил мне об этом, ведь это самое простое. И безопасное. И знаешь, ты по-своему прав.

- Промолчать было бы вс„ равно что солгать,- говорю я.

- Сказать правду - самое простое. Солгав, ты принял бы на себя ответственность.

Резко повернувшись, она смотрит мне в глаза. Я выдерживаю е„ взгляд.

- Когда ты ш„л сюда, ты продумывал свои слова, да? Да? И наверное, просчитывал, как я отреагирую?

- ............................................................................ ...................................Да.

Она легонько кивает, не отводя глаз.

Отвернулась.

Задумчиво потупившись, отходит от окна в комнату.

Снова подходит к окну.

Я уже потушил сигарету, и воздух прозрачен.

Она говорит ровным негромким голосом, немного усталым.

- Со мной уже было такое - когда мне казалось, что мир больше не может оставаться таким, каким он был до этого дня, и никто больше не имеет права жить. Как раньше, и я никогда не смогу. Но прошло время - год, больше года,- и вот, однажды я выхожу на улицу, а вс„ вокруг осталось прежним. Мир просто не может измениться от того только, что однажды ты узна„шь о н„м то, чего прежде не знал. А ты приходишь, усаживаешься в шезлонг и, закурив сигарету, сообщаешь мне, что жив„шь с другой... девушкой, наблюдая, как я буду реагировать. И ты думаешь, что ты изменил мир? Ты ничего не изменил и не изменишь.

- Я не хотел...

- Ты ничего не изменишь,- убежд„нно повторяет она.

- Но это не просто какая-то девушка!

- Ну конечно, не просто какая-то,- с иронией говорит она.- Иначе бы ты не относился к этому так серь„зно.

- Да. В отличие от других, она повесила над своей кроватью твой портрет в рамке.

Она вздрогнула.

- И что же ты думаешь об этом?- наконец, говорит она.

Я не отвечаю.

Некоторое время мы молчим.

- Наверное, она твоя дочь? Вы с ней похожи...

Она молчит.

- Это так?

Стена дома, пятна сырости на штукатурке.

Капли, срываясь с водосточного желоба, падают по одной, разбрызгиваясь о жесть.

Ограда палисадника. Женский голос монотонно кличет кого-то, далеко.

Звук ударяющих о жесть капель.

Во дворе на скамейке сидит женщина,

е„ ноги, ч„рные туфли-лодочки,

раскрытая книга, лежащая на е„ коленях. Край белого платья.

На странице цветная миниатюра, изображающая Адама и Еву в Раю.

Где-то в городе на башне бьют куранты часов.

4

Шум городской улицы.

Солнце отражается в стекле витрины. Лил стоит у прилавка в глубине магазина и примеряет перед продавщицей шляпку.

"Ну как?"- показывает она мне.

Я показываю "о'кей". Она сомневается. Продавщица что-то говорит ей, предлагая другую.

Она сидит на кровати, поджав под себя ноги. Заст„гивает на груди рубашку.

Я говорю, продолжая: "... Просто я хочу понять, за что я тебя люблю. Как сказал Калигула своей любовнице".

- Узнал?- спрашивает она.

- Нет, но пообещал, что уж под пытками-то она признается. Пошутил.

- Но ты шутить не намерен, да?

Я закуриваю и наблюдаю за ней сквозь сизо-бурые изгибы невесомых нитей сигаретного дыма.

Она смотрит на увядшие цветы в вазе на столе.

- Жалко выбрасывать.

Она переводит взгляд на меня.

Улыбка сползает с е„ губ. Что-то с моим лицом.

"... ты задыхаешься, это как кошмарный сон, от которого ты не можешь проснуться. Умереть не страшно, когда смерть - это ступени вверх, но страшно искать жизни и не находить е„ вокруг, так л„гкие ищут вдохнуть воздух, а его нет, я задыхаюсь, задыхаюсь, я задыхаюсь... Зачем я был создан иным, нежели этот мир!.."

Загородившись подушкой, я притворяюсь спящим.

Она собирается уходить, ходит по комнате. Остановилась. Смотрит на меня.

Я притворяюсь спящим.

Она выходит в прихожую. Надевает туфли.

........................................................

Дверь захлопнулась.

Пустая комната.

Она ушла.

"... и, выйдя из дома в темноту дворов и проулков, торопливо ид„шь, пригнув голову, как будто пытаясь закрыться от снега, а он вс„ падает, кружится, ветер раздувает метель, и пересиливая его, налегая на него грудью, всем телом, вс„ глубже уходя в вязкую стену, которая тут же смыкается за твоей спиной, сквозь е„ толщу впер„д, только впер„д, словно бы преодолевая силу земного притяжения, ступая по склону вверх, выше, один во тьме снега, где порхают разноцветные фантики их окон, к вершине!..

Пока не наступит срок.

И ты пробудишься.

И вздрогнешь от неожиданности,- вопрос уже задан (когда?), и ответ, ещ„ неведомый, уже влеч„т тебя. И ты был прав, но вс„ изменилось, и что-то новое пробудилось в тебе и теснит грудь, и не в силах оставаться в комнате, ставшей вдруг душной,- комната, которая была твоя крепость, а теперь стала вчерашней,- ты бросаешься жить, дрожа от нетерпения, сбегаешь по ступеням сумрачной башни подъезда и, вырвавшись на свет, к свету, навстречу тому, что влеч„т тебя, ещ„ не зная, что это будет, и замирая от сладкого холодка восторга, в разогретый простор жаркого дня, его запахи, звуки, солнце... и вдруг,- всегда вдруг!- замерев на один миг, забыв, оторвавшись, быть может, от самого себя, ты не можешь больше говорить о жизни. И то, что ты есть, становится сама жизнь..."

- Обувайся,- сказала она, кивнув на мои кроссовки и открыв дверь.

- Мы пойд„м пешком?

- Да.

Она жд„т.

Сырой холодок лестничной площадки.

- А куда?

Мы долго шли по какой-то улице вниз, потом свернули направо. Снова шли. Потом по другой улице.

Потом поднимались вверх переулком.

- Куда мы ид„м?- спросил я.

- Просто гуляем,- сказала она.

- Я не могу так,- сказал я.- Куда мы ид„м?

- Я хочу показать тебе дом...

- Дом?

- Правда, он ещ„ недостроен,- сказала она.- Это будет самый высокий дом в городе.

- И давно его строят?

- Да,- сказала она.- Уже год как не строят. Ты устал?

- Но зачем...

- Просто так. Мы же гуляем.

Мы шли.

Она что-то говорила, но я не слушал, и когда она вдруг замолчала, я не сразу понял, что она задала мне вопрос и жд„т, когда я отвечу.

Я сказал: "Что?"

От разогретой земли жар, марево, повсюду кучи строительного мусора, поросшие редкой травой, груды кирпича, глыбы застывшего цемента.

Недостроенное здание напоминает руины.

Мы входим в т„мный про„м, который когда-нибудь должен стать дверью подъезда.

Сырость и запах подвала.

Газовые баллоны для сварки, сваленные на цементном полу. Стены загажены надписями, битые бутылки, мусор и экскременты повсюду.

Она ид„т вверх по ступеням лестницы без перил.

- Эй! Чего ты там замер?

- Слушай, а зачем ты вообще приехал сюда?

Мне захотелось сказать что-нибудь резкое, но я сдержался.

- Здесь жизнь дешевле.

- Не хочешь, не говори,- сказала она с нарочитым безразличием.

- Мне предложили пожить, а ключ забыли отдать.

- Надо было сразу взять.

- Надо было,- согласился я.

- И что теперь?

- А что?

- Никак нельзя войти туда?

- В квартиру? Нет, никак.

- А на каком она этаже?

- Я же сказал. Никак.

- А что ты злишься? Я просто спросила...

- ...

- Но ты не уехал.

- Нет, не уехал.

- А кто тебе предложил? Ну, пожить.

- Какая. Разница. Какая. Тебе. Разница.

- Ну, может быть, я его знаю. Или е„?

- Ты всех тут, наверное, знаешь, ну и что?

- Что, ну и что?

- Ну и что дальше?

- По-моему, ты меня обманываешь,- сказала она.

- Мы все обманываем друг друга,- сказал я.- Какой смысл изрекать факты?

- Да, но обмануть-то ты хочешь себя.

Если ты скажешь, чтобы я уш„л, я уйду, но для меня вс„ будет кончено, а ты можешь сказать это просто из баловства. Тебя раздражает то, каким ты меня видишь, и ты думаешь, что я мог бы быть другим.

И ты можешь заставить меня стать другим?

Если ты скажешь мне, чтобы я уш„л, я уйду, и я унижаюсь, прося тебя о любви как о милости, я знаю, позже мы сочт„мся, но сегодня, сейчас, я умоляю, люби меня, просто люби меня, даже не понимая...Я и сам кажусь себе жалким и несуразным, и слабым, да, да! и слабым, и несуразным, как тот раджа, или нет, у них ведь были халифы...

Некогда в Багдаде жил один богатый вельможа, и был у него роскошный дворец, и множество красивых женщин прислуживало ему, услаждая его тело и прохлаждая взор, наполняя его слух изысканным пением, а в садах его были собраны редкостные деревья, и птицы пели среди их листвы, и фонтаны в садах его были выложены иорданским мрамором и китайской яшмой, и украшены серебром.

Как-то вечером сидел этот вельможа на расшитых подушках, курил кальян, бросая время от времени в рот засахаренные орешки, а женщины исполняли перед ним танец, чтобы развлечь своего господина.

Но он уже не смотрит на них, его донимает муха, он отмахивается от не„, злится и никак не может отогнать или поймать, раздавить эту назойливую тварь. И нет для него уже ни музыки, ни пения, ни прихотливого танца, он забыл даже про свой кальян.

А в это самое время на городской свалке копошился нищий, выискивая что-нибудь съедобное, вокруг роились тучи мух, они садились ему на руки и лицо, но он так привык к ним, что не обращал на них ровно никакого внимания. И вдруг! Что за сказочное видение! На ш„лке штор в освещ„нных окнах дворца как на экране в театре теней он увидел волшебство танцующих женских фигур, и в охватившем его восторге забыл он про сво„ занятие и про вс„, что было вокруг него, и не отрываясь, смотрел на это зрелище, и не знал, грезится ли оно ему, или же он видит вс„ это наяву, так захватила красота его душу..."

Я сказал ей: "Посмотри, вот на асфальте валяется грязный, липкий леденец, кто-то сосал его и выплюнул, потому что надоело, или потому что хотел курить, или мешал разговаривать, мало ли почему. Может, просто не понравилось. Вот на него наступает прохожий, леденец налипает ему на ботинок. И что же прохожий? Он старательно отскребает от подошвы эту гадость, запихивает е„ в рот и тщательно обсасывает. А потом его рв„т от отвращения. Что о таком человеке можно сказать? Чокнутый?

Мало того, что я делаю это, я ещ„ называю это интеллектуальным занятием! Вроде как вождь какого-нибудь индейского племени сидит, скрючившись, дымит своей трубкой, и все вокруг ходят на цыпочках. Вождь думает!"

Я изображаю, как думает вождь, и она аплодирует мне, веселясь от души.

- Вс„ безнад„жно, Лил. Нам не выстоять.

И заслоняясь от этой тени, я искал е„ губы.

Или желая приблизиться к ней и заглянуть ей в глаза.

У Леонида Андреева есть один рассказ, о ч„рте, который хотел постичь добро. И когда он решил, что вс„ хорошо усвоил, он вернулся в ад, чтобы проповедовать. Но бесы и ведьмы, услышав его слова, стали говорить то же самое, и даже ещ„ красноречивей...

Я помню грохот вагона электрички и ст„кла, заштрихованные дожд„м, и как я подумал тогда: "Слова будут те же, а значит, слова бессильны!" Зачем людям нужно было поверить, что есть Страшный суд? Им нужен высший закон, на чашах весов которого были бы взвешены все дела человека. Потому что здесь его нет. И я вспомнил слова Грасиана, а потом вспомнил Бергсона и Кьеркегора и подумал: "Ведь религия - то же самое, и Шопенгауэр отрицал е„, а Юнг назвал е„ подделкой". Непосредственный религиозный опыт, что мы знаем об этом, едва доступном для нас, мире, что мы знаем о его дорогах, о том, куда они приведут нас, и хватит ли у нас сил, однажды ступив на тропу, не сорваться с не„ в пропасть? Ницше сош„л с ума, вообразив себя Дионисом.

И тогда мне вспомнилась подводная каменная гряда в одном городке на Балтике. Она тянется в море, и ты ид„шь по ней, уходя вс„ дальше от берега, и не знаешь, когда под ногой окажется пустота, и ты провалишься по плечи (?), с головой? захлебн„шься? Ты нащупываешь ногой следующий камень, чтобы сделать ещ„ один шаг, а волны норовят опрокинуть тебя.

Входя в этот мир, что мы знаем о н„м? Отдавшись во власть... Кто вед„т нас? И если слова бессильны, то для чего нам был дан разум?

Рядом со мной уснула женщина, положив мне на плечо голову, напротив не„ беспокойно „рзал реб„нок лет тр„х-четыр„х, наверное, ему надоело глазеть в окно, он спрыгнул на пол и стал д„ргать е„ - не спи!- за край плаща, и какой-то мужчина в очках пригрозил ему пальцем, а реб„нок долго и недоум„нно смотрел на него, ничего не понимая. Она спала, и я боялся пошевелить плечом, чтобы не разбудить е„. Я видел сумку, набитую продуктами.

Потом это как-то ушло, и я забыл. О том, что происходит в дороге,- а обычно не происходит вообще ничего,- быстро забываешь, особенно, если дорога так утомительна, а день так бесцветен. Приезжаешь, тебя встречают, или ты долго ид„шь один по прос„лку, запахивая от ветра отворот пальто, и уже через час ты даже и не вспоминаешь. А когда пь„шь обжигающий чай, чашку за чашкой, чтобы согреться, и рассказываешь о всяких там новостях, это совсем обесцвечивается, стирается в памяти... Знаешь, есть такие чернила.

Но они вс„ равно проступают.

Моррисон гений.

Моррисон, расстегнув ширинку, показывает толпе член.

Рэй Манзарек: "Они жил целиком за той границей, до которой мы едва дотягивались".

Неправда. За той границей есть только смерть.

Я ждал, когда она уйд„т, а когда она уходила, ждал, когда она верн„тся.

Я сидел за кухонным столом и зажигал спички. Одну за другой. Чиркал о коробок, ждал, когда пламя добер„тся до пальцев, и ронял в пепельницу.

Доставал другую.

... отогнать эту тень, забыть о ней, ты изображаешь беспечность, сме„шься, но получается плохо, ты закрываешь дверь, но не можешь уйти, тебе некуда уйти.

Ты боишься, что с тобой случится что-то страшное.

Ты прислушиваешься к малейшему шороху.

Ты боишься пошевелиться, и, когда не слышишь е„, боишься, что она верн„тся, и она возвращается.

Ты подкрадываешься к двери и рывком распахиваешь е„. Никого. Ты стоишь на пороге. И, едва закрыв дверь, начинаешь прислушиваться снова.

Ты сделался суеверным.

Грета Гарбо всю жизнь боялась заболеть раком. Юнг предупреждал об этом, и с тобой случилось то же самое. А значит, диагноз поставлен.

Ты изображаешь беспечность. Ты придумываешь друзей и слушаешь, как они говорят.

Это вс„ мнительность.

Они говорят, что это вс„ мнительность. Ты говоришь себе, что это вс„ мнительность.

Ты улыбаешься, ты сме„шься, ты шутишь.

И, наконец, ты сда„шься.

И тогда она исчезает.

Ты сидишь, боясь шелохнуться, а вокруг пустота. И ты боишься, что она верн„тся.

Ты снова надумал спрятаться.

Ты не сдался.

Ты просто не можешь сдаться...

- Это вс„ от того, что ты мнительный.

Иногда мне начинало казаться, что я вс„ придумал о себе, что ничего этого не было. И тогда я вспоминал.

И становилось ещ„ хуже.

На двенадцатом гудке я положил трубку и тут же снова набрал номер.

Я положил перед собой часы и через каждые пять минут набирал номер и ждал до двенадцатого гудка. Когда в ответ раздался голос, я вздрогнул от неожиданности. В эту секунду вошла Лил, и я положил трубку.

Она спросила: "Кому ты звонишь?"

А я сказал: "Разве ты дашь позвонить!"

Она поставила кассету, и я крикнул ей: "Выключи это дерьмо!"

Она сказала: "Я хочу послушать, что на ней записано".

Я вырвал из магнитофона кассету и, швырнув е„ на пол, растоптал ногой, а обломки расшвырял по комнате.

Я лежал, уткнувшись лицом в подушку.

Лида тихонько опустилась на кровать рядом со мной. Неуверенно положила руку мне на плечо.

Я молчал.

Я повернулся к ней, взял е„ ладонь и прижал к своему лицу.

Она сидела рядом, за е„ спиной горела лампа, и мне казалось, что нас заносит снегом, и далеко окрест нет ни одного живого человека.

Я прошептал: "Когда вс„ занесено снегом, как светло тогда в комнатах!"

Она улыбнулась.

- Почему ты так долго не брала трубку?

Она сказала: "Вс„ будет хорошо".

Я держал е„ руку в своей.

Утро зимнего солнца.

В изящном белом подсвечнике горит свеча, но в комнате светло, и пламени не видно. Сверкающий на солнце снег.

Промелькнули в окне сорвавшиеся с ветвей л„гкие хлопья.

Медленно оседающая в воздухе искрящаяся снежная пыль.

Вокруг тихо.

Высокое изголовье кровати. Край смятой подушки.

Лежащий шевельнулся, и кровать скрипнула.

Свечи на фоне залитого солнцем окна.

Снег.

Я закрываю глаза и начинаю стремительно падать по ч„рному туннелю вниз, на дно колодца... невозможно разглядеть его стены... какой-то странный блеск...

...горящая на снегу бумага...

Ночной парк в снегу.

Фронтон роскошного дворца, освещ„нный розовым светом фонарей.

Вокруг в темноте, насколько хватает взора, как упавший на землю плащ неба, испещр„нный глазами Аргуса, тысячи трепетных огоньков.

Спички и зажигалки, прикрываемые ладонью от ветра.

Время от времени чь„-нибудь лицо вспыхивает и тут же гаснет, и оста„тся только светлячок дрожащего пламени.

Глухой гул перерастает в скорбный хор, глубокий и мощный, нарастает, его сдержанная, благородная мелодия звучит вс„ отч„тливей, мерная поступь реквиема.

Звук захлопнувшейся дверцы кареты.

Ч„рные тени скользят мимо, вс„ быстрее...

Улица, круто сходящая вниз, брусчатка. Мимо пролетают зашторенные окна домов.

Ночная площадь.

Светлячок свечи далеко посреди ночной пустыни.

Ч„рная громада античного акведука.

Выглянула луна, и вс„ залито прозрачным холодным светом.

Конферансье на роликовых коньках выделывает пируэты, приближается.

Он подмигивает мне.

- А представление-то начи-Нается!

И, издав вопль, он начинает кружиться на месте.

Где-то заиграл оркестр. Звук то и дело пропадает, и тогда слышно только шумное дыхание и грохот роликовых коньков на брусчатке.

Освещ„нное окно.

Она стоит в глубине комнаты и смотрит на меня, в темноту ночи.

Она улыбается, но как-то неловко, и вдруг я понимаю, что она не видит меня и только чувствует мо„ присутствие.

Она протягивает руку назад, к магнитофону.

- Я поставлю что-нибудь?

Она теребит воротничок блузки.

Она начинает раздеваться.

Звуки визгливых скрипок становятся громче...

Истерический хохот запыхавшегося конферансье...

Ты должна знать, что со мной... Ты одна знаешь, что со мной!

Окна оттаяли.

Я подумал, что, наверное, ей неудобно так лежать, но боялся пошевелиться, чтобы не разбудить е„.

...пепел, разносимый ветром по асфальту...

5

Бледное вечернее небо, сизая дымка над горизонтом. Сумерки.

Одно за одним, иногда по несколько сразу, зажигаются огоньки окон редких многоэтажных домов.

За длинными бетонными оградами крашеная жесть крыш.

Тихо.

По дороге медленно приближается велосипедист.

Утоптанная пыль обочины. За ней край обрыва. Колючая проволока.

Мне хочется заглянуть, что там.

Сделав несколько шагов, я останавливаюсь.

За спиной проезжает велосипедист. Он сигналит мне звонком, но я не оборачиваюсь.

Постояв, я возвращаюсь на шоссе.

Фигурка велосипедиста удаляется, становится невнятной в сумерках.

Я оглядываюсь на освещ„нные окна домов; там, на кухнях, семьи садятся ужинать.

Телеантенны над крышами пятиэтажек.

Безлюдная остановка с расписанием автобусов. Где-то р„в мотоцикла.

Стихло.

На скамейке автобусной остановки, спрятав руки в карманы плаща, сидит женщина.

Ещ„ светло, но скоро начн„т темнеть, солнце уже зашло, и тени растаяли.

Она поводит плечами.

Она не озябла, ещ„ не холодно, просто затекли плечи. Она сидит уже долго. Смотрит в мою сторону, но не на меня, дальше, не показался ли автобус.

Не видно.

Я приглядываюсь. Лида?.. Нет. Показалось.

Она смотрит на асфальт перед собой. Что-то легонько пинает носком ноги.

Она жд„т автобус.

Я иду к ней.

За спиной приближается шум. Она облегч„нно... вста„т со скамейки, вынимая из карманов руки.

Автобус проезжает мимо меня. Она ид„т к нему.

Остановилась, жд„т.

Он подъезжает. Остановился.

Она подходит к передней двери и поднимается по ступенькам.

Она покупает у водителя билет. Ид„т по салону, садится.

Шум отъезжающего автобуса.

Я смотрю ему вслед.

- И хочется вернуться домой...

Одинокая фигурка велосипедиста удаляется по опустевшей дороге, вс„ больше сливаясь с сумерками.

Поодаль безлюдная остановка - скамейка, столб с расписанием автобусов.

Белый комочек смятой бумажки подле урны.

- Эти люди вокруг тебя, их города...

Ночь. Шум ветра в незримых деревьях леса.

Где-то р„в мотоцикла. Стихло.

Т„плая музыка. Столики кафе, гирлянды фонариков. Дальше, за ч„рными деревьями парка, фонари аллей.

Напротив меня за столиком сидит человек, которого Лил назвала "конферансье", он пьян, но держится неплохо. Крутит перед собой пустой стакан.

- Ведь если разобраться,- говорит он,- то вс„, что у нас есть, это то, что мы чувствуем вот сейчас.

Он показывает вокруг.

- А это... Это такое, каким мы его себе представляем.

- Я говорю "мо„ шоу". Шоу!- он усмехается.- А что я, собственно, знаю о н„м? Ладно, да, я распределяю роли, я подобрал труппу, я делаю программу, кому что говорить, кому что делать, костюмы, декорации, и это вс„ я, но... Кто это, я? Что я сам знаю... почему это так, и какую роль играю я сам... в том мире, который я чувствую вот сейчас как реальность, что я знаю о ней? А это мир, в который я лишь заглянул, но мир, в котором я живу. И я говорю: "Это мой мир. Мо„ шоу..."

......................................................

Голос Лил: "Так вы уже познакомились где-то?"

Мой голос: "Случайно. Знаешь, в этом кафе. С арабесками".

Голос Лил: "А. Понятно. Поотражались".

Мой голос: "Ну да".

Она, отступив на шаг, удивл„нно оглядывает меня.

- Напился!- заключает она. И обиженно: "Без меня!"

Она сидит перед зеркалом в грим„рной, примеряя парик.

- Ты даже ни разу не приш„л посмотреть нас.

- Я уже играл в эти игры с реальностью.

- Просто тебе лень сделать лишнее движение.

Она подводит грим. Повернувшись ко мне: "Ты ни разу даже не приш„л!"- с упр„ком.- Останься хоть теперь.

Она красится перед зеркальцем, говорит, не поворачиваясь ко мне:

- Просто некоторым людям лень оторвать задницу от дивана.

- Я уже играл в эти игры.

Она смотрит на меня с изумл„нным негодованием: "Без меня?!"

...........................................................

Рассеянный дневной свет. За столиком напротив меня Конферансье.

Я говорю: "Но если иллюзорна причина, что можно сказать о следствии?"

- Зрители не причина представления,- быстро возражает он.

- Представление заканчивается, и вы отправляетесь куда-нибудь в погребок, или сюда, например... Или вы играете каждую минуту жизни?

Он доста„т из внутреннего кармана пиджака огарок свечи.

Он говорит: "Зрители не причина представления, а всего лишь повод. Иллюзорный повод может послужить действию вполне реальному. Например..."

- Да,- говорю я.- Верно. Вы правы.

Он милостиво кивает.

Ставит свечку перед собой на столик. Зажигает е„.

Комната с лампами дневного света, полная незнакомых людей, они курят, шумят. Она среди них.

На журнальном столике пепельница с окурками, бутылки, недопитые стаканы.

Она тянется ко мне: "Ну, не уходи. Останься!"

Они, словно бы не замечая меня, обсуждают что-то между собой...

Прихожая.

В ванной шумит душ.

На краю ванны сидит голый Конферансье в позе "Мальчика, вынимающего занозу" и что-то увлеч„нно делает со своей ступн„й.

Испуганно обернулся и зад„рнул шторку.

Я закрываю дверь.

Голоса в гостиной.

Я выключаю в квартире свет. Во тьме далеко за окном шум вертол„та.

Т„мный в ночи лес вокруг. Стволы деревьев раскачиваются где-то высоко во тьме, шум ветра.

Кто-то ид„т. Свет фонаря за деревьями.

Выходит на поляну. Свет фонаря бь„т мне в лицо, я пытаюсь заслониться рукой, разглядеть, кто это.

Лай собак.

Свет становится нестерпимым...

Сидя за столиком кафе я пытаюсь разглядеть сквозь зеркальную вязь арабесок на стеклянной стене,- серебряные буквы на стенке пузыря радиусом бесконечность,- то, что за ней: залитые солнцем аллеи парка, газоны и п„стрые ковры клумб, фонтан, скамейки в тени деревьев.

Кто-то подсаживается за мой столик.

- Не возражаете?

Мы смотрим друг на друга.

- Постойте...- он пытается вспомнить.- Где-то я вас должен был видеть...

- Взаимно. Вы конферансье.

- А,- говорит он.- Так вы были на нашем шоу. Значит, там я вас и видел?

- Нет. Я не был на вашем шоу.

- Нет? А почему?

Я не отвечаю.

- Ну ладно... Где же я тогда вас видел?

- Неважно.

- Но вс„ равно,- он протягивает мне через столик руку. Я пожимаю.

- Неплохо придумано,- говорю я, показывая на стекло.

- Вечером, когда зажигают свет, это очень красиво.

- И дн„м ничего. Знаете, похоже на картинку - тест на зрительное восприятие: "что нарисовано на картинке?"

- Похоже,- соглашается он.

- Вот бы отгородиться от всего мира такой стеной,- говорю я.- Чтобы она пропускала лишь свет и скрывала тьму за золотом арабесок. Помните, у Мильтона? "Постыдную наготу их душ греховных правды ризами сокрыл и заслонил..." Вам не кажется странным, что для того, чтобы что-то принести людям, нужно прежде уйти, отдалиться от них?

- Не знаю,- говорит он.- Можно ли вообще принести людям что-то.

- Вот здорово. А как же ваше шоу?

Он кивает кому-то в зале за моей спиной.

- Что?.. Знаете, меня избегают приглашать, когда собираются компании. Почему? Они все говорят такие пошлости, что я просто не выдерживаю. Может быть, это мой организм так устроен, но меня... тошнит. В буквальном смысле. И обо мне говорят: "Фу, как пошло он себя вед„т!"

Вс„ это он произносит на одном дыхании, с заученными интонациями, и я догадываюсь, что он произносит эту хохму в тысячный раз, уже автоматически, не задумываясь.

- Признайтесь, вы сочинили это,- говорю я.

- Иногда мне кажется,- говорит он, становясь серь„зен.- Когда я выхожу на сцену... что реально только то, что происходит на ней. Что это куда реальнее тех, кто сидит и пь„т сво„ вино или танцует, или слушает что-то из того, что говорим мы, из того, что говорю я, но урывками, они приходят, уходят... Люди меняются, появляются новые, исчезают старые. Есть, конечно, и завсегдатаи, но... не о них речь, ведь они сами стали уже как бы частью представления. Опускается занавес, гаснут рампы, но представление будет продолжаться, и когда придут новые люди, завтра... через неделю, месяц... они будут смеяться над теми же шутками, слушать те же песни. Что постоянно, то и реально. Так что же более реально - мы, когда мы играем, или те, кто приходят на представление? Вы ведь ни разу не были у нас?

Я игнорирую последний вопрос.

- Когда говорят, что вс„ в мире меняется, то тем самым утверждают постоянство переменчивости,- говорю я.- Нечто оста„тся в мире постоянным и заставляет мир меняться. Так же есть нечто постоянное в человеке, и это постоянное заставляет его изменяться, и человек вс„ время должен идти впер„д.

Он извлекает из кармана пиджака свечку, ставит е„ перед собой, зажигает и подносит к ней сигарету.

- Оригинальный у вас способ прикуривать.

- Шутовство?

- Скорее, экстравагантность.

- Когда я в первый раз выходил на эту сцену,- он щурится, отмахивается от дыма,- для меня это было не более чем заработком. Не сказать, чтобы очень большим, но вс„-таки. Знаете, пляжный сезон...

- И что?- говорю я.

- А теперь я думаю, что это уже навсегда.

- Навсегда - плохое слово,- возражаю я.

- Может быть. Но дело ведь не в словах?

- Оставаться на одном месте опасно...

- Но разве обязательно стаптывать ботинки в странствиях? Или достаточно просто время от времени сметать с них пыль щ„ткой?

- Это не одно и то же.

- Да,- говорит он.- Я сказал первое, что мне пришло в голову.

- Это неудачное сравнение.

Он пожимает плечами.

Минуты две мы молчим. Потом он гасит пальцами свечку и говорит как бы между прочим: "Можно уйти из своего дома. Продать родовое поместье. Но можно ли уйти от самого себя?"

Аллея парка, асфальт, цветы. В просветах листвы небо.

Мы сидим на скамейке в душистой прохладе тени.

Я говорю: "... Ну, а что будет, когда солнце уйд„т? Пойд„те ли вы за ним или останетесь киснуть в болоте м„ртвых уже привычек? Пока есть свет, есть жизнь. Пока есть любовь, есть радость, но ничего нельзя привязать к себе, нужно идти, идти дальше и открывать новые земли...

- И захватывать?- говорит он.

- Мы ид„м по пустыне. От оазиса к оазису, и если бы их не было, мы бы погибли. Но всякий раз, когда я вижу красоту, она становится мной лишь тогда, когда, выражая е„, я выражаю себя. И то, что сделано мной, уже не во мне. Этого нет во мне больше, и я иду дальше...

- В пустыню?

- Да, это рискованно. Но как же иначе? Остаться? Объявить себя Великим Правителем Этого Оазиса? И всю оставшуюся жизнь торчать перед зеркалом, примеряя лавровый венок и любуясь собой в гордых и величественных позах?

- Однажды можно просто не дойти до очередного оазиса,- говорит он.- И в результате никуда не придти.

- Да,- говорю я.- Или принять за оазис мираж. Случается и такое. Но страх - это не метод.

- Где-то я это уже слышал...- задумчиво говорит он.

- Может быть. Но правда оста„тся правдой.

Мы молчим.

Я замечаю прогуливающуюся чуть поодаль на асфальте чайку. Это ведь чайка? Она самая. Я ищу по карманам и нахожу кусочек рафинада, зав„рнутый в разорванную бумажку пакетика. "Гули-гули-гули",- подзываю я е„, но она не реагирует. "Эй, как тебя. Джонатан. Давай сюда, сахар получишь".

- Наверное, сытая,- высказывает сво„ соображение Конферансье.

- А может, она не ест сахар?

- Ест,- убежд„нно говорит он.

- А вс„-таки надо сбегать, купить ей рыбы.

- Это можно,- соглашается он.

- А она не улетит куда-нибудь?

- Ничего,- говорит он.- Мы е„ ниточкой привяжем. К скамейке.

Он пытается поймать е„, но она убегает, и он бежит за ней и никак не может схватить негодную птицу...

- Кончилось тем, что он растянулся, а чайка улетела. Как я и ожидал.

- Нашли развлечение,- кивает Лил с насмешливой укоризной.- Два здоровых мужика.

- Ты слушай дальше. А то не буду рассказывать.

- Так кто тебя прив„з-то?

- Он мне говорит: "Пойд„м, ещ„ поотражаемся". Я говорю: "Давай". Ид„м, и тут нам навстречу какой-то тип. Оказывается, они знакомы. Он на кол„сах. Поехали кататься втро„м. А потом он поехал нас развозить. Знаешь, как он сказал? "В таком состоянии кол„сами легче управлять, чем ногами". Толковый парень. Три раза ему объяснял, куда ехать, и он каждый раз говорил: "Понятно",- и отвозил куда-нибудь не туда. Ладно, мимо проезжали здесь, по этой улице. Я ему: "Стоп! Приехали". Выхожу, прощаемся с ним, я ему говорю: "Единственное, что нас страшит - это неведомое. Единственное, что нас притягивает - это неведомое". И, ты знаешь, он согласился!

Пошатываясь и цепляясь за перила, я поднимаюсь по лестнице подъезда.

Подхожу к двери.

Она открывает, но зачем-то я ещ„ раз нажимаю на звонок.

Я пьян. Пытаюсь пройти мимо не„.

- Кто это тебя прив„з? Ой...- дверь захлопывается.

Где-то наверху шаги по лестнице вниз.

Прохладный полумрак подъезда.

Голос Лил: "Так где ты пропадал эти дни?"

Я вхожу в комнату. Никого. В пепельнице дымится окурок. На полу валяется раскрошенная пробка от бутылки вина.

Окно открыто настежь. Сквозняк.

В ванной шумит вода.

На кухне горит свет.

В ч„рном окне освещ„нные окна домов города.

Зал ожидания аэропорта. Монотонный женский голос объявляет рейс, люди вытягивают шеи, прислушиваясь. Голос повторяет, безразлично, без интонаций.

Звяканье мелочи в кассе буфета. Треньканье игровых автоматов.

Л„тное поле. Самол„т, набрав разбег, отрывается от полосы.

Маленькая девочка заворожено смотрит на него сквозь мутноватое стекло зала ожидания аэропорта.

Город в ночных огнях. Мигающий огон„к самол„та в ч„рном пустом небе.

... И однажды увидев, на одно совершенное мгновение увидев тебя такой, какой ты явилась мне, когда не стало меня, и ты шла, и была сверкающая солнцем площадь, и не было звуков... Пространство... Однажды увидев, я иду к тебе, и снова и снова я буду искать тебя.

Потому что моя смерть - это тво„ рождение.

Такой, какой я увидел тебя. Однажды...

6

Гимнастический зал, из которого вынесли весь спортивный инвентарь - остались только баскетбольные щиты с корзинами,- одна из них стянута шнурком и доверху набита бумажными цветами - если снизу бросить в не„ мяч, взорв„тся фонтан цветов, красиво будет,- огромные, во всю высоту стен, окна, залитые солнцем.

- Вообще-то, здесь репетирует кордебалет,- говорит Лил тоном радушной хозяйки, оправдывающейся перед гостями за беспорядок в доме: "Эти переезды, знаете..."

Я подхожу к роялю. Сажусь за клавиши и открываю крышку.

- Балет?

- Ну да,- она подходит ко мне.- Здесь обычно танцуют.

- А ты танцуешь?

- Я играю.

- Играешь? На ч„м?

- На сцене.

Я улыбаюсь. Пробегаю по клавишам, разгоняя пальцы.

Играю "Дым" Керна.

Она слушает, ставив локти на ч„рную полировку дерева.

- Вообрази себе,- говорю я,- гениального пианиста. Его руки связаны за спиной, и вот, он не может сыграть даже гаммы. Но разве от этого он перестал быть гением? Нисколько.

- А почему он их не развяжет?- говорит она.

- Если бы он мог сделать это сам, то зачем бы ему было сотворять человека?

- Так ты говоришь о Боге?

- Да.

- Человек должен развязать руки Богу?

- Да,- говорю я.- А сейчас я сыграю для тебя мою любимую из мелодий.

- А хочешь, я спою для тебя?- говорит она.

- Да,- говорю я.- Послушай.

Я начинаю играть "Римские каникулы" Матиа Базар.

Раскал„нный зноем асфальт. Стаи голубей. Скамейки на площади, сверкающие на солнце машины у парадной лестницы здания театра.

Песчаные дорожки, цветочные клумбы. Женщины в ч„рных очках.

Лепные формы фонтанов.

Расположившаяся на асфальте компания молод„жи с гитарами и магнитофоном. Пот„ртая дорожная одежда. Девчонки лижут мороженое.

Тему "Римских каникул" сменяет "Отель Калифорния".

Силуэты высотных зданий на фоне закатного неба, подернутого дымкой.

Выгоревшая трава луговины. Палатки. Дым костра.

Далеко на дороге крохотная фигурка велосипедиста удаляется, сливаясь с сумерками.

... Ты не актриса, потому что это нельзя сыграть, это можно только прожить, и ты не играешь, ты жив„шь. Ты - свет. Как мрамор, когда отсечено вс„ лишнее, он оживает, и это не камень уже - голос вопиющий осанну!..

Пустой гимнастический зал, залитый светом дня. Посреди зала, в одиночестве, Конферансье танцует, напевая вполголоса музыкальную тему.

Темп убыстряется.

Конферансье по„т уже во весь голос, срывается и, выделывая балетные па, начинает задыхаться... Остановился.

За окнами слышатся детские голоса и грохот роликовых коньков.

Он ид„т к роялю. Нет, передумал.

Направляется в раздевалку.

Пустой зал.

Стена с высокими окнами, напоминающая акведук.

- Нужно уметь вовремя уйти,- говорю я.- Это далеко не всем уда„тся.

- Тебе это удалось,- кивает она.

- И они вс„ портят. Водка иногда...

- Что?

- Я говорю, водка иногда возвращает вс„ на свои места.

- Как это?

- Возвращает к тому, что ты знал об этом раньше. И не всегда это было неправильно. Мы уходим и от правильных решений.

- Да,- говорит она.- А почему?

- Вот уж о ч„м я не хочу думать.

- Ну и не думай,- говорит она.

Я приехал на море и занимаюсь отдыхом.

- Раз ты это почувствовал, значит, ты сделал правильно, что уш„л.

- Я не хотел никого вести за собой. И понял, что начинаю хотеть этого. Здорово я вс„ объясняю, да?

Она, усмехнувшись, кивает.

- А как ещ„ объяснишь?

Она пожимает плечами.

Она говорит: "Ты спрашиваешь?"

- Если бы я промедлил хотя бы немного, я бы уже не смог уйти. Бывают такие заморочки, когда ты оказываешься как в заколдованном кругу. Надо уметь вовремя...

- Уйти,- заканчивает она.

- Остановиться, да. Может быть, уехать.

Я же не мог отключить телефон и не открывать никому дверь, правильно?

- Но ты же даже не видел меня, как я играю!

- Вс„ это неважно,- говорю я.- Уже неважно.

- Но для меня это важно, ведь это моя жизнь!

- Ты свыклась с мыслью, что на большее ты не способна?

- Скажи уж сразу, ни на что!

- Это ты так думаешь. Ты говоришь "я", но что ты о себе знаешь? Думаешь, можно протестироваться, сходить к психологу или гадалке, и пожалуйста - получи себя на блюдечке? Так ты себе это представляешь? Конечно, вс„, почти вс„ можно разложить по полочкам, на то и существует наука, но твою жизнь никто за тебя не прожив„т, и можно сколько угодно рассуждать о том, как устроено это и то, можно изучить состав аминокислот и формы неврозов, но... жизнь останется тайной. Человек - не творец своей судьбы, а лишь соучастник, как и народ не созда„т свою историю, а лишь участвует в ней. И вс„, что он может, это быть самим собой, или лгать, всю жизнь лгать, изображая кого-то другого, и так и не начать жить.

Ты говоришь, это моя жизнь, я такая, но что ты о себе знаешь?

Конечно. У тебя есть твои любимые, стоптанные уже, туфли, и они не перестают быть твоими потому только, что были выпущены на потоке. И твоя одежда - это твоя одежда, пусть будет сколько угодно других, таких же точно, свитеров, джинсов, курток... И твоя машина - это твоя машина, и твои болезни - это твои болезни, и твой город - это твой город... твои привычки, твои любимые сигареты, твои книги, выпущенные тиражом сто тысяч... Это тво„, но это не ты. Можно смоделировать структуру белка, но кто оживит его? Можно повторить в мраморе формы женского тела, но что оживит м„ртвую статую?

Ты ещ„ не знаешь, какая ты, но ты должна знать, что ты - звезда. Повторять это как заклинание. Знаешь, как японцы произносили буддийские тексты? Они заучивали их наизусть, даже не понимая смысла. Долгое время им вообще не приходило в голову, что их можно перевести. Им не было нужды в этом. То же самое Екатерина рассказывала о бурятах и киргизах, уж не помню, кому именно...

- Но зачем мне это?

- Чтобы проникнуться этим... Этой идеей.

- А зачем?

- Что зачем?

- Разве обязательно чем-то проникаться? Разве не достаточно просто быть?

- Именно для того чтобы быть. Ты будешь открывать себя снова и снова заново, и удивляться этому - оказывается, ты совсем не знала себя! Но что-то останется неизменным. О ч„м-то ты должна всегда помнить. И повторять, повторять, повторять...

Она сме„тся: "Буду как монахиня с ч„тками!"

Ты - звезда. Ты - город, который светит миру.

В тебе сокровищницы всех империй, тайные кладовые веков, народов, цивилизаций, светлоколонная галерея дворца, где голос в опернопышном оперении музыки как биение сердца, и сфинкс бросается в пропасть, и пламя его страсти и трепет свечения над глыбами северных льдов - вс„ это ты, и вся Земля принадлежит тебе. Весь этот мир - мальчик-паж, поддерживающий край твоего царственного одеяния. Эта планета - песчинка, пролетающая сквозь пылающий шлейф твоего платья...

- Жалко, что об этом никто не знает,- говорит она.

- Об этом знаю я.

А другие... Их голоса - дудочка в руках паяца, имя которого - Время. Что тебе до его ужимок. Оставь их, у нас с тобой мало времени - нам предстоит перевернуть мир!

- А зачем?- говорит она.- По-моему, он и так неплохо лежит...

- Затем что ты звезда, и тебе надлежит быть звездой, и тебе это нравится. Ты держишься за этот свой балаган, думая, что нашла сво„ место, ты низводишь себя до роли бездарной актрисы, которая предпочитает третьеразрядный театр, только бы быть примадонной. Но это не твоя роль, тебе это ненужно. Ты ещ„ не веришь в себя, потому что никогда не знала себя прежде. Здесь.

Есть зв„зды, которые лепят из папье-маше, крашеной фанеры, и вот, они громыхают листами жести, изображая гром. Они играют в зв„зды по тем же правилам, по которым те, кто их лепят, разыгрывают небеса.

Но ты иная. Ты подлинная, и таких зв„зд ещ„ не было. Во все времена было что-то от тебя и что-то от меня, но не было нас с тобой. Вместе.

Так давай попробуем сделать из этого действительно что-то!

- Ты говоришь про наш театр, что он третьераздрядный, а сам даже не приш„л ни разу посмотреть!..

- Если я такая замечательная, то как же ты говоришь, что я ничего из себя не представляю?

- Я не говорил так.

- Говорил!

- Не говорил я так. Я сказал "то, что ты теперь делаешь".

- Какая разница.

- Огромная. Просто ты ещ„ не жив„шь настоящей жизнью, своей жизнью. Потому что вот это, вот это - не ты.

- А кто же тогда?

- Не ты!

- Ну откуда ты знаешь, какая я?

- Знаю.

- Ты приехал сюда без году неделя, ты ничего не знаешь, как я жила здесь... Ты даже не видел меня на сцене!

- Этого не нужно.

- Ни разу не был на нашем представлении...

- Этого не нужно.

- И говоришь, что знаешь меня. А я себя не знаю. Люди, которые долгие годы знают меня, оказывается, тоже ничего не знают! А ты знаешь.

- Я знаю.

- Как же ты меня разглядел?

- Я увидел тебя.

- Что?

- Это была не галлюцинация.

- Что?

- Эта площадь не могла так сверкать.

... Нам никогда не сказать им главного! Слишком мало, это слишком мало, одна человеческая жизнь, даже если сжечь е„ за несколько лет или один год, то и тогда этого слишком мало.

Нам никогда не сказать им главного!

Вс„ равно, вс„ равно, вс„ равно, слышишь? Вс„ равно!

Но что им всем до того? Они не заметят разницы. Когда к ним придут мои убийцы и будут говорить им те же слова, что произносил я, они не заметят разницы... Они не заметят.

Смешны судьи, не знающие закона. Какое бы решение они ни приняли, разве будет оно иметь силу?

Но я помогу тебе.

Они о тебе узнают.

Пусть даже нам ничего не объяснить, и никогда не сказать им главного...

- Знаешь, как выглядит центр Земли?

- Нет, не знаю,- говорит она, надувшись.

- Ну, подумай.

- Не знаю, я же сказала.

- Не знаешь.

- По-моему, Земля круглая.

- Не спорю. Значит, не знаешь? Это дохлая, пыльная площадь в задрипанном городишке. С одной стороны к ней примыкает рынок, с другой - вообще ничего. Сонные мухи, жара, вонь. И знаешь, почему?

Она молчит.

- Ты, конечно, представляешь себе величественный храм. Обелиск. Маяк высотой в полнеба. Да? А вс„ потому, что люди, которые здесь живут, знать ничего об этом не знают. Вот так же и ты.

Она рассердилась.

- Что я!

Я хочу поцеловать е„, она вырывается, отпихивает меня.

Наконец, сда„тся.

Она говорит тихо: "Ну что, я?"

Она говорит: "Я тоже живой человек, мне тоже может быть больно. Почему ты забываешь об этом?"

... Я должен уйти, исчезнуть, чтобы вместо меня в этот мир пришла ты...

Ночь. Тлеющие угли костра.

Плеск воды.

Под пологом ч„рных ветвей, накренившись на склоне, стоит наша машина.

Бледное пятно во тьме.

Перестать быть. Умереть. Чтобы вместо меня к ним пришла ты. И, воплотившись в тебе, вернуться...

Шелест невнятных во тьме деревьев... Тростник.

Треск цикад над травой.

7

День. Открытое окно комнаты.

Лил сидит на подоконнике так же, как в тот вечер, когда она сказала: "Рай - это любовь, только ещ„ больше".

- Если проститутку наградят орденом Поч„тного Легиона, то одни скажут, что это унижает орден, а другие - что это возвышает профессию проститутки.

- И что это значит?- говорит она.

- Да ничего особенного.

- Что значит, ничего особенного?

- Можно сказать это так, а можно по-другому. Важно то, что за словами. Всего вс„ равно не скажешь, а значит, чего-то недоскажешь. Одни так поймут, другие - по-другому. На всех не угодишь.

- Где ты ободрался, скажи лучше.

- Расчесал.

Укусит ведь такая дрянь, тоньше иголки уколет, а расчешешь...

- Не чеши.

- Так ведь чешется!

- У меня тоже, ну и что?

- Ты тоже расч„сываешь.

- Я?!- она возмущена.- Где?- она обнажает руки, протягивает мне.- На, покажи. Где ты видишь, что я расч„сываю? Покажи!

- Хорошо. Ты не расч„сываешь.

- Да, я не расч„сываю.

- Да. Я же не спорю, наконец. Ты не расч„сываешь.

Ладно, я неправ. Прости. Ты не расч„сываешь. Да, не расч„сываю.

- Ты не договорил. Я тебя перебила, прости. Так что ты говорил?

- О ч„м?

- Обо мне.

- Мне показалось, что тебе это неинтересно.

- Ну что ты. Жутко интересно, когда тебя объясняют такие умные люди.

- Кого ты имеешь в виду?

- Тебя. Мне иногда кажется, что ты разговариваешь как бы сам с собой. А то ещ„ начинаешь спорить. А я как на заседании суда жду своего приговора.

- Прекрасно, Лил!

Итак.

Зал Суда Е„ Величества. Уч„ная защита, уч„ный обвинитель. На скамье подсудимых смущ„нная девочка, непонимающими глазами смотрит она на это нехилое скопление уч„ного люда в мантиях и париках, устроенное в е„ честь, и очень переживает, что не может подкрасить ресницы. Адвокат и обвинитель скрещивают клинки, цитируя римлян, Конфуция, Наполеона и Грасиана, изливают кипящие потоки сарказма, их речам позавидовал бы сам Демосфен, да что там! - Цицерон, Брут или Марк Красс! Зал то взрывается хохотом, то замирает в благоговейном трепете, присяжные слушают, раскрыв рты, в толпе какой-то человек боится кашлянуть.

По памяти произносят они тексты параграфов, их познания в латыни безукоризненны, их речи вызывают больше сл„з, чем все воззвания Ионы и Исайи...

Девочка ничего не понимает, она сбита с толку, но ей жутко интересно, чем вс„ это закончится, и кто кого одолеет.

Ей лестно, что из-за ней бушует такая потрясающая дуэль.

Адвокат подмигивает ей, она подмигивает ему в ответ. Обвинитель требует прекратить сговор.

- Какой сговор,- улыбается защитник.- Ведь она же дитя.

- Протестую!- кричит обвинитель.

Но уже поздно.

Все обращаются к той, из-за кого, собственно, весь этот шум, и когда они видят е„, они начинают смеяться - и зрители, и присяжные, и даже сам Председатель улыбается, хоть и пытается скрыть это ладонью.

Обвинитель огорч„н, что ему не дают закончить речь, но все говорят друг другу: "Посмотрите, ведь она же совсем реб„нок!"

И, развеселившись, они расходятся по домам, тем более что самое время поставить в духовку кекс, чтобы он был готов к вечернему чаю.

Дамы посылают ей воздушные поцелуи. Джентльмены дотрагиваются до своих шляп. Присяжные обсуждают особенности рыбной ловли в верховьях реки.

Обвинитель подходит к адвокату.

- Однако, согласитесь, ловко я вас поддел по второму пункту.

- Да, но какой разгром я устроил вам по первому!

Обвинитель не согласен со словом "разгром".

Они уходят, продолжая спорить.

Зал пустеет.

Девочка оглядывается по сторонам. Никого нет.

Она доста„т баночку с тушью и начинает торопливо подкрашивать ресницы. Вдруг они все вернутся!

Хотя ей тоже уже давно пора домой.

- И чем же кончился их спор на этот раз?- спрашивает Лил.

Я видел людей, которые на все вопросы отвечали цитатой, я знаю людей, которые на любой вопрос отвечают вопросом, я знаю человека, который всегда отвечал только одной фразой: "Не знаю".

Но есть ответ и получше.

- Я люблю тебя.

- Ох!- говорит она.- И чтобы сказать это, нужно было так долго говорить?

Ты, точно, ненормальный.

- Воинствующий ненормальный,- добавляю я.- Тот, кто саму нормальность полагает грехом.

- Неужели и мне нужно будет стать такой?

- Иногда я и сам не знаю, кто из нас двоих сумасшедший.

... Кто из нас двоих сумасшедший - я, или это солнце над крышами?..

В храме тесно, люди у подножия горы ловят звуки, доносящиеся с е„ вершины, невидимой и, быть может, вовсе недоступной... девушка на амвоне... е„ лицо среди эдельвейсов.

От взгляда е„ глаз невозможно уйти как от взгляда с иконы.

Мне думается, мало кто понимает, в ч„м тут дело - просто мы смотрим в глаза друг другу, а значит, в глаза всему миру.

Эти джинсы, я помню их под моими пальцами, их мягкую, вытертую ткань, белесую, пылающее бедро, перестук кол„с, рельсы, дальше, дальше...мы измеряли расстояния поцелуями. Небеса цветов, башни, украшенные резьбой, благоухающие, зовущие музыкой... свет... твои глаза, небо... перестук кол„с...

География - цветные картинки на крыльях бабочки.

Вскрытое огн„м небо, грохот, и у щеки бег занавески, саван, фата? Ты плачешь? Твои пальцы, мои... губы... Брызги холодной воды.

- Это от счастья.

Это от музыки, той, которой невозможно вторить, тем более, вторить ей хором, немыслимая, слышать е„ так сладко... и больно. Невозможно выдержать дольше мгновения!

Когда стало тихо, мы поняли, что это кончились рельсы, и дальше мы пойд„м совсем одни, и мы держались за руки, а ветер был т„плый, и мы дышали им...

Это горы, а значит, где-то есть их вершины.

Я буду держать тебя взглядом своим, я буду держать тебя, ведь это наш путь, эта музыка... свет... это наш путь. Я буду держать тебя.

И постараюсь, чтобы тебя не закрыла от меня чья-нибудь спина, а меня не заслонила от тебя чья-нибудь челюсть.

Ведь так легко упасть...

- Но почему нужно непременно бежать!

- Бежать? Разве я сказал, бежать?

- От своей жизни, от своего прошлого...

- Мы покидаем прошлое не потому что разочаровываемся в н„м. Мы уходим и от правильных решений, но это неизбежно. Нужно всегда идти впер„д...

- А если я не хочу? Здесь моя жизнь, которая, может быть, тебе не нравится, но это моя жизнь. Здесь люди, которые мне близки...

Белая, крашеная масляной краской дверь. Кафель. Шум душа смолкает.

Приближающееся шл„панье ног по мокрому полу. Дверь открывается.

Конферансье выходит из душевой, вытирая голову полотенцем.

Сбрасывает халат. Начинает одеваться.

- Ну да, как же, этот ваш антиреалист-иллюзионист, мистер Роберт Юм. Воображает, что открыл Америку, а сам прогулялся не дальше Индии.

- О ком это ты?- говорит она.

- Да об это вашем конферансье-монпасье. Сидит, изобретает велосипед.

- А что он такого... сказал тебе.

- Да носится со своими идеями. "Мо„ шоу"! А у этих идей, между тем, уже лет тысяча как борода выросла.

- Да ничего он не носится!

- А чего это ты его защищаешь?

- Я его не защищаю. Это ты на него набросился.

- Да нужен он мне очень!

- Ты даже не видел нас, а говоришь...

- Нас! Вас! Вас ис дас. Сохо киллэ кес ке се!

- Ты сам говорил, что...

- Что я говорил!

- Что идеи существуют сами по себе...

- А он занимается профанацией их. Воображая, что сотворил мир!

- Но он ведь тоже...

- Тоже! Что за идиотское слово. Вот именно, "тоже"! У таких как он нет ничего своего, они наряжаются с чужого плеча, не заботясь даже о том, чтобы одно подходило к другому, надевают кальсоны поверх шортов, а фрак - на фуфайку. Что украли, то и нацепили. Шуты гороховые!

- Ну и пусть,- говорит она.- Тебе-то что? Чего ты так злишься? Какое тебе до этого дело?

- Мне? Кому?

- Ну да.

- Тебе! Очень легко выбрать себе место побезлюднее и изображать из себя Мальчика со Звезды. Очень просто. Никто не взыщет.

- Не понимаю, чего ты взъелся. Между прочим, он говорит о тебе только хорошее.

- Вот как. Значит, он говорит обо мне. Очень мило. С тобой, да?

- Тебя это задевает?

- Да мне плевать на него.

- Ты ведь его даже не знаешь!

- Я очень хорошо его знаю.

- Ты только один раз поговорил с ним, и уже делаешь выводы...

- Почему ты пытаешься его защищать?

- Мне же больно. Ведь это моя жизнь!

Что же я вс„ возвращаюсь к этому...

Дорога... изгородь, бесконечная как китайская стена, металлическая сетка и пыльная трава, полынь, и линии вычерчены как на гравюре, но уже начинают таять, и далеко, так что крикнешь - не услышит, кто-то ид„т ко мне по дороге, и я знаю, кто это.

Пронизывающий вечер. Закат над дорогой...

Воздух сумерек цвета неспелого яблока...

Пронизывающий вечер дороги. Топот ног, глухой стук мяча, возбужд„нные крики детей, голоса, смех, разудалые звуки аккордеона там, за спиной.

- Ну куда ты вс„ время уходишь!

И я иду и возвращаюсь туда, где на расстеленных на траве газетах,- сегодняшняя?- раскладывают вар„ные вкрутую яйца и ставят бутылки, а женщины, захватившие свои вязания, говорят друг дружке что-то и прыскают смехом, и вскидывают голову, волосы стелятся по плечам, где-то там дети, и роняют, как будто случайно, улыбчиво-кокетливые взгляды на мужчин. И кто-то расхаживает и ловит такт музыки, и усаживается на землю, на одеяло, разложенное на земле. Над т„мными силуэтами домов, резкими до черноты, спокойное розовое сияние... как от костра... лицо... я никак не могу рассмотреть его, может быть, вуаль? Да, вуаль, хотя она так странно смотрится с этим простоватым ситцевым платьем, плотно облегающим е„ тело, я располагаюсь рядом, хоть мы незнакомы, и она протягивает мне бутылку с водой, я беру и говорю "спасибо", а потом мы говорим, какой приятный и л„гкий сегодня закат, а мимо катится мяч, и за ним вдогонку летит мальчишка, взмокший, как взмокла бы гончая, умей она потеть, и его мать встряхивает бигудями и кричит ему, чтобы он не убегал далеко, но не настаивает, а вокруг не„ смеются, и она просит повторить шутку, и е„ повторяют ещ„ много раз и опять смеются, а танго сменяется фокстротом, и та, возле которой я так удобно расположился, качает под музыку головой и зажигает папиросу, и предлагает мне, но я говорю, что курю сигареты, и она рассказывает, как ссорились между собой соседи в одной коммунальной квартире, а теперь, когда их расселили в восьмиквартирном доме так, что они снова оказались соседями, это такой дружный дом, и вс„ у них такое ухоженное - и лестница, и подъезд, и палисадник,- а от земли поднимается запах сумерек, силуэты высотных домов на горизонте словно бы вырезаны из ч„рной бумаги и наклеены на розовую полосу заката, и дальше бледное, выцветшее небо, и я говорю, что вот, люди обставляют свои квартиры и радуются им, а потом находят лужайку и раскладывают на траве одеяла и газеты, а она говорит "такой хороший вечер", и я соглашаюсь, да, конечно, но скоро застроят и здесь вс„, ведь это, в сущности, пустырь, "а может быть, сделают парк",- говорит она, и я не вижу е„ лица, но кажется, начинаю узнавать этот голос. "Завтра сюда приедут артисты",- говорит она. "Завтра?"- переспрашиваю я. "Да, так на афише написано". И мы ещ„ говорим, лениво, я знаю тех, о ком она говорит, а потом вс„ это растворяется, тает, и оста„тся только запах поднимающихся от земли сумерек и дорога, по которой навстречу мне ид„т девушка в умопомрачительно элегантном костюме, и она говорит мне: "О ч„м ты задумался?"

- У тебя такой задумчивый вид.

- Я не виноват,- говорю я.- Это от природы.

Чтобы быть подобием Господа, нужно делать то же, что делает Он - творить.

Почему я вспомнил об этом?..

Песчаный склон, нисходящий к воде, камышам.

Потрескивает кост„р.

- Знаешь, Лил, вечерами, когда так тихо и тепло, летом, я любил читать, сидя во дворе на скамейке у дома. И на страницы летели "вертол„тики" акации.

- В школе я учила немецкий,- говорит она.

- Представь себе комнату юной монахини. Чисто, опрятно, пусто. В углу икона Богоматери. Застеленная кровать, и над ней портрет Рудольфо Валентино.

- Или Фрэнка,- подхватывает она.- Или Кларка Гейбла.

- Или Фрэнка,- не возражаю я.- Или Боба Дилана. А чей портрет висит у тебя над кроватью?

Она, ос„кшись, умолкает.

- Давай... Не будем сейчас об этом говорить, ладно?

- Не понимаю, почему ты так избегаешь говорить о ней.

- Я не избегаю, просто я... не готова к этому сейчас. Давай как-нибудь поговорим об этом в другой раз?

- Она очень хорошая женщина.

- Да.

Она поднимает голову и смотрит на меня.

- А откуда ты знаешь?

- Почему ты никогда не рассказываешь мне о ней? Ты не хочешь, чтобы мы познакомились?

- Ты... Вы знакомы?

- А что?

- Да?

- Ну да,- говорю я.- Тебя это удивляет? Город-то маленький. Мы неизбежно должны были встретиться. Ты не подумала об этом?

- И... что?

- Ничего.

- Когда вы познакомились?

- Это важно?

- Да.

- Мы могли бы встретиться как-нибудь втро„м...

- Ты не понимаешь,- говорит она.

- Что я не понимаю?

- Она не просто моя подруга.

- Ну да, я знаю...

- Ты ничего не знаешь! Ты можешь думать об этом что угодно, можешь осуждать меня, но ты ничего не знаешь.

- Что я не знаю?

- Может быть, ты думаешь, что это просто...

- Просто что?

- Ничего,- говорит она, потупившись. Краска огня на е„ лице.

- Так,- говорю я.- Кажется, я, действительно, ничего не понимаю.

- И не нужно,- говорит она.- Ты можешь думать вс„, что угодно, и как угодно к этому относиться. Но вс„ не просто и совсем не так, понимаешь?

- Нет.

- Правильно,- говорит она.

- Так вы что, с ней... О Господи. А я-то думал...

Пораж„нный догадкой, я сижу, уставившись на кост„р.

Мы молчим.

- Ты спал с ней?- спрашивает она.

- А ты?- машинально говорю я.

Она молчит.

Туман над т„мной водой, лугом... Лес, смутные очертания отяжелевших форм, промокший кустарник.

Ночь растворилась, оставив тех, кто спит, спать, сделалось сыро, и вс„ вокруг притихло, замерло, затаившись в тумане и выжидая.

Солнце верн„т краски, и бесцветное небо сделает синим.

В неподвижности.

Стебли камышей, уходящие в грязноватую воду, ил. На холодном, сыром песке ч„рные палочки обломанных веток, обгорелая деревяшка.

Неподвижно, беззвучно, невнятно. Над лугом туман.

8

Аскетичная простота белых строений, графика светотени. Островки трепещущей зелени. Синее без облаков небо.

Белая парусина зонтиков над столиками кафе, почти безлюдными. Плет„ные стулья ориентированы беспорядочно.

Шума машин нет.

Хочется пить воду.

Аллегорические фигуры из белого гипса, воздушные коридоры театральных пространств, расходящиеся из центра прозрачной сферы всеобъемлющего пространства.

Геометрия небесной механики.

Направление ветра.

Она изменяет позы, оставаясь на месте, в тени тента, где мы сидим с ней за столиком и пь„м из высоких стаканов.

Мы говорим, время от времени умолкая, вокруг никого нет, и никто не слышит.

- Помнишь, ты говорил мне о башне, которую строил три года?

- Нет, не помню,- говорю я, обсасывая ломтик грейпфрута. Она жд„т, что я вспомню. Я облизываю губы.

- Я спросила, встречаются ли люди в Раю,- напоминает она терпеливо.

- А я сказал, увидим, если дожив„м.

Я смеюсь.

Выражение е„ лица не меняется. Положив обе руки на плоскость столика, она оплетает стакан пальцами, чуть наклоняя его к себе.

- С какой л„гкостью ты сме„шься над всем,- говорит она с безнад„жным упр„ком.

Я вижу, у тебя сегодня торжественно-возвышенное настроение, нечто вроде Собора Святого Семейства в Барселоне по проекту Алана Парсонза.

- Хочешь, чтобы я изобразил тебе симпатичную иконку?- я черчу в воздухе воображаемый рисунок.

Фонтан во внутреннем дворике и беседка, вознесение струй, скользящая тень от облака на ч„рно-белом изображении, выражение е„ рта, когда она отняла его от изж„ванной соломинки, а потом позвякала оплавленными льдинками на дне стекла и посмотрела на меня в ожидании слов.

Я говорю: "Испания".

- Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская,- жестом рук: "Прошу на сцену. Поприветствуем".

- Женщина и Мужчина - параллельные прямые, которые пересекаются в бесконечности, согласно геометрии Лобачевского, и можно назвать эту бесконечность словом "любовь" или "Бог", или "небеса". Что это было? Политический союз или любовь? Можно предположить первое, можно - второе. Кому как нравится. Ничто не мешает нам создать в сво„м воображении идеал.

Она жд„т, что я скажу что-нибудь ещ„. Я молчу.

- И вс„?- говорит она.

- Идеал на то и идеал, что никогда не воплощается в реальность, потому что тогда это была бы уже реальность, а не идеал.

- А любовь?

- Любовь идеальна лишь миг. Мы даже не успеваем сообразить, что это было, а вс„, что мы говорим о любви потом - это результат е„ взаимодействия с внешним миром, е„ агонии и деградации. Любовь - это Прометей, распятый на каменном кресте материального мира. Это существо из мира иного, может быть, ангел, которое не может выжить среди этих стен и улиц. Проходит секунда - две, и она уже не совершенна.

- Значит, нет идеальной любви?

- Ну почему же.

- Ты сказал, что идеал никогда не воплощается в реальность.

- Что такое реальность?

- Что такое идеал?

Я: Никто не видел летающих собачек, но их можно придумать.

Лил: Что это значит?

Я: Иногда помогают обстоятельства. Недоступность объекта влечения делает его идеальным. Но и это лишь при условии наличия воображения. Человек, лиш„нный воображения, не способен любить.

Лил: Значит, каждый сам придумывает для себя идеал?

Я: Во-первых, не каждый, а лишь тот, кто на это способен.

Лил: А во-вторых?

Я: А во-вторых, мы придумываем для себя не только идеалы, но и реальность.

- То есть, как это?- она удивлена.

- Да вот так.

- Чем же тогда отличается одно от другого?

- А чем отличается Солнце от Земли? Тем, что до Земли можно дотронуться рукой, а до Солнца - нет.

- Но... Существуют же газеты, телевидение...

- Что? Ах, это. Да, но ты можешь не смотреть телевизор. Ты можешь, наконец, сама выпускать газету и писать в ней то, во что ты веришь, и верить в то, что ты в ней пишешь. Вовсе не обязательно, чтобы кто-то разделял твои воззрения. Но если тебе это нужно, ты можешь придумать, что это так. Вс„ дело в воображении.

Я встаю с места: "Извини".

- Мне тоже!- говорит она.

Я возвращаюсь, неся в руках два полных стакана. Ставлю их на столик.

Она скучала, дожидаясь меня.

Я сажусь и, припав к стакану, пью. Соломинка мешает и, достав е„, я бросаю е„ в пустой стакан.

Лил придвигает к себе свой напиток и, завладев им, принимается потихоньку посасывать.

Мне хочется попробовать так же и, вернув трубочку на место, я пробую пить через не„.

Нет, не нравится.

Она пь„т.

Я бросаю сигареты на столик рядом с салфетницей. Нащупываю себе одну.

Она, перестав пить, с интересом наблюдает за моими пальцами.

Мы смотрим друг на друга. Я улыбаюсь.

Мы поднимаемся. Она забирает свою сумочку.

Я задвигаю стул.

Мы уходим.

- А почему ты сказал "Испания"?- спрашивает она.

- Не знаю,- говорю я.- Может быть, потому что Гарсиа Лорка сказал как-то, что испанские мертвецы самые м„ртвые в мире. А может, потому что Америка - тоже Испания. И вообще, сколько бы мы ни открывали новых земель, они всегда оказываются отражением нас самих.

- Бу - Э - Нос - Ай - Рес,- произношу я по звукам.

"Цветами апельсина вдруг дохнула Параны прохлада. Мои цветы, я ухожу, удерживать меня не надо..."

- Что это?- спрашивает она.

- Бедняжка Серебряная Леди! Шип, вонзившийся в е„ платье, вс„ никак не отпустит е„. Жаркие, колючие объятья пампы, "самого печального места на свете". "Каждый день выжигает мне душу огн„м, и душа моя плачет..."

- Однажды,- рассказываю я,- в королевский дворец прибыл поэт, тонкий, проникновенный лирик, рыдавший розами и серебряными башнями, водопадами зв„зд, зыбкими узорами лунных теней, криками ночных птиц, стонами женщины... А было это во времена Филиппа Второго или, может быть, во времена Фердинанда Арагонского, или же раньше, во времена Альфонсо Мудрого, неважно.

Поэт допущен ко двору, он читает свои стихи перед собравшимися вельможами, и во время оного чтения одна из придворных дам, а была это первая красавица того времени, предмет тайного и явного вожделения прославленнейших рыцарей Испанского королевства и, по слухам, самого короля, падает без чувств. Поэт, разумеется, польщ„н тем, что его поэзия нашла такое понимание, а нужно сказать, что вслед за Первой Дамой в обморок попадали и все остальные. Король отда„т приказ устроить в честь поэта торжественную трапезу. Дам приводят в чувство, поэт с глубоким поклоном изъявляет свою благодарность.

Во время трапезы карлик короля думает про себя: "Подумаешь! Стоило разводить столько шума ради какого-то там обморока. Я могу сделать то же самое без всяких там вздохов и слов". Он ловит крысу, вспарывает ей ножом брюхо и, изловчившись, бросает е„ прямо на блюдо, стоящее перед Прекрасной Дамой. Она изда„т короткий вскрик и падает без чувств. Карлик доволен и горд собой. Но вот оценит ли его успех король?

Король брезгливо делает жест, означающий, что карлик должен быть без промедления казн„н. Даму приводят в чувство, карлика тащат по коридору, он пытается упираться, пищит, его никто не слушает. Перед тем как навсегда скрыться за поворотом каменных стен, он успевает выкрикнуть: "Я погибаю за правду жизни!"

- Так возник натурализм в искусстве.

- Крыса была отмщена,- говорит Лил, и мы вместе сме„мся.

А ведь ты, наверное, ничего не поняла, дурочка.

Мы гуляем среди рассыпчатого света, теней, вокруг ни души, как приятно! Она посмеивается над моим пристрастием к безлюдным местам, припоминая мне слова, сказанные мною как-то в разговоре. Я защищаюсь, но без азарта.

Преобладание ж„лто-зел„ной гаммы оттенков, наверху огоньки синего пламени, раздуваемые сквозняком, ветер ворошит кроны деревьев, но это высоко, а здесь, внизу, неугомонный бег пятен, они сливаются и разбегаются снова, на гипсовой лепнине тел, выскобленных лицах аллегорических фигур.

Переменная яркость.

Ряды пустых скамеек - аллея.

Строгость античных форм цветочных вазонов, сухая земля в горшках.

Мы разговариваем.

- Мне было лет пять или шесть,- говорю я,- когда я столкнулся, впервые, наверное, с неразрешимой парадоксальностью такого простого понятия как жалость. Каждый раз, ложась спать, я оставлял свою одежду на спинке стула. Мне было жалко е„, мне казалось, что ей будет холодно ночью. Такой вот панпсихический зав„рт.

- Какой? Психический?

- Панпсихический. Это когда тебе кажется, что все вещи - скамейки, камни, кроссовки, книги, портреты, все они живые. Одушевл„нные.

- А разве нет?

- Ммм... Подожди. Так в ч„м заключался парадокс. Сколько бы я ни укрывал свою одежду, всегда было что-то, что оказывалось сверху и оставалось неукрытым, а значит, должно было м„рзнуть. И я никак не мог придумать, как бы исхитриться, чтобы сверху не было ничего.

- Ну и задачка!- говорит она.- Как же ты выкрутился?

- Да никак. А. Кажется, я решил, что не все вещи м„рзнут одинаково.

- Понятно,- говорит она.

- Как и у людей. Но тогда-то я не особенно много думал о законах общественного устройства, хотя... Кто его знает.

"Ведь деревья тоже живые",- говорит она, и я не сразу соображаю, о ч„м это она.- "Деревья и трава, вс„, что раст„т, земляника или какао. А шоколад уже не живой, разве это не странно?"

- Что ж тут странного,- говорю я рассудительно.- Люди тоже умирают. Был живой, стал... не очень.

- Люди не умирают,- говорит она.- Они отправляются на небо.

- Какая муха тебя сегодня укусила, Лил?

- И солнце тоже живое. И море.

- Ладно. Если мы считаем, что жизнь есть ничто иное как некая степень воплощения Бога, то физическая стадия - это то же самое, но только на более низком уровне. Можно сказать, то же самое. Устраивает?

- Не знаю,- говорит она.- По-моему, и так вс„ ясно.

Она подходит к скамейке. Склонившись, проводит по ней пальцами, смотрит на них.

- Посидим?

Я подхожу и сажусь рядом.

Она отдыхает.

Парадная ж„сткость манжет, отл„т и снова... дробность

прикосновений к невидимым струнам, упрятанным в гулкое

полированно-фрачное тело, накрахмаленная скатерть, в гостиной

ловкие руки салфеткой протирают бокалы.

Что это, умелый пассаж или гениальная импровизация?

Мы рисуем вездесущее око на иконных досках и зел„ной бумаге, но вот кристаллы подземных пещер, сиреневая пена ночного прибоя, кто ей судья?

Прозрачная ясность пространства.

Я знаю тех, кто устроил здесь праздник, но кто создал эту радость?

Небо, дробный бег клавиш, так единое дуновение лета заставляет забыть окон манерную строгость, так до берегов Португалии доносится запах Америк, по краю скатерти дрожь сквозняка, парус,

наполненный звуком, лучистая сфера, и в ней, как в волшебном

кристалле, переменчивость форм облаков над чопорно надменным

постоянством, таким нелепо-строгим постоянством

прямых углов.

Я смотрю на деревья, что стоят поодаль одно от другого, пропуская свет. Солнечные пятна в траве.

- А здесь мы уже были,- говорю я. Она кивает: "Когда шли из кино".

- Сколько минут до сеанса?- спрашивает она неожиданно серь„зно.

Мы стоим на железобетонной плоскости крыши недостроенного высотного дома, в центре сияющей сферы всеобъемлющего пространства, столько света, и на бесконечность вокруг над нами небо - я и она - е„ волосы колышутся на ветру, как будто невидимые ласковые руки приподнимают е„ локоны и роняют, выпуская из пальцев, ветер, и вдруг я понимаю, что он любит е„, он любуется е„ волосами. Любовь.

- Мы родились в этом мире, чтобы дать жизнь тому, что было мертво.

Небо, распахнутое настежь щемящим простором. Подняться.

- Мы должны подняться.

Солнце и ветер, и само небо, они живые, потому что живые мы.

Мы в объятиях лета, и оно хранит нас. Когда настал день, кто станет искать ночь?

Она стоит недвижно, солнце в е„ волосах, невесомых в воздухе, открытое небо на бесконечность вокруг над нами.

Подняться.

Мы должны подняться, мы не должны прощать.

Они могут вырыть глубокие рвы и наполнить их водой, они могут насыпать вал и усеять поле шипами, и натянуть проволоку, но птицы летят в небе.

Когда крыши как цветные камешки далеко внизу, что значит, что это был город. Там, внизу. Что значит это теперь! Посмотри. Небо вокруг, и на каждую пядь земли не найд„тся ли у него тысячи пядей простора? Посмотри, солнце светит нам, и на каждую меру тени не найд„тся ли у него тысячи мер света?

Станет ли обретающий солнце сожалеть о лучине? Станет ли обретающий небо сожалеть о клочке земли? Засуха может выжечь его, скот может придти и вытоптать его, люди могут забросать его камнями.

Посмотри, их крыши как цветные камешки далеко внизу.

Ведь это же небо, Лил, ведь это же небо!

... Солнце сошло с ума. Сколько часов до рассвета?..

Туман над лугом мокрой травы. Неподвижность воды, песчаная отмель.

Деревья, т„мные, невнятные изваяния.

Среди кустов накренившаяся на склоне машина. Роса на белом капоте, под„рнутое влагой лобовое стекло.

Ч„рное пятно отсыревшей золы на траве.

Вс„ тихо. Спящий в тумане лес, склон„нные над водой ветви.

......................................

Я просыпаюсь.

Она спит.

Осторожно, чтобы не разбудить е„, я выскальзываю из постели.

Дриады плещутся в купальнях прохладной свежести, в брызгах солнца их ликующий смех, они зовут меня, в волнении я торопливо бреюсь и, облекшись в одежды, спешу к ним, они зовут, из подъезда, где на влажной штукатурке оттаивают синие тени, через двор, дальше, туда, где банкет прехорошеньких улиц играет бл„стками звуков, скорее туда!

Раструбы гнутой меди исторгают "Old Timer", я вполголоса подпеваю.

У киосков с водой стоят люди.

Припудрив пылью бордюр, автобус замер, качнулся и, с шумом открыв двери, облегч„нно вздохнул. Холодок свежести лизнул его разогретое н„бо.

Торопливое цоканье каблучков обольстительных туфелек.

Девушка вбежала вверх по ступенькам, складные ставни захлопнулись, и жернова кол„с вновь принялись за свою привычную работу, автобус встряхнулся, встряхнулся ещ„ и, издав боевой клич, рванул по маршруту дальше.

Я помахал ей рукой, и она с улыбкой сириянки кивнула мне и помахала в ответ через плотную тяжесть стекла.

Я смотрю на не„, и мне хочется смеяться от л„гкости.

Конферансье выходит из здания спортивного зала. Остановился, чтобы закурить. Выбрасывает спичку.

Его голова ещ„ не высохла после душа, и волосы блестят как напомаженные.

Мимо на роликовых коньках проносится шумная ватага детей.

Он ид„т дальше.

Она потягивается, зевает, прикрываясь рукой.

Удивл„нно моргает. Да ты уже встал?

- Соня!- говорю я.- Уже давно день. Вставай с улыбкой.

Она тр„т глаза.

- Посмотри, что я прин„с тебе.

Китайский веер. Ну разве не прелесть?

Она моргает.

Из шороха бумаги я извлекаю перчатки, надеваю их на е„ пальцы, ещ„ непослушные после сна. Нравятся?

Она просыпается окончательно. Силится сообразить.

- Ты ходил уже куда-то, что ли?

Я смеюсь.

Она смотрит в окно, потом на меня.

Я жду е„ у парикмахерской, наблюдая, как тусклое зеркало стекла рассеянно пытается припомнить прохожих, скользящих по бледным лбам выставленных фотографий, обрамл„нным модными фасонами прич„сок, они проходят словно череда перерождений в театре сантаны.

Там, внутри, стрекочут ножницы, хирургическая чистота, размноженная большими зеркалами, и мне хочется войти туда через зеркало и посмотреть на себя, стоящего снаружи, и когда мне это уда„тся, я, к удивлению своему, замечаю рядом с собой какого-то незнакомца, пристально разглядывающего мо„ лицо.

Я поворачиваюсь к нему, и он немедленно хватается за мою руку, как будто вознамерившись отнять е„ у меня.

- А я стою, думаю, вы или не вы!- радостно сообщает он.

- Простите...- пытаюсь было возразить я.

- Да, мы незнакомы, то есть вы меня не знаете, и я, со своей стороны, прошу прощения за то, что столь бесцеремонно пытаюсь завязать с вами знакомство, но недостаток времени... Меня зовут Карл.

Он запихивает мне в карман свою визитную карточку, продолжая улыбку, и проделывает это так ловко, что я не успеваю даже помешать ему.

А теперь уже неудобно.

- Видите ли, в ч„м дело,- объясняет он.- Я должен уезжать сегодня же, ужасно сожалею об этом, но, увы, дела.

- А чем вы занимаетесь?- спрашиваю я, скорее машинально.

- В свободное время?- пытается пошутить он.

- В галерное.

- Коммерцией, как ни прозаично это звучит.

- Хлеб - тоже звучит прозаично, если вас это утешит,- говорю я, до некоторой степени оправившись и теперь внимательно изучая его лицо. Вполне приятное.

- Я знал, что мы понравимся друг другу!- восклицает он, просияв.

- А с чего вы взяли, что вы мне нравитесь?

Он, не долго думая, воспринимает это как шутку.

- Надо же было такому случиться, что сегодня, когда я должен уже уезжать, я встречаю вас, так случайно, на улице...

- Что-то мне подсказывает, что наша встреча не вполне случайна.

- А вы проницательны,- он хитро подмигивает мне.- Впрочем, учитывая то, что я о вас знаю...

- Вы наводили обо мне справки?

- Не стану отпираться, да, наводил. Хотя в этом и не было особой необходимости - ваша репутация хорошо известна в столице...

- Вот как. Зачем же я вам понадобился? Или бизнес уже требует поэтического осмысления?

- Я не занимаюсь бизнесом,- говорит он строго.- Я занимаюсь коммерцией. Бизнес - это немного другое.

- Мне эти тонкости недоступны,- признаюсь я.

Он кивает, давая понять, что не сомневался в этом.

- И что же?- говорю я.

- Вы знаете, что в городе скоро предстоят выборы, мы будем выбирать мэра...

- Мы?

- Есть очень хороший кандидат, который, действительно, многое может изменить в этом городе к лучшему...

- Не нужно агитации. Я вс„ понял.

- Нужно ему помочь. По этой причине я, собственно, и приехал. Это мой родной город, вы знаете? Я здесь родился.

- Нет, я не знал этого.

- Я делаю газету, и мне нужен главный редактор.

- Отпадает.

- Ладно,- говорит он.- Давайте посмотрим на это с другой стороны. Вы хотите что-то изменить в этом мире, я имею в виду, к лучшему, хотите исповедовать свою веру и делать это открыто, через прессу, я знаю, знаю. Вы прекрасный журналист, талантливый, яркий, но, с точки зрения вашего прежнего начальства, у вас есть маленький недостаток, вернее, излишество - сво„ собственное мнение, правоту которого вы всегда и с таким блеском умеете доказать. В результате вас попросили с работы. Вы попытались запустить собственный проект, но кто-то постарался, чтобы затея ваша провалилась. И вот, я встречаю вас на улице здесь, в этом городе.

- А вы неплохо осведомлены.

- Да, я кое-что знаю о вас. И не думайте, что я вс„ упрощаю, нет, я понимаю, что вс„ было намного сложнее и не так однозначно... Но мы говорим по существу. Вам нужен печатный орган? Вот вам, пожалуйста, печатный орган. Да, это не то, о ч„м вы мечтали. Но вс„ впереди.

- И вас не смущает, что я буду иметь собственное мнение?

- Совершенно не смущает! Более того, чем ярче и интереснее вы будете его излагать, тем лучше!

- Вс„ это очень хорошо, но меня не интересует местная тематика. Этот город мне неинтересен.

- Между прочим,- говорит он,- в скором времени я собираюсь купить киностудию. Я слышал, вы пишете сценарии... Я могу помочь вам, обеспечить финансовую поддержку, но это будет союз, а значит, и вы должны помочь мне, и дело даже не в этих выборах - это так, эпизод, но...

- Но?

- Мы жив„м в мире реальном,- говорит он, широко улыбнувшись.- Со всем его реальным дерьмом.

- Я с дерьмом мира не подписывал. Хотя и войны не объявлял, в этом вы правы.

- Я прав,- подтверждает он.- Дабы насытить бренное сво„ тело, мы принуждены служить мамонне,- он горестно разводит руками.- Куда же деваться. Но дабы насытить дух свой, мы устремляемся к высшим сферам. Астрономы изучают зв„зды, которые находятся за миллионы световых лет от нас. Ну зачем, казалось бы, это нужно? И какая от этого может быть польза нашим земным делам?

- Коммерчески невыгодно?

- Именно!- радуется он.- Но это нужно нашему духу, это отвечает нашему стремлению к познанию мира. Но чтобы заниматься такими исследованиями, нужны же деньги! Вы понимаете. А кто даст деньги? Можно просить, конечно, давайте просить. Вы хотите просить? Нет. Вы хотите просить?

- Нет.

- Давайте убеждать, давайте вздыхать, ах, что у людей неважно с воображением. Это правда, вы понимаете, да? Простите. За выражение, это объективная реальность. Что же нам делать? Вы не хотите просить, и я не хочу просить, что же нам делать? Оста„тся заниматься коммерцией, вы понимаете? Оста„тся заниматься коммерцией, и это так. Потому что либо мы будем просить деньги и жаловаться, что людям нужно не то, что мы делаем, либо мы будем давать людям то, чего они хотят, и получать возможность делать то, что мы делаем, устремляться к высоким сферам, пожалуйста. Вы понимаете? Либо мы будем просить, либо мы будем заниматься коммерцией.

- Постойте,- говорю я.- Вы предлагаете как бы разделять часы труда и часы молитвы?

- Вот! Вы меня поняли!

- Предлагаете уделять молитве часы досуга, полагая, что Богу этого вполне достаточно? Верно?

- Ну...тут, видите ли...

- Султан собственноручно отрубает головы двадцати своим вельможам, уходит во внутренние покои дворца, возда„т молитву и, вернувшись, отрубает головы ещ„ двенадцати. Но прич„м же тут я? Я ваших воззрений не разделяю.

Он несколько озадачен, но капитулировать явно не собирается.

- Нам с вами просто нужно поговорить более полнокровно, вы понимаете. Как жаль, что я должен уезжать сегодня, мы бы с вами поговорили. Но это ничего, мы ещ„ встретимся с вами. И договоримся, вот увидите. У меня чуть„ на это. Мне нравится, как вы принимаете мир, мне нравится, как вы делаете дело. Это очень важно, как вы делаете дело. Мне нравится, это я говорю вам.

- Я не питаю уважения к людям, которые призывают к войне. И я отворачиваюсь и ухожу, когда кто-нибудь начинает вопить о революции. Только и всего. Но я вовсе не считаю, что Рай можно устроить на деньги, собранные в Аду. Эти два мира гораздо дальше один от другого, и гораздо ближе, чем вам, может быть, представляется.

- Да, я понимаю, о ч„м вы говорите. Вы убеждены, что между нами не может быть союза...

- Может быть, компромисс, если хотите...

- Да. Я понимаю, да. И вс„-таки подумайте. У вас оста„тся моя визитная карточка, я дал вам. Там есть телефон. Позвоните мне. Слышите? Теперь. Как мне вас найти.

Он выжидающе смотрит на меня.

Я молчу.

Он понимающе кивает.

- Так. Ладно. У вас есть мой телефон. Вы всегда меня найд„те. Мы можем работать, вы понимаете, да? Это удача, вы поверьте мне - и для меня, и для вас. Я буду ждать, слышите? Позвоните.

Он смотрит на часы.

- Я бы хотел, конечно, поговорить ещ„ с вами, но, я вижу, вы жд„те кого-то?

- Да, жду.

Он улыбается и протягивает мне руку.

- Ну? Удачи вам.

Мы прощаемся, и он уходит.

Я достаю из кармана белый тв„рдый кусочек картона.

Мне приходит в голову мысль.

Я подхожу к седому человеку в добротной кожаной куртке, бросаю в его деревянный ящик монету и погружаю свой трофей в пачку листков с предсказаниями.

- Обычно платят за то чтобы взять,- замечает он.

- Значит, мне судьба делать вс„ не так, как другие,- говорю я.- А впрочем, считайте это авансом.

Она толкнула дверь и вышла ко мне.

Она вошла под ажурные своды горячей, пахнущей зноем листвы, и вздохом прокатился ветерок по амфитеатру, как она хороша!

- Ну как?- говорит она, без нужды трогая уложенные локоны.

- То, что нужно.

Я пытаюсь говорить спокойно. Она надевает шляпку, поправляет е„, нет, вот так, чуть набок.

- У тебя нет монетки?- спрашивает она, заметив предсказателя.

Она ид„т к нему.

- Ваш кавалер уже заплатил за вас,- сообщает ей дед, показывая на меня.

- Правда?- она оборачивается ко мне.- Как мило...

Зажмурившись, чтобы не подглядывать, она пробегает пальцами по стопке, пальцы замирают, и в тот же миг, быстро и цепко, она выхватывает листок.

С недоумением разглядывает.

- Посмотри-ка,- она протягивает его мне.- Что это?

Что? Визитная карточка. Я в душе ругаю себя за свою выходку. Она читает вслух вытесненное свинцом на бумаге имя и задумывается, как будто что-то припоминая.

- А знаешь...- говорит она.- Я слышала это имя.

Старик улыбается.

Она смотрит на меня. Замечает во мне перемену.

Ты что, расстроен?

Да нет, что ты. Пойд„м?

Она ид„т. Растерянно вертит в руках карточку. Потом, вдруг разом решившись, рв„т е„ на кусочки и вытряхивает из ладошки в урну.

Возвращается ко мне.

- Вот и вс„,- она обнимает меня за руку.- Зачем нам нужен ещ„ кто-то?

- Да,- говорю я.- Зачем? Какие у тебя красивые волосы, Лил!

Нет, правда, хорошо. Да?

Ей приятно.

Сегодня явно благоприятный день для всяческих начинаний. Ветер что ли переменился?

- Не начать ли и мне артистическую карьеру?

- Прямо сейчас?

- Немедленно,- заявляю я и, подойдя к пожилому господину, мирно расположившемуся под сенью каштанов дабы немного подремать в тени, спрашиваю его, не будет ли он так любезен одолжить мне свою шляпу.

- Видите ли, у не„ такой классический вид, а я неравнодушен к классическим атрибутам.

Он не отвечает.

- Я могу взять е„ у вас в аренду,- поясняю я.

- Пожалуйте,- говорит он тоном потомственного дворецкого. Я благодарю его.

- Усаживайся, Лил, поудобнее. И разумеется, я взываю к твоей снисходительности. Не забывай, это мо„ первое выступление в подобном амплуа. Можно сказать, дебют.

Я пересекаю улицу, пропустив перед собой мотоцикл, становлюсь так, чтобы не мешать людям проходить мимо, раскладываю на тротуаре носовой платок и располагаю на н„м шляпу,- вс„-таки вещь чужая. Потом я основательно откашливаюсь и, закончив этим все необходимые приготовления, затягиваю песенку из репертуара Мадонны.

Для пущего успеха предприятия я подпускаю в голос побольше трагичности.

Лил некоторое время держится, но наконец начинает откровенно покатываться со смеху, чем сводит на нет весь трагический эффект.

Закончив свой концерт и поблагодарив щедрую публику, я возвращаю шляпу любезному е„ владельцу, хранившему на вс„м протяжении моего выступления спокойствие, достойное карнакских изваяний.

Часть выручки я отдаю ему в качестве платы за аренду - договор есть договор.

После этого я направляюсь к Лил с тв„рдым намерением отчитать е„.

- Не понимаю, что ты нашла в этом вес„лого. Я выбирал самые несмешные песни.

Она делает извиняющееся лицо.

- Ты с таким чувством пел... Прости, я не хотела. Ты молодец.

Она опять начинает давиться смехом. Ну что тут будешь делать, если в человеке нет ни грамма серь„зности.

- Что нам с этим делать?- размышляю я вслух, пересчитав деньги.

- А ты даже кое-что заработал,- говорит она с л„гким удивлением.

- Видишь, мне тоже платят деньги.

Я же говорил, сегодня благоприятный день. И народ в этом городе чуткий и отзывчивый.

- А кто говорил...

- Вс„!

Я бросаю жетончик в щель автомата, д„ргаю за ручку - дзынь! Очень просто.

Следующий - дзынь!

Дзынь!

Мы встретились с Лидой на променаде у моря. Они поцеловались и стали разговаривать, словно бы не замечая моего присутствия. Все мои попытки принять участие в их разговоре окончились полной неудачей. Наконец, когда Лида обмолвилась обо мне в третьем лице, я не выдержал: "Милые леди, я вам, случайно, не мешаю?"

Мой вопрос остался без ответа, и я уш„л.

Дзынь!

Должен же он раскошелиться, наконец!

- Ну что, выиграл что-нибудь?- спрашивает Лил.

- Вс„ проиграл?- говорит Лида.

- Ничего не потерять - значит, уже выиграть,- веско заявляю я.

Лида говорит: "Ну что ж, тебе виднее".

- А давайте сфотографируемся все втро„м,- предлагает Лил.

Фотограф, навострив уши, изда„т призывную улыбку. Я отворачиваюсь.

- Идите вдво„м.

- Почему?- удивляется Лида.

- Я не люблю фотографий. Вс„ когда-нибудь становится прошлым, а я не люблю гербарии.

- Какой ты умный,- качает она головой.

- Да,- скромно говорю я.- Но, увы, это редко помогает.

- Помогает в ч„м?- спрашивает она.

- Это не мешает иногда совершать глупости.

- Вот как?

- Да,- говорю я.- Когда в поезде тебе на голову падает чемодан, он не спрашивает тебя, знаешь ли ты что-нибудь о силе инерции.

- Но можно уйти из-под него,- возражает она.

- Не уверен.

- Хватит, хватит, хватит,- вмешивается Лил.- Сейчас он втянет тебя в дебри. Не поддавайся ему,- говорит она Лиде.

Лида просяще смотрит на меня.

- Мне бы хотелось, чтобы мы были втро„м,- говорит она.

Я колеблюсь.

- Ладно,- наконец, сдаюсь я.- Быть любезным - тоже удовольствие.

- Только давайте быстрее!- торопит нас Лил.- А то стемнеет скоро. Будем похожи на привидений.

Фотограф возится со своим аппаратом, торопливо производя невидимые манипуляции. Свет в глаза. Заходящее над морем солнце.

...........................

И я подумал, что лето кончается и кончилось уже, и скоро осень, ведь так бывает осенью, бархатный сезон. Так просторно, когда вс„ сверкает от солнца, улицы, проспекты, стекло, и можно дышать, дышать, так много воздуха, что его, кажется, нет совсем. Так много места для света. Как в комнате, когда в не„ впускают день, но комната не может вместить столько простора, ни одна комната не может вместить столько света, и кажется, стены стали прозрачны, и нет комнат, коридоров, улиц, нет того, что внутри, и того, что снаружи, только свет, сверкающий, прохладный. Пространство. Зеркала ст„кол.

Так бывает, когда начинается осень. И ещ„ на закате. Как сейчас.

Когда вс„ замерло, сама невесомость, и вот, затаить дыхание и замереть так, тебя нет уже, и нет ничего, что не ты. И щемит сердце.

Но что-то уже тянет тебя назад, в комнату, и ты не хочешь оборачиваться, но уже обернулся, и поздно знать, что там ничего нет. Ты уже обернулся.

Лида.

Я боюсь потревожить е„, грубо ворваться в этот хрусталь, его холод и чистоту, его свет.

И уже не могу не сделать этого.

Она встрепен„тся, скажет: "Что?"

И отверн„тся, застигнутая врасплох, может быть, закусит губу. Станет мучительно собираться с мыслями, е„ губы робко станут нащупывать улыбку, неуверенно, ей нужно будет ответить. Она скажет: "Что?"

Но я должен.

Прости.

- Ты сказала ей о нас?

- Нет.

Она не пошевелилась. Она сказала: "Нет. Но она знает".

Закат. Пустая комната с открытым окном. Занавески, зеркало, шезлонг. Розовое в окне небо.

Вдалеке прос„лочная дорога, изгородь со стороны поля, крошечная фигурка велосипедиста.

Сумерки.

9

- Где ты в последние дни пропадаешь вс„ время?

Я не спрашивал тебя до сих пор, но как-то...

- Тебе же это неинтересно.

- Ну почему же...

- Ты же знаешь, мне предстоит путешествие.

- Тебе?

- Нам. Нет, не с тобой.

- Надеюсь, не кругосветное?

- Я же говорила тебе, мы уезжаем на гастроли.

- Ах да, я и забыл. Ваш обожаемый Монпасье вознамерился, ни много ни мало, покорить вс„ побережье - все сто пятьдесят два километра!

Она разжигает камфорку.

- Да никакой он не обожаемый. Кофе будешь?

- Да.

- И потом, что в этом плохого?

- Ничего. Только зачем называть это гастролями?

- Он это так и не называет. Это я говорю, гастроли.

- И ради этого нужно жить в гостиницах?

- А почему бы и нет?- пожав плечами, говорит она.- Главное, чтобы весело было.

- Немного же вы заработаете.

- А разве это так важно?- говорит она.

- И когда вы уезжаете?

- На днях. Ты не видел мой халат?

- Он в комнате, на стуле. Но сегодня ты больше не уходишь?

- Нет. Помоги.

Я расст„гиваю крючки на платье.

- Последи за кофе.

За окном детские голоса. Вода в джезве, закипая, начинает тихонько шуметь.

Кле„нка на столе.

Подоконник, и дальше тень.

Я снимаю кофе с огня и, помешав его ложечкой, разливаю по чашкам.

Она выходит из ванной, закалывая волосы. Целует меня и усаживается за стол.

- Фу. Ну и умаялась я. Такая жара.

Я открываю холодильник. Закрываю его.

- Сливки кончились.

- Ничего, выпью ч„рный.

- Съешь что-нибудь?

- Не хочу.

- Ну что ж. Хоть один вечер побудем вместе, вдво„м.

Недвижность листвы. Дуновение запаха е„ духов, такое слабое.

- Тит Сестерций жил в небольшом городке на берегу Миссисипи. Он был влюбл„н в одну девушку, долго и безуспешно добиваясь взаимности. И вот, однажды, наконец, он услышал от не„ слова, которые чуть не разорвали его сердце переполнившим его восторгом. Она шепнула ему: "Сегодня ночью". Можешь представить себе его состояние. Он не мог найти себе места, он метался по комнате, не в состоянии думать ни о ч„м другом, а день, между тем, не торопился уходить, медленно, мучительно медленно клонился он к вечеру. Но вот уже небо окрасилось закатом, теперь немного, совсем немного! Ему сделалось тесно в стенах его дома, он выбежал на воздух и, бесцельно бродя по улицам, сам не заметил, как вышел к реке. Солнце уже зашло, и река и небо над ней были залиты ровным золотисто-багровым сиянием. Пароход, только что отчаливший от пристани, медленно и важно проплывал мимо, неся сво„ отражение как ч„рное вымя, и зачарованный, смотрел на него Тит Сестерций, рассеянно блуждая взглядом по палубе. И вдруг он оцепенел. Среди толпы незнакомых людей, навалившихся на поручни, он увидел ту, которая... Он увидел е„. Она не видела его, болтая с кем-то, кто стоял рядом с ней. Оторопевший, потряс„нный, он смотрел на не„ и не мог оторвать глаз. Она уплывала. Пароход уносил е„ вс„ дальше, дальше по течению, вот она повернулась спиной, вот он уже не может различить е„ среди толпы, вот она исчезла совсем... Пароход давно уже скрылся, а несчастный Тит вс„ стоял и смотрел на пустынную реку, вс„ такую же прекрасную...

- И больше он никогда не увидел е„? Она уплыла навсегда?

- Больше никогда.

- И даже не попрощалась с ним...

- Это было бы слишком жестоко. Или романтично?

- Да. Слишком жестоко...

- Сварить ещ„ кофе?

Напевая вполголоса тему, которую он напевал в танцзале, Конферансье входит в подъезд. Поднимается по ступеням, проходит мимо.

Где-то наверху его шаги замирают. Тишина. Звук открываемой ключом двери.

Захлопнулась.

Он клад„т телефонную трубку, он только что говорил с кем-то. Кивает своим мыслям. Протянув руку к журнальному столику, доста„т из пачки сигарету. Разминает е„ в пальцах.

Смотрит куда-то перед собой.

В дверь звонят.

Он поворачивает голову, но не двигается с места.

Звонок повторяется.

Он досадливо качает головой, отбрасывает сигарету и ид„т открывать.

Мой голос в прихожей.

Люстра с голубыми пластиковыми чехлами. Одна лампочка перегорела, осталось три.

Открытое настежь окно с раздвинутыми шторами.

На кухне шумит чайник.

Мы сидим в креслах. Справа от меня, на журнальном столике, беспорядочной стопкой лежат журналы.

Он читает газету.

- Странно...- говорю я.

- Что?- говорит он, подняв голову.

- Странно, как могут одни и те же слова иметь совершенно разный смысл, в зависимости от того, произносишь ты их или слышишь, и от того, кто их произносит, и кто слышит... И ты думаешь, что тебя понимают, а на самом деле...

На секунду задумавшись, он недоум„нно смотрит на меня.

- Вы что, поссорились?

Звонит телефон.

Он снимает трубку: "Алло". "Да". "Ну конечно". "Ладно, не буду. А ты собралась уже?" "А что такое?" "Да? Ну ладно, только смотри, не опаздывай". "Ну вс„, до завтра. Пока".

Он клад„т трубку.

- Кто звонил?- спрашиваю я.

- Она.

- Кто? Лил? А почему же ты...

- Ну, я же не знаю...

- Так что, она вс„-таки едет?

- А что, она собиралась не ехать?

Он играет спичечным коробком, гоняя его пальцами перед собой по кухонному столу.

Я сижу, поставив локти на стол.

Высохшее пятно от чая на желтоватой скатерти, две пустые чашки на блюдцах, пепельница.

Уже за полночь.

Завтра ему вставать, но он отмахнулся - ерунда. Тебя не будить?

- Да нет, не нужно.

Тихо.

- Нужно кое-что обдумать,- говорю я.- Наверное... Нужно разобраться во многом.

- Ну, время у тебя будет.

Я говорю: "Да".

- Когда возвращаетесь?

- Не знаю,- говорит он.- Смотря по тому, как нас примут.

- Понятно.

- Хотя чем другие города, в сущности, отличаются от нашего?

- Ну да,- говорю я.- В самом деле.

- Через пару недель, я думаю. Хотя, может быть, раньше.

- Или позже?

- Ну да.

Мы укладываемся спать. Я - на диване, он - на кресле-кровати.

- Устроился?

Я киваю ему. Он выключает торшер, и комната проваливается в ночь.

Его голос из темноты:

- Если будут звонить, запиши, если что передадут.

Я отвечаю: "Да, конечно".

- Вообще-то, все в курсе, но мало ли что...

Мы лежим молча.

- Так она что, выгнала тебя что ли?

- Да нет.

- Что-нибудь случилось?

- Нет.

- Она что, решила не ехать?

- Да нет, просто...

- Что?

- Просто я не люблю прощаться.

- А. Понятно.

Я лежу, глядя в темноту. Мы молчим.

- Ну что, спим?- говорит он.

- Спим.

- Значит, я не бужу тебя завтра.

- Нет.

- Ну, давай.

- Счастливо тебе со всем этим... мероприятием.

- Ха. - - - - Спасибо.

Ночь. Тишина. На кухне гудит холодильник.

Они уехали.

Утром, проснувшись, я был уже один. На кресле лежала подушка и на ней - две сложенные простыни.

На кухонном столе была записка. Я смял е„, не читая.

Чайник на плите был уже едва т„плый.

Полдня я обследовал ящики письменного стола, всякий хлам, уложенный стопками или валявшийся как попало - фотографии, письма, записные книжки и разные бумаги.

Несколько раз я ловил себя на мысли, что боюсь произвести шум.

Может быть, я вс„ ещ„ боялся, что он внезапно верн„тся, что-нибудь произойд„т непредвиденное, и он отменит вс„ это, мало ли...

Но он не вернулся.

Они уехали.

Я дожидался вечера - тянул время.

Уже набирая номер, я понял, что не знаю, что сказать ей, если она возьм„т трубку.

Она не подходила.

Я л„г на диван, придвинув телефон поближе. Трубка свесилась почти до самого пола. Я лежал и слушал гудки.

Она вс„-таки уехала.

В записке было следующее:

"Ключи на холодильнике. Гараж, если смотреть из окна, второй слева. До встречи."

Как это я наш„л их сам!

Я неважно почувствовал себя ещ„ утром.

Барометр уже падал.

А ночью начался шторм.

Два раза пропадал свет. Я не мог заставить себя лечь спать. Ветер силился разбить стекло. Комната была как аппендикс ночи.

Я сидел в кресле и пил коньяк.

О ч„м-то я хотел подумать... За окном бушевал ветер, и было темно.

Я не мог сосредоточиться.

Потом начался дождь. Я просыпался, снова засыпал.

Дождь вс„ лил.

Я спал.

Когда я проснулся, было солнце, и было утро.

Я встал, умылся, выпил кофе,- молотого не нашлось, и пришлось пить растворимый.

Я подумал: "Так бывает всегда. Сначала я хочу вырваться из круга, а потом пытаюсь восстановить его. И восстанавливаю себя каждый раз по памяти, проверяя, вс„ ли на месте".

Я подумал: "Так каждый раз, я думаю, что сумею обмануть себя, или время?"

Я подумал: "Что-то каждый раз заставляет меня вернуться. Каждый раз".

И я подумал: "Я не хочу этого больше".

Я уезжал из этого города навсегда.

- Алло, Лида?

- Да. Привет. Откуда ты звонишь?

- Ты звонила мне?

- Да, но никто не брал трубку, я уже начала беспокоиться...

- Они уехали.

- Кто?

- Лил. Она уехала, но скоро должна вернуться.

- А. Понятно. Она что-то говорила мне...

- Я уезжаю.

- Что?

- Я уезжаю. Я звоню чтобы попрощаться.

- Уезжаешь? Куда?

- Совсем. Я звоню чтобы попрощаться с тобой.

Она молчит.

- Алло,- говорю я.

- Может быть, ты зайд„шь? Попрощаться, раз уж решил.

- Лучше не надо.

- Так что, ты решил окончательно?

- Да. Я звоню тебе из автомата.

- И что, навсегда?

- Я приеду ещ„. Как-нибудь, когда-нибудь, не знаю, когда, и, честно говоря, не знаю, зачем.

- Когда-нибудь - это когда?

- Не знаю. Я бы сказал "никогда", но не люблю этого слова.

- Может быть, ты вс„-таки зайд„шь?

- Нет. Я звоню тебе чтобы попрощаться и сказать, что... Не знаю. Что-нибудь на прощанье.

- А что мне сказать ей?

- Не знаю. Что-нибудь. Вс„ равно. Скажи, что я уехал.

- Так что? Значит, прощай?

- Прощай. И спасибо тебе.

- ...

- ...

- Прощай.

В этом было что-то унизительное. В том, как это застало меня.

Она уже шла на обгон, а я вс„ ещ„ ничего не замечал. И только когда она стала сигналить.

Я так ударил по тормозу, как будто передо мной выросла стена.

Мы вышли из машин.

Она стояла и смотрела на меня. Она ждала, но я не мог заговорить первым. Ох, Лил!

Я не хотел этого, это глупо, глупо, глупо!

- Так,- заключила она.- Пьяный за рул„м, и машину угнал.

Я молчал.

- Ну,- сказала она.- Что делать будем?

Я стоял против солнца и плохо видел е„ лицо. Глаза чесались.

Она кивнула, хотя я не произн„с ни слова, и направилась к своей машине.

Оглянувшись на меня, как будто приглашая, нырнула за руль. Захлопнула дверцу.

Я вернулся в машину.

Она развернулась и проехала мимо меня.

Я закурил.

Тянуть было бессмысленно.

Я развернул машину и поехал следом за ней.

Что-то было унизительное в этом.

Это не моя машина, нужно е„ вернуть, только чтобы вернуть машину,- я говорил себе,- только чтобы вернуть машину. Но я уже не знал, почему я говорю себе так.

Почему я так настойчиво об этом думаю.

Почему я вс„ время думаю об этом.

Эпилог

Они поднимаются по склонам горы, и одни, проделав уже долгий путь, не имеют силы подняться хотя бы на шаг выше, а другие, едва начав восхождение, падают, как только л„д выступает у них под ногами.

Я долго искал путь и много дорог видел, но одни извивались и были подобны лабиринту, и путник забывал о том, кто он, и откуда ид„т. Другие же вели в болота и там обрывались.

Я видел дороги, что спускались от ледников на дно ущелий.

Я видел такие дороги, которые начинались в садах, а терялись в пустыне, и попавший в пустыню умирал от жажды, и пески заносили его, и не оставалось о н„м памяти.

И многие, кто шли со мной, погибли.

И вот, я перестал встречать тех, кто ш„л мне навстречу, и не было никого, кто ш„л бы впереди меня или по моему следу. Никто не окликал меня, и я никого не видел.

Я почувствовал л„гкость в ногах и возликовал, и тяготы пути покинули мою память, и я не знал причины этому.

Я увидел великое здание и, приблизившись к его воротам, поразился их великолепию, но не стал медлить и вош„л в галерею, и ш„л по ней, пока не увидел перед собой дверь.

И перед дверью этой за ч„рным офисным столом сидела женщина, и е„ красота овладела мной, и я подумал: "Никогда, никогда не видел я такой женщины прежде, во все дни моей жизни!"

И она посмотрела на меня, и от красоты е„ глаз я потерял сердце.

Сделав улыбку, она выдвинула ящик стола и извлекла из него чистый лист бумаги.

- Кто вы?- спросила она у меня.

Не зная, что ответить на такой вопрос, я, на всякий случай, назвал сво„ имя.

- Год рождения? Простите, сначала пол.

Я подумал, что неплохо бы как-нибудь пошутить, но в голову упорно не шло ничего путного.

Удивл„нная паузой, она подняла на меня глаза.

- Вы затрудняетесь определить свой пол?

- Напротив,- я глупо улыбнулся.- Я, как никогда, в н„м уверен.

- Ой,- со вздохом покачала она головой и достала сигарету. Я торопливо подн„с ей зажигалку, стараясь хоть как-нибудь скомпенсировать свою тупость.

- Вредные привычки?- продолжила записывать она.

- Люблю прикидываться дурачком.

- Зачем?- снова удивилась она.

- Вредная привычка,- несколько уклончиво объяснил я.

- Хорошо. Я запишу вас в очередь. Вот, возьмите талон.

- Но ведь никого нет,- возразил я.

- Где?- спросила она.

- Везде,- сказал я.

- Вы что, дурачок?

- Ага,- соврал я.

Она пожала плечами.

- Ну что ж. Тогда пойд„те вне очереди. Проходите,- и она отвернулась.

И я вош„л в дверь и оказался посреди чудесного цветника, а надо мной был лучезарный купол, подобный куполу неба, и в середине его я увидел сверкающую корону зв„зд.

И я понял, что настал час свершения, и я узнаю вс„, что хотел узнать. И я молчал, не зная, что должен спросить, чтобы произнести все вопросы, какие только есть в мире.

И посмотрев на цветник вокруг себя, я сказал: "Какие цветы мне собрать для не„?"

И я услышал: "Лотосы и тюльпаны".

Когда я вышел, она торопливо пудрилась перед зеркальцем.

- Это тебе,- я протянул ей букет.

Она взяла его, и е„ глаза широко раскрылись, и она поднесла цветы к своему лицу и вдохнула их запах, а потом посмотрела на меня, и е„ ресницы дрожали.

- Какое чудо,- сказала она тихо.

- Будь они в тысячу раз прекраснее, они вс„ же не могли бы сравниться даже с тенью волос твоих,- сказал я.

- Сколько же они тебе стоили,- сказала она.

И я сказал: "Когда бы стоили они в тысячу раз больше, они и тогда не могли бы стоить и кончика твоего мизинца, и единого твоего слова, и единой улыбки".

А потом я протянул ей руку, и она коснулась моих пальцев своими пальцами и поднялась ко мне, и мы были вместе...

1990-1999 гг.

Сергеев Иннокентий Александрович

Костры

1999 г.

1

Костры на улицах ночного города.

Я иду, подбирая с холодного, сырого асфальта фантики и набиваю ими карманы.

Кто эти люди, что жгут костры и сжигают портреты? Я никого не ищу среди них. Я уже давно заблудился в этом городе на этой планете.

Немного надежды или немного сна - разве это не одно и то же? Я хочу лишь немного надежды, но не найду е„ здесь, и я собираю фантики, веря, что собрав достаточное их количество, смогу купить на них билет, чтобы уехать отсюда.

Я знаю, что поезда давно ржавеют в депо. Но может быть, это вс„ неважно.

Одна надежда - что это вс„ неважно.

Что вс„ как-нибудь само собой образуется. Или кончится, вс„ наконец кончится, и станет светло, и я буду не здесь.

Где я тогда буду?

Не здесь - это где? На какой планете?

Солдаты варят кашу на походных кухнях как в разрушенном городе - солдаты, призванные защитить горожан от войны.

От дыма першит в горле, и трудно дышать. Но я смеюсь, потому что пьян, и потому что мне ничего здесь не нужно.

Девушка, что сидит у меня на спине, обвив шею руками, сме„тся и машет рукой людям у костров, и они приветствуют е„ и называют по имени,- каждый раз по-другому.

А та, другая, что не устанет каждый день пересчитывать пустые бутылки под моим столом, кто она?

Это вс„ тот же день, и это вс„ та же ночь, и количество никогда не перейд„т в качество. Разве что она уйд„т от меня, или эта девушка, наконец, спрыгнет с моей спины, и тогда я смогу увидеть е„ лицо.

Ведь я даже не знаю, красива ли она.

Поначалу я почти не чувствовал е„ веса, а теперь мне становится вс„ труднее и труднее сгибаться, наклоняясь к асфальту, и делать каждый следующий шаг.

За тем перекр„стком я упаду, и она спляшет на мне лихой танец. И эти люди будут хлопать ей в ладоши, сидя вокруг своих костров, и подбадривать е„ криками.

А мои фантики снова окажутся сором. Или, как сказал апостол Павел, дерьмом.

Но, в отличие от дерьма, они не пахнут, и только это делает их похожими на деньги. А ещ„, кто-то сказал мне, что на них можно будет купить билет, нужно только заново отстроить вокзал и починить паровозы, но для этого тоже нужны деньги...

А ещ„...

Я падаю.

Я лежу на асфальте, и на мне сверху лежит девушка, которую я ещ„ не видел в лицо, а вокруг меня горят дымные костры.

Я неудачно упал - кажется, у меня вывихнута лодыжка, и выбито два зуба. А ещ„ осколок стекла вонзился мне в щ„ку, но я не могу высвободить руку, чтобы вытащить его.

Сверху на мне что-то происходит, но я не вижу, что.

Я пытаюсь подняться. Я должен дойти до дома, чтобы под моим столом стало на одну бутылку больше, чтобы в моей памяти стало больше женщин, я должен пойти к стоматологу и вставить новые зубы, когда-нибудь количество перейд„т в качество, и фантики превратятся в деньги.

Я стаскиваю в память образы прошлого как обезьян в зоопарк, но кто-то портит клетки, груз вины оказывается неподъ„мным, и я снова и снова падаю и каждый раз неудачно.

Я пренебр„г народным искусством этого города - падать так, чтобы не ломать кости и не захлебнуться грязью. Я всегда чувствовал себя здесь чужим.

Я поднимаюсь на ноги. Я иду.

Я иду в кромешной тьме - никаких костров не было.

Я извлекаю из щеки осколок стекла. В детстве мы играли в фантики, воображая, что это деньги.

Но теперь в это уже никто не верит.

Я отстал от времени.

Или эта женщина на моей спине и есть Время?

Дымные костры осенних рассветов... Безмолвие вечной зимы... Моя нация истекла слезами и кровью.

Стоило вспомнить о тяжести, как она вернулась, но теперь эта женщина,- или уже другая?- гладит меня по голове и не сме„тся больше. Она сидит у меня на плечах, и я сжимаю руками е„ лодыжки.

Она всегда за моей спиной, но мне никогда не увидеть е„, обернувшись.

2

Е„ зовут Таня, ей 25 лет, и она очень красива. Мне повезло.

Мне вез„т на красивых женщин, жаль только что они уходят прежде, чем я успеваю затащить их в постель.

Кроме той одной, которая занята подсч„том пустых бутылок. Но и она уйд„т, как только они перестанут прибывать. Потому что ей нечего будет больше делать там, где я живу.

В этом городе, где холодные костры рассветов обозначают прошедшие ночи.

Или это вс„ та же ночь?

Теперь я вспомнил - я познакомился с этой девушкой на вечеринке, но я вс„ ещ„ не могу понять, зачем она притворяется моим прошлым. У меня нет прошлого в этом городе, ведь я приш„л сюда всего на одну ночь.

Или это ночь императора Отона, что длится дольше чем век?

Римляне понимали в смерти больше. Или просто меньше боялись е„?

Или это одно и то же?

Ведь это вс„ та же ночь, и это вс„ те же костры.

И историю придумали лишь затем, чтобы научить нас ненавидеть своих врагов?

Что же мне делать с моей ношей? Она так сексуальна.

Впрочем, она уже слезла с моих плеч и теперь ид„т рядом со мной, украдкой потирая ягодицы. Мы давно уже прошли мимо моего подъезда и, если я захочу вернуться до завтрака, мне прид„тся долго идти обратной дорогой.

Но е„ это нисколько не заботит. Она весело болтает, а у меня слезятся глаза от дыма, но она уверяет меня, что это аллергия на тополиный пух, потому что никаких костров не было. Я вс„ придумал, и ей было очень смешно.

"Но ведь никакого пуха нет",- возражаю я.

"Конечно",- говорит она и снова сме„тся.- "Это потому что сейчас ночь".

У меня нет денег отправить е„ домой на такси, и я боюсь спросить е„, где она жив„т.

Как странно, я едва увидел е„, а уже боюсь е„ потерять.

Хотя знаю, что она вс„ равно уйд„т - они все уходят, как только выясняется, что карманы у меня набиты фантиками, а не деньгами.

Но если нет вокзала, и нет вокзальной кассы, то некому сказать мне, что это не деньги, и меня обманули. Кроме этих глупых женщин.

И я могу жить надеждой.

Да и поезда давно заржавели и продолжают ржаветь.

И вс„ же, мозги тех облысевших сурков, что спят в своих глиняных склепах, отправив с вечера самол„ты бомбить детей в дал„кой стране на Балканах, которую они видели по телевизору,- ведь они не могут уснуть без телевизора,- заржавели ещ„ больше.

Но может ли это быть утешением?

Моя нация истекла кровью, а Европа вс„ ещ„ кровоточит.

Кто растопит жир их мозгов, которые были созданы чтобы мыслить? Кто разбудит их этой ночью, чтобы они вспомнили, что когда-то родились людьми!

Или вчерашней ночью. Или завтрашней ночью. Ведь это вс„ та же ночь.

И Сербия - это новая Герника.

Но этой девушке, что, весело болтая, ид„т рядом со мной, вс„ это безразлично.

И наверное, я должен стараться стать похожим на не„, как она старается быть похожей на мо„ прошлое, которого не было, стать похожим на отсутствие себя самого!

Но она - моя принцесса, и за не„ я умру. Если бы только она захотела меня убить... Но она весело сме„тся и вспоминает общих знакомых.

И я думаю, зачем я так долго н„с е„ на своей спине, когда это так приятно идти с ней рядом.

Я больше не смотрю под ноги, ведь фантики - это всего лишь фантики.

А завтра она научит меня делать из них деньги.

3

Она ушла.

Она сказала, что я навожу на не„ тоску, и ей со мной скучно, и что я пугаю е„, а до этого весело смеялась. Но вдруг умолкла и сказала: "Спасибо, что проводил".

И я остался у подъезда.

Нужно было сделать это самому, но они всегда опережают меня. Я расслабился и вновь поверил в чудо, хотя столько раз уже обещал себе ни во что больше не верить.

И в первую очередь женщинам.

И вот я иду, и ничто не клонит меня к земле, и плечи мои свободны.

Я присаживаюсь на скамейку, но тут же встаю, чтобы проверить задний карман джинсов - нет ли там денег, ведь на фантики пиво мне не продадут. И тогда замечаю, что на скамейке кто-то сидит.

- Здравствуйте,- говорю я.

Сидящий на скамейке человек молча кивает мне.

Я продолжаю поиски. Денег нет.

Но зато ещ„ есть сигареты. Я могу, наконец, закурить, ведь эта девушка, которой так не нравилось, когда я курил, ушла и, наверное, больше не верн„тся.

Сейчас она ляжет в свою постель, а за стеной е„ комнаты будут спать е„ родители, и больше она не вспомнит обо мне.

Как это столько уже раз было, и я столько уже раз обещал себе не начинать вс„ сначала...

- Напрасно,- говорит человек, сидящий рядом со мной на скамейке.

- Что?- вздрогнув, говорю я.

- Она ещ„ не весь мир,- говорит он.

- Это я знаю,- отвечаю ему я.- Но от этого не веселее. Остальной мир ещ„ хуже.

- Это зависит от того, что вы от него ожидаете.

- Скоро начн„т светать. И будет рассвет.

- Да. Летом ночи недолги.

- Слишком поздно, чтобы начинать дискуссию. Давайте лучше покурим.

- Спасибо, я не курю.

Я смотрю на него с неприязнью.

- И вы тоже?

- Что?- говорит он.

- Так озабочены своим здоровьем, что боитесь закурить сигарету?

- Нет,- говорит он.- А впрочем, едва ли я смогу доказать вам обратное.

Я усмехаюсь.

- И напрасно,- говорит он.- Напрасно вы усмехаетесь. Между прочим, если бы сейчас был день, вы бы заметили, что я намного старше вас...

- Я слышу это и по голосу.

- Но это ещ„ не вс„.

- А мне вс„ равно,- говорю я.- Едва ли вы сможете сказать мне что-то, что поможет мне смириться со всей той мерзостью, что творится в этом мире, и с тем, что творится вокруг.

- И с тем, что от вас ушла ещ„ одна девушка?

- Та, что устроит мне сцену, когда я вернусь домой, ничем не хуже каждой из них.

- Пожалуй,- соглашается он.- Но что же такого творится вокруг? Я знаю страны, где дела обстоят ещ„ хуже.

- Например, в Америке?- говорю я.

- Ах, вот вы о ч„м...

- Да. Ведь я так верил в не„, и чем она мне ответила? Бомб„жками Сербии? Знаете историю Игнатия Лойолы? Он был светским щ„голем, и вообще, человеком дал„ким от религии, и знаете, что отвратило его от мира? Он был страстно влюбл„н в одну женщину, она же избегала его. Он, не теряя надежды, продолжал е„ преследовать и добиваться, и вот однажды... Она распахнула перед ним платье, и он увидел раковую опухоль, разъедающую е„ грудь. Америка... Или эта девушка Таня, двадцать пять лет, хочет стать богатый и уехать в Италию или в Москву, или остаться здесь, неважно...

- Зачем же вы так глупо влюбились,- говорит он.

- Да ну вас!- я выбрасываю окурок и встаю со скамейки.- Пойду-ка я лучше домой.

- Осталось только выяснить, где он, ваш дом,- говорит он.

- Я имел в виду ночлег.

- В таком случае, спокойной ночи,- говорит он.- Встретимся завтра на том же месте.

- Не думайте, что так просто сможете меня смутить.

- Вам некуда ехать,- говорит он.

И говорит что-то ещ„, но, зажав уши, я бегу от него прочь.

4

Я возвращаюсь к скамейке, но человек, сидевший на ней, исчез.

Вс„ бессмысленно, как если бы я напился, а я до обидного трезв. Но даже трезвый, я не хочу возвращаться к той женщине, которая готова меня терпеть.

Мне не нужна е„ жертва.

Я не хочу терпеть этот мир, я хочу любить его, но как мне объяснить это тем, кто от рождения умеют лишь жрать, как слепые черви во тьме земли!

Или любить их такими?

Я задаю слишком много вопросов.

Сейчас должно что-то произойти, эта ночь не может кончиться так.

И, конечно же, происходит. Я заметил, что этот город услужлив как слуга-идиот. И так же идиотичен.

Напротив скамейки, через улицу, на полной скорости врезается в столб большая машина.

Внезапная тишина и эта неподвижность металла кажутся пугающе торжественными.

Я раздумываю, стоит ли мне подходить, но тут в машине начинает кричать женщина. Я подхожу.

Из машины выходит мужчина.

- Вы видели?- говорит он мне.

- Что?

- Этого столба здесь не было,- убежд„нно говорит он.- Вы свидетель.

- Что?- снова говорю я.

- Его здесь не было,- говорит он и, обхватив голову руками, садится на тротуар.

Я открываю дверцу машины. Женщина, сидящая на заднем сиденье, бь„тся в истерике.

Я закрываю дверцу.

- Его здесь не было,- продолжает бессмысленно повторять мужчина.

- Встаньте,- говорю ему я. Он не сразу, но повинуется.

- Сейчас мы поедем ко мне домой. Ничего страшного не произошло, так только, слегка помяли крыло. Мы попь„м кофе на кухне и вместе встретим рассвет. Для меня это будет повод избежать скандала, а вам... Да не вс„ ли равно!

Едва ли он меня слышит.

- Вы слышите меня?

Он смотрит на меня отсутствующим взглядом.

- Вы понимаете, о ч„м я говорю?

- Его здесь не было.

- Да, да, его здесь не было. Сейчас мы поедем и выпьем кофе.

Женщина в машине перестала кричать, и стало тихо.

- Вы слышите меня?

Он кивает.

Я обхожу машину и сажусь за руль.

Он продолжает сидеть на тротуаре.

- Идите, чего вы жд„те?

Он садится рядом со мной на переднее сиденье. Захлопывает дверцу.

Я поворачиваю ключ зажигания, осторожно сдаю назад и, переключив скорость, выруливаю на проезжую часть.

5

- Вы удачно врезались,- замечаю я.

Он молчит. Женщина на заднем сиденье продолжает всхлипывать.

- Да?- наконец, говорит он.

- Да,- говорю я.- Вы могли повредить мотор. А ещ„ хуже, если бы разбились насмерть.

Женщина плачет. Я оборачиваюсь, чтобы попытаться как-то утешить е„, но она с безумным ужасом вскрикивает - я отвернулся от дороги.

- Да,- говорю я, вернувшись за руль.- Чувствую, меня жд„т беспокойная ночь.

- Вы можете отвезти нас домой,- говорит мужчина.

- Ну уж нет,- решительно возражаю я.- Я не намерен менять сво„ решение - в этом городе и так слишком много неразберихи. Никто не знает, что ему делать и кем быть, или хотя бы, кем притвориться, а между тем мир катится в пропасть.

- Он из не„ и не поднимался,- возражает мужчина.- А этот город не хуже других.

- Вы родились здесь?

- Нет.

- Я тоже.

- Но он не хуже других.

- И не лучше.

- И не лучше,- соглашается он.

- Но разве вы не видите, что Европа,- моя Европа!- превращается в этнологический музей под открытым небом, а правят этим балаганом узколобые янки, которые только и умеют, что делать важный вид, изрекая прописные истины, и называть это новой наукой. И насаждать е„ при помощи бомб и пушек.

- И долларов,- добавляет он.

- И блядских долларов,- соглашаюсь я.

- Это всем очевидно,- говорит он.- И с вашего позволения, это тоже, можно сказать, прописная истина. Все об этом знают.

- И что же?- говорю я.- Вас это не тревожит?

- Если бы меня это могло тревожить, вы бы не затеяли этот разговор, не так ли? Ведь вы, насколько я понимаю, пытаетесь отвлечь меня от тягостных мыслей?

- Как зовут вашу спутницу?

- Елена.

- Лена,- говорю я.- Мою первую жену тоже звали Лена.

- Да?- говорит он.

- Да,- говорю я.- Ничего, успокоится. Скоро приедем.

- А где вы жив„те?- спрашивает он.

- Да мы бы уже давно доехали,- отвечаю я.- Мы несколько раз проехали мимо. Но я никак не могу попасть на правильную сторону улицы.

- Не понял,- нахмурившись, говорит он.

- Что же тут непонятного,- нервничая, говорю я.- Мы проезжаем мимо, но по другой стороне улицы.

- Так вы... Это что, нельзя?

- Что?

- Ну, просто подъехать к подъезду.

- Ну конечно можно,- говорю я и подъезжаю к подъезду.

Мы выходим из машины.

Лену мне приходится взять на руки, у не„ подкашиваются ноги, и она не может идти.

Мы поднимаемся пешком на третий этаж, и, осторожно опустив Лену на пол, я звоню в дверь.

Ждать приходится долго.

Наконец, дверь открывается, и из темноты прихожей разда„тся недовольный, так хорошо знакомый мне голос:

- Кто это ещ„ с тобой?

- Минуту терпения,- говорю я, поднимая с пола Елену и входя в с ней в квартиру.- Эти люди - жертвы автомобильной аварии.

Происходит знакомство. Оказывается, моего спутника зовут Евгений.

Женщина, с которой я живу, встала из постели, мы разбудили е„, и она смотрит на нас заспанными глазами.

- Идите на кухню,- говорит она.- Поставьте чайник. Мне нужно одеться.

Мы проходим на кухню.

- Может быть, лучше кофе?- предлагаю я.

- Я бы выпила водки,- тихо просит Елена.

Я киваю и достаю из холодильника бутылку.

- А вы?- спрашиваю я Евгения.

- Я как все,- говорит он.- Только мне ещ„ ехать домой, поэтому лучше кофе.

- Да бросьте,- говорю я.- Никто не остановит.

- С помятым крылом могут и остановить,- возражает он.- А впрочем, если вы разрешите нам переночевать у вас, то я выпью со всеми.

- Значит, кофе,- заключаю я.

Мы смотрим на друга и начинаем смеяться.

Я обрываю смех, а он продолжает смеяться, и по его глазам я вижу, что он не может остановиться. У него истерика.

Я набираю в рот воды из-под крана и брызгаю ему в лицо. Получается плохо, но смеяться он переста„т.

- Спасибо,- говорит он.

И тут начинает смеяться Елена.

- Ничего,- говорит Евгений, заметив мо„ движение в сторону мойки.- Я сам.

Он бь„т е„ наотмашь по щеке ладонью.

Она переста„т смеяться и изумл„нно смотрит на него. Он на всякий случай бь„т е„ ещ„ раз. Потом ещ„. Кажется, он вош„л во вкус. Я бью его кулаком в поддых, и мы все успокаиваемся.

На кухню входит женщина, которую мы подняли из постели - е„ зовут Катя.

Она смотрит на бутылку водки на столе, потом на меня.

- Это для гостей,- объясняю я.- Можешь выпить и ты с нами.

- Спасибо,- саркастическим тоном говорит она.- Без твоего разрешения я бы не осмелилась.

Я приношу из комнаты рюмки и наливаю всем.

Мы выпиваем.

Потом выпиваем ещ„.

Потом мы с Евгением закуриваем и начинаем решать, кому идти за бутылкой. И тут я вспоминаю, что у меня есть ещ„ одна, спрятанная в фортепиано - мне очень не хочется снова выходить на улицу.

Я приношу бутылку, и мы снова пь„м.

Елена, сославшись на тяж„лый вечер, уходит в комнату, и мы оста„мся на кухне втро„м.

- Значит, так и жив„те?- говорит Евгений.

- Да,- говорю я.- Так и жив„м. Только это не моя квартира.

- Это моя квартира,- объясняет Катя.- А зачем я живу с этим алкоголиком, знает, наверное, только он один.

- Я тоже не знаю,- говорю я.

Евгений вежливо улыбается и наливает всем ещ„ по одной.

- Ой, нет, я не буду,- с нарочитой решимостью говорит Катя.- Хотя, раз уж вы уже налили...

- Вы хоть понимаете, что происходит сейчас в мире!- говорю я.

- Да,- говорит Евгений, поднимая свою рюмку и подавая мне мою.- Ночь.

Катя сме„тся.

- Вы такой остроумный,- говорит она.

- Да,- скромно говорит он.

- Вы что, и правда, ничего не понимаете, или только разыгрываете из себя идиотов?- возмущаюсь я.

Евгений кивает мне на мою рюмку.

Они с Катей выпивают.

- Ведь это конец мира, прежнего мира!- не сдаюсь я.- Отныне вс„ будет диктовать сила, закон растоптан, человеческая жизнь больше не стоит ничего!

- Да ладно,- отмахивается Евгений.- Так всегда и было. Кто сильный, тот всегда был и прав.

Катя сме„тся.

Я смотрю на не„. Потом на него.

- Значит, это конец только моего мира,- заключаю я, поднимаясь из-за стола.- И вообще, я вам не мешаю?

- Мешаешь,- говорит Катя, глядя на Евгения.

Они придвигаются ближе друг к другу.

6

"Смешно, что всегда есть мужчины, которые вожделеют женщину, которую ты уже не хочешь. И хорошо, что есть женщины, которых они уже не хотят",- думаю я, выходя с кухни и прикрывая за собой дверь.

Я иду в комнату, где на расстеленном диване лежит Елена и молча страдает в одиночестве.

Я опускаюсь на пол подле не„.

- Ты не спишь?- говорю я.

Она не отвечает, но я знаю, что она не спит.

- И ты тоже?- говорю я.- Ты тоже не видишь ничего страшного в том, что бомбы убивают детей?

- Это ужасно,- говорит он.- Мне очень жалко детей.

- А взрослых?- спрашиваю я.

Она некоторое время молчит. Потом говорит: "И взрослых тоже. Вс„ это ужасно".

- Почему люди не видят того, что очевидно?- сокрушаюсь я.- Вот это-то и позволяет всяким шарлатанам изображать из себя пророков, изрекая прописные истины и, даже не понимая их, поучать других.

- Истина не может быть прописной,- неожиданно серь„зно возражает она.

Я вздрагиваю. Неужели?..

- Что?- с замиранием спрашиваю я.

- Истина всегда одна,- говорит она и приподнимается с постели.

- Ты понимаешь это?- говорю я, чувствуя, что сейчас расплачусь.

- Да,- говорит она.

Я бросаюсь к ней, и мы начинаем целоваться.

- Я наш„л тебя, я наш„л тебя...- безумно шепчу я, покрывая е„ лицо поцелуями.

- Молчи, молчи,- шепчет она.

У не„ мягкие губы и большие глаза, которые кажутся огромными в полутьме.

За дверью кухни свет.

- Что они там делают?- спрашивает она.

- Твой спутник соблазняет мою женщину,- ш„потом отвечаю я.

- Ты любишь е„?- спрашивает она.

- Нет,- говорю я.- И никогда не любил.

- Не ври мне,- предостерегает она.

- Это правда.

- Тогда зачем ты с ней жив„шь?

- А зачем ты ехала в этой машине?- парирую я, и мы снова начинаем целоваться.

- Чтобы встретить тебя,- шепчет она.

- Чтобы встретить тебя,- шепчу я.

- Нет, нет, не здесь, не в этой постели,- шепчет она, сопротивляясь.

Я отступаю.

Она ложится головой на подушку, а я сижу на полу подле не„ и поглаживаю е„ руку.

- Я не думал, что останусь здесь так надолго,- говорю я.- А теперь уже поздно пытаться что-то изменить.

- Ты не можешь знать этого,- говорит она.- Ты можешь только пытаться или не пытаться.

- Пытаться?..

- Уехать. Или остаться.

- Выбор сделан давно и не мной,- возражаю я.

- Конечно,- говорит она.- Но мы встретились, а могли и не встретиться.

- Ты думаешь?- говорю я.

Мы целуемся.

- Да,- говорит она.- Если только что-то можно изменить.

- Что?- говорю я.

- Не знаю,- говорит она.- Не спрашивай меня ни о ч„м. Когда я ещ„ училась в школе, я слушала группу "Пинк Флойд", и мне казалось, что раз уже есть такая музыка, то значит, вот-вот наступит рай.

- То же самое было и со мной,- говорю я.- Только я слушал группу "Queen".

- А он не наступил.

- Не наступил. И теперь англичане бомбят мирных жителей Сербии, как когда-то Гитлер бомбил их самих. Спрашивается, за что же они воевали? И что же мне, объявить войну Англии?

- Помнишь, как мы любили Англию?- говорит она.

- Как мы в не„ верили!- подхватываю я.- Да и Америка, разве такой она представлялась нам?

- Но ведь мир не изменился. Просто мы стали видеть больше и узнали что-то ещ„. Что-то, чего мы раньше не знали.

- Дрянь,- говорю я, отпуская е„.- В мире есть много вещей, которые нам не следовало бы знать.

- А мы всего и не знаем,- говорит она, снова ложась на подушку.

Мы молчим.

- Ты не пустишь меня к себе?- говорю я.

- Нет,- отвечает она.

- Полежать рядышком.

- Нет,- снова говорит она.

- Почему?

- Потому что сюда могут войти.

- Они только и ждут, когда можно будет это сделать.

- Но ведь это невозможно, пока здесь мы.

- Вот и решение проблемы,- говорю я.- Нужно сделать так, чтобы нас тут не было.

- И ты уже придумал как?

- Ну конечно,- говорю я.

Она отрывает голову от подушки и вопросительно смотрит на меня.

- Мы просто должны уйти.

- Да,- соглашается она.- Но куда?

- У нас есть машина,- говорю я, поднимаясь с пола.- А кол„са лучше чем ножки кровати.

Она садится на диване.

- Ты это серь„зно?

- Как видишь,- говорю я и направляюсь в прихожую.

Я жду е„.

Она поднимается и ид„т за мной.

- Только тихо,- приложив палец к губам, говорит она.

- Да они и так уже вс„ поняли,- говорю я.- Тем более, что они только того и ждут.

Она пожимает плечами.

Мы одеваемся.

На кухне притихли. Я выключаю свет и открываю входную дверь.

Мы выходим, и я закрываю дверь.

Мы спускаемся вниз по лестнице подъезда.

7

Она садится на переднее сиденье рядом со мной.

- Заводи,- говорит она.- Чего ты жд„шь?

- Подожди,- говорю я.- Посмотри, горит ли ещ„ окно на кухне.

- Зачем?- непонимающе говорит она.

- Мы поедем только тогда, когда оно погаснет.

Она смотрит.

- Погасло.

- А ты уверена, что смотришь именно на то окно?

- Да,- говорит она.

- Поехали,- говорю я и поворачиваю ключ зажигания.

- Но включился свет в комнате.

Я выключаю двигатель.

- Тогда подожд„м,- говорю я.

- Понятно,- говорит она, откидываясь на сиденье.

- Что?

- Ты хочешь только реагировать на события, не принимая никаких решений.

- Моя судьба давно решена, и я могу лишь следовать ей,- говорю я.

- Ты говоришь так, как будто читаешь вслух книгу.

- Ты это заметила?

- Что, правда?- говорит она, повернувшись ко мне.- Ты пишешь книги?

- Да,- говорю я.- И по-моему, в словах есть смысл.

- В словах?- говорит она.- Но ведь ты даже не знаешь, кто их придумал такими.

- Ну и что. Это неважно. Шедевры всегда анонимны. Извини, что я произношу прописную истину, но...

- И много ты пишешь?

- Меньше, чем мне хотелось бы.

- Значит, ты жив„шь не в полную силу?

- Да, но лучше уж оставаться самим собой, не имея возможности жить в полную силу, чем работать в полную силу, изображая из себя кого-то другого...

Она выглядывает из машины.

- Свет в комнате погас,- сообщает она.

- А на кухне?

- А на кухне он уже давно не горит.

- Значит, мы можем ехать,- говорю я и завожу машину.

- Это так важно, соблюсти приличия?- говорит она.

- Но ведь ты не забыла пристегнуться, хотя вряд ли нас кто-нибудь остановит.

- Привычка,- говорит она и отст„гивает ремень.

Я нажимаю на педаль, и мы трогаемся.

- Вот и для меня тоже,- говорю я.- А иначе, почему я вс„ ещ„ здесь?

- Вот как,- говорит она.- Но мы только сегодня встретились, и я ещ„ не могла превратиться для тебя в привычку.

- Прости,- говорю я.- Я сказал глупость.

Она молча кивает.

Мы выезжаем на улицу. Я давлю на газ и переключаю скорость.

8

Я не рассчитал - до рассвета было ещ„ далеко, и ничего другого не оставалось, кроме как бессмысленно колесить по улицам города, знакомым до тошноты, чтобы как-то протянуть время. Наконец, я сдался и, остановив машину, сказал: "Подожд„м".

Мне не хотелось выезжать из города затемно.

Это должно произойти торжественно, и лучи восходящего солнца должны приветствовать нас, а вокруг нас будет звучать гимн пробуждающейся жизни... Вот как это должно быть, если я хочу заняться с ней любовью по-настоящему, как только я один и умею.

Может быть, так умеет и ещ„ кто-нибудь, но не придумано ещ„ такого клуба, где бы мы могли поспорить, кто из нас более прав.

А потому, жд„м.

Жд„м, когда кончится эта ночь. Жд„м, чтобы явиться миру, жд„м, чтобы мир явился нам, жд„м, дожидаемся, жд„м... А где-то бомбят города, и в зоопарке звери бьются в агонии в лужах крови, бессильные спасти своих детей, и их большие глаза истекают слезами... Те, кто столько лет били себя в грудь и клялись в верности принципам гуманизма, нагло глумятся над самой идеей человечности и мстят маленькой стране за убогость своего сознания и немощность мысли.

А мы сидим в машине и жд„м, когда наступит рассвет. Я курю, а женщине, что задремала рядом со мной, безразлично, что где-то падают бомбы. Она улыбается во сне, и не стоит е„ будить, а то она снова заплачет.

И так ли уж она отличается от других? Нет! Я не должен так думать, а то конец всем сюрпризам.

Мне давно уже некуда ехать, а я вс„ ещ„ собираю фантики и набиваю ими карманы, я вс„ ещ„ жду рассвета. Каждую новую ночь. Или это вс„ та же ночь?

И это вс„ та же женщина?

Пожалуй, стоит е„ разбудить, чтобы проверить.

Я бужу е„. Она недовольно бурчит что-то и тр„т глаза.

Смотрит на меня непонимающим взглядом.

- Сколько времени? - это е„ первые слова.

- Солнце ещ„ не взошло,- отвечаю я.

Она встряхивает головой и оглядывается по сторонам.

- Мы что, в машине?

- Вот именно,- говорю я.- Извини, что разбудил,- если, конечно, тебе снились приятные сны,- но мне нужно было убедиться в том, что ты не такая, как все остальные женщины.

- Да?- говорит она.- Убедился?

- В ч„м?

- Не знаю,- говорит она, пожав плечами и, положив голову мне на плечо, снова засыпает.

И я снова остаюсь один.

Нет, нужно ехать. Нельзя оставаться на одном месте, а то я тоже усну, и кончится тем, что мы просн„мся, проспав до обеда, в машине, стоящей на кирпичах, с которой сняли кол„са. Да ещ„ и сольют бензин из бака, и хорошо, если не придумают какую-нибудь пакость похуже.

Надо ехать. Я со вздохом убираю голову женщины, что спит рядом со мной, со своего плеча и завожу машину.

Мы едем дальше, и снова по тем же самым улицам. Я не хочу покидать этот город во тьме. В конце концов, пока она спит, время не имеет никакого значения. Я могу кружить так, сколько угодно, а на выезде из города обязательно будет бензозаправка, и у меня в карманах ещ„ остались какие-то фантики... тьфу-ты, деньги! Что-то должно было остаться.

Держа одну руку на руле, я проверяю другой карманы.

Денег нет.

Ну вот те здрасьте. Как это, нет денег?

Я останавливаю машину и обыскиваю карманы более тщательно. Так и есть - денег нет, одни только бесполезные фантики, которые я зачем-то продолжаю собирать каждую ночь, повинуясь однажды завед„нной привычке.

И тут мне приходит в голову неожиданная мысль. А что если поехать к девушке Тане и захватить е„ с собой?

Вот удивится эта женщина, что спит рядом со мной, когда, проснувшись, она обнаружит, что она уже не единственная женщина в этой части Вселенной. Это будет злая шутка, я понимаю, но ведь так интересней.

Или нет?

Я смотрю на Елену. Она кротко улыбается во сне кому-то. Может быть, мне.

И почему нас не может быть трое?

Женщины не очень-то любят друг дружку, но вс„ же предпочитают не оставаться наедине с малознакомым мужчиной.

Или эта женщина не похожа на других даже в этом?

Как бы то ни было, вряд ли стоит е„ будить ещ„ раз, чтобы это проверить.

Но возникла проблема - я забыл адрес девушки, которую зовут Таня, и которой 25 лет. А если даже я его и вспомню или просто увижу е„ дом, колеся по улицам этого мерзкого города с отвратительными дорогами и разбитыми как после бомб„жки тротуарами, я вс„ равно не запомнил номер кода подъезда, да и вряд ли она откроет вот так запросто дверь мужчине, с которым только вчера познакомилась. Когда человека внезапно поднимают из постели, вспоминает ли он предыдущий вечер как вчера или как сегодня? Неважно. Я думаю не о том. Значит, я тоже хочу спать. Нужно взбодриться. Если бы у меня были деньги, я бы заехал куда-нибудь выпить кофе, если только в этом вражеском городе работает в столь ранний,- или столь поздний?- час хоть какая-нибудь кофейня, и если здесь умеют варить кофе так, чтобы меня не вырвало с первой же чашки. Этот город тоже бомбили, правда, полвека назад, но последствия до сих пор заметны.

Например, эти кошмарные тротуары.

Или эти ужасные дома, построенные на месте тех, что были уничтожены доблестными английскими л„тчиками. Женщинам и городам перемены не всегда идут на пользу.

Зато я помню е„ телефон. Он начинается на цифру три, а заканчивается цифрой два. Между этими цифрами чередуются пять и один. Значит, так: три-пять-один-пять-один-два. Иными словами, тридцать пять - пятнадцать- двенадцать. Или так: триста пятьдесят один - пятьсот двенадцать.

Я завожу машину, но тут же снова останавливаю е„ - вот и телефон-автомат. И даже не оторвана трубка.

Я шарю по карманам в поисках монетки, забыв о том, что совсем недавно шарил по ним в поисках денег. Конечно, никакой монетки у меня нет, и мне приходится будить Елену.

Она просыпается, недовольно бормочет что-то и вопросительно смотрит на меня заспанными глазами.

- У тебя нет монетки?- спрашиваю я.

- Зачем?- с неожиданным испугом говорит она и, стряхнув сон, озирается по сторонам.

- Не бойся,- успокаиваю е„ я.- Я всего лишь хочу позвонить.

- А,- говорит она.- Понятно.

- Есть?

- Что?

- Монетка.

- А,- говорит она и задумывается.

Я жду.

- Где моя сумочка?- говорит она.

Я пожимаю плечами. Потом оглядываюсь на заднее сиденье.

- Здесь е„ нет,- говорю я.

- А где она?

- Не знаю.

- Она была со мной вечером.

- Весь вечер?- уточняю я.

- Да,- уверенно говорит она.

- Значит, ты е„ где-нибудь оставила.

- Где?- спрашивает она.

- Не знаю,- говорю я.- А где ты была сегодня вечером?

- А откуда мы едем?- спрашивает в ответ она.

- Просыпайся скорее,- нетерпеливо говорю я.- Наш разговор становится вс„ более бессмысленным.

- Я поняла,- кивает она.- Я оставила е„ в гостях.

- У меня?

- Нет. В другом месте. Поехали.

- У нас осталось мало бензина. Ты знаешь дорогу?

- Да,- говорит она.

9

Мы останавливаемся у подъезда, в котором она узнала нужный.

- Иди,- говорит она, выталкивая меня из машины.- Я туда больше не пойду. Только недолго!

- Ладно,- говорю я, захлопывая дверцу.

Я вхожу в подъезд и поднимаюсь по лестнице.

На полпути я вспоминаю, что забыл спросить номер квартиры, и возвращаюсь.

Елена уже спит. Я стучу в стекло. Она, проснувшись, открывает мне дверцу.

- Ну что ещ„?- недовольно говорит она.

- Ты так любишь спать?

- Нет. Просто у меня был тяж„лый вечер, а завтра мне вставать на работу.

- Забудь об этом,- говорю я.- Завтра уже наступило.

- Да?- говорит она.- А сколько сейчас времени?

- Не знаю. Но завтра уже наступило, хотя пока это ещ„ незаметно. Между прочим, у тебя есть зеркальце?

- Есть, - говорит она.- В сумочке. Ты прин„с е„?

- Нет. Я забыл узнать у тебя номер квартиры.

- Восемнадцать,- говорит она и захлопывает дверцу машины.

Я возвращаюсь в подъезд.

Поднимаюсь по лестнице и, найдя нужную дверь, нажимаю звонок.

Дверь открывает женщина.

- Доброе утро,- говорю я.- Извините, если разбудил вас. А если вы ещ„ не ложились, то добрый вечер. Можно сказать и так.

- Вы кто?- спрашивает она, внимательным взглядом изучая мо„ лицо.

- Мы с вами незнакомы... Дело в том, что... Одна женщина забыла у вас сумочку. Е„ зовут Елена...

- Какой ужас,- тихо говорит она.- У вас щека кровоточит.

- Ужас не в этом,- отвечаю я.- Ужас в том, что кровоточит Европа.

- Может быть,- соглашается она.- Но это тоже не дело. Может быть, вы пройд„те?

- Спасибо,- говорю я и вхожу в прихожую.

Она закрывает дверь.

- Кто там?- спрашивает мужской голос откуда-то из недр квартиры.

- За сумочкой, которую Лена оставила!- отвечает женщина и, повернувшись ко мне, говорит: "Можете не разуваться. Только вытрите, пожалуйста, обувь тряпкой".

Она да„т мне тряпку, и я вытираю подошвы своих ботинок.

- Пойд„мте.

Она вед„т меня в ванную.

- Нужно обработать вашу рану.

Я присаживаюсь на край ванны. Она выходит, но тут же возвращается, неся вату и початую бутылку водки.

- Очень кстати,- говорю я, кивнув на бутылку.- У меня сегодня бессонная ночь, а если меня остановят, то мне вс„ равно не избежать неприятностей, потому что прав у меня нет.

Она строго смотрит на меня.

- Это для дезинфекции.

- Ну да,- соглашаюсь я.

Она смягчается.

- Ну разве что по одной... Но не больше. Договорились?

Я киваю.

Она уходит.

Возвращается, неся две рюмки.

- Ну, давайте,- говорит она, протягивая их мне.- За знакомство.

Я отвинчиваю крышку и наливаю.

Мы выпиваем.

- Хорошо,- говорю я. Она кивает.

Я наливаю ещ„ по одной.

- А как же уговор,- с укоризной напоминает она.

- Так ведь всегда так,- пожав плечами, говорю я.

Она, махнув рукой, выпивает. Я выпиваю и наливаю снова.

- Не слишком ли в быстром темпе мы продвигаемся?- с опаской говорит она.

- Ничего,- беспечно говорю я.- Будем отпивать маленькими глотками.

- Ладно,- соглашается она.- Но вс„ остальное - для дезинфекции.

- За дезинфекцию,- я поднимаю рюмку. Она кивает, и мы отпиваем по маленькому глоточку.

- А теперь давайте знакомиться,- говорю я.- Как вас зовут?

- Оля,- говорит она.- Но только это не настоящее мо„ имя.

- Хорошо,- киваю я.- Можно я буду называть вас Олей?

- Можно,- разрешает она.- А как вас зовут?

- Меня зовут Шурик,- отвечаю я.- А теперь давайте перейд„м на ты.

- Давайте. Только за это принято пить на брудершафт.

Мы пь„м на брудершафт.

- Это тво„ настоящее имя?

- На дезинфекцию уже не осталось,- говорю я, разливая остатки.

- Ты не ответил.

- Нет. А теперь откровенность за откровенность - у тебя есть ещ„ водка?

- Есть,- говорит она и, поставив свою рюмку на кафельный пол, уходит.

Возвращается она с бутылкой.

- Мой муж уснул,- ш„потом сообщает она.- Сегодня был такой вечер, столько гостей...

- Я догадываюсь,- говорю я, закрывая дверь на шпингалет.- Елена тоже вс„ время засыпает.

- Ленка? Да она, вообще, соня. А где Евгений?

- Он соблазняет сейчас мою жену, - говорю я, поднимая е„ рюмку с пола и подавая ей.- Или уже соблазнил, что скорее всего.

- Твою жену?- удивл„нно говорит она.

- Тебя удивляет, что я женат?

- Да нет,- говорит она.- Скорее, то, что ты говоришь об этом так спокойно.

- Ну конечно,- говорю я.- То, что где-то под бомбами гибнут люди, нас, в общем-то, нисколько не волнует, это нормально, а вот то, что кто-то может соблазнить чью-то жену... Да она, по существу, и не жена мне.

- А кто?

- Не знаю... просто женщина. Почти такая же, как ты. Но в ч„м-то вы, конечно, не схожи. У тебя рыжие волосы, а у не„ - ч„рные. У тебя красивые губы, а у не„ - обычные. Ты миниатюрнее е„, а она почти такого же роста, как я. И глаза у вас разные - у не„ не такие густые ресницы, но зато гуще брови.

- Я их прореживаю.

- Ну да. Но вс„ равно.

- Понятно, - говорит она.

- А тебя, правда, зовут Оля?

Она сме„тся.

- Думай, как хочешь. Давай лучше выпьем?

Я киваю, и мы выпиваем.

Я открываю новую бутылку и наливаю снова.

- Нужно произнести тост,- требует она.

Я оглядываюсь по сторонам.

- Что ты смотришь?- говорит она.- Ищешь тему?

- Да нет, просто смотрю, как у вас тут уютно.

- Это потому что ты выпил.

- Нет, это потому что я с тобой.

- Это признание?- говорит она, помолчав.

- Да,- говорю я и притягиваю е„ к себе.

Она отвечает моим губам.

- У тебя мягкие губы,- говорит она.

- У тебя тоже,- говорю я, и мы снова целуемся.

Она ставит свою рюмку на пол, и я ставлю свою, и мы целуемся.

Я обнимаю е„ и ласкаю е„ грудь. Она вздыхает. Я покусываю е„ ушко, ласкаю губами шею, поглаживаю е„ ноги, забираясь вс„ дальше под юбку.

Она учащ„нно дышит.

- Вс„. Не надо,- шепчет она.- Не надо...

Я расст„гиваю на ней платье...

10

Она вста„т первой и, подняв с пола рюмку, протягивает е„.

- Наливай.

Я не двигаюсь. Она тихонько пихает меня ногой.

- Это было что-то,- тяжело поднимаясь с пола, говорю я.- Жаль, что я не умею писать порнуху. Получилась бы потрясающая сцена.

Я наливаю ей, пролив немного - руки почти не слушаются.

- А ты попробуй,- советует она, отпивая.- Может быть, ты умеешь, просто не знаешь об этом?

- Я уже пробовал,- говорю я.- Ничего не получилось.

- Может быть, ты просто не знал, что такое настоящий секс?

- Да нет, почему же,- говорю я,- знал. Но только понаслышке.

- Давай выпьем, - предлагает она.- А потом пойд„м покурим. Так ты пишешь книги?

Мы выпиваем.

- Удивительно, как быстро ты соображаешь,- говорю я.- Слушай, я снова тебя хочу. Это безумие какое-то.

- Давай сделаем паузу,- шепчет она, приблизив сво„ лицо к моему лицу.- Я хочу курить.

Мы выходим из ванной. В квартире темно.

- Иди за мной,- тихо говорит она, взяв меня за руку.

Я иду за ней.

Мы входим на кухню, и она включает свет.

- Ну конечно,- говорит она, увидев в моей руке бутылку и рюмки.- Это ты не забыл. А зачем нужна водка, ты помнишь?

Я молчу, задумавшись. Потом говорю:

- Для того чтобы е„ пить.

- Неправильный ответ, - говорит она и хлопает меня ладонью по лбу.- Для того чтобы продезинфицировать твою рану! Марш за ватой!

Я иду в ванную и возвращаюсь.

Она сидит на табуретке, прислонившись спиной к стене, и курит.

- Вот,- я протягиваю ей вату.

Она кивает.

-Положи пока.

Я сажусь на табуретку и беру сигарету.

Мы молча курим.

Потом она гасит окурок и, оторвав кусок ваты, пропитывает его водкой и прикладывает к моей щеке.

Я наполняю рюмки.

- Пьянствовать, так пьянствовать,- говорю я, завинчивая крышку.

- Сиди спокойно, не д„ргайся!- говорит она.

- Ну вс„, хватит!

- Нет ещ„. Сиди спокойно!

Я терплю ещ„ несколько секунд.

- Ну вс„!- отняв у не„ вату, я выбрасываю е„ в раковину.

- Ну что это за лечение!- сердится она.

- Пей лучше,- говорю я, кивнув на е„ рюмку.

- Может быть, ты хочешь поесть?

И, не дождавшись ответа, она доста„т из холодильника салатницу.

- Сел„дка "под шубой". Остальное в комнате.

- У нас что, Новый Год?

- Нет, всего лишь новоселье.

- Да? Но вы уже неплохо обжились,- замечаю я.

- Ты же ещ„ не видел квартиры,- говорит она.- Ты видел только ванную.

- Ещ„ прихожую,- напоминаю я.- А теперь и кухню.

- Ну и как тебе?

- Выглядит аппетитно,- говорю я, с удовлетворением глядя на стоящую передо мной салатницу.

- Ну так чего ты жд„шь?

Я приступаю к еде.

Она наблюдает за мной.

- А ты?- говорю я.

Она отрицательно качает головой.

- Нравится?

- Потрясающе,- говорю я.- Надо же, майонез настоящий, а не какая-нибудь обезжиренная дрянь.

- Ну конечно,- говорит она.

- Значит, в этом мире осталось хоть что-то настоящее. Это обнад„живает.

Она сме„тся.

Я наливаю ещ„ водки.

- А ты знаешь, - задумчиво говорит она, наблюдая за тем, как я это делаю.- Я ведь уже выпила сегодня с гостями.

- Ну и что,- говорю я.- А мне ещ„ ехать на машине. Но я же не комплексую.

- А кто тебе сказал, что я комплексую?

- Ты сама.

- Вовсе нет.

- Нет?

- Нет.

- Тогда давай выпьем,- я поднимаю рюмку.

Мы выпиваем.

- Сел„дка превосходная,- говорю я, отодвигая салатницу.- Но если я съем ещ„ хоть немного, мне будет плохо, потому что я не успокоюсь, пока не доем вс„ без остатка.

Она вопросительно смотрит на меня.

- И что?

- Убери, пожалуйста.

Она задумывается на секунду-другую, потом кивает и убирает салатницу в холодильник.

- Хорошо бы попить кофе,- говорю я.

- Хорошо бы,- соглашается она.

- А у тебя есть кофе?

- Есть,- говорит она.- Ты даже можешь его сварить.

- Нет. Не могу. Если я встану, то немедленно упаду.

- Я тоже,- говорит она.

- А кто же из нас сделает вылазку в комнату?

- Зачем?- не понимает она.

- За салатами,- говорю я.- Там ведь ещ„ есть салаты?

- А,- говорит она.- Ну да. Наверное, есть. Если только мой муж не съел их во сне. Но раньше я за ним этого не замечала.

- А может быть, он и не спит вовсе?- осторожно предполагаю я.

- Может быть,- равнодушно отвечает она.- Но он так напился, что это уже вс„ равно.

- Ну и ладно,- говорю я.- А водка у тебя ещ„ есть?

- Есть,- говорит она.- Но по-моему, ты уже пьяный.

- С тобой мне это не грозит,- возражаю я.

- Да?- говорит она.- Ты так меня хочешь?

- Спрашиваешь.

Она отставляет свою рюмку.

- Ну так чего же мы жд„м?

Она вста„т и садится мне на колени.

11

Я открываю глаза.

За окном светает.

Я лежу на полу кухни. Один.

Мне холодно, потому что открыта форточка.

Я закрываю глаза.

Я снова открываю глаза. Открытая форточка. Я лежу на полу.

Я пытаюсь пошевелиться.

Мне холодно.

Что со мной было?

Я вспоминаю.

Постепенно к моему телу возвращается способность двигаться, и вот, я уже могу подняться с пола.

Я добираюсь до окна и закрываю форточку.

Потом беру табуретку и, поставив е„ возле газовой плиты, включаю все четыре камфорки.

Мне нужно согреться.

И ещ„ выпить. На столе стоит почти допитая бутылка.

Я беру е„ и, сев на табуретку у огня, пью из горлышка.

Сейчас, сейчас я согреюсь.

В квартире тихо.

Я один. Уже почти рассвело, и мне холодно, но сейчас я согреюсь.

Я допиваю бутылку и ставлю е„ на пол. Я почти согрелся. Оста„тся вопрос: что она со мной сделала?

Нужно ещ„ выпить.

Мне нужно ещ„ выпить. В комнате. Там что-то должно быть.

Я медленно поднимаюсь с табуретки и иду в комнату.

Здесь темнее, потому что зад„рнуты шторы, но в расщелину штор пробивается жиденький серый свет.

На столе, заставленном грязной посудой, стоят какие-то бутылки, и кажется, там есть что-то. И еда.

Я ищу вилку.

Вилок много, но все грязные.

Я беру блюдечко из-под кофейной чашки и, зачерпнув ей салат, ем.

Боже, что я делаю?

Я опускаю блюдце на стол. Так нельзя.

Либо я сош„л с ума, либо я умер. Либо она так меня вымотала, что я уже не соображаю, что делаю.

Я беру бутылку и пью водку из горлышка.

Тепло медленно разливается по телу, и способность мыслить постепенно возвращается ко мне - я чувствую это, но связно думать ещ„ не могу.

На диване спит мужчина и рядом с ним лежит женщина, которая запросто могла меня прикончить.

Спасибо, что не прикончила. А может быть, наоборот. Я пью ещ„.

Потом ухожу на кухню и, вернувшись с вилкой, набрасываюсь на салаты и закуски.

Я ем, стараясь жевать тише.

Потом пью водку. Главное, влить в себя первые двести грамм, а там пойд„т легче.

Допив бутылку, я опускаюсь на пол и, обхватив голову руками и тихо покачиваясь, пытаюсь вспомнить, как я здесь оказался.

Я приш„л сюда за какой-то сумочкой, но что это была за сумочка... Вспомнил!

Я поднимаюсь, иду в прихожую и, взяв сумочку и обувшись, выхожу из квартиры.

Е„ зовут Оля.

А как зовут женщину, которая спит сейчас в машине? И где я оставил машину?

Я выхожу из подъезда и вижу, что оставил машину у подъезда.

Елена спит.

Я закуриваю и, сев на мокрый от росы капот, но ещ„ не чувствуя сквозь плотные джинсы сырости, сижу и курю, бессмысленно глядя перед собой.

Со мной ещ„ никогда такого не было. Теперь я минимум на месяц свободен от каких-либо женщин, и в первую очередь, от этой, что спит за моей спиной в машине.

Я докуриваю, но вставать лень.

Оживл„нно галдят проснувшиеся птицы. День, кажется, будет ясным.

Мне зябко несмотря на алкоголь, или я уже не пьянею?

Кажется, я абсолютно трезв.

Надо идти в машину. Рядом со мной на белом капоте лежит сумочка - я ходил за ней, хотя, может быть, это и не та сумочка, а какая-нибудь другая, но не вс„ ли теперь равно.

Мне становится смешно, и я смеюсь, потом достаю ещ„ сигарету, но едва закурив, выбрасываю е„ и иду в машину.

Женщина на сиденье рядом со мной спит.

Я раздумываю, стоит ли е„ будить.

Наконец, решаю, что не стоит и, бросив сумочку на заднее сиденье, включаю зажигание.

Зачем я ходил за этой сумочкой?

Я отпускаю сцепление и давлю на газ. Машина рывком трогается с места.

Так не годится. Нужно пристегнуться и не д„ргать машину. Если меня остановят, то окажется, что я пьян, да к тому же не могу предъявить права. Только эту женщину, но она-то уж точно мне не поможет.

Но зачем же я вс„-таки ходил за этой сумочкой?

Е„ зовут Оля.

Теперь я знаю, что она есть.

12

Мы выезжаем из города. Над полями туман. Солнце ещ„ не взошло, но светло, и во вс„м мире вокруг зябко и сыро.

Меня ни разу не остановили, значит, я веду машину хорошо, только не могу понять, с какой скоростью я еду.

Форточка открыта, и я почти непрерывно курю.

Женщина рядом со мной спит.

Я останавливаю машину у обочины. Мне нужно выйти отлить - кажется, я вс„-таки много выпил.

Не могу понять, в ч„м дело - я остановил машину, а она продолжает ехать. Наконец, до меня доходит, что дорога ид„т под уклон, и мы медленно съезжаем по склону. Меня охватывает л„гкая паника - я забыл, что нужно в этом случае делать.

Поставить машину на ручной тормоз. Машина останавливается, я выхожу и отбегаю в кусты.

Облегчившись, я возвращаюсь.

Елена спит.

Вокруг щебечущий птичьими голосами мир встречает утро, и, зачарованный его красотой, я медлю вернуться в машину.

Но нужно ехать.

Я сажусь за руль. Елена что-то невнятно бормочет во сне и клад„т голову мне на плечо.

Я отстраняю е„.

Мы сидим в неподвижной машине на склоне. Мир залит лучами восходящего солнца, и туман над зел„ной травой стал прозрачен.

Я совсем не хочу спать.

Но нужно было захватить с собой выпивку, потому что когда утро кончится, и настанет день, мне будет не так хорошо как сейчас, и эта женщина рядом со мной просн„тся.

Может быть, разбудить е„?

Я колеблюсь.

"Пусть лучше спит",- думаю я, и тут она открывает глаза.

- Привет,- говорю я.- С добрым утром. Посмотри, как вокруг красиво!

Она смотрит на меня ничего не понимающим взглядом.

- Ты кто?- хрипловато говорит она.- А. Понятно.

Она тр„т лицо ладонями.

- Хорошо выспалась?

- Что?- говорит она.- Где мы?

- Вс„ ещ„ в этом мире. Но день, кажется, уже новый. Если только это не вчерашний день.

- Бензина мало,- неожиданно говорит она.

- Да,- говорю я.- Я прин„с твою сумочку.

- Где мы?

- Мы выехали из города, и ворвавшись из ночи в день, из плена цепей в мир совершенной свободы на златой колеснице счастья, решаем, куда ехать дальше.

- Ты что, выпил?

- Ну вот,- обиженно говорю я.- Как просто оказывается разрушить идиллию!

- Ладно,- говорит она, окончательно проснувшись.- Поехали.

- А почему ты не спрашиваешь меня, почему разбита машина?

- Я помню, - говорит она.- Мы врезались в столб. Я хочу кофе и что-нибудь съесть.

Я киваю.

- Будет исполнено.

- Чего ты жд„шь?- говорит она, видя, что я остаюсь сидеть неподвижно.

- Сейчас,- говорю я.- Кажется я какое что понял.

- Что ты понял?

- У меня была странная встреча сегодня. Или уже вчера? Как быстро вс„ становится прошлым...

- С кем?- говорит она.- С моей подругой?

- Нет. С е„ мужем.

- Да? И что он сделал странного?

- Да ничего. Он, вообще, спал.

- Не понимаю,- говорит она.

- Тут нечего понимать. Я хотел пошутить, но неудачно.

- А,- говорит она.- И что же ты там делал?

- А я долго отсутствовал?

- Этого я не знаю,- говорит она.- Я спала.

- Да ничего особенного. Ел салат, то есть, сначала сел„дку "под шубой", а потом салат. Представляешь, я был в комнате, ел и пил, а он даже не проснулся.

- Кто, Олег?

- Так его зовут Олег? Что за идиотское сочетание - Олег и Оля!

- А кто это, Оля?- спрашивает она.

- Его жена.

- Е„ зовут вовсе не Оля - с чего ты это взял? Е„ зовут Нина.

- Ну конечно!- говорю я.- Она же сказала, что это не настоящее имя. И именно так е„ и должны звать, именно так - Нина...

- Так что ты там делал?

- Я же сказал, ел салаты, пил водку. А до этого трахался с Ниной.

- И ты так спокойно об этом говоришь?

- Я сейчас в таком состоянии, когда можно говорить спокойно о ч„м угодно. Но это не значит, что я так же спокойно отношусь ко всему тому, о ч„м говорю, и вообще, почему это тебя так радует?

- А разве я сказала, что меня это радует?

- Нет, но ты как-то странно усмехнулась...

- Тебе вс„ кажется странным,- резко говорит она, показывая своим видом, что не намерена продолжать эту тему.

Я завожу машину.

- Может быть,- не спорю я.- Но некоторые странности разрешаются. Я ведь о ч„м подумал...

- Ну и как?

- Что?- вздрогнув, говорю я.- Что "ну и как"?

- С Ниной.

- Не знаю. Мне не с чем сравнивать.

- У тебя что, это в первый раз?

- Вс„, что было раньше, не в сч„т. Это несравнимо. Но я-то подумал не об этом, а вот о ч„м. Перед тем как вы с твоим спутником,- не знаю, муж он тебе, или нет, да меня это и не касается,- врезались в столб, я разговаривал с одним человеком. И вот теперь я подумал, а не нарочно ли он меня дожидался там, на скамейке. Что-то показалось мне странным тогда, и я не мог понять, что же именно, а теперь понял - он сидел так, как будто нарочно дожидался меня...

- Ну хватит. У меня уже голова заболела от твоей болтовни,- обрывает она.- Вон, впереди, заправка. Там можно будет и поесть.

Я удивл„нно смотрю на не„ - она явно раздражена.

Наверное, я сказал что-то не то. Но мне это уже неважно - я перестал видеть в ней сексуальный объект, и теперь мне вс„ равно, что она обо мне думает.

- А если я вс„ расскажу е„ мужу?

- Об этом я не подумал,- говорю я.

13

Уже совсем рассвело, но воздух ещ„ не прогрелся, и прохладно.

Мы залили бензин и теперь перекусываем, сидя под навесом заправочной станции.

Я не мог расплатиться, потому что денег у меня не оказалось. Я перерыл все карманы и, в очередной раз не обнаружив в них ничего кроме мусора, вернулся к машине и сообщил, что у нас проблема. Елена поджала губы и, захватив сумочку, вышла из машины и направилась к кассе.

Теперь она со мной не разговаривает.

Ну и пусть. Я не просил е„ покупать эти бутерброды. К тому же, они подозрительно смахивают на гамбургеры, а я ненавижу "Макдональдс", потому что эти новые неандертальцы, которые их понастроили, присваивают себе теперь право решать, кому жить, а кому умереть, не научившись даже толком читать. Они складывают два и два, и результат у них каждый раз получается разный - так они разнообразят свою убогую жизнь. А впрочем, ведь они же как дети... Дети, вооруж„нные ракетами, самол„тами и ядерными бомбами, которые они уже успели применить.

А вс„ потому что моя нация истекла кровью, и мир превратился в дерьмо ещ„ прежде, чем я успел родиться. Так была проиграна война в Боснии, а я даже не успел записаться добровольцем.

Но теперь проще - можно просто сидеть на скамейке и наслаждаться свежестью этого летнего утра,- и я жую бутерброды, подозрительно смахивающие на гамбургеры, запивая их пивом. А то, что женщина, жующая рядом со мной, не желает со мной разговаривать, так что ж...

Пусть сердится. Сначала я был виноват в том, что у меня не оказалось денег, потом - в том, что ей захотелось в туалет, а он оказался неисправен, потом ещ„ в ч„м-то... ах, да. В том, что захотел пива.

На самом деле она злится на меня совсем не за это, а почему ей не безразлично, с кем я пров„л эту ночь, пусть это решает история.

- Сейчас мы поедем в город,- заявляет она, не поворачиваясь ко мне.

Я не отвечаю.

- Ты меня понял?

- Да,- говорю я.- Извини, что не взял с собой деньги.

- Можно подумать, они у тебя были.

- Это самый главный вопрос, да?

- А разве нет?- говорит она и в первый раз за последние полчаса удостаивает меня взгляда, впрочем, полного презрения.

- Нет,- говорю я.- Есть то, что не купишь за деньги. Случайное знакомство, роковое стечение обстоятельств, судьбу, талант, наконец...

- Хватит,- с неприязнью говорит она.- Надоело.

- Мы ещ„ и не говорили с тобой об этом, а тебе уже надоело.

- Наверное, я слышала это от других.

- Нет,- говорю я.- В этом-то вс„ и дело. Ты просто раздражена.

- Ты мне надоел, понятно? Так что пей сво„ пиво и молчи.

- Я уже выпил,- говорю я.

- Что, купить тебе ещ„, чтобы ты заткнулся?

- Это вовсе необязательно. Желание красивой женщины для меня - приказ.

- У меня большое желание оставить тебя здесь и уехать одной,- говорит она.

- Что же тебе мешает?

- Если бы у меня были права, или если бы я, хотя бы, умела водить машину, я бы так и сделала.

- А,- кивнув, говорю я.- Понятно.

- Что тебе понятно?

Я пожимаю плечами.

К нам подходит служащий заправки - молодой, коротко остриженный парень в оранжевом комбинезоне.

- Вы напрасно закурили,- говорит он, кивнув на мою сигарету.- Теперь я вынужден оштрафовать вас.

- Я не буду за него платить,- заявляет Елена.

- А вам недостаточно будет, если я просто затушу е„?- говорю я.

- Нет,- говорит он.- Платите штраф.

- Ну что ж,- говорю я, вставая.- Тогда вам прид„тся со мной драться. Хотя и это ничего вам не даст, потому что денег у меня вс„ равно нет.

- Правильно,- говорит Елена.- Это вс„, что ты можешь придумать.

Я оборачиваюсь к ней и тут же пропускаю удар в голову.

Я падаю на асфальт и получаю ещ„ удар - ногой в живот, и ещ„. Я закрываю руками голову и пытаюсь подняться. Но удары сбивают меня с ног прежде, чем я успеваю это сделать. Я чувствую приступ тошноты. Сейчас меня вырвет.

Меня рв„т.

Удары прекращаются. Я поднимаю голову.

Вокруг меня пусто. Поодаль на скамейке сидит женщина, критически наблюдая за мной.

- Ты дрался как лев,- с сарказмом говорит она.

Я с трудом поднимаюсь и иду к ней.

- У тебя нет платка?

- Нет,- говорит она.- Он у меня единственный.

- Ну хватит уже!- умоляюще говорю я.- Пойд„м в машину и поедем отсюда.

Я иду к машине и сажусь за руль.

Она садится на сво„ сиденье. Изучающе смотрит на мо„ лицо.

- Ты сможешь вести машину?

- Да,- говорю я.

Мы выезжаем на шоссе.

- Ты не туда повернул!- говорит она.

Я молчу.

Потом говорю:

- Я хотел показать тебе рассвет. Я хотел совсем не того, что получилось.

Она молчит.

- Но, во всяком случае, ты отомщена, и у тебя нет больше никаких причин на меня дуться.

Я смотрю на не„.

- Смотри на дорогу,- говорит она.- А то опять врежемся.

- А ты красивая. Странно, что я не заметил этого сразу.

- Да,- говорит она.- Я знаю.

14

Я выхожу из машины и иду по траве к горизонту, над которым пустое и ясное небо.

В голове звенит. Один глаз заплыл и почти не видит. Я иду, не глядя под ноги, удаляясь от дороги, где стоит машина, в которой осталась женщина, которую я не хочу.

Потому что я встретил другую, потому что устал, потому что люди придумывают чудовищ, не задумываясь о том, что самые страшные чудовища - это они сами.

Я люблю всех людей, но почему-то одни из них становятся моими врагами, и я должен их ненавидеть, чтобы самому остаться человеком. Чтобы что?

Меня слишком сильно и слишком долго били по голове. Хочется перелистнуть этот век как страницу, закончить его наконец. Осталось совсем немного.

Жестокость - признак слабоумия. А неразборчивость? Упрямство? Как много признаков у слабоумия! Ум куда менее заметен в проявлениях.

Солнце слепит глаза, ноги ступают по неровной земле, покрытой травой. И приходят стада и поедают е„, и она вырастает снова.

И я иду, не зная, зачем и куда, но иду, потому что есть земля, и есть горизонт. И у меня есть ноги.

Я устал от человеческой глупости, а янки только подливают масла в огонь. Если бы не они, маразм моей возлюбленной был бы не так заметен, а теперь и ежу понятно, что она слабоумна. Но я не хочу об этом думать. Я не знаю, какой будет земная раса через сто лет.

Им будет наплевать. Как мне наплевать на ту женщину, что осталась в машине.

Я иду к горизонту, до которого никогда не дойду, и солнце слепит глаза.

Этот век умер, когда не стало Феллини, и мы лишь доживаем положенный срок.

И нужно просто идти и ни о ч„м не думать, но я научился думать прежде чем научился ходить.

Иначе я не могу объяснить того, что со мной происходит.

Что происходит со всеми нами.

Ведь у того парня, что бил меня на заправке, тоже есть девушка, и, наверное, тоже была мать. И наверное, будут дети, или уже есть.

Мы рожаем вс„ меньше и меньше детей.

Мы вымираем.

И, может быть, я последний.

Зачем я собираю эти фантики и пытаюсь обмануть себя? Или я надеюсь выйти к реке?

Ну конечно, ведь это река впереди!

Я не знал, что там будет река. Я прожил столько лет в этой стране, а так и не изучил е„ географию...

Мне зябко, и ноги заплетаются.

Надо остановиться, лечь на спину и, глядя в пустое небо, покурить.

Сигареты остались в машине.

А значит, нужно идти дальше. Незачем останавливаться и ложиться на землю.

Трава уже просохла от росы.

Я иду к горизонту.

Европа не может просто так умереть. Человечество вступает в переходный возраст развития. Мы ещ„ дети. И спорим, кто из нас большие дети, американцы или чукчи, или, может быть, негры Судана.

Я больше не хочу спорить. Странно, что я, вообще, ещ„ в состоянии идти, после того что было этой ночью.

Алкоголь действует на одних усыпляюще, а на других - как допинг. Для меня алкоголь - допинг, а значит, неизбежен упадок сил, когда его действие кончится, и я должен ценить эти часы и минуты, я должен идти, пока, обессилев, не упаду.

И с того места, где я упал, начн„тся новый отсч„т.

Я должен пройти как можно больше. Пусть даже я иду в никуда.

Но это самообман - я уже вижу это. Впереди берег реки. Я не смогу пройти дальше, чем этот берег реки. И вс„ заранее и с самого начала определено и неизбежно.

Но теперь я знаю, куда я иду - я иду к реке.

Река, которая теч„т в городе, и эта река - это одна и та же река? Или это другая?

А впрочем, какая разница, если одни реки впадают в другие, и все они впадают в одни моря и одни океаны.

Столько лет женщины учили меня не мыслить глобально - и безрезультатно.

Навстречу мне ид„т человек, у него в руках удочка. За ним следом, высунув язык, плет„тся собака.

- Здравствуйте,- говорю я.

Он кивает мне в ответ и останавливается.

- Жарко будет сегодня,- говорю я.

- Что?- говорит он.

- Много наловили?

- Да, - равнодушно говорит он.- Жарко.

- Скажите,- говорю я.- Почему вс„ так глупо?

- Что?

- Хороший был кл„в?

- Не очень, - говорит он.

И ид„т дальше.

А я выхожу к реке, сажусь на траву и смотрю вдаль, на тот берег, покрытый лесом.

Рядом со мной садится женщина.

Я смотрю на не„.

- А. Это ты.

- Я шла за тобой,- говорит она.- Сначала я подумала, что ты просто хочешь меня припугнуть, а потом мне и впрямь стало страшно.

- Я не хотел пугать тебя,- говорю я.- Но я не должен перед тобой оправдываться.

- Я и не прошу,- говорит она, глядя на воду.- Я должна попросить у тебя прощения. Я глупо вела себя и, наверное, тебя обидела.

- Нет,- говорю я.- Навстречу мне ш„л человек... Ты видела его - он н„с рыбу.

- Я не имела никакого права обвинять тебя. Ведь ты мужчина, а она привлекательная женщина.

- Да,- говорю я.

- Я любила его. Наверное, и теперь люблю.

- Олега?

- Да.

- Я так и подумал.

- Но ведь ты тут не прич„м, правильно?

- Не знаю. Россию столько веков хотят уничтожить, а она продолжает оставаться Россией вопреки всем и, может быть, вопреки нам самим.

- К чему ты это говоришь?

- К тому, что мы сами не знаем, что и как, и категоричность суждений принимаем за проявление силы. Но это вовсе не значит, что мы вправе отстраниться от мировой истории и потерять Балканы.

- Я говорю не об этом.

- Откуда ты это знаешь?- возражаю я.

- Я любила его.

Она смотрит на воду.

- Я любила его, а теперь я ревную к тебе Нину. Правда, странно?

- Да,- говорю я.- Он е„ муж.

- Да.

- А твой ничего не знает?

- Что?

- Твой муж.

- У меня нет мужа.

- А Евгений, он...

- Такой же мудак как и ты.

- Насколько я успел заметить, мы с ним ничуть не похожи.

- По мне, все вы одинаковы.

- Это неправильно,- говорю я.

- Вот и он вечно говорит то же самое - это правильно, то неправильно... Все вы одним миром мазаны.

- Да нет, - не соглашаюсь я.

- Ну что ты тут мне объясняешь или пытаешься мне объяснить?

- Что?- говорю я.

- Ты совсем не хочешь меня?

- Хочу,- говорю я.

- Тогда чего же ты жд„шь?

Она откидывается на траву.

15

Сколько я ни старался, ничего у меня не получилось, и наконец, утомившись бесцельной игрой, она отстранила меня, надела трусики и, оправив юбку, поднялась на ноги.

Она оскорблена.

Нет, она не ревнует меня - мо„ ночное приключение слишком абстрактно,- просто теперь она будет считать меня импотентом.

Я лежу на траве, обливаясь потом.

- Бедный Энколпий,- шепчу я.- Бедный Энколпий...

Она, не удостоив меня взгляда, уходит, а я остаюсь лежать на траве на берегу реки, которой не видно с дороги, где стоит машина, к которой она ид„т.

Одно из двух - или я влюбился, или просто перетрахался.

Я задыхаюсь и хочу пить. Нет сил пошевелиться.

Я закрываю глаза.

Нужно взять себя в руки.

Я с трудом приподнимаюсь с травы и, сев, бессмысленно и долго смотрю на воду.

Она ушла.

Я не хотел е„ - в этом вс„ дело. И много выпил, а теперь начинается отходняк. Мне будет плохо, ещ„ хуже, но мне так скверно, что не хочется думать о конце света.

Откуда-то доносится запах костра.

Во рту пересохло, и очень хочется пить.

Я поднимаюсь, заст„гиваю штаны и иду.

Никогда в моей жизни у меня не было такой ночи. Вот и доказывай теперь, что это была вс„ та же ночь...

Я выхожу на поляну, на которой стоит палатка.

У костра сидят двое - парень в т„мных очках и девушка. Что-то они собираются жарить. Ну конечно - шашлыки из куриных окорочков.

- А вы знаете,- говорю я, подходя к ним,- что шашлык мы, русские, позаимствовали вовсе не у кавказских народов, или как теперь говорят, лиц кавказской национальности.

Они вопросительно смотрят на меня.

- Да?- говорит девушка.- А у кого же?

-У татар,- говорю я и присаживаюсь к костру.- И даже само слово "шашлык" татарского происхождения.

- Неужели,- говорит парень.- Где это вас так разукрасили?

- Лучше не спрашивай,- отмахнувшись, говорю я.- А то мой рассказ затянется, а я очень хочу пить. У вас не найд„тся чего-нибудь?

Мне протягивают минеральную воду в полуторалитровом баллоне.

Я долго и с наслаждением пью.

- Вы, наверное, долго шли?- участливо спрашивает девушка.

- Что?- говорю я, оторвавшись, наконец, от горлышка.

- Жажда замучила?- спрашивает парень.

- Да нет,- говорю я, возвращая ему бутылку.- Просто перетрахался.

- А,- кивнув, говорит он.- Понятно. Я так сразу по вашему виду и понял.

- Надеюсь, окорочка у вас не американские?- говорю я.

- А вы ненавидите американцев?- спрашивает девушка.

- Не то чтобы ненавижу, но не лезли бы они куда не следует...

- Со своими окорочками,- подхватывает парень.- Но эти французские.

- Французы тоже натовцы,- говорю я.- Но французы хотя бы культурные люди... Ребята, а нет ли у вас пива? Или водки.

- А что, очень нужно?- говорит парень.

- Просто если я сейчас же не выпью, то очень скоро мне станет совсем плохо, и я, пожалуй, завалюсь спать в вашей палатке.

- Ну что ж,- поразмыслив, говорит он.- По такому случаю можно и познакомиться.

Он протягивает мне руку.

- Меня зовут Игорь.

- А меня Катя,- говорит его девушка.

- А меня Саша,- говорю я.- Мою жену тоже зовут Катя.

- Это с ней ты перетрахался?- спрашивает Игорь.

- Нет,- говорю я.- Я перетрахался с Ниной, а теперь вот не смог с Леной, и она обиделась и ушла.

- А,- говорит он.- Понятно.

- Да ничего на самом деле тебе не понятно. И вообще, никто ничего не понимает - мир катится в тартарары, а мы все делаем вид, что ничего не происходит.

- А что такого происходит?- несколько опешив, говорит он.

- Да ну тебя,- с досадой говорю я.- Можно подумать, что ты ничего не понимаешь.

- А что я должен понимать?

- Я не знаю, что. Я сам ничего не понимаю. Казалось бы, русские, так много сделавшие в культуре, науке, технологии,- одни великие имена можно перечислять до вечера,- должны были бы снискать уважение, а не страх. А вместо этого нас боятся. Они так боятся нашего будущего, что хотели бы, чтобы у нас его вообще не было. Это что, комплекс неполноценности?..

- Кто они?- уточняет Игорь.

- Что?

- Ты сказал, они.

- Ну да,- говорю я.- А что?

- Вот я и спрашиваю, кто это, они?

- Ты не понимаешь, что означает слово "они"? "Они" - это слово, противоположное по смыслу слову "мы". В данном случае я имею в виду Запад.

- А,- говорит он.

- Бэ,- говорю я.- Ещ„ раз перебь„шь, и мы с тобой поссоримся.

- И что?

- Увидишь.

- Не ссорьтесь!- вмешивается Катя.- Ты же видишь, его и так избили!

- Ладно,- говорит Игорь.- Так что ты хотел сказать?

- Забыл,- говорю я.- Ты меня перебил, и я потерял нить мысли.

- Ну, извини.

- Я хотел сказать, что почему-то они ждут от нас, что мы явим им нового Чингисхана. Но если мы до сих пор не уничтожили их, то почему они думают, что мы сделаем это в будущем? Или они хотят этого? Они не желают видеть Россию европейской страной - значит, они хотят узнать, что такое разъяр„нная Азия? И Европа - это Золотой Храм Мисимы, который мы должны сжечь?..

- А разве Чингисхан дош„л до Европы?- спрашивает Катя.

- Нет,- говорю я.- Но, наверное, они хотят, чтобы мы продолжили его дело...

- А заодно и научили их готовить шашлык,- подхватывает Игорь.

- Ну да,- говорю я.- Чебуреки, беляши, бешбармак... есть много хороших татарских блюд. Я сам родом из Башкирии, из Уфы, и знаю, что говорю. Но больше я не могу, ребята, вы же видите, я измучен. Дайте же мне, наконец, водки.

Игорь с тяж„лым вздохом поднимается на ноги и приносит из палатки непочатую бутылку водки и одноразовые пластиковые стаканчики.

- Вот это дело,- с облегчением говорю я и, взяв у него бутылку, сворачиваю крышку.

- Ты будешь?- спрашиваю я Катю.

Она вопросительно смотрит на Игоря, тот пожимает плечами, и она кивает.

Я наливаю нам всем.

- Вообще-то мы не хотели пить до шашлыков...- говорит он.- Ну да ладно.

- Чин-чин,- говорю я.

Мы выпиваем.

- А как же слово, противоположное слову "мы"?- говорит Игорь, протягивая мне огурец.- Что-то ты заговорил по-европейски.

- Так ведь я же европеец до мозга костей. И в то же время, до мозга костей русский. То, что происходит сейчас в мире, разрывает меня на части. И я не вижу для себя никакого исхода. Я должен либо возненавидеть Европу, либо предать Россию. И что же мне оста„тся делать?

- Повеситься,- подсказывает Игорь.

- Вот именно,- говорю я.

- Или напиться,- говорит он, поднимая с травы бутылку.

- Наливай,- говорю я, подставляя стаканчик.

Он наливает, и мы пь„м.

- Вот поэтому я и готов возненавидеть американцев - за то что они поставили меня перед таким выбором.

- Правильно,- соглашается он.- Если уж кого ненавидеть, так американцев.

- Американизация - это раковая опухоль Европы...

- Ничего. Мы вырежем е„ кривой татарской саблей.

Я смеюсь.

- Ну да. Только мне-то вс„ равно крышка,- говорю я.- Ты понимаешь, что значит отлучить Россию от Европы? Это же вс„ равно что... отлучить Европу от христианства. Представляешь? Разда„тся глас над народами: "Вы не христиане больше. Ищите себе новую религию". Понимаешь, что это такое? Нет, не понимаешь, ни хрена ты не понимаешь. Никто не понимает, что происходит. Наливай.

Он наливает нам двоим.

- А где твоя жена сейчас?- спрашивает Катя.

- Что?- говорю я, повернувшись к ней.- Кто?

- Твоя жена, где она?

- Дома, наверное. А что?

- И что она делает?

- Дома-то? Да не знаю... Наверное, пересчитывает пустые бутылки под моим столом. Последние месяцы она занимается этим с редкой педантичностью.

- А ты много пь„шь?- спрашивает Игорь.

- Да нет,- говорю я.- Не то чтобы много, но регулярно.

Он кивает.

- Понятно.

- Хотя вообще-то,- задумавшись, говорю я.- Когда я уезжал, она оставалась с мужчиной, которого, кажется, зовут Евгений. Так что, может быть, мне пора искать новую жену...

- А эта - какая по сч„ту?- спрашивает Игорь.

- Это не повод для шуток,- строго говорю я.

- Вот именно,- поддерживает меня Катя и осуждающе смотрит на Игоря.

Я взглядом благодарю е„ за поддержку.

Мы втро„м допиваем бутылку.

- Ну вот,- говорит Игорь, обращаясь к Кате.- А ты говорила, много будет.

- Ну, я же не знала...- говорит она.

Она уже раскраснелась.

Углей вс„ ещ„ недостаточно, но я подсказываю способ - полить горящие голов„шки водой и, разместив над ними шашлыки, лить воду каждый раз, когда будет вспыхивать пламя.

- Так можно зажарить шашлык с одним-единственным поленом.

- Этому ты тоже научился у татар?- спрашивает Игорь.

Кажется, он тоже выпил уже достаточно.

- Хорошо,- говорит Катя.- А кто пойд„т за водой?

- А у вас есть вед„рко?- спрашиваю я.

Они одновременно кивают.

- Тогда схожу я,- говорю я, вставая.- Заодно и отолью.

- А вот об этом ты мог и не сообщать,- говорит Игорь.

- Да,- соглашаюсь я.- Я вообще мог прикинуться паинькой, и фиг бы вы меня раскусили.

Катя удаляется в палатку и возвращается с вед„рком.

- А вы неплохо экипированы,- замечаю я.

- Да,- говорит Игорь.- Мы же не в первый раз.

- Что не в первый раз?- говорю я.

- Иди за водой, - говорит он.- Верн„шься, расскажу.

- Ладно,- говорю я и, взяв вед„рко, направляюсь к реке.

16

Я возвращаюсь с водой.

Игорь уже разворошил кост„р. Катя нанизывает куски курицы.

- Я не буду есть,- предупреждаю е„ я.

Она вопросительно смотрит на меня, потом на Игоря.

- Будешь,- убежд„нно говорит он, и она продолжает сво„ занятие.

Мы заливаем головни и размещаем над ними шампуры.

- Так ты обещал мне рассказать,- напоминаю я.

- Что рассказать?

- Не знаю. Но о ч„м-то же ты хотел рассказать.

- Я?- удивляется он.

Катя протягивает ему третий шампур, и он размещает его на рогатках над головнями.

- Ну не я же,- говорю я.

- А,- говорит он.- Ну да. Я хотел сказать, что мы тут не одни.

- В каком смысле?

- В буквальном.

- Мы никогда не бываем одни, куда бы мы ни шли, это я знаю...

- Ну вот. И вокруг, в лесу, повсюду такие же палатки и такие же костры.

- Да?- говорю я.- Но этот-то кост„р ваш?

- Да, наш. Ну и что?

- Вот я и приш„л на запах костра.

- Он мог доноситься с любой стороны.

- Но приш„л-то я к вам.

- Случайно,- говорит он.

- Он мог доноситься с какой-нибудь другой стороны,- говорит Катя.

- В этом мире нет ничего случайного,- возражаю я.- И, уж конечно, нет ничего случайного в жизни человека. Я приш„л на запах именно вашего костра.

- Ну может быть, не знаю,- говорит Игорь, не желая спорить.- Но вокруг сколько угодно таких же точно костров. Поэтому если у нас кончится водка, мы можем сходить и купить у кого-нибудь.

- Купить, то есть взять за деньги?- уточняю я.

- Ну да,- говорит он.- А что, у тебя нет денег?

- Вопрос не в этом.

- Да? А в ч„м же?

- Вопрос в том, кто вы, или кем вы себя считаете.

- Кто это, мы?- говорит он.

- "Мы" - это слово, противоположное по смыслу слову "они".

- Ну и что?

- Ничего,- говорю я.- Просто ответь, кто вы. Просто туристы?

- Нет,- говорит он, и Катя отрицательно качает головой.- Мы не туристы.

- Нет?

- Нет.

- Значит, для вас это нечто большее, чем просто отдых, я правильно понял? И ты говоришь мне про деньги. То есть, не я тебе говорю о них, а ты мне.

- Но ты же первый заговорил о водке.

- Я не говорил о водке,- возражаю я.- Я е„ пил.

- Ну да,- говорит он.- Но за вс„ нужно платить.

- Обычно собирается человек двадцать или тридцать,- говорит Катя.- И мы ид„м по какому-нибудь маршруту...

- И ставите палатки так, чтобы не видеть друг друга?

- Когда как,- говорит она.

- Это вс„ равно что дымные костры на улицах города.

- Что?- говорит Игорь.

- Да так, ничего. Для вас весь мир - это улицы ваших городов.

- Каких городов?- не понимает он.

- Вы приходите сюда, оставаясь тем, чем вы были. Так зачем же идти так далеко? Вы могли бы разжечь свои костры на улицах города, но и это не больше чем включение света на кухне. Тебе никогда не казалось, что ваши костры похожи на освещ„нные окна квартир в многоэтажном доме?

- Может быть и так,- подумав, говорит он.- Но что в этом плохого?

- Да ничего. Что плохого в свежем воздухе?

- Да!- говорит Катя.- Что плохого в свежем воздухе?

- Ничего,- говорю я.

- Вот и я о том же говорю,- говорит Игорь.

- Но зачем вс„ это?

- Что зачем?

- Зачем вс„ это?

- Зачем нужен свежий воздух?

- Ведь это вс„ равно что туризм.

- А для тебя туризм - это ругательное слово?- говорит Катя.

- Нет,- говорю я.- Но я ожидал от вас большего.

- Как ты мог ожидать от нас большего, если только каких-нибудь два часа назад вышел к нашему костру?

- Час с небольшим,- подсказывает Катя,

- Час с небольшим,- поправляется Игорь.- Как ты мог ждать от нас большего?

- Может быть, не от вас,- соглашаюсь я.- Может быть, просто... Не знаю.

- Ну вот,- говорит он.- Так что если у тебя есть деньги, ты можешь сходить ещ„ за бутылкой. Или хочешь, я схожу. Ты даже можешь присоединиться к нам, если тебе больше некуда идти.

- И поставить свою палатку среди прочих?

- Ну да.

- А в свою вы меня не пустите?

- Нет,- говорит он.

- Может быть, и пустим,- говорит Катя.

Он бросает на не„ строгий взгляд и повторяет: "Нет".

- Я пошутила,- смутившись, говорит она.

- У меня в карманах только мусор,- говорю я.- Но разве не вы убеждали меня, что это лучше чем деньги?

- Кто?- удивляется он.- Мы?

- Неважно,- говорю я.- Думаю, вам и невдом„к, о ком я говорю. Так что можешь называть их словом "они".

- Так значит, у тебя нет денег,- заключает он и, повернувшись к Кате, говорит: "Мы попали".

- А что, у тебя совсем не осталось?- спрашивает она.

- Остались, конечно,- говорит он.- Но не на это.

- Да ладно,- говорит она.- Почему бы не потратить их, в самом деле?

-Нет,- говорит он и поворачивается ко мне.- Значит, в этот раз не получится. Но я могу дать тебе свой телефон - свяжемся как-нибудь.

- И ты будешь вдво„м, с твоей женой,- добавляет Катя.

- Да,- говорит он.- Тогда ты, может быть, и пойм„шь, зачем мы это вс„ делаем.

- Что, вс„?- говорю я.

- Ну, вс„. Зачем мы уходим из городов.

- А в этот раз никак не получится?

- Нет,- покачав головой, говорит он.

- Ну и ладно,- говорю я.- Я и так догадываюсь - секс на природе. Этого я тоже уже вкусил, правда, не особо удачно. Но я не хочу никуда идти, я просто хочу остаться.

Он пожимает плечами, переворачивая шашлыки.

- Принеси кетчуп,- говорит он Кате.

Она исчезает в палатке.

- Я не хочу есть,- говорю я, поднимаясь на ноги.

- Зря,- говорит он.- Если ты обиделся, то ты просто дурак.

Я стою, раздумывая.

- А ведь ты прав,- соглашаюсь я и снова сажусь на траву.

Катя приносит кетчуп, бумажные тарелочки и нарезанный хлеб.

- А мусор вы забираете с собой?- спрашиваю я.

- Конечно,- говорит он.

- Представляешь, что бы здесь осталось после нас, если бы мы все выбрасывали мусор?- говорит Катя.

- Экологи хреновы,- говорю я.- Заботитесь о мусоре, а в это время бомбят химические заводы Сербии, и на землю Европы проливаются отравленные дожди. Это вас почему-то не трогает. Вы как тот человек, что в зоопарке ухитрился не заметить слона.

- Прич„м тут экология,- говорит Игорь.- Я лично никакие заводы не бомбил.

- Не обращай внимания,- говорит ему Катя.- Это он безотносительно.

- Она права,- говорю я.- Только к шашлыку не помешало бы красное сухое вино.

- У нас есть,- говорит Катя.

Игорь смотрит на не„.

- Ну ладно,- со вздохом говорит он.- Раз уж проговорилась, неси.

Катя снова исчезает в палатке и возвращается с бутылкой вина.

"Не так уж вс„ и плохо",- думаю я. Сейчас мы будем пить вино, и не так уж вс„ и плохо.

17

- А ведь я так и не отлил,- говорю я.

- Очень ценная информация,- говорит Игорь.- Ну и чего ты жд„шь, разрешения?

- Ну, мало ли. Может, вы и мочу с собой уносите в баночке, чтобы не загрязнять природу...

- Вот что,- говорит он.- Ты меня уже достал. К твоему сведению, мы не носим с собой мусор, а закапываем его в землю. А ты, если хочешь ссать, то иди и ссы, и можно было бы это сделать молча.

- Вс„,- говорю я и поднимаюсь с травы.- Понял, молчу.

Я ухожу.

Вернувшись, я обнаруживаю, что в компании прибавилось на одного человека. Это мужчина лет пятидесяти в панаме, майке и пляжных шортах, обутый в шл„панцы на босу ногу.

- Дмитрий,- протягивает он мне руку.

- Шурик,- говорю я.- Только не спрашивайте, где меня так разукрасили, а то я сам вас так разукрашу, что вы себя в зеркале не узнаете.

- Я же говорил, что он чокнутый,- говорит Игорь.

- Стоит на минуту отлучиться в кусты, как о тебе уже начинают распространять сплетни. До чего же словоохотливый мы народ!

- Учимся понемногу у татар,- парирует он.

- Молодые люди,- улыбаясь, говорит Дмитрий.- Давайте не будем ссориться.

- Вот именно,- поддерживает его Катя.

- Он говорил, что мы явим Европе нового Чингисхана.

- Ничего подобного,- возражаю я.- Я говорил не об этом, а о том, что вы ни хрена не хотите расширять горизонты сознания.

- Постойте,- говорит Дмитрий.- Давайте разбер„мся. Прежде всего, кто это "мы", и кто это "вы"?

- Ну вот, ещ„ один!- говорю я.- У вас что это, эпидемия? Почему тогда лагерь не оцеплен санитарами? И почему меня не предупредили сразу?

- Какими санитарами?- растерянно говорит Дмитрий и смотрит на Игоря.

- Я же говорил, что он таво.

- Ты уже вс„ сказал,- говорю я.- И мог бы теперь помолчать. Тем более что я разговариваю не с тобой, а вот с ним.

- Со мной?- говорит Дмитрий.

- А вас что, двое? И куда же вы вдво„м ид„те?

- Я?

- Вы.

- Куда я иду?

- Ну, я не знаю, кто из вас куда ид„т, или, может быть, вы ид„те в одном направлении, вам лучше знать.

- Я иду за рыбой.

- Прекрасно! Так не останавливайтесь на полпути.

- А я и не останавливаюсь.

- Так в ч„м же дело?

Он пожимает плечами и, повернувшись к Игорю с Катей, говорит:

- Я буду ещ„ обратно возвращаться, так что я не прощаюсь.

И уходит.

- Зря ты его обидел,- говорит мне Катя.- Он безобидный, хороший человек.

- Да ничего он не обиделся,- отмахнувшись, говорю я и сажусь на траву.- Ну что шашлыки, готовы?

- А тебе-то что за дело?- говорит Игорь.

- Я думал, вы меня угостите, или хотели угостить...

- Так что ты там говорил о горизонтах сознания?

- Я?

- Ну я не знаю, сколько вас там.

- Да ничего,- говорю я.- Только то, что вы ни хрена не хотите их расширять. Да к тому же, поди, у вас и сигарет нет.

- Нет,- говорит он.- Сигарет у нас нет.

Я киваю.

- Так я и думал.

- Почему?

- Потому что вы не плю„те на сво„ здоровье.

- А что в этом плохого?- говорит Катя.

- Ничего,- отвечаю я.- Что плохого в том, чтобы собирать мусор в пластиковые пакеты или закапывать его в землю? Ведь вы уверены, что следующим летом снова прид„те сюда. А были люди, которые не знали, доживут ли они вообще до следующего лета, да и не было это важно. Важно было совсем другое.

- Новые горизонты сознания?- с иронией говорит Игорь.

- Ну да,- говорю я.- Что-то большее, чем то, что вокруг.

- А чем плохо то, что вокруг?- говорит Катя, пожав плечами.

- Правильно,- говорю я.- Важно выбрать место получше - чтобы и к реке близко, и комаров было не слишком много...

- И одним из этих людей когда-то был ты,- заключает Игорь.

- Был,- говорю я.- Да наверное, таким и остался. А вы совсем другое поколение, и сигарет мне у вас не стрельнуть.

- А ты пройдись по палаткам,- подсказывает Катя.- У кого-нибудь найд„тся.

- Да,- говорю я, поднимаясь.- Оста„тся воспользоваться твоим советом.

- На возьми, надень,- говорит Игорь, снимая т„мные очки и протягивая их мне.

- Возвращайся,- говорит Катя.

Я беру очки, киваю ей и ухожу.

Пройдя десятка три шагов через кустарник, густо растущий под сенью деревьев, я выхожу на поляну, посреди которой стоит ярко-красного цвета палатка, рядом с которой на надувном матрасе лежит женщина в сиреневом полупрозрачном халатике и, опершись на локти, читает книгу.

Она поднимает голову.

- Извините за беспокойство,- говорю я.- Не найд„тся ли у вас сигаретки?

Она улыбается и протягивает мне пачку.

- Возьмите.

Я подхожу.

- Что читаете?- интересуюсь я, закуривая и присаживаясь рядом с ней.- Не возражаете?

Ей что-нибудь около сорока или чуть за сорок. Она уже слегка располнела, и несмотря на все свои диеты и новомодные теории питания продолжает медленно, но неотвратимо поправляться. Впрочем, выглядит она совсем неплохо. Е„ даже можно назвать красивой. Но мне вез„т на красивых женщин, и я воспринимаю это как должное.

- Что?- говорит она.

- Что вы читаете?- повторяю я свой вопрос.

- Книгу.

- Исчерпывающий ответ. Не хуже чем ответил Гамлет.

- А что он ответил?

- Думаю, вы и сами знаете,- говорю я.- А вы не хотите покурить со мной?

- Вообще-то, я только что курила... Но можно.

Она доста„т из пачки сигарету и закуривает.

- И вы тоже с этой компанией?- говорю я.

- Да,- говорит она.- С какой компанией?

- Ну, с этой.

- Да.

- И вам нравится?

- У меня отпуск...

- Тогда понятно,- говорю я.- А я думал, вы здесь работаете.

- Да нет, вряд ли вам это понятно.

- Ну почему же. Что же тут непонятного. Хочется побыть с молод„жью, мне тоже иногда этого хочется, хотя для меня это представляет меньший интерес и меньшую проблему, чем может быть, для вас. Но когда мне было как этим ребятам, двадцать, мне почему-то не встретилась такая женщина как вы, а ведь вс„ могло бы быть и иначе...

- Может быть, вы не там искали?

- Где я только, кажется, не искал,- говорю я.- А впрочем, может быть, я и не искал вовсе, ведь я искал чего-то совсем другого. И думал, что вс„ остальное как-нибудь само собой приложится.

- И кто же должен был это приложить?

- Наверное, Бог,- говорю я, пожав плечами.- Наверное... Кто же ещ„.

- Ну, во-первых,- говорит она, стряхнув пепел с сигареты.- В наших экспедициях есть люди разного возраста. Во-вторых, я ещ„ не чувствую себя такой старой, какой вы меня, может быть, воспринимаете. А в третьих, почему бы и нет?

- Ну да,- говорю я.- Почему бы и нет? И я вовсе не воспринимаю вас старой, напротив, на мой взгляд, вы в самом расцвете лет, потому мне и показалось странным встретить вас здесь, в столь безыскусной обстановке. На мой взгляд, вы должны были бы возлежать на красивой тахте посреди искусно оформленного интерьера большой и уютной квартиры - так я вас представлял, когда был ещ„ школьником, и страсть сжигала мою плоть и мой мозг. Я бы запросто умер за вас тогда, но в то время вы были ещ„ слишком молоды, а из тех, прежних, женщин мне так ни одна и не повстречалась. В результате я утратил невинность в возрасте двадцати лет с женщиной, которая стала моей женой. Нет, правда, я искал чего-то совсем другого...

- Понятно,- говорит она, молча выслушав мой бестолковый монолог.

- Это, кажется, стало самым распростран„нным словом-паразитом,- говорю я.

- Что?- говорит она.

- Понятно.

- А,- говорит она, усмехнувшись.- Да. Наверное.

- А ведь на самом деле никто ничего толком не понимает.

- Наверное, поэтому вторым по распростран„нности словом-паразитом стало "как бы".

- Верно,- говорю я, с интересом посмотрев на не„.- И вы заметили?

- Ну конечно,- говорит она.

- Вы можете объяснить, почему вс„ в этом мире происходит так несвоевременно?

- Например, наша встреча?

- Я не имел в виду... Я говорю, вообще.

- Не знаю,- говорит она.- Вы смутились?

- Да нет, ничего. Просто как-то неловко говорить друг другу "вы". Вы не находите?

- Так давайте перейд„м на "ты", и вс„ станет просто.

- Давайте. Меня зовут Игорь.

- А меня Лена,- говорит она.

- Женщину, с которой я сюда приехал, тоже зовут Лена.

- Так ты не один?- говорит она.

- Думаю, что один. Скорее всего, она уже уехала.

- Вы поссорились?

- Не знаю. Может быть... Но это не она меня так разукрасила. О ч„м мы с тобой говорили?

- О том, что вс„ происходит несвоевременно.

- Ах, да. О том, что вовремя родиться - это уже счастье.

- А ты родился невовремя?

- И вовремя умереть.

- И встретиться?

- Ну конечно. И встретиться.

- Значит, мы встретились слишком поздно?

- Мы ещ„ и не встретились вовсе,- говорю я.

- Вот как?

- На мой взгляд, у мужчины и женщины есть только один способ встретиться.

- Да?- загадочно улыбнувшись, говорит она.- Так может быть, нам это сделать? Раз уж мы вс„ равно перешли на "ты".

"Ну что же это такое,"- с тоской думаю я.- "То пусто, то густо. То за целый год ни одной женщины, а то..."

Но она уже повернулась на спину, и отступать некуда. Я склоняюсь к ней, и е„ губы встречают мои губы.

18

- Да,- говорю я, без сил откинувшись на спину.- Теперь я понимаю, как мне это было нужно тогда.

Я смотрю в небо.

Мы молчим.

- Но может быть, у тебя есть ещ„ шанс наверстать?

- Нет. Ничего нельзя начать заново. Когда-то я думал, что меня услышит весь мир. Как мне снова в это поверить?

- Как вернуть утраченные иллюзии?

- Вс„ в мире иллюзии. Теряя одни, мы попадаем в плен других, а прозрение всегда ужасно.

- Но может быть, это и к лучшему?

- Что?

- То что мы встретились теперь, а не десять и не пятнадцать лет назад.

- Нет,- говорю я.- Мы все искалечены, и этого не исправишь. Это было мне нужно тогда, когда мне было тринадцать. Когда это нужно нам всем.

- А теперь?

- Теперь вс„ иначе.

- Может быть, это и теперь ещ„ не плохо? Может быть, наша встреча - это та дверь в счастье, мимо которой ты уже через несколько минут будешь торопиться пройти? Я ни о ч„м не прошу тебя. Я просто спрашиваю. Что если?..

- Начать вс„ заново?

- Ты не понял меня,- говорит она.- Или просто не услышал.

Я поворачиваю к ней голову.

Она лежит на спине, запрокинув лицо к небу и закрыв глаза.

- Дай сигарету,- прошу я.

Она открывает глаза и, посмотрев на меня, приподнимается, находит пачку сигарет и протягивает е„ мне.

Я беру сигарету. Она тоже.

Мы закуриваем и снова ложимся.

- А что,- говорю я.- В конце концов, вся цивилизация началась с одного мужчины и одной женщины. Давай попробуем. Я могу остаться с тобой... на пару дней.

- Нет,- говорит она.- Здесь для тебя неестественная среда. Потому что ты прав - я должна была бы лежать на диване в своей квартире, совсем в другой обстановке. Но тогда мы бы не встретились. Не всегда вс„ происходит так, как должно, и иногда это стоит учитывать.

- Да,- соглашаюсь я.- Раз уж в этом мире вс„ так запутано, и с самого начала вс„ пошло не так, как должно было.

- Но мы встретились,- говорит она.

- Да,- говорю я.- Ты вс„ сделала за меня сама. А я просто ш„л к нашей встрече. И кто виноват в том, что я ш„л так долго.

- Может быть, это и неплохо,- говорит она.- И теперь мы сможем дать друг другу больше, чем если бы встретились раньше.

- Больше боли?- говорю я.

- Меньше обещаний,- говорит она.

Я обдумываю е„ слова.

В это время на поляне появляется Дмитрий. В руке он нес„т белый полиэтиленовый пакет.

Он кивает мне. Я киваю ему в ответ.

Лена лежит, устремив взгляд в небо, и не видит его.

- Она спит?- тихо говорит он.

- Я не сплю,- говорит она и, приподнявшись, поворачивает в его сторону голову.- Что это у тебя в пакете?

- Рыба. А с этим молодым человеком, мы, кажется, знакомы.

- Ничего подобного,- говорю я.- Вы меня с кем-то спутали.

- А разве это не вас зовут Саша?

- Нет. Меня зовут Игорь.

- Ну что ж,- он подходит.- Тогда позвольте представиться. Дмитрий.

- Игорь,- говорю я, пожимая его руку.- Далеко собрались?

- Да нет, к своей палатке.

- Это мой бывший муж,- говорит Лена, вытягиваясь на матрасе и закрывая глаза.- Если хотите, можете общаться. Я устала, и меня здесь нет.

- А далеко ли ваша палатка?

- Да как вам сказать... Если вам будет не в тягость пройтись, и если я не отрываю вас от более приятного занятия...

- Вот уж что тебя совсем не касается,- обрывает его Лена.

- Прошу прощения,- говорит он.- То, может быть... Хотя, смотрите сами.

- Очень туманное приглашение,- говорю я.- Но вс„ же, мне интересно.

Я поднимаюсь.

- Ничего, что я похищаю у тебя молодого человека?- говорит он Лене.

Она не отвечает.

- Пойд„мте,- говорю я, обуваясь и заправляя рубашку.- Это недалеко?

- А какая разница?- говорит он.- А впрочем, здесь вс„ близко.

- Вы производите впечатление интеллигентного человека,- говорю я.- Несмотря на вашу дурацкую панаму и шл„панцы, не говоря уже о трусах.

- Вы тоже,- говорит он.- Несмотря на то что по вам будто каток проехал. Где это вас так разукрасили?

- Кажется, я предупреждал вас, чтобы вы не задавали этот вопрос.

- Да? А разве это были вы?

- Смотрите только, не подеритесь,- говорит Лена.

Дмитрий оборачивается.

- Как ты могла подумать. Ведь мы же интеллигентные люди.

19

- А вы смотрите на вс„ проще,- советует он.- Ведь народ и правительство - это не одно и то же. Что, при Сталине у нас не было хороших людей? Да было, сколько угодно! А при этом расстреливали, уничтожали в лагерях... и тоже, кстати, прекрасных людей...

- У вас палатка в точности как у вашей жены.

- Бывшей жены,- поправляет меня он.

- Вы покупали их в одном магазине?

- И даже в один день.

- Вот как.

- Да,- говорит он.- Кстати, я не очень помешал вам?

- Ваш вопрос, несмотря на внешнюю вежливость, до крайности бестактен.

- Я знаю,- говорит он.- Но вы не знаете мою жену.

- Лену?

- А другой у меня не было.

- Да? А я дважды был женат... А что это у вас там?

- Там?- он поворачивает голову.- А. Это, собственно, то, что я и хотел вам продемонстрировать.

- И что же это такое?

- Коптильня.

- Так вот она какая... И что в ней можно коптить?

- Да вс„ что угодно. Но сейчас в ней рыба.

- Ура,- говорю я.- Сами наловили?

- Да нет, не то чтобы...

- А эта, что в пакете?

- А эту я буду коптить вечером.

- На ужин? Так вы одной рыбой питаетесь? И что, хороша здешняя рыбка?

- Да здесь вообще места сказочные! Ведь это мы с Леной открыли это место. Это потом уже к нам стали присоединяться другие... И вот уже целый лагерь.

- Да?- говорю я.- А из е„ слов можно было сделать иной вывод - что она присоединилась к чуждой ей компании в надежде на чудо. Знаете, есть такая теория, что если мы будем делать то, чего сами от себя не ожидаем, то добь„мся успехов, которые кажутся нам невозможными.

- Да,- говорит он.- Знаю. Но это глупая теория.

- Конечно. Но попробуйте заключить идеал в форму теории, и вы получите типично американский продукт - примитив с подливкой претенциозности.

- Так я не слишком помешал вам?

- Нам? С вашей бывшей женой? А давно уже коптится эта рыба?

- Что?

- Вы поразительно непоследовательны. Сначала вы поправляете меня, когда я называю вашу бывшую жену женой, а потом допытываетесь, и так настойчиво, чем я с ней занимался до вашего появления. Но я отвечу вам,- хотя едва ли вы вправе задавать мне подобный вопрос,- я с ней трахался.

- И как?

- Что, как?

- Как она, не потеряла форму?

- Я понимаю, вы хотите уничтожить меня своим сарказмом. Можете считать, что вам это удалось, мне это безразлично.

- Ясно,- говорит он и, помолчав, добавляет.- Ничего другого я и не ожидал.

- О ч„м это вы?

- Вы обвиняете меня в непоследовательности, полагая, что я ревную к вам мою бывшую жену и в то же время абстрагируюсь от не„...

- У вас нет водки?

- Есть, конечно,- говорит он.- Но вы меня перебили.

- Прошу прощения.

- Да ладно. Ведь вы правы. Но в то же время, вы сами... С одной стороны вы страдаете от того, что Европа изменила вашему идеальному представлению о ней, а с другой, готовы немедленно абстрагироваться от не„ и даже объявить е„ своим врагом...

- Мне кажется, вы не понимаете,- перебиваю его я.- Все эти клинтоны, олбрайт и саланы ничем не лучше Гитлера - а все делают вид, что так и надо.

- Не лучше,- соглашается он.- Но и не хуже. Знаете, сколько таких гитлеров было в истории? И ничего, жизнь продолжается.

- Сомнительное утешение.

- Вы знаете, сколько людей погибло во время второй мировой? Миллионы! И тем не менее, вы жив„те так, как будто ничего не произошло. А сколько миллионов погибло во время сталинского террора? Что по сравнению с этим те сотни и даже тысячи погибших в Сербии? А вы немедленно объявляете, что мир рухнул! Да вы просто не знаете жизни.

- Это я уже слышал,- отмахнувшись, говорю я.- Но человек, который бер„т на себя смелость утверждать, что я не знаю жизни, вероятно, должен быть уверен в том, что уж он-то жизнь знает.

- Ничего подобного,- возражает он.- Я тоже не знаю жизни. Даже великий мыслитель Сократ сказал как-то: "Я знаю, что ничего не знаю".

- Это мне тоже известно. Лучше расскажите, как устроена ваша коптильня.

- Нет, давайте закончим тему.

- У вас есть водка?

- Кажется, вы уже спрашивали.

- Не помню.

Он вста„т и, удалившись в палатку, приносит бутылку водки.

- Вот это дело,- одобрительно говорю я.

Он наливает, и мы пь„м.

- Ух ты,- говорит он, выпив свою рюмку.- Неплохо пошло.

- Да,- соглашаюсь я.- Хорошая водка.

- И возвращаясь к нашей теме,- говорит он.- Вы говорите, что ваш идеал Европы рухнул, что же вам делать. А вы возьмите и отдохните от своего идеала. Не пытайтесь ничего анализировать. Возьмите пример с Рериха. Он тоже был не хуже вас европеец, а уехал в Гималаи и там, на свежем воздухе, наслаждаясь прекрасными видами дикой природы...

- Надо же,- говорю я.- А вы и Рериха знаете.

- К вашему сведению, я кандидат наук.

- Да?- говорю я.- А похожи на дачника. И что же, в таком возрасте и всего лишь кандидат наук?

- Вы либо сильно пьяны, либо чем-то расстроены,- помолчав, говорит он.

- И то и другое,- говорю я.

- Могу я чем-нибудь помочь?

- Можете,- говорю я.- Тем что, во-первых, наль„те мне ещ„ - сегодня мне хочется напиться, а я постоянно трезвею,- а во-вторых, тем что, вместо того чтобы неуклюже пытаться меня утешить, расскажете как устроена ваша коптильня.

- И расскажу, и покажу,- обещает он.

- И научите ловить рыбу?

- Что?- удивл„нно говорит он.- А вы не умеете?

- Я говорю фигурально.

- А,- говорит он.- Это из Библии, я понимаю...

- Хотя, может быть, вы и правы, если не относиться ко всему этому так серь„зно... Как гласила надпись на кольце Давида: "Пройд„т и это". Одного я не могу понять, как же вы здесь спасаетесь от комаров?

- От комаров?

- Да. "Фумитокс" ведь некуда воткнуть - розеток нет.

- Да, некуда, но к комарам привыкаешь. Переловишь их всех в палатке и...

- Так уж и всех,- с недоверием говорю я.

- Ничего, это не так страшно, как кажется. Я лично мажусь специальной мазью.

- А в остальном вс„ выглядит очень даже мило.

- Кстати, вы тоже можете присоединиться к нашему лагерю.

- А вы возьм„те меня на матобеспечение? Дело в том, что у меня совсем нет денег...

- Не проблема,- говорит он.- Если, конечно, вы умеете спать на земле без спального мешка, укрывшись одним только одеялом.

- А чем ещ„ можно укрываться?- говорю я, подставляю рюмку. Он наливает.

- Может быть, лучше выпьем под рыбу?- говорит он.

- Но ведь вы уже налили. Что же, сливать обратно в бутылку?

- А и правда,- говорит он, махнув рукой, и наливает себе тоже.

- Тем более, что я не голоден.

- А я, признаться, очень хочу есть.

Мы выпиваем.

- Вы посмотрите, какой день-то сегодня чудесный!- говорит он.

- Да,- соглашаюсь я.- И дым пахнет можжевельником.

Он кивает.

- Да... Вы уже выпили?

- Да,- говорю я.- Но вы пейте или вылейте. Не обращайте на меня внимания.

- Ну как же...

- Да вот так,- говорю я.- Пейте.

Он пь„т.

- Не надо было бы мне пить...

- Так что, рыба уже готова?

- Да,- говорит он.- Так вот... Вы никогда не изучали историю Китая?

- Нет.

- Почитайте как-нибудь, очень успокаивает нервы, рекомендую. Вс„, о ч„м вы так переживаете, уже давным-давно было, и вообще, в этом мире уже давно не происходит ровным сч„том ничего нового. Сейчас американцы рвутся создать свою собственную империю - ну как же, у всех были империи, а у них - нет. Но даже если они и создадут что-то подобное, то их империю жд„т та же судьба, что и все другие. Разложение, крах, распад, гибель. Вс„ это уже было, и не раз. Их беда в необразованности - они просто не знают мировой истории, поэтому и верят во всяких микки-маусов, не догадываясь, что то, что они так рьяно проповедуют, известно людям уже много столетий, равно как и то, чем вс„ это заканчивается...

- Я знаю.

- Да? Но если вы вс„ это знаете, тогда к чему вы так нервничаете?

- К тому что жизнь скоротечна, и я не могу измерять е„ историческими сроками.

- Ладно,- говорит он, ставя рюмку на землю.- Тогда давайте есть рыбу.

- А что, уже готова?

Он поднимается и ид„т к коптильне.

- Ну конечно.

20

-Принесите, пожалуйста, вон те тарелочки. Будем выкладывать.

Я приношу тарелочки, и он начинает выкладывать на них рыбу, снимая е„ с реш„тки.

- А ничего, что огонь уже давно погас?- спрашиваю я.

- Так ведь она уже давно готова,- отвечает он.- Ещ„ немного бы, и остыла.

Мы возвращаемся к расстеленной на траве скатерти.

- Принести картошки?

- Спасибо,- говорю я, усаживаясь.- Я не ем сырую картошку.

- Вчера нап„к,- говорит он.- Принести?

Я киваю.

Он приносит картошку.

- Хлебосольный у вас лагерь,- говорю я.- Ну, наль„м?

- Ах, да,- спохватившись, говорит он и наливает нам по рюмке.

Мы пь„м и приступаем к еде.

- Так значит, это не вы наловили?- говорю я.

- Рыбу? Нет. Какой из меня рыбак... Так, выезжаю иногда на лодке, но...

- А у вас лодка есть?

- Да, есть.

- Так давайте покатаемся!

- Нет,- строго говорит он.- Я выпил.

- А вы никогда не садитесь за руль, если выпьете?

- Никогда.

- Надо же,- говорю я.- А я так вовсе без прав езжу.

- А что гаишники? Не боитесь? Или как они теперь называются, гибдэдэшники?

- Да мне плевать. У меня пистолет в бардачке.

- Ах, так,- говорит он.- Ну тогда конечно. Как рыба-то?

- Что?

- Нравится?

- Очень. Только костей много.

- В речной рыбе всегда много костей,- говорит он.- Но зато это настоящая рыба, можно сказать, исконно русская.

- Исконно русская рыба - это осетрина.

- Ну,- говорит он и сме„тся.- Зачем же так категорично...

- И в самом деле,- говорю я.- А что это такое?

- Что?

- Что это за рыба?

- Да обычная плотва. Но вкусно?

- Да,- говорю я.- Вкусно. И вообще, хорошо здесь. Хотя мне больше нравится Предуралье.

- Да? Но здесь тоже природа... Природа - это всегда природа.

- Вот я и говорю. Хорошо, легко, как будто и нет никакой войны...

- Но на нас вроде бы бомбы не падают,- посмотрев на безоблачно-синее небо, говорит он.

- Да,- говорю я, наливая.- И не будут падать. Потому что у нас лучшие в мире системы ПВО.

- Так что, выпьем за ПВО?

Я киваю, и мы поднимаем рюмки и пь„м.

- Скажите, а вам не горько за то, что вы родились, чтобы стать свидетелем национального позора?

- Я родился вовсе не для этого,- возражает он.

- Да, но ведь вас, как и меня, не спросили, хотим ли мы наблюдать унижение своей страны.

- Никто не заставляет вас признавать самый факт его. Будьте проще!

- И уподобиться американцам?

- А хоть бы и так.

- Ну уж нет! Не дожд„тесь.

- А я и не жду,- говорит он.- Я рыбу ем. И вам советую.

- Я тоже ем рыбу, но не перестаю при этом думать.

- И как вам, нравится?

- Рыба? Очень. Я и не знал, что такое бывает.

- Вот видите,- наставительно говорит он.- Вы многого ещ„ не знаете в этом мире, а уже вынесли ему вердикт.

- Профессор, да вы ещ„ больший зануда, чем я!

- Во-первых, я не профессор, а всего лишь доцент,- говорит он.

- А во-вторых?

- А во-вторых, самый больший зануда - это тот, кто не призна„т, что он зануда.

- А вы призна„те?

- Да.

- Ну так выпьем за это!

- Вы же не налили,- замечает он.

Я смотрю на свою рюмку.

- И правда,- говорю я.- Кажется, мне вс„-таки удалось напиться.

- Тогда, может быть, не стоит больше пить?- осторожно спрашивает он.

- Нет уж,- говорю я и беру бутылку.- Нужно закрепить успех.

- Ну ладно,- со вздохом говорит он.- Тогда уж наливайте и мне.

- Спокойствие,- говорю я и, налив, ставлю бутылку.- За что мы собирались выпить?

- Насколько я помню, за занудство.

- Ну уж, нет,- решительно говорю я.- Что за глупость!

- Так ведь это вы предложили.

- Да оставьте вы свою рыбу! Вы что сюда, жрать пришли?

- Я говорил, что очень голоден.

- Да? Ну ладно, я подожду.

- Нет. Я выпью с вами,- говорит он и бер„т рюмку.

- Тогда давайте просто, без всяких тостов - по русски: "Поехали".

Он кивает, и мы пь„м.

- Вот вы говорите, что испытываете стыд за свою страну. А вправе ли вы испытывать этот самый стыд, и не является ли это само по себе делом постыдным?

- Нет,- говорю я.- Мне нечего стыдиться.

- Так ли уж нечего?

- Стыдиться следует только двух вещей - отсутствия совести и отсутствия ума. Но те, у кого нет ума, не думают о том, что у них его нет, потому что им нечем думать, а те, у кого нет совести, вообще не способны испытывать стыд. Вот и выходит, что стыд - это типичный фантом.

- Так в ч„м же дело?

- Какое именно?

- А я вам скажу. Ваша проблема в том, что вы мыслите слишком глобально. А между тем вс„ очень просто. Каждое, пусть незначительное, но доброе дело, делает вас чище, а чем вы чище, тем безмятежнее ваше сознание. Но вам нужно вс„ сразу, вы не хотите продвигаться медленно, шаг за шагом...

- Может быть. Но вы сами не понимаете, что говорите.

- То есть, как это?

- Вы путаете причину и следствие. Помните, детское: "Почему ветер дует? Потому что деревья качаются". То же самое делают американцы, на то они и дети. А ведь совершение добрых дел - это не цель, а следствие. В основе всего лежит покаяние, осознание своей греховности. Потому что все мы грешны. И вот когда мы осозна„м это и каемся, мы становимся чище, и чем чище мы становимся, тем больше добра и тем меньше зла мы совершаем. Но это не более чем следствие, можно сказать, побочный эффект. Как можете вы рассудить, какие поступки будут добрыми, а какие злыми? Что есть благо, а что есть зло? Ведь и эти натовские недоумки полагают, наверное, что совершают благое дело, убивая детей в Белграде. А святости в них не больше чем в леп„шке навоза.

- Да я вовсе не защищаю их.

- А я на них и не нападаю. Я вообще никогда не противопоставляю себя никому и ничему. Я лишь дополняю и обобщаю.

- Но вы недолюбливаете Америку...

- Я не против Америки, я против глупости, когда она становится агрессивна.

- Так значит, вы вс„-таки противопоставляете себя глупости?

- Ну надо же,- говорю я.- Подловили. Браво, браво.

- А если Америка представляется вам воплощением глупости, пусть даже не сама страна, а только е„ политика, то это и есть антиамериканизм.

- Что ж,- говорю я.- Может быть. Но меня больше интересует другое.

- Да? И что же?

- Есть ли у вас вода для умывания?

- Есть,- кивает он.- Полная река.

- Так что же, мне опять умываться в реке?

- Нельзя дважды умыться в одной реке. Об этом сказал ещ„ великий Лао-цзы.

- Верно,- говорю я, поднимаясь.- И об этом уже сказано.

21

Я возвращаюсь и вижу, что за время моего отсутствия на поляне рядом с палаткой появился ещ„ некто - длинноволосый парень в линялых джинсах и белой майке с портретом Джима Моррисона.

- Да что же это такое!- возмущаюсь я.- Стоит мне отлучиться, как тут же появляется кто-то ещ„. А говорят, что мы плохо плодимся.

- Вот, рекомендую,- говорит мне доцент.- Юра.

- Ты слышал?- возбужд„нно сообщает мне парень.- Война кончилась!

- Очень приятно,- я протягиваю ему руку.- Олег. Так говоришь, война кончилась?

- Да!

- Этого не может быть. Война только начинается.

- Я по радио слышал, они прекратили бомбить!

- Ну и что?- говорю я.- Поцеловать их за это в задницу? Сделать вид, будто ничего не произошло? Жизнь, продолжается, да? И вообще, кто ты такой и зачем приш„л?

Парень недоум„нно переводит взгляд на доцента.

- Не обращай внимания,- говорит тот.- Мы тут уже успели выпить...

- Так что присоединяйся,- приглашаю я.- Хотя тут уже и пить нечего. У вас есть ещ„?

Доцент отрицательно качает головой.

- Ну вот!- разочарованно говорю я.- Что же вс„ в этом мире заканчивается прежде, чем успеет приобрести хоть какую-то ценность!

Парень присаживается к нам.

- А что это вы едите?

- Рыба,- говорит доцент.- Ты поздно приш„л - мы уже вс„ съели.

- И выпили,- добавляю я.- Слушай, Юра, уведи меня отсюда. А ещ„ лучше, знаешь что? Давай убь„м доцента!

Юра недоверчиво смотрит на меня. Потом усмехается.

- Это он так шутит,- объясняет доцент

- Да нет, какие уж тут шутки. На фига он нам нужен? Покатаемся на лодке...

- Нет уж,- говорит Юра.- Я-то ещ„ не выпил.

- Зам„тано,- говорю я.- Сейчас ид„м, выпиваем, возвращаемся сюда и кончаем его. Зачем ему жить, если он ничего в этой жизни не понимает?

Юра молчит.

- Ничего не скажешь, хорошие у вас шутки,- недовольно ворчит доцент.

- Вот видишь,- говорю я.- Он думает, что я шучу. А я вовсе не шучу. Он ведь думает как - хорошо устроился, сидит на травке, ест рыбу, солнышко светит, бомбы не падают, от речки прохладой веет, и рыба, пожалуйста, и жена бывшая в двадцати шагах, всегда можно навестить - рыбки копч„ной принести или ещ„ чего,- а тут ещ„ подрастающее поколение шастает, на огон„к заходит - есть с кем пообщаться, уму-разуму поучить. А мы возьм„м да и зажарим его на этой самой коптильне.

- Точно!- поддерживает Юра.- Только на коптильне не жарят, а коптят.

- Ну и прекрасно,- развеселившись, говорю я.- Значит, закоптим.

- Договорились,- кивает он.- Только сначала мне нужно догнать тебя.

- Какие проблемы!- говорю я.- В этом лагере можно разжиться?

- Можно,- говорит он, на секунду задумавшись.- Хотя, честно говоря, у меня были другие планы.

Доцент встревожено наблюдает за нашей беседой.

- Да?- говорю я.- И какие же?

- Я хочу съездить в город. Там вс„ и купим.

- Можно и так,- соглашаюсь я.- Ну что, пошли?

- Пошли,- говорит он.

Мы вста„м и уходим.

- Эй,- кричит нам доцент.- Если поедете, захватите для меня пакет кефира.

- Ладно,- говорит Юра.

- Обойд„тся,- говорю я.- Ему и так неплохо. Так что ты говоришь, сегодня не бомбили?

- Не бомбили,- говорит он.- А почему ты считаешь, что война только начинается?

- А ты думаешь, сербы так просто сдадутся?

- А что им ещ„ оста„тся?

- Воевать. Раз уж война началась, то нужно побеждать, чего бы это ни стоило.

- А ты сам-то готов?

- К чему?

- К тому чтобы умереть.

- Да.

- К тому чтобы умереть за них? Да они же через десять лет о тебе и не вспомнят!

- Это не имеет значения. Когда человек готов умереть, он умр„т и за собаку, а когда он не готов к этому, вот тогда-то и начинается поиск высоких идеалов.

- Осторожно, здесь где-то дерьмо. Не наступи.

- Спасибо. Я чуть было не наступил. А тебе сколько лет, Юра?

- Двадцать один.

- Двадцать один? А мне тридцать, представляешь?

- Не похоже,- обернувшись, говорит он.

- Да мне и самому кажется, что это просто нелепо - мне, и вдруг тридцать!

- Это что, правда?

- А что, это похоже на шутку?

- Если честно, то да.

- В таком случае, спасибо за честность.

- Да не за что,- говорит он.- А вы что, с доцентом поссорились?

- Да ну что ты,- говорю я.- Мы с ним выпивали, прич„м очень мило.

- Я это заметил.

- Так как же мы могли поссориться?

- А что, одно исключает другое?

- Слушай,- говорю я, остановившись.- Или я, наконец, пьян, или ты и впрямь воспринимаешь вс„ ещ„ серь„знее, чем я.

- А может быть, и то и другое?

- Может быть,- говорю я.- Или это мой вид настраивает тебя на столь серь„зный лад?

- Да нет...

- Ладно. Веди меня к своему логову.

- Пошли,- говорит он, и мы ид„м дальше.

Мы выходим к его палатке.

- Слушай,- говорю я.- Вы что все в одном магазине отовариваетесь?

- А что?

- У тебя палатка точь-в-точь как у доцента.

- Нет,- возражает Юра.- У него красная, а у меня - зел„ная.

- Да, это, конечно, большое различие, - соглашаюсь я.

Он пожимает плечами.

- А что, у тебя, правда, нет водки?

- Правда,- говорит он.- А что, прямо сейчас нужно?

- Да нет,- говорю я.- Можно и потерпеть. Просто, видишь ли, у меня, кажется, реминисценция мировой скорби...

- А,- говорит он.- Ну тогда конечно.

- Да что ты понимаешь!- возмущаюсь я.- Ты знаешь, что такое мировая скорбь? Может быть, ты даже знаешь, что такое реминисценция?

- Остынь,- говорит он.- Они уже перестали бомбить.

- Это ещ„ ничего не значит,- возражаю я.

- Ну и ладно,- говорит он.

- Ты первый заговорил о войне, а я всего лишь высказал сво„ к ней отношение.

- Да какая разница! Надоели все эти проблемы.

- Можно подумать, ты что-нибудь во вс„м этом понимаешь.

- Вот теперь я вижу, что тебе не меньше тридцати.

- Слабовато,- говорю я.- Если уж ты хотел убить мня словом, мог бы придумать фразочку и покруче.

- А я могу,- говорит он.

- А я в этом не сомневаюсь.

- Ну так что, подер„мся, что ли?

- Не знаю,- говорю я.- Может быть, ещ„ и подер„мся, вс„ впереди. Я, кажется, решил остаться на ночлег здесь. Пустишь меня в свою берлогу?

- Конечно,- говорит он.- Без вопросов. А ты разве не собираешься в город?

- Нет,- говорю я.- А с чего ты взял?

- Мне показалось, ты сам сказал.

- Тебе показалось.

- А мне нужно,- говорит он.- Хочешь, поехали вместе?

- А на ч„м ты?

- На мотороллере.

- У моего деда тоже был мотороллер,- говорю я.- Когда я был маленьким, мне десять лет было, мы ездили с ним на рыбалку, на речку, которая называлась Тихий Ашкодар...

- Ух ты. Где это такая?

- В Башкирии. И ловили рыбу. А потом возвращались домой. Я сидел, прижавшись к его спине. Помню ветер, и горячий металл греет ноги, и этот запах, который бывает только в Башкирии, в степи, летом и только вечером... Однажды он особенно разогнался и сказал: "Вот это - сто километров в час". А я подумал, надо же, а кажется, едем совсем медленно. В какой-то момент просто переста„шь чувствовать скорость.

- Да,- говорит он.- Особенно, если дорога хорошая.

- Да. А потом мы пили чай, крепкий, как пьют в Башкирии, сладкий и с м„дом, а за окнами была ночь, и в комнатах горели люстры... Когда ты собираешься ехать?

- Да прямо сейчас.

- А что, правда, что это он придумал приезжать сюда?

- Кто, Дмитрий? Да, наверное, правда...

- Слушай, я, кажется, вдруг понял... Ты трахался с его женой?

- С кем?

- Ты слышал.

- Ты имеешь в виду Лену? Но они уже года два как развелись...

- Ты трахался с ней?

- Да с ней почти уже весь лагерь перетрахался.

- А ты?

- Ну, и я тоже...

- Да,- говорю я.- Слишком долго я к ней ш„л.

- Ну что, поехали?

- Поехали,- говорю я.- Прямо сейчас?

- Ну да.

- Ладно, поехали.

Он ид„т и выводит из кустов мотороллер, выкрашенный в салатовый цвет.

- У моего деда был точно такой же,- говорю я.

Он ставит мотороллер на ножку.

- Сейчас принесу шлем. По дороге нужно будет заправиться.

- Очень кстати. У меня остался кое-какой должок.

Он уходит и возвращается с шлемом. Протягивает его мне.

- Не нужно,- отказываюсь я.

- Надень,- говорит он.

Я надеваю шлем и сажусь за его спиной.

Он заводит мотор.

22

Зачем вс„ это? Зачем мы жив„м этой жизнью, делая вид, что так вс„ и должно быть - разве что чуть-чуть больше денег было бы неплохо, и чуть больше успеха у женщин. Чуть больше или чуть меньше, но в рамках принятых норм. Или второе название нашей жизни - скука, а второе название нашего разума - дурь? Все боятся. И я боялся, каждый раз заново начинал бояться, пока ужас жизни не переч„ркивал мой страх. Или эта красота залитого солнцем дня, или пугающе красивый закат бесконечного неба в безбрежной степи... Или эта женщина, Нина... Жизнь наша ещ„ не успела начаться, а мы уже боимся е„ потерять. "Сберегающий душу свою потеряет е„..."

Чего же они все так боятся? Узнать правду? И называют правдой незнание.

И навязывают сво„ незнание другим... людям, народам... Каждый чего-то не знает, и если каждый станет навязывать остальным сво„ незнание, мы вообще перестанем знать что-либо. Неужели и это вс„ уже было? Как он сказал, в Китае вс„ это уже было тысячу лет назад? И это должно обнад„живать? Натовские пилоты улыбаются, садясь в кабины своих самол„тов, чтобы лететь убивать детей в Сербии. Гитлеровские солдаты позировали перед фотообъективом рядом с трупами повешенных и расстрелянных ими людей. И тоже улыбались. Американские л„тчики подпевали вес„лой песенке, звучащей по радио, сбрасывая атомную бомбу на Хиросиму.

И тоже улыбались.

Солнце светит, и вс„ хорошо. Сколько ещ„ мерзости может простить нам Бог, которому мы друг друга учим? Когда-нибудь она переполнит мир.

Гул мотора.

Как гул самол„та, и мы летим мстить за растоптанное право человека жить и называть этот мир своим домом.

Жить, не спросив на то соизволения заокеанского стада зомбированых обывателей, почему-то именующего себя народом.

"И поставили люди идола, и стали поклоняться ему..."

И вс„ повторяется снова... Вс„ покупается, а то, что нельзя купить, подлежит уничтожению.

И мы должны смотреть на это и улыбаться? Как это делали гитлеровцы? Как это делают натовские пилоты? Забыть обо вс„м? - как немцы забыли, что они натворили в Освенциме и Майданеке, и снова летят бомбить Приштину и Белград.

Чтобы стереть само упоминание о тех, кто не согласен? Кто хочет остаться и быть самим собой.

Жить.

Мне ненавистен запах сжигаемых человеческих тел - не дай мне Бог когда-нибудь его узнать.

Но почему те, кому он ласкает ноздри, умеют купить или одурачить всех остальных? Оскаленный зверь фашизма, теперь он соблазняет нас голливудской улыбкой. Сколько личин он сменил, сколько людей превратил в стадо!

Но не всех.

Меня они могут только убить, но купить - никогда!

Значит, они убьют меня. И будут улыбаться как натовские пилоты, как гитлеровские солдаты на фоне виселиц, как президент Америки...

Гул мотора.

Бесконечный коридор деревьев, и за ними, до горизонта, поля.

- Куда мы едем?

- В город.

- Но город в другой стороне.

- Мы заедем в одно место. Мне нужно сделать одно дело.

Исчерпывающий ответ. Что ж, надо так надо.

Как мне сохранить разум в этом чудовищном мире? Нина, Нина... - шепчу я это имя как молитву.

Я хочу любить этот мир, но для этого мне нужно убить свою совесть. Когда я умру, им всем станет проще жить.

А им и так просто. Привилегия дурака - ничего не знать.

Ни о ч„м не догадываться.

Вс„ забыть или жить прошлым...

И впереди ещ„ большие войны...

Я не хочу, не хочу думать об этом. Я хочу напиться, но что же я вс„ время трезвею!

Нужно ещ„ выпить.

Они не хотят быть людьми, и наверное, это их право.

Мы жив„м в одном мире и дышим одним воздухом, и я должен уважать право других людей перестать быть людьми, стать животными, стадом.

Что ж, были и большие злодеи и злодеяния, если это может утешить... Если кого-то это может утешить, я не буду мешать ему не быть человеком.

Меня обдувает т„плый летний ветер, и солнце, что высоко над полями, светит мне в лицо, и мы едем куда-то,- не знаю, куда,- зачем-то,- не знаю зачем.

Ведь можно просто не знать...

23

- Наши тоже бомбили,- говорит мне продавщица сельского магазина, где я пью портвейн, не отходя от прилавка, дожидаясь, когда прид„т Юра и заплатит за меня, потому что у меня нет денег, и эта доверчивая деревенская женщина поверила мне на слово.

- Да,- соглашаюсь я.- Но вряд ли это может быть утешением. Ненависть к одному злу не может быть оправданием другому.

- Ой,- говорит он, поправляя прич„ску.- Заморочили вы мне голову! Когда он прид„т, ваш друг?

- А если он вовсе не прид„т?- говорю я.

Она настораживается.

- Это что, вы шутите так?

- А почему вы так испугались?

- Я вам поверила...

- Вы поступили совершенно правильно, но результат даже правильных действий часто оказывается непредсказуем. Между прочим, мы с вами даже не познакомились. Меня зовут Дмитрий.

- Меня Люба,- говорит она.- Так ты что, морочил мне голову, что ли?

- Перестань,- говорю я.- Неужели я поверю в то, что такой женщине как ты можно заморочить голову.

- Вот таким как я как раз и можно,- со вздохом говорит она.

- Да, но фокус с бутылкой портвейна едва ли пройд„т.

- И что?- говорит она.

- Вс„ очень просто. Мы закрываем твой магазин, бер„м с собой ещ„ пару бутылок и ид„м к тебе.

- Как у тебя вс„ просто,- говорит она, покачав головой.

- Так вс„ было просто с самого начала. Я не сделал мир проще тем, что выразил скрытые мысли словами.

- По-моему, тебе уже хватит,- осуждающе говорит она.

- Может быть,- не спорю я.- Но вс„-таки стоит взять ещ„.

- Да? И что же ты хочешь ещ„?

- Водку,- говорю я, пожав плечами.- Как ещ„ мы можем выразить сво„ патриотизм?

- Что?

- Или ты предпочитаешь "кампари"?

- Что?- снова говорит она.

- Ты не знаешь, что такое "кампари"?

- Ты что, издеваешься надо мной, что ли?

- Нет,- говорю я.- Просто хочу попросить у тебя прощения заранее на весь оставшийся вечер.

- Ты что, думаешь, я так просто прощу тебе эту бутылку?

- Я думаю, мы возьм„м ещ„ две и пойд„м, наконец, отсюда, потому что мой друг явно задерживается, и ситуация становится вс„ более пикантной.

- А кто он, этот твой друг, местный?

- Да кто его знает. Я как-то не спрашивал.

- Ну, как его зовут-то?

- Юра.

Она задумывается.

- Есть тут один Юра... Белобрысый?

- Да нет, вроде,- говорю я.- Если только он не покрасил волосы.

- Тогда не он.

- Значит, не местный.

- Значит, не местный,- говорит она.- Я местных всех знаю.

- Ну и ладно.

- Так, ну и что мы делать будем?

- И ты, и я это знаем.

- Значит, вот так, да?

- Да,- говорю я.- Удивительное дело - весь день с утра хочу напиться, а никак не получается. Но может быть, сейчас получится.

- Тогда я просто выкину тебя отсюда.

- И не получишь с меня долг?

- А я милицию позову.

- Ну да,- насмешливо говорю я.- Представляю, какая у вас тут милиция. Участковый на мотоцикле. До телефона-то далеко бежать?

- Я тебе сказала, только попробуй тут что-нибудь отчудить!

- Перестань,- говорю я.- Не надо демонстрировать передо мной свои бойцовые качества. Не стоит уподобляться... В общем, пойд„м отсюда. Давай возьм„м пару бутылок и пойд„м отсюда.

- Да ты чего, в самом деле, что ли?

- Ну да,- говорю я.- А что?

- А выпивку я, по-твоему, должна оплачивать?

- Ах, вот оно что. Ну хочешь, я инсценирую взлом?

- Что ты сделаешь?

- Инсценирую. То есть, сделаем вид, как будто был взлом.

Она смотрит на меня тяж„лым взглядом.

- Ну не знаю...- говорю я.- У меня просто нет денег.

- Ладно,- наконец, говорит она.- Только я эту дрянь, которую ты пь„шь, пить не буду.

- Я бы тоже не пил, но почему-то взял и стал пить...

- Водку?

- Водку,- киваю я.

Она бер„т водку и отда„т бутылку мне.

- Хватит,- заявляет она.

- Не хватит. Но умолкаю, потому что знаю, у тебя дома есть ещ„.

- Ты что, экстра... этот?

- Вовсе нет, никакой я не экстрасенс. Просто ты не была бы так уверена в том, что этого хватит, если бы у тебя дома не было ещ„.

- Гляди-ка,- усмехнувшись, говорит она.- Умный.

- Пойд„м,- говорю я.

- Слушай, у меня только один вопрос. Ты с самого начала мне голову морочил или по ходу придумал?

- Я был плен„н тобой, как только вош„л...

- Я тебя как человека спрашиваю. Пока.

- Да,- говорю я, склонив повинную голову.- Я морочил тебе голову с самого начала. Мой друг, которого ещ„ утром я и знать не знал, понятия не имеет о том, где я нахожусь, хотя и должен быть где-то здесь, в этой деревне, а значит, поблизости. Его мотороллер стоит у магазина - когда мы выйдем отсюда, ты его увидишь. Но я не знаю, где он, а он не знает, где я, и едва ли мы когда-нибудь ещ„ встретимся.

- Ты говоришь, что с утра мечтаешь напиться?

- Да,- говорю я.

- Поздравляю. Тебе это удалось.

Она выходит из-за прилавка. Я направляюсь к дверям.

- Куда?- говорит она.- Иди туда, через служебный вход. Я закрою здесь. Что, собрался через общую дверь выходить?

- А как же иначе я покажу тебе мотороллер?

- Да пош„л ты со своим мотороллером!

Я направляюсь в сторону подсобного помещения.

- Бутылку-то возьми,- напоминает она.

Я беру с прилавка бутылку водки.

Она закрывает дверь.

24

- Куда мы ид„м?- спрашиваю я.

- Домой,- отвечает она.

"Что ж",- думаю я.- "Тоже неплохо".

- Надо было пакет взять. А то ид„м с этой бутылкой, как будто...

- Как будто что?- обернувшись, говорит она.

Я пожимаю плечами.

- Это ты ид„шь с бутылкой, а я просто возвращаюсь домой после работы. И вообще, ты прав, отстань от меня немного, чтобы не подумали, что мы ид„м вместе.

- А разве мы ид„м не вместе?- удивляюсь я.

- Если бы мы не шли вместе, то я бы заставила тебя заплатить за то, что ты нес„шь в руке, и за то, что ты выпил, разве не так?- говорит она, и сраж„нный е„ логикой, я умолкаю и послушно отстаю от не„ шагов на десять.

Она входит в калитку. Я останавливаюсь и, для приличия потоптавшись немного на месте, следую за ней.

Я вхожу в дом.

- Разувайся,- строго говорит она, забирая у меня бутылку.- А то натопчешь.

Я разуваюсь.

- Слушай,- говорю я.- Где у тебя тут ванная?

- А чего ты мыть собрался?

- Да нет, я имею в виду, туалет.

- Ну так, так и говори. А то ванная... В ванну, что ли, ссать собрался?

- Да нет, просто...

- Как выйдешь из дома направо.

- Это что... На улице?

- А ты как хотел?

- Так что же, снова обуваться?

- Ну не хочешь обуваться, так иди в носках,- пожав плечами, говорит она и уходит в комнату.

Я, вздохнув, обуваюсь и выхожу на улицу.

Как рано у них закрывается магазин. А если кому приспичит, интересно, он что, припр„тся сюда?

Надо будет это выяснить.

И вернувшись из сортира, я первым делом спрашиваю:

- А что, если кому приспичит, он ид„т сюда?

- Не поняла,- говорит она.- Ты чего в обуви шастаешь.

- Извини,- говорю я и разуваюсь.- У тебя должен быть дома целый склад, а иначе ты не могла бы так смело закрыть магазин.

- Ты что мне тут, следствие проводишь?

- Да ничего я такого не провожу,- говорю я, присаживаясь на диван.- Просто это так очевидно...

- Что у меня дома склад?

- Ну да.

- А тебе-то что за дело?

- Да мне-то, в общем, никакого.

- Ну и вс„,- говорит она таким тоном, что я сразу же понимаю, что тема закрыта.

Она уходит на кухню, возвращается.

- Отвернись,- командует она.- Мне надо переодеться.

- Не нужно,- говорю я.- Тебе очень ид„т так.

- Да?- говорит она.

- Да,- говорю я.- А чем ты меня покормишь?

- Ты что, есть хочешь?

- Нет,- говорю я.- Совсем не хочу, тем более что я уже ел. Но может быть, ты хочешь, вот я и спросил...

- Смотри-ка,- усмехается она.- Рожа вся разбита, а вежливый.

- Да,- пожав плечами, говорю я.

- Слушай,- говорит она.- Ты оставь мне все эти разговоры, понял? Я тут городских и не таких видала, так что нечего мне тут мозги ебать, понял?

- Вс„,- говорю я.- Понял.

- То-то же. О себе я как-нибудь сама позабочусь.

- Ладно,- говорю я.- Мне-то наплевать. Принеси только стакан, а лучше два.

- Вот это другое дело,- одобрительно говорит она.

Она приносит стаканы, я открываю бутылку и наливаю.

- Ну, за знакомство.

Она кивает, и разом выпивает. Я отпиваю и ставлю стакан на стол.

- Ты чего не пь„шь?- говорит она.- Надо было закуску принести. Я сейчас.

Она уходит и возвращается с тарелкой, банкой сол„ных огурцов, вар„ной колбасой, двумя вилками, хлебом и резательной доской.

Вс„ это она располагает на столе.

- Чего не пь„шь?- говорит она, увидев, что в мо„м стакане ещ„ осталось.

- Не так быстро,- говорю я.- Сейчас допью.

Она нарезает колбасу, хлеб и доста„т из банки огурцы.

- Здорово,- говорю я, допив свой стакан.- Сервировка - люкс.

- А здорово, так наливай.

Я наливаю.

Мы снова пь„м.

- Подожди,- говорю я.- Не сказали, за что пь„м.

- Да ну тебя,- отмахивается она.

- За тебя,- говорю я и пью.

Она уже выпила и ест сол„ный огурец. Я беру тоже.

- Здорово,- говорю я, оглядываясь по сторонам.- Значит, здесь ты жив„шь...

- Нет, бля,- саркастично говорит она.- Здесь я только ебусь, а живу в сортире.

Я смотрю на не„.

- Ты чего нервничаешь?- говорю я.- Погода, вон смотри какая, солнышко светит, день в самом разгаре, до ночи ещ„ далеко, бомбы не падают, да и война, говорят, кончилась, сейчас на речку пойд„м купаться...

Я разливаю остатки.

- Я же говорил, не хватит.

- Кому не хватит?- говорит она, беря стакан.- Тебе, по-моему, уже хорошо.

- А тебе?

- А я не пойму пока, зачем я тебя вообще впустила.

- Ничего,- говорю я.- Понимание прид„т, нужно только ещ„ выпить.

- Ну давай,- говорит она.- Выпьем.

Мы пь„м.

- Вот удивительно,- говорю я.- Весь день хочу напиться, а не могу, только изжога появилась. А бывает, и не хочешь...

- Ты это уже говорил,- обрывает она.

- Про изжогу?

- Тебе соды, что ли, принести?

- Если тебе не трудно, конечно.

Она вста„т из-за стола и приносит с кухни стеклянную пол-литровую банку с содой.

- Воды?

Я киваю

Она приносит эмалированную кружку с водой.

Я растворяю соду и пью.

- Сейчас пройд„т.

В дверь разда„тся осторожный стук.

- А это ещ„ кого принесло?- недовольно говорит он