Автор :
Жанр : фэнтази

Андрей Столяров. Рассказы

Аварийная Взгляд со стороны Давайте познакомимся До света Изгнание беса Миллион зеркал Некто Бонапарт Странный человек Сурки Учитель Цвет небесный

Андрей Столяров.

Некто Бонапарт

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Изгнание беса". М., "Прометей", 1989.

OCR & spellcheck by HarryFan, 27 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Прежде всего он повернул ручку на подоконнике, и стекла потемнели, становясь непрозрачными. Он не хотел, чтобы его видели, если они следят. Потом зажег матовый свет и осмотрел квартиру - встроенная мебель, плоский шкафчик, крохотная стерильная кухня с пультом во всю стену.

Ничего не изменилось.

Надсадно лопнуло ядро, воткнувшись в берег. Содрогнулись опоры. Полетела коричневая земля. Солдаты, смятые волной, попятились. Пули сочно чмокали в груду сбившихся тел. Заволокло пороховой гарью, раздуло ноздри. Знамя упало на дымящиеся доски. На другой стороне, за жарким блеском полуденной воды, визжала картечь. Была одна секунда. Только одна секунда в порохе и смерти, среди ревущих ртов - под белым небом, на Аркольском мосту. Он нагнулся и, не видя, поднял знамя. Он был еще жив. Он кричал что-то неразборчивое. И вокруг тоже кричали. Ослепительное солнце разорвалось в зените, и солдаты вдруг обогнали его.

Он подошел к компьютеру и торопливо перебрал клавиатуру. Серебристый экран был мертв. Информация не поступала. Память была заблокирована. Это давало точку отсчета. Из сети его отключили в самом конце июня.

Ректор сказал:

- Мне очень жаль, Милн, но в вашу группу не записалось ни одного студента. Никто не хочет заниматься классической филологией, слишком опасно. И дотаций тоже нет.

- Я мог бы некоторое время работать бесплатно, - запинаясь, ответил он.

Ректор опустил глаза, полные страха.

- Вы слышали, что пропал Боуди? Сегодня утром его нашли, опознали по отпечаткам пальцев - так изуродован...

- Но не филологи же виноваты, - с тихим отчаянием сказал он.

- Мы получили предупреждение насчет вас, - объяснил ректор. - Мне очень жаль, у меня нет для вас денег, Мили.

Тогда он встал и, не прощаясь, вышел из чужой пустоты кабинета и пошел по чужой пустоте коридора, а встречные прятались от него, как от зачумленного.

Значит, июнь уже истек.

Это плохо. Он рассчитывал на больший запас времени. Примерно через месяц он получил приглашение от Патриарха, но следить за ним начали, видимо, гораздо раньше. Главное, выяснить, сколько ему осталось? Он потянулся к телефону и отдернул руку, обжегшись. Телефон, конечно, прослушивается. Если он будет справляться о дате, то они сразу поймут, что произошел повтор. И тогда его отправят в Карантин, откуда не возвращаются. Авиценна предупреждал об этом. Де Бройль попал в Карантин и не вернулся. И Дарвин попал в Карантин. И Микеланджело не вернулся из Карантина.

Лестница была пуста. Он спустился на цыпочках и взял газету. Газеты ему доставляли, он уплатил за полгода вперед. Бэкон смеялся над ним, когда он выписал, единственный на факультете. А вот пригодилось.

Где теперь Роджер Бэкон? Говорят, что это был удачный запуск. Нет никаких доказательств - слухи, сплетни, легенды... Письмо Монтесумы никто не видел. Может быть, оно вообще не существует. Мистификация.

Газета была от девятнадцатого числа. Он облегченно вздохнул. Патриарх позвонит только двадцать шестого. Есть еще целая неделя. Он успеет, если только не наделает глупостей.

Первую страницу занимали сообщения с фронта: Помойка неожиданно прорвала линию обороны сразу в двух местах на Севере и сходящимися клиньями отсекла Четвертую группу войск сдерживания от основных сил. Контрудар специальной армии Хаммерштейна захлебнулся у Праты, глюонные лазеры, на которые возлагалось столько надежд, оказались бессильными. Командующий Четвертой группой докладывал, что своими силами он пробиться не сможет, ведет ожесточенные бои по всей линий окружения. Уже началась эвакуация. Сообщалось, что число пораженных чумой невелико, но несколько больше обычного. Потери при эвакуации - двенадцать тяжелых вертолетов. Соседняя статья, исполненная официальной бодрости, в тысячный раз поднимала вопрос о нанесении ядерных ударов по болевым точкам Помойки. Обсуждалась гипотеза "второй цивилизации", и приводился снимок аборигена, как всегда, плохого качества: лохматый оборванный человек, совершенно фантастической внешности - двухголовый и трехрукий - согнувшись, обнюхивал консервную банку.

Он отбросил газету. Он уже читал ее - девятнадцатого июля. На счете обнаружилось немного денег, и он снял их все. Достал паспорт, нерешительно повертел и бросил в утилизатор. Больше не понадобится. Он все время боялся, что откроется дверь и войдет Двойник. Правда, Авиценна клялся, что Двойника не будет: весь отрезок несостоявшейся биографии выпадает начисто, и проживаешь его снова. Но кто знает? Никто не знает. Сам Авиценна не уходил в повтор.

На улице горел костер из книг и стульев, награбленных в покинутых домах. Какие-то бродяги явно призывного возраста жарили крыс, нанизанных на шампур. Крысы были здоровенные, как кошки, а бродяги - злые и наглые, небритые, воспаленные, готовые на все дезертиры. Он прибавил шагу, на него недобро покосились, но пронесло. Зато в конце улицы навстречу ему развинченной походкой наркоманов выплыли два юнца лет пятнадцати - контролеры мафи, оба в дорогих желтых рубашках навыпуск.

Он вспомнил. Это было именно девятнадцатого. Ему выбили два зуба и сломали ребро. Он обреченно вынул жетон на право хождения по району. На жетон они не взглянул и.

- Плата за год, - лениво сказал старший.

Он покорно достал счет и смотрел, как они, подсоединив его к своему, перекачали все, что там было.

- А теперь в морду, - цыкнув на асфальт пенной слюной, сказал старший.

"Государство не гарантирует правозащиту тем гражданам, которые подрывают его основы".

Прилипающий шелест оборвался сзади. Остановилась машина, и кто-то поманил контролеров пальцем. Оба вытянулись. Мили пошел, напряженно ожидая оклика. Свернул за угол. Он весь дрожал. Это была "вилка". С этого момента события развивались не так, как раньше. Он не знал, хорошо или плохо это. Но все сразу осложнилось. У него не осталось денег. Чтобы выбраться из города, надо пройти три района мафи и везде платить.

Он нырнул в таксофон и оглянулся. За ним никто не следил. Он набрал номер.

- Да! - на первом же гудке, отчаянно, как-утопающая, крикнула Жанна.

Милн сказал в пластмассовое горло:

- Вчера.

Это был пароль, о котором они договаривались.

- Завтра! Завтра! Завтра! - так же отчаянно крикнула она.

Что означало: приходи немедленно.

Он испугался: столько страха было в ее голосе. Может быть, засада? Но тогда Жанна не позвала бы его. Кто угодно, только не она. Он побежал мимо кладбища нежилых домов, мимо горелых развалин, мимо пустырей, заросших колючими лопухами, и заколотил в дверь, и дверь тут же распахнулась, и Жанна выпала ему на грудь, и, сломавшись, обхватила его детскими руками, и уткнулась мокрым лицом.

Она непрерывно всхлипывала, и он ничего не мог понять. Повторял:

- Зачем ты, зачем?..

Она вцепилась в него и втащила в квартиру, и там, уже не сдерживаясь, захлебнулась обжигающими слезами, тихонько ударяясь головой о его подбородок:

- Тебя не было два месяца, я хотела умереть, всех выселили, ходили санитары и стреляли, я спряталась в подвале... пауки, крысы, я боялась, что ты позвонишь, пока я в подвале, я лежала и слушала шаги за дверью, почему тебя не было так долго?..

- Не плачь, - сказал он, целуя молочную кожу в теплом проборе волос. - Тебе нельзя плакать. Как ты поведешь французскую армию на Орлеан? Добрый король Карл не поверит тебе.

Это была шутка. Слишком похожая на правду. Она слабо улыбнулась, одной тенью.

- Полководцы без армий. У тебя впереди "Сто дней", Ватерлоо и остров Святой Елены. А у меня - бургундцы, папская инквизиция и костер в Руане... Возьми меня с собой, я хочу быть там и первой пасть в самом начале сражения!

- Я назначу тебя своим адъютантом, - пообещал он. - Ты принесешь мне весть о победе. Это будет самая блистательная из моих побед.

Налил на кухне воды. К счастью, вода была. Жанна выпила мелкими глотками и вытерла лицо. Успокоилась. Она умела быстро успокаиваться.

- Мы, кажется, спятили, - сказала она. - Я здесь целых два месяца и каждую секунду жду, что они приедут за мной. Но теперь - все. Мы уйдем сегодня же, да?

- Да, - сказал он. - У тебя есть деньги?

- Долларов десять, я последние дни почти не ела. - У нее вся кровь отхлынула от лица, сделав его мраморным. - Это очень плохо, что у меня нет денег?

- Надо пройти три района мафи - значит, три пошлины.

Она отпустила его и зябко передернула обнаженными просвечивающими плечами. Сказала медленно:

- Для женщин особая плата, я могу расплатиться за нас обоих. - Увидела в его руках телефонную трубку. - Куда ты? Кому?

- Патриарху, - застревая словами в судорожном горле, ответил он. - Лучше я сразу отправлюсь в Карантин. - Бросил трубку, которая закачалась на пружинном шнуре. Посмотрел, как у нее розовеют щеки. - Выберемся как-нибудь, не плачь, Орлеанская дева, пойдем ночами, ночью даже мафи прячутся от крыс...

- Я тебя люблю, - сказала Жанна.

Он накинул куртку ей на плечи, потому что она дрожала.

- Слежки не было?

- Нет.

- Никто не заходил - ошибочно, не звонил по телефону?

- Как в могиле...

Тогда он улыбнулся - впервые.

- Конечно. Им и в голову не придет. Надо поесть чего-нибудь, завтра утром мы будем уже далеко, я тебе обещаю.

Они прошли на кухню, такую же стандартную, как у него. По пути он отогнул край занавески. Улица была пустынна.

Жанна держала в руках яркую банку.

- У меня только консервированный суп, - жалобно сказала она. - Но я могу заказать по автомату, хоть на все десять долларов.

- Не стоит, - ответил он. - Будем есть консервированный суп...

Машина с синим государственным номером - "пропуск всюду!", которая спасла его от мафи, стояла в конце улицы и поэтому не была видна из окна. В ней терпеливо, как истуканы, сидели четверо, очень похожие друг на друга. Когда он забежал в парадное, то человек рядом с шофером негромко произнес в рацию:

- Оба на месте. - Послушал, что ему приказывают. - Хорошо. Да. Прямо сейчас.

И все четверо вылезли из машины.

Ночью бежали Пракситель и Чингисхан. Они убежали не в повтор и не в преисподнюю по "черному адресу" - после катастрофы с Саванаролой, где совместились два образа, и установка, заколебавшись, как медуза, растворилась в пучине времени, запусков больше не было. Они поступили проще: в полночь, когда охрана до зеленых звезд накурилась биска, а дежурный офицер был пьян и спал беспробудным сном, Чингисхан, вспомнив навыки инженера, устроил лавинное замыкание в сети компьютера и отключил электронные шнуры, опоясывающие Полигон. Они спустились из окна по скрученным простыням, перерезали колючую проволоку и ушли в сторону станции, где след их терялся. Станцию еще в прошлом году распахали свои же бомбардировщики, и в хаосе вздыбленной арматуры спрятаться было легко.

Патриарху сообщили об этом под утро. Он поднялся с невесомостью измученного бессонницей человека. Его не волновал Пракситель - какой толк от скульптора? И Чингисхан его не волновал тоже: хотя полководцы были нужны позарез, но он лично никогда не верил, что этот нервный запуганный суетливый человечек может встать во главе монгольских орд. Бессмысленный побег - тому доказательство. На станции среди камня и голого опаленного железа долго не выдержишь, а за пределами ее их будут ждать военные патрули, контролеры мафи и шайки дезертиров, которые несомненно включатся в охоту. Дезертирам надо ладить с властями.

Гораздо больше его волновал вопрос об охране. Это был уже не первый случай, когда биск проникал на Полигон. И повальное пьянство стало нормой. Трудно было удержать в рамках фронтовые части, отведенные на короткий Отдых и знающие, что через месяц-другой они снова будут брошены в гнилую кашу, кипящую на границах Помойки. Он позвонил генерал-губернатору, с удовольствием вытащил его из постели и потребовал немедленно организовать поиски.

Толстый дурак, который, как говорили, потерял руку не на фронте, а врезавшись на своем лимузине в танк во время маневров, долго кряхтел и надсадно откашливал прокуренные легкие, наверное, тоже вчера накачался биском, а потом важно заявил, что правительство, избранное волей народа, не может сотрудничать ни с мафи, ни с дезертирами. Патриарх не стал спорить и позвонил госсекретарю, с неменьшим удовольствием разбудив и его. Секретарь сразу все понял и пообещал неофициально переговорить с руководителями каморр.

- Вам они нужны живыми или мертвыми? - спросил он.

- Мертвыми, - сказал Патриарх. - Хватит публичных казней.

Затем он предложил расстрелять несколько человек из охраны - для назидания. Секретарь замялся, попробовал сослаться на ужасающую нехватку людей, но, в конце концов, дал согласие. И, почувствовав вследствие этого некоторый перевес, спросил, как обстоят дела с Поворотом, скоро ли приступят к реализации, потому что обстановка на фронте напряженная, честно говоря, дьявольски скверная обстановка, да и внутреннее положение страны не лучше, гидропонные станции не справляются, через полгода начнется всеобщий голод.

- Скоро, - раздраженно ответил ему Патриарх.

Все они ждали быстрых и действенных результатов, как будто так просто было повернуть становой хребет истории. Емкость ее оказалась просто фантастической, выше всяких расчетов; запуск следовал за запуском, число опорных точек росло, а насыщения системы не происходило. Деньги, люди и энергия проваливались в бездонную яму. Иногда Патриарх с тревогой думал, что ошибся: для Поворота потребуется замещение всей массы когда-либо живших индивидуумов, а это практически неосуществимо. Наличными силами можно лишь переломать хребет в одной точке, и тогда вся новейшая история будет сметена невиданным ураганом времени.

На сегодня у него было несколько дел, но в первую очередь он ознакомился с диагнозом, который принес хмурый санитар - палач с лицом херувима. Бонапарт находился в Карантине уже трое суток. Были назначены гомеопатические процедуры с элементами устрашения. Наблюдающий врач прописал еще интенсивную психотерапию, но Патриарх воспрепятствовал, продублировав запрет письменно, - предосторожность далеко не лишняя, когда имеешь дело с бандой садистов. Патриарх знал, к чему приводит интенсивная психотерапия, ему нужен был живой человек, а не кукла на шарнирах. Судя по анамнезу, пациент находился сейчас в нужном состоянии: напряженно-подавленном, близком к панике - лихорадочно искал выход из ситуации, Любой выход.

Он подписал диагноз.

- К двенадцати подадите его сюда.

- Процедуры? - осведомился санитар.

- Без процедур, - Патриарх поймал недовольный взгляд голубых фарфоровых глаз. - Вам крови мало? Идите!

Санитар вышел, не козырнув. Патриарх подавил жаркий гнев. "Одна ошибка, и я сам окажусь в Карантине", - подумал он. Мельком просмотрел сводку. Секретарь был прав. Обстановка не радовала. Помойка, накопив силы, перешла в наступление по всему фронту. Армии отходили с тяжелыми боями. Следовало ожидать, что придется оставить Хэмптон - его заводы уже эвакуировались, а на левом берегу Праты создавался новый рубеж обороны. Четвертая группа войск сдерживания, неделю назад попавшая в котел, после неудачных попыток деблокирования получила приказ рассредоточиться и пробиваться мелкими соединениями. Потери были колоссальные. Командующий пропал без вести. Появился новый вид чумы, стойкий к аутобиотикам. В разделе секретной информации сообщалось, что наступление Помойки началось после того, как в один из ее предполагаемых мозговых центров была сброшена нейтронная бомба. На акции настоял Объединенный комитет штабов.

Патриарх выругался. Как будто первой атомной бомбардировки было недостаточно. Он переключил компьютер и надиктовал записку в правительство, где категорически возражал против употребления в борьбе с Помойкой методов, продуцирующих сильные технические следы, в том числе - радиацию. Совершенно очевидно, что Помойка представляет собой некий организм, возникший путем цепной самосборки в результате накопления промышленных отходов до критической массы. Источником пищи для нее являются экскременты цивилизации. Бессмысленно пытаться уничтожить агломерат с помощью тех средств, которые стимулируют его рост и размножение. Ничего более идиотского придумать нельзя. Он не смягчал выражений. Он надеялся, что хотя бы резкость заставит их задуматься. В конце сводки скупо сообщалось, что вчера была предпринята очередная попытка установить связь с аборигенами, но обе заброшенные группы исчезли. Еще более скупо сообщалось, что в Восточных странах Помойка проявляет длительную пассивность, это связывалось с широкой натурализацией производства.

- Конечно, - пробормотал он.

На очереди была докладная секции Исторического Террора. Докладная была отпечатана на бумаге, в обход компьютера - вероятно, чтобы усилить впечатление. Руководство Секции полагало, что ситуация катастрофически ухудшается, медлить более нельзя, необходимо срочно осуществить запланированные теракты в интервале XVII-XIX веков в количестве до трехсот единиц.

Он скомкал бумагу и бросил ее в утилизатор. Секция ИТ была создана год назад и отражала безумный замысел Управления разведки - что сплошной одномоментный террор, осуществленный в опорных точках истории, может привести к желаемому результату.

- Покончить самоубийством мы всегда успеем, - вслух сказал Патриарх.

Далее он принял отцов-пилигримов. Отцы-пилигримы волновались и требовали скорейшего запуска. Это были лучшие его кадры, удивительным образом сохранившие веру в первоначальные идеалы страны. Зелень. Слепые романтики. Патриарх отвечал неопределенно. Запуск имеет смысл, когда темпор - место персонификации, отработан до мельчайших деталей, иначе не произойдет замещения исторической личности. А материалов по "Мэйфлауэру" практически не было. Не удалось реально биографизировать ни один образ. Вся эта группа была обречена. Скорее всего, их просто разбросает по истории, и они навсегда пропадут во тьме веков. Он объяснил им это. Они были все равно согласны.

- Письмо Монтесумы, - напомнили ему.

Это был сильный аргумент, и он отпустил их, обещав сделать все возможное.

Письмо Монтесумы было обнаружено еще в начале века в тайнике храма при раскопках бывшей столицы ацтеков - Теночтитлана (современный Мехико) англо-французской экспедицией: Флеминг, Жоффр и Тюзе. Написанное на иератике, оно не поддавалось переводу. Только недавно, в связи с организацией Полигона, когда начались систематические поиски в архивах, было установлено, что текст его зашифрован личным кодом Патриарха.

Монтесума очень сжато излагал события. Замещение личности произошло не совсем гладко: ему потребовалось симулировать болезнь, чтобы ближайшее окружение императора на заподозрило подмены. Особенно трудно было с языком, оказавшимся весьма далеким от того, которому его учили. Тем не менее все обошлось. Монтесума, он же Джон Герфтон, сразу же начал проводить чрезвычайно жесткую политику на завоеванных территориях, фактически геноцид. Когда Кортес вторгся в империю, угнетенные племена выступили против центральной власти и развалили боевую мощь ацтеков. Монтесума, как и было запланировано, сдался в плен, а затем призвал своих подданных покориться испанцам. Дальнейшее известно: ацтеки восстали, Монтесума был убит, сопротивление испанцам возглавил Куаутемок, но было уже поздно - Кортес захватил Теночтитлан, и освоение Америки произошло на полвека раньше, соответственно раньше началось развитие ее Северной части.

Ровно в двенадцать привели Милна. Санитар толкнул его на стул и, повинуясь нетерпеливому жесту Патриарха, снял наручники. Милн выглядел неплохо, только у глаз жесткими кругами скопилась чернильная синева. Он положил ногу на ногу. Патриарх испытывал сильнейшее раздражение, видя перед собой этого невысокого сухощавого юношу с резкими чертами молодого Бонапарта. Страна агонизировала. Солдаты на фронте тысячами захлебывались в вонючей пене и разлагались заживо, тронутые обезьяньей чумой. Шайки дезертиров наводили ужас на города. Правительство было бессильно. Отцы-пилигримы, лучшие из лучших, элита нации, готовы были завтра же безоговорочно идти на верную смерть, чтобы хоть немного отдалить наступление Ночи. А в это время кучка высоколобых интеллигентов, отвергнутых собственным народом, - мизер в масштабах государства - заумно рассуждает о том, что существующая политическая доктрина давно исчерпала себя, сгнила, опрокинулась внутрь социума и низвергла цивилизацию в недра гигантского природного катаклизма. Чушь, болтовня - вредная болтовня, прибежище для отчаявшихся и опустивших руки.

Патриарх спросил грубо:

- Видели Карантин?

- Да, - сказал Мили.

И ничего не добавил, потому что добавлять было нечего.

- Будете работать?

- Почему бы вам не направить меня в армию? - сказал Милн. - Там я принесу больше пользы, чем крутясь в дурацких маскарадах.

Патриарх сдержался. Все-таки перед ним сидел Наполеон. Этот замкнутый юноша с изумительной легкостью победил в четырех военных играх, начисто разгромив коллективный разум генштаба.

- Вы думаете, Милн, что у вас нет дублера? - прищурившись, спросил он.

- Думаю, что нет, - спокойно ответил Милн.

Он был прав. Легко заместить Спинозу: многим был известен скромный шлифовальщик стекла? В крайнем случае соседи удивятся, решив, что нищий философ окончательно спятил. И очень сложно заместить полководца, который постоянно находится под прицелом тысяч внимательных глаз, чьи привычки, вкусы, наклонности изучены тщательно и до предела. Здесь мало одной внешности, внешность можно подогнать, это нетрудно. Но должен быть темперамент Наполеона, и честолюбие Наполеона, и главное, - грандиозный военный талант Наполеона, иначе кандидат проиграет первое же сражение и все полетит к черту.

Патриарх сказал:

- Незачем направлять вас в армию, Милн. Поздно. Лет тридцать назад это, возможно, имело бы какой-то смысл, но не теперь. Война проиграна. Впрочем, и тридцать лет назад тоже не имело смысла: тогда решали не генералы, а совсем другие люди.

Милн пожал плечами:

- Помойка не есть артефакт развития. Помойка есть неизбежный порок нашего общества. Вы осуществите Поворот истории, технический скачок, и она возникнет на сто лет раньше - только и всего.

- Ладно, - миролюбиво заметил Патриарх. - Вы, конечно, меня переспорите. Вы научились дискутировать у себя в университете. Я хочу сказать другое: с вами была девушка, Милн, подумайте о Жанне. - Он посмотрел, какая будет реакция. Реакции не было. Милн сидел - нога за ногу. - Мы можем отправить ее в Карантин или на фронт с эшелоном "веселых сестер". "Сестры" неплохо зарабатывают, солдаты щедры, потому что не знают, будут ли они живы завтра...

Милн сухо сказал:

- Разве я отказываюсь работать на вас? Я не отказываюсь. Но Жанна пойдет со мной.

- Жозефиной Богарнэ? - ядовито спросил Патриарх. - Нет, Милн. Жанна останется здесь, тогда мы будем уверены, что вы обойдетесь без самодеятельности. Обещаю вам, с ней ничего не случится.

Милн немного подумал.

- У меня вопрос, - сказал он.

- Пожалуйста.

- Что происходит с теми людьми, которых мы замещаем?

Патриарх выпятил нижнюю губу.

- Вы играли в бильярд, Милн? Шар бьет по шару? Мы вышибаем их дальше в прошлое. Если хотите - да! - убиваем их!

- Хорошо, - сказал Милн. - Но давайте быстрее. Надоело. И не думайте, что вам удастся обмануть меня. Пока я не буду уверен, пока я не буду уверен до самого конца...

- Не беспокойтесь, - устало сказал Патриарх, - получите свою Жанну.

Он был разочарован. Неужели они ошиблись? Настоящий Наполеон при упоминании о Жанне просто бы пожал плечами.

- Завтра же начинайте подготовку, - приказал он.

- Сегодня же, - ответил ему Милн.

Обоих привезли вечером, когда остывающее солнце, потрескивая, уходило в длинные темно-зеленые тучи на горизонте и багровые тени протянулись от ворот через весь двор. Чингисхан сдался сам, не выдержав жажды, и его прикончили дезертиры, а Праксителя загнали в здание вокзала, под искореженную арку, у него был пистолет, он отстреливался, а когда патроны кончились, бросился с пятиметровой высоты на бетонную площадь.

Милн сидел у окна и видел, как черный "пикап" с кровавыми, грубо намалеванными крестами въехал во двор и санитары в серых халатах выкатили из него носилки.

- "Скорая помощь", - сказал кто-то.

Все побежали. И Милн побежал тоже. Но в коридоре пропустил других и, прижавшись к пластиковой стене, осторожно кося по сторонам, прочел записку. Записку только что сунул раздатчик - не глядя, хмурыми руками: "Встретимся в преисподней". Подписи не было. Он скатал крохотный промасленный шарик и проглотил его.

Преисподняя!

Механизм запуска таков, что кандидат должен быть обязательно идентичен темпору - месту персонификации. Это возможно в двух случаях: если уходишь в повтор - в собственное прошлое, тогда совмещаешься с самим собой, идентичность полная. И второе - когда идешь по программе и замещаешь реальное историческое лицо, подобие которому достигается в результате подготовки.

Вот и все. Третьего пути нет. Третий - преисподняя.

Он спустился во двор и вместе со всеми подошел к тому, что лежало на носилках.

Авиценна, немного впереди, сжимал слабые кулаки.

- Зачем уродовать? - тихо говорил он. - Убили бы - просто...

Старший санитар, закуривая, охотно объяснил:

- А чтобы веселее было смотреть. Ты сбежишь, и с тобой то же будет.

- Мразь. Тупое мужичье, - сказал Авиценна.

Между кучкой санитаров с автоматами и толпой было метра три неживого пространства.

Непреодолимый барьер.

- Превратили страну в Помойку, а теперь - что? Тушенкой вас кормить? - сказал старший.

Санитары глядели угрюмо. Как голодные волки. Крикни им - разорвут. Их набирали из фермеров, и они люто ненавидели городских за то, что земля не родит, за то, что сын в армии, за то, что пришлось бросить распаханную отцовскую ферму и перебраться в город на благотворительные подачки.

Милн взял Авиценну за локоть и втянул обратно:

- Не связывайся.

- Ладно, - сказал Авиценна. - Пойдем ужинать.

Грюневальд, стоявший рядом, наклонился к ним:

- Австриец что-то затевает. Весь третий сектор не вышел на занятия.

- Наплевать, - сказал Авиценна. - Хоть бы они сдохли, паразиты.

И пошел через двор - тощий, нескладный, метя пыль полами стеганого халата.

- Не нравится мне это, - бубнил Грюневальд. - Ты слышал, что изменили план запусков?

- Я иду вне очереди, - рассеянно ответил Милн. - Извини, Грюн, мне пора. - Догнал Авиценну и насильно повернул его за угол, где была глухая стена. - Слушай, Авиц, что такое преисподняя?

У Авиценны вспыхнули черные восточные глаза на худощавом лице...

- Откуда ты знаешь?

- Знаю, - сказал Милн.

- Это старт в ничто, уничтожение оттуда не возвращаются...

Негромко хлопнуло над крышами, и в темное небо к первым игольчатым звездам взлетел красный комок ракеты. За ним - еще два. Диким трехглазым божеством повисли они над Полигоном, исторгнув неровный свет. Все сразу исказилось, как в кривом зеркале. Закричало множество голосов. Побежали какие-то люди - вниз и вверх.

- Кажется, финал, - сказал побледневший Авиценна.

Прямо на них выскочил Калигула, окруженный сенаторами. У каждого поверх тоги с пурпурной каймой был накинут короткий автомат.

- Вот и ты, голубчик, давно пора, - сказал запыхавшийся Калигула. Выстрелил с пояса. Авиценна выше лба поднял угольные брови, опрокинул лицо: - Зачем? - мягко сел на асфальт, голубая чалма размоталась. Тогда Калигула ударил его ногой: - Получи, голубчик! - Обратил светлые, со слезой, яростные глаза на Милна. - Проходи, проходи, не задерживайся!..

Милн пошел по колеблющейся земле. Сзади гоготали сенаторы. Прыгало и двоилось в глазах. Здание административного корпуса переваливалось с боку на бок. Перед ним качалась дверь. Оттуда густо повалили отцы-пилигримы. Тоже вооруженные. Его грубо толкнули: - Нализался, не мог потерпеть... - Каким-то образом он втиснулся внутрь. Он ничего не понимал. Началась большая ликвидация? Он слышал о таком - убирают всех, не оправдавших надежд. Но почему Калигула? Он же рядовой кандидат, ждущий запуска.

Надо было срочно найти Патриарха. Коридор изгибался блестящей пластиковой кишкой. Милн ускорял шаги. Патриарх обещал, что его обязательно вернут обратно, выдернут из Святой Елены, уже есть методы. И Жанна будет ждать его. Опять обман. Жанна в преисподней. Это смерть. Не для него. Для Жанны. Он почти бежал и поэтому чуть не споткнулся о человека, который лежал поперек коридора. Чуть не наступил на вытянутую руку. Человек был в новенькой форме, один из охранников Патриарха. Умер он недавно. Милн решительно перешагнул через него и открыл дверь.

В кабинете Патриарха, куда никто не приходил сам, куда людей приводили и откуда людей уводили, а бывало, что только приводили и человек исчезал навсегда, - за обширным компьютерным столом, заваленным бумажными секретными документами, сидел Австриец. Он быстро-быстро перебирал желтые бланки, которые грудой топорщились перед ним. Личный сейф Патриарха был распахнут, и нутро его вывернуто. Одновременно Австриец хмыкал, чмокал, удовлетворенно цыкал зубом, ковырял синим карандашом в ушах и, как припадочный, болтал обеими ногами. Чесал потную щеточку усов под носом. На нем был военный китель без погон с солдатским железным крестом времен первой мировой войны.

- А... Милн, - сказал он приветливо, продолжая цыкать и ковырять. - Хорошо, что зашел. У нас тут небольшая чистка. Пора навести порядок. Я полагаю, что ты любишь, когда порядок? Я так и думал. Я всегда говорил, что военные должны держаться вместе. Я и в проскрипционных списках отметил тебя особо, чтобы случайно не кокнули. Но все-таки лучше посиди у себя в комнате, мало ли что. Санитары на нашей стороне, так что не бойся.

- Я и не боюсь, - напряженно сказал Милн.

- Вот и отлично. У тебя когда запуск?

- Послезавтра.

- Мы тебя запустим послезавтра, можешь не сомневаться. Я верю в тебя, Милн. А сейчас иди, мне надо работать...

Милн неловко повернулся, но в кабинет, расшибая лбы, ввалились отцы-пилигримы вперемежку с сенаторами - красные, взволнованные, с пистолетами и ножами, а кое-кто и просто с ножками от табуреток.

- Ушел! - закричал Калигула. - У него потайной ход в комнате!

Милн пошел прочь сквозь расступавшихся отцов. Ему кивали: - Вот и Милн с нами... А куда ж ему?.. Правильно, молодец, Милн... - Он старался выбраться побыстрее. За спиной набухал взрывной лай Австрийца:

- В этот исторический момент, когда вся нация в железном единстве, отбросив сомнения, сплотилась вокруг идеи Великого Поворота...

И резкий голос Калигулы:

- Не время, Адольф...

Это был переворот. Дворцовый мятеж. Смена правителя. Тотальная оккупация истории обернулась банальной оккупацией Полигона. Ящерица сожрала свой хвост. Теперь будет не Патриарх, а Австриец. Он точно учел момент, и на его стороне санитары. Интересно, как к этому отнесется правительство? Хотя правительству все равно, лишь бы получить результаты. Значит, теперь у нас Австриец. Другого и нельзя было ожидать.

У перехода в отсек Темперации загородка была опущена. Как всегда. Он постучал. Ленивый санитар велел:

- Пропуск.

- У меня приказ, - соврал Милн.

- Ничего не знаю. Пропуск.

Мили повернулся и пошел обратно. В соседнем коридоре была крышка аварийного люка. Он налег на крестообразную рукоять. Уныло завопила сирена, но он не обращал внимания. Им было не до него. Люк открылся, и Милн протиснулся в затхлую пасть трубы. Освещения не было. Угадывались скобы, идущие вверх. Он полез, чувствуя спиной пульсирующие кабели, добрался до развилки и пополз по другой трубе, стараясь не сбиться - свернул влево и опять влево. Потом спустился. Он почему-то не подумал, как выйдет отсюда, уперся в крышку люка, и она подалась - была отвинчена. Он спрыгнул в редкую темноту и по гулкости удара понял: кабина настройки.

В левой секции крикнули:

- Кто?

Он увидел Патриарха, сидящего на корточках около Цихрона, с которого был спят кожух и обнажена внутренность спрута, вмороженная в льдинки микропроцессоров. Одной рукой Патриарх держал пистолет, а другой копался в белых кристалликах. Лысина его блестела. Он сразу же выстрелил, и пуля гулко чокнула по резиновой шине на стене.

Милн отшатнулся за фарфоровую плитку секции.

- Не будьте идиотом, - сказал он. - Нас услышат.

Будто в подтверждение этих слов заверещал телефон позади него. Мили взял трубку.

- Одно слово, и стреляю, - шепотом предупредил Патриарх.

- Да, - сказал Милн в трубку. - Нет, - сказал он. Нажал на рычаг. - Вас ищут. Я ответил Калигуле, что здесь никого, но он не поверил, по-моему.

Патриарх покусал дуло ощеренными зубами.

- Давно надо было отправить в Карантин этих параноиков. Поздно... Выбросили меня, как ветошь. Генерал-губернатор ответил, что не вмешивается в дела Полигона. Каково? Не вмешивается!.. Мальро когда-то писал, что мы единственная страна в мире, которая стала великой державой, не приложив к этому ровно никаких усилии. А почему. Мили? Потому что ей расчистили исторический путь... Я - расчистил...

- Мне нужна Жанна, - сказал Милн.

- Жанна? Жанна в изоляторе, - быстро ответил Патриарх. - Знаете что, Милн, идите к Жанне, забирайте ее, они вас не тронут, вы им нужны. А я исчезну. Раз и навсегда, будь оно проклято! - Говоря это, он, почти не глядя, втыкал кристаллы в гнезда - ошибся, чертыхнулся и переставил. Вдруг закричал шепотом. - Вы что, не понимаете, они меня убьют!

- Мне нужна Жанна, - повторил Милн. - Или вы не уйдете отсюда.

- Жанну запустили позавчера, - обреченно сказал Патриарх. - Конечно, я обманул вас, Милн, но не я отдал приказ, меня заставили...

- Хорошо, - сказал Милн. Он убедился. - Тогда мне нужна преисподняя. Я иду с вами. Что такое преисподняя?

- Смерть! - взвизгнул Патриарх, и по визгу стало ясно, как он напуган. - Это смерть, запуск без темпора, без конкретного адресата! Я же объяснял вам основы хроноклаузы. Выброс может произойти где угодно, еще до образования Земли, в пустом Космосе!

В дверь позвонили, и сразу же забарабанили нетерпеливые кулаки, и Калигула скомандовал:

- Откройте, Милн!

Патриарх, пристанывая, порхал длинными пальцами над клавишами пульта, будто играл на пианино. В такт нажимам загорались зеленые концентрические круги на стенах.

Милн вышел из-за плиты и положил руку на пульт.

- Мне нужна преисподняя.

- Откройте, Милн!

Патриарх поднял пистолет.

- Я успею разбить пару индикаторов, - спокойно сказал Милн. - У нас мало времени.

В дверь ударилось что-то грузное, и она затрещала.

Вышли вечером и шли всю ночь до рассвета. Табор вел Апулей. Он один умел ориентироваться по звездам в этом гнетущем пространстве, где на тысячи километров, стиснув землю кожистым покровом, распласталась толстая коричневая губка. Было очень важно не сбиться и выйти точно к Синим Буграм, куда собирались остальные колонии: левее, за Прагой, шевелил голые пальцы лишайник, жрущий любую органику, а на восток простирались бесконечные болота, которые, накапливая энергию для очередного выброса пены, булькали и кипели живой плазмой. Там было не пройти. Позади, за темной линией горизонта, как при большом пожаре, отсвечивали по небу блеклые розовые сполохи - колония Босха принимала удар на себя. Босх отдал им всех своих лошадей, и уже из этого становилось ясным, как он оценивает исход предстоящего боя. Получилось восемь повозок - неуклюжих, тяжелых, из остатков дерева и металла, не переваренных Помойкой. У той, где лежала Жанна, были автомобильные колеса без шин. Все равно трясло невыносимо. Горьковато дымились родники. Оранжевые слизни размером с корову упорным неутомимым кольцом окружали табор. Изредка тот, что поближе, сворачивал к людям - проверяя. Тогда навстречу ему выходил Вильгельм Телль и натягивал звонкий лук. Стрела, ядовито пискнув, впивалась в основание рожек-антенн, слизень вскрикивал, как ребенок, по студенистому телу пробегала мелкая голая дрожь, и сверху галдящим водопадом низвергались жадные птицы.

К рассвету начался дождь, шепотом пробирающийся из одного конца бескрайней степи в другой. Кинулись запасать воду - в глиняные горшки, в чашки и просто в ладони. С водой было плохо.

Милн держался за край повозки и видел, как Жанна ловит ртом слабую дождевую паутину.

- Я принесу тебе попить, - сказал он. Дернул за повод Пегого, у которого кузнечными мехами раздувались бока от запального бега, пошел вдоль табора. Его спрашивали без всякой надежды: - Ну как? - Он не отвечал. Оглядывался на сполохи.

Парацельс спал в последней повозке, под брезентом. Интересно, где он достал брезент? Милн растолкал его, и Парацельс, продрав слипшиеся веки, тоже спросил:

- Ну как?

Плохо, - ответил Мили, не вдаваясь в подробности. - У тебя вода есть? - Взял протянутую флягу. - Брезент я, пожалуй, тоже заберу, - добавил он.

- Сутки хотя бы продержитесь? - тоскливо спросил Парацельс.

- Вряд ли.

Милн вернулся и укрыл Жанну. Положил флягу рядом с ней, под руку.

- Есть хочешь?

Жанна покачала головой. Говорить не могла. Он все-таки, присмотрев участок помоложе, вырезал ножом губочный дерн и подал его, перевернув желтой съедобной мякотью. Жанна лизнула приторный сок.

- Вчера, - сказала она.

- Завтра, завтра, - ответил он. - Не разговаривай, тебе нельзя.

Жанна дышала со свистом. Она никак не могла выздороветь. К Помойке надо привыкнуть - иная биосфера. Милн сам болел неделю. И другие болели. Но у Жанны адаптация протекала особенно тяжело.

Патриарх, едва волокущий ноги, сказал:

- Этот мир уже погиб. Мы присутствуем на его похоронах, - вяло махнул рукой на желтую мокрую цепь повозок. - Траурный кортеж. Там... там... та-рам... там... та-рам...

- Хотите пить? - спросил его Милн, доставая флягу. - Вы должны довезти ее, вы мне обещали.

- Хочу, - сказал Патриарх. - Но не буду. И не считайте меня лучше, чем я есть, мы все - мертвецы, затянутые преисподней.

Милн опять обернулся, ему не нравились сполохи. Они явственно, цветной гармошкой растянулись вдоль горизонта. Это могло означать только одно: жидкая оборона Босха прорвана, и ударные части Хаммерштейна устремились на Север.

Его место было там.

- Наверное, Помойка создает хроноклазм - воронку, компенсируя наши перемещения во времени, - уныло сказал Патриарх.

На другом краю неба, точно отблеск еще одного проигранного сражения, занимался день. И гул его катился по степи, нарастая.

- Воздух! - закричал Апулей.

В тот же момент Милн увидел четкие звенья, идущие над рассветом, распластав крылья. Передние уже клюнули вниз.

- Ложись!

Люди выпрыгивали из повозок. Серия осколочных, раздирая уши, легла прямо на табор. Вздыбились щепастые доски. Дико заржала кобыла с перебитыми ногами. Укрыться в голой степи было некуда. Милн придавил Жанну к земле, к теплой губке, из которой исходил резкий и горький запах. Запах смерти. Он видел, как волной подбросило Апулея и тот, раскинув ноги, медленно крутанулся в воздухе. Их тут всех перестреляют! Легла серия зажигалок, разбросав вокруг тучи фосфорных брызг. Губка дымилась, но не горела. Кто-то дернул Милна за плечо. Он оглянулся. Рукав был взрезан. Наверное, осколок. Привязанный к повозке Пегий пятился и храпел. Парацельс, поднявшись во весь рост, нацепив на шест свою белую рубашку, размахивал ею:

- Сдаемся!

- Дурак! Здесь в плен не берут! - крикнул ему Милн.

Парацельса перебило наискось красной пулевой плетью. Жанна обнимала Милна за шею и целовала в губы, бессмысленно и горячо: - Мы умрем вместе? Да? Я так и хотела!.. - Заходило следующее звено. Это был конец. Он видел дырчатые решетки лопастей, нацеленные на него. Ближайший родник вдруг выплюнул зеленую струю плазмы, которая, как жаба, мгновенно языком слизнула с неба тройку самолетов. И еще дальше - заплескались зеленые кудри. Целый лес. Уцелевшие штурмовики, надсаживая моторы, паническими свечками вонзились в зенит. Наступила тугая тишина.

- Мы живы? - спросила Жанна. Она не верила. - Мы живы, живы, живы...

Милн, поглаживая хрипящего Пегого, прыгал - ногой в стремени. Оттолкнул землю и перевалился в седло. Пегий шарахнулся.

- Я умру без тебя! - крикнула Жанна.

Она лежала среди раздробленных повозок и тел. Кое-кто шевелился. Курились воронки. Дождь Тек по лицу. Он знал, что все равно опоздает, но жестоко теребил коня. Он не ожидал, что сопротивление лопнет так быстро. Он все-таки рассчитывал еще на сутки, чтобы уйти в глубь Помойки, под прикрытие болот. Позавчера Хаммерштейн, собрав на южном выступе кулак из трех армий, нанес рассекающий удар, имея целью выход на рубеж Праты. Они хорошо подготовились, артналет был страшен, и новые лазеры выжигали почву в луче до двух километров при каждом выстреле. Милн знал о наступлении, но Помойка находилась в ремиссии: маслянистая плазма спокойно блестела в родниках и в бездонных трясинах. Фронт был разрезан на десять кровавых кусков, танки вырвались на оперативный простор, а вслед за ними в образовавшиеся бреши, закрепляя успех, хлынули грязно-серые колонны пехоты. Выбора не было. Милн, как щепотку соли, швырнул в бушующий лазерный костер колонию Босха, лучших сенсоров, способных выжать плазму даже из камня, а Боливар, забрав остальных, пошел на Север, чтобы активировать болота.

Теперь колония была опрокинута, и горстка людей рассеялась по равнине, накрытой светлеющим небом. За спинами их, на твердом горизонте, вспухали земляные грибы, из которых ползли белые приземистые керамические жуки.

Первым добежал генерал Грант и схватил за стремя, обратив вверх пятно вместо лица. Все пропало. Запасы живой плазмы исчерпаны. Помойка реагирует вяло. Кентавры, как помешанные, прут вперед. Надо срочно спасаться, уходить в топи. Гете знает тайные тропы... Милн высился над ним, будто гранитный памятник. Он не отвечал, ждал, пока добегут остальные, а когда они добежали и прокричали то же самое, мокрые и слабые под дождем, то он надменно, с сознанием величия, отделяющего его от простых смертных, спросил:

- Где вы бросили Босха?

Босх остался гореть. И с ним еще пятеро. Это их отрезвило, и генерал Грант побежал обратно. Пришлось его вернуть. Позади были подходящие холмы, где губка уже состарилась, потрескалась и сползла, обнажив лысые верхушки. Милн развернул сенсоров цепью, их было всего двенадцать человек. Полоса блистающего огня быстро надвигалась. Босх, конечно, погиб. Если их не остановить здесь, то они пойдут в глубь Помойки и разорвут ее на две части, а потом на четыре части, и сожгут каждую часть отдельно, и будет Великая Гарь, и земля задохнется без почвы и кислорода. Но прежде всего они истребят аборигенов. Девять колоний не успеют дойти до Синих Бугров. Милн сказал, им это. И они побежали к холмам. И снова густо, солоно задымились родники, и зеленые языки выплеснулись оттуда навстречу ослепительным рукам лазеров, и они сомкнулись в тонкую, очень тонкую волну, и фиолетовая пена закипела на ее гребне. Он не чувствовал Помойку так, как чувствовали сенсоры, прожившие здесь годы, но он с абсолютной точностью знал, что нужно делать в каждую секунду боя, и они его поняли. Они утолщили эту тоненькую ниточку и послали призыв в глубину всей территории, которую они охватывали своими полями. И там тоже пришли в движение родники, и биогель, ощутив пищу, потек сюда. Но Хаммерштейн не хуже него знал, что исход боя зависит от первого удара - сплошной массой тронулись бронетранспортеры - длинные, как гусеницы, черные, с пылающими звездами между фар. Полей не хватало, и тогда по склону скатился полосатый Улугбек, и скатился Бруно, - к: самой плазме. И бронетранспортеры увязли в едкой липучей каше; и колеса их, прочавкав, замерли; и лазеры, шумно хакнув, выпустили бессильный дым. А Улугбек и Бруно остались лежать около плазмы. Но это было не все. Потому что левее, по ложбине у незащищенных холмов, сверкающим клином ударила бригада кентавров, офицеры торчали из люков, как на параде, без шлемов, и золотые наплечные значки сияли в бледных лучах рассвета. Они шутя прорвали оборону там, где находился Хокусай, и Хокусай погиб, собирая клочья плазмы и бросая ее на керамическую броню. Но туда сразу же побежали и Кант, и Спиноза, и Гераклит. У Гераклита было сильное поле, он выскреб ближайшие родники, обнажив нежное розовое материнское дно. Они вместе построили горбатый вал и обрушили его на бригаду, танки таяли в пене, будто сахарные. Но кентавры потому и назывались кентаврами - они ломили вперед, невзирая на потери. Хаммерштейн расстреливал отступающих, и они прошли вал насквозь и вынырнули на другой стороне - скользкие, мутные, сплавившиеся, как молочные леденцы. Их было немного, наверное, машин двадцать, но они очистили ложбину и оказались в безопасности, и забросали гранатами родники - полетели ошметки розового мяса, и пулеметами отсекли Вазу, который пытался отдать туда часть своих сил. И Кант погиб, и Спиноза погиб, и Гераклит погиб тоже. Опасны были не эти двадцать танков, опасно было то, что к ним по пробитому коридору все время подходило подкрепление, и они расширили свою зону и снова пошли вперед, протискивая между холмов фарфоровые клинья. И Милн ничего не мог сделать. Заволокло удушливым дымом, ревели моторы, он не чувствовал никого из сенсоров. И в дыму возник Патриарх и сказал, что его зовет Жанна. - Прорвались кентавры, - ответил Милн, - за ними идут пожарные с огнеметами, их надо остановить. - Она умирает, - сказал Патриарх, - она хочет видеть тебя в последний раз. - Я не могу, - ответил Милн, - я должен выиграть это сражение. - Ты готов был погубить весь мир ради любви, - сказал Патриарх, - а теперь ты намерен погубить любовь ради чужого мира. - Мир погубил не я, - ответил Милн, - мир погубили другие. Помойка пройдет по земле, очистив ее, пожрав озера кислот и хребты шлаков, и умрет без пищи - издохнет, оцепенеет, распадется, осядет, и превратится в жирный перегной, и пропитает им бесплодную сухую почву, и миллиарды свежих трав взойдут на ней. - И они вдвоем с Патриархом смотали всю нитку обороны и слепили из нее безобразный шевелящийся ком, и не удавалось сдвинуть его, и Жанна помогла им издалека, отдавая редкие скупые капли своей жизни, и они обрушили его на кентавров, и танки встали, пробуксовывая гусеницами, временно ослепленные и беспомощные. Фронт был обнажен полностью. И все сенсоры стянулись к нему, потому что им нечем было сражаться, и он послал их обратно, на вершины холмов, чтобы их видели в бинокли и стереотрубы. Это была верная смерть. И они вернулись туда - и Декарт, и Лейбниц, и Гете, и Ломоносов, и Шекспир, и Коперник, и Доницетти. Должно было пройти время, пока Хаммерштейн поймет, что за ними нет никаких реальных сил. И Хаммерштейн понял. Но время уже прошло. И должно было потребоваться время, чтобы заставить сдвинуться с места армейские части, панически боящиеся аборигенов. И Хаммерштейн заставил их сдвинуться. Но время опять прошло. И когда пехотные колонны, извергая по сторонам жидкий огонь, втянулись в ложбины и начали обтекать холм, на котором он стоял, то глубоко в тылу, на границе болот, уже выросли горячие плазменные стены высотой с девятиэтажный дом и неудержимо покатились вперед. Они были грязно-зеленые, черные у подошвы, и кипящие радужные струи пробегали по ним.

И тогда Мили лег на землю и почувствовал, как обжигающая плазма душной многотонной тяжестью наваливается на спину. И он дышал ею и глотал ее, потому что иначе было нельзя. А потом он встал и стряхнул с себя пузыри пены. И спустился с холма. Слабое мелкое солнце Аустерлица уже взошло над вылизанной равниной, и в редком белесом тумане его он увидел снежные обглоданные сквозные костяки танков и муравьиные тела между ними. И он пошел прочь отсюда, проваливаясь в орыхлевшую губку. И его догнал Боливар и сказал, что было трудно активизировать болота - сон, летаргия очагов, Хиндемит полез в трясину и утонул в ней. Милн смотрел на шевелящиеся губы и совсем не разбирал слов. Он очень торопился. Жанна лежала на разбомбленном склоне, лицом в мокрый дерн. Он подумал, что она умерла, как все остальные, и перевернул ее. Но она была жива - мотыльковые веки дрогнули.

Милн задохнулся.

- Отнеси меня наверх, - попросила она.

Милн поднял ее и понес на вершину холма. Она была тяжелая, и он боялся, что уронит. Боливар хотел помочь, но он не позволил. Он вскарабкался на самую макушку, уже подсушенную солнцем, и положил ее на землю. И Жанна прижалась к земле щекой и сказала ему:

- Жизнь...

Милн сначала не понял, он решил - это остатки пены, ризоиды, гнилая органика, но Жанна смотрела неподвижными глазами, и тогда он нагнулся - из коричневых трещин земли вылезала первая, молодая, хрусткая, зеленая, сияющая трава.

Андрей Столяров.

Изгнание беса

-----------------------------------------------------------------------

Авт.сб. "Изгнание беса". М., "Прометей", 1989.

OCR & spellcheck by HarryFan, 27 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Воздух горел. Как и положено в преисподней. И кипел смоляной пар в котлах - мотоциклетным урчанием. Желтые волны бороздили пространство. Накрывали лицо. Внутри их была раскаленная пустота. Жар и сухость. Лопалась натянутая кожа. - Пить... - попросил он. Где-то здесь была Лаура. - Воды... - В горле хрипело. Деревянный язык царапал рот. До крови. Которой не было. Она превратилась в глинистую желчь и огнем растекалась по телу. Он знал, что так будет долго. Тысячу лет - бесконечность. Пламя и желчь. И страх. И кошачьи когти, раздирающие внутренности. Темная фигура отца Герувима, по пояс в густых лепестках огня, торжественно поднимала руки. Звенела яростная латынь. Соскальзывали рукава сутаны. Жилистые локти взывали к небу. Око свое обрати на мя, и обрету мир блаженный и вечное успокоение!.. Небо безмолвствовало. Вместо него был дым от горящей серы. Ватный и глухой. Радостные свиные морды, оскалившись загнутыми клыками, выглядывали оттуда. Похожие на полицейские вертолеты - он как-то видел во время облавы. Точно такие же. Хрюкали волосяные рыла. Морщились пятачки с дырами ноздрей. Они - ждали. Когда можно будет терзать. Он принадлежал им. Бог отступился. Они протягивали желтые когти. Сияющий серебряный крест отца Герувима был последним хрупким заслоном.

- Пить...

Лаура была где-то рядом: он чувствовал едкое облако ненависти. Воды она не даст. И отец Герувим тоже не даст. И никто не даст воды.

Это наказание за грех. Плач будет слезами и кровью!

Он сжался - голый и худой мальчик на грязном полу. Впалый живот дрожал под вздутыми ребрами. Жирные, натертые сажей волосы залезали в трепещущий рот. Он ждал боли, которая раздавит его, передернет корчей, заставит биться головой о паркет и, сломав горло, выть волчьим голодным, леденящим кровь воем.

Незнакомый голос громко сказал: - Подонки!.. - И второй, тоже незнакомый, сказал: - Спокойнее, Карл... - Послышались шаги, множество торопливых шагов. Двинули тяжелым, посыпалось - звякая. - Во имя отца и сына! - крепко сказал отец Герувим. Мальчик съежился. Но боли не было. Совсем не было. И пламя опадало бессильно. - Тебя убить мало, - сказал первый. - Спокойнее, Карл. - Они все садисты - святые отцы. - Вы мешаете законоразрешенному обряду, я вызову полицию, - это опять отец Герувим. - Пожалуйста. Лейтенант, представьтесь, - властно и холодно сказал второй голос. Щелкнули каблуки. - Лейтенант полиции Якобс! Инспекция по делам несовершеннолетних. - Второй, холодный, голос произнес с отчетливой угрозой: - Вам известно, что экзорцизм допускается законом только с разрешения родственников и в присутствии врача? - Во имя отца и сына и святого духа... - Лейтенант, приступайте! - Но благословение господне! - В тюрьму пойдешь с благословением! - Спокойнее, Карл. Доктор, прошу вас...

Чьи-то руки очень осторожно подняли его. - Бедный мальчик... - понесли. Опустили на диван. Обыкновенные руки, человеческие. У отца Герувима словно яд сочился из пальцев - на коже оставались красные пятна. Лаура подкладывала ладонь, как кусок льда, - немел и тупо ныл промерзающий лоб. - Бедный мальчик, ему, наверное, месяц не давали есть... - Не месяц, а две недели, - мог бы сказать он. Или три? Он не помнил. Струйкой полилась вода в запекшееся горло. Сладкая и прохладная. Необыкновенный вкус. Он открыл глаза. Как много их было! Черные тени в маленькой комнате. В отблесках призрачного, стеклянного пламени. Высокий с властным голосом, и другой - нервно сжимающий виски, и доктор со стаканом, и разгневанный отец Герувим, и Лаура, которая открыла беззвучный, рыбий рот, и еще, и еще кто-то. Он боялся, когда много людей. Много людей - это всегда плохо. Их было много на холме. Ночью. Светили автомобильные фары. Голубой туман лежал на вершине. Его привела мать. Тогда еще была мать. И она сильно сжимала его руку, чтобы он не убежал. А вокруг - стояли. Лица бледные, как вываренное мясо. Но не от фар - от страха. Было очень много страха. Он чувствовал, и его мутило. А некоторые были в балахонах. Еще страшнее - белые балахоны с прорезями для глаз. Жевали табак. Поднимая край, сплевывали. Потом приволокли _того_ - связанного, без рубашки. Босые ноги в крови, а мягкая спина, будто свекла, - так его били. Он на всю жизнь запомнил. Кто-то сказал хрипло: - Давайте, подсажу мальца, пусть поглядит на одержимого... Он не хотел. Он вырывался. Но его подсадили. Открытый холм, залитый голубым, и крест из телеграфных столбов. _Того_ уже привязали за кисти. Свесилась голова, потянув слабые плечи. Казалось, человек хочет нырнуть и никак не решается. Он смотрел, забыв дышать. Страх пучился тестом. Рядом крестились изо всех сил. И мать крестилась: дрожала, вытирала мелкий пот. Вышел главный, в черном балахоне, с мятущимся факелом. Что-то сказал. Все запели - нестройно и уныло. Господу нашему слава!.. Мать тоже пела, закрыв глаза. Завыло, хлестануло искрами - гудящий костер уперся в небо. Стало ужасно светло. Фары выключили. Машины начали отъезжать. Заячий, тонкий, как волос, крик, вылетел из огня. Запели громче, чтобы заглушить. Страх поднялся до глаз и потек в легкие - он тоже закричал - не помня себя, бил острыми кулаками по небритому, толстому, странно равнодушному лицу.

Дым относило в их сторону...

Его спросили: - Ты можешь сесть?

Он сел. Кружилась пустая голова. И тек по лопаткам озноб, оттого, что много людей. Хотя озноб был всегда - после геенны.

Ужасно громоздкий человек в дорогом костюме уронил на него взгляд - кожа и кости, живот, прилипающий к позвоночнику. - Доктор, он может идти? - Да, выносливый мальчик. - Тогда пусть одевается. - И повернулся к Лауре. - Я его забираю. Прямо сейчас.

Лаура закрыла большой рот.

- Господин директор...

- Документы на опеку уже оформлены? - приятно улыбаясь, спросил отец Герувим. Тот, кого называли директором, посмотрел на него, как на пустое место. - Если документы не оформлены, то я обращаюсь к присутствующему здесь представителю закона.

Лейтенант полиции с огромным интересом изучал свои розовые, полированные ногти.

- Закон не нарушен, - сказал он.

- Надеюсь, вы "брат во Христе"? - очень мягко спросил отец Герувим.

- "Брат", - любуясь безупречным мизинцем, ответил лейтенант, - но закон не нарушен.

Нервный человек, который до этого сжимал виски, подал рубашку. Больше мешал - рукава не попадали. Он морщился, злился и усиленно моргал красными, натертыми веками. Вдруг сказал неразборчивым шепотом: - Доктор, у вас есть что-нибудь... от зубной боли? - У того зрачки прыгнули на отца Герувима. - Да не вертитесь, доктор, никто не смотрит. - А вы что, из, этих? - еле слышно сказал доктор. - Так есть или нет? - Я не могу, обратитесь в клинику, - сказал доктор. - А ну вас к черту с клиникой! - Я всего лишь полицейский врач. - А ну вас к черту, полицейских врачей, - сказал нервный. У него крупно дрожали руки.

- Сестра моя, - с упреком сказал Лауре отец Геруним. - Я напоминаю о вашем христианском долге...

Лаура открывала и закрывала рот, теребила заношенный передник.

- Ради бога! Оставьте своего ребенка при себе, - высокомерно сказал директор. - Ради бога! Верните задаток.

Отец Герувим тут же впился в Лауру темными глазами...

- Ах, нет, я согласна, - сказала Лаура.

- Деньги, - горько сказал отец Герувим. - Проклятые сребреники.

Улыбка его пропала. Будто не было. Он раскрыл кожаный чемоданчик, наподобие врачебного, деловито собрал сброшенные на пол никелированные щипчики, тисочки, иглы. Уже в дверях поднял вялую руку:

- Слава Спасителю!

- Во веки веков! - быстро и испуганно ответил доктор. Только он один. Лаура кусала губы - желтыми, неровными зубами.

- Я вам еще нужен? - скучая, спросил лейтенант.

- Благодарю, - коротко ответил директор.

Лейтенант с сожалением оторвался от ногтей. Легко вздохнул.

- Я бы советовал вам уезжать скорее. По-моему, он вас узнал.

- Ах! - громко сказала Лаура.

Вышли на лестницу. Мутный свет, изнемогая, сочился сквозь толстую узость окна. Карл наткнулся на помойное ведро и выругался, когда потекла жижа. Мальчик искривил губы.

- На лифте не поедем, - сказал директор. - Они обожают взрывать лифты.

- Пристегните его, - посоветовал Карл. - А то убежит. Звереныш какой-то.

- Не убежит, - директор тронул мальчика за плечо. - Ты будешь жить недалеко отсюда, за городом. Там хорошее место, у тебя будут друзья. - Мальчик освободил плечо. - Если не понравится, мы отвезем тебя обратно домой, - пообещал директор.

Мальчик не ответил. Тер щеку. Лаура чмокнула его на прощание дряблыми, жалостными губами, и теперь щека немела от холода.

- Как тебя зовут?

- Герд.

Это было первое, что он произнес - скрипучим голосом старика.

- Конечно, звереныш, - сказал Карл. - А может быть, нам и нужны такие - звереныши. А не падшие ангелы. Чтобы были зубы, и были когти, и чтобы ненавидели всех... Ты обратил внимание на его голос - гормональное перерождение? М... м... м... - Он простонал, не сдержавшись. - Послушай, дай мне таблетку... Голова раскалывается. Что-то я сегодня плохо переношу слово Господне...

Директор протянул ему хрустящую упаковку.

- Тебе пора научиться - без таблеток. Когда-нибудь тебя схватит по-настоящему здесь, в городе - кончишь на костре.

- Да не хочу я учиться! - с неожиданной злостью сказал Карл. - Ты не понимаешь это? Пускай они нас боятся, а не мы их.

- Они и так нас боятся, - сказал директор. - Если бы они не боялись, было бы гораздо проще.

На лестнице резко пахло кошачьей мочой, жареной рыбой и прокисшим дешевым супом. Неистребимый запах. Герд ступал, не глядя. Он наизусть знал все треснутые ступени. Сколько раз, надломив ноги, он кубарем летел вниз, а в спину его толкал кухонный голос Лауры: - Упырь! Дьявольское отродье! - Убежать было бы здорово, но куда? Везде то же самое. Страх и подозрения, и курящиеся приторно-сладким дымом чудовищные клумбы костров. Хорошо бы - где никого нет. На остров в океане. Такой маленький, затерянный остров. Ни одного человека, лишь терпеливые рыбы...

Свет на улице был ярок и колюч. Машина с туловищем жабы, выпучив наглые фары, ждала у тротуара. - Надеюсь, нам не подложили какой-нибудь сюрприз? - открывая дверцу, осведомился Карл. Директор кивнул ему на полицейского, который, расставив тумбы ног, следил за ними из-под надвинутой каски. - А... блюститель, тогда все в порядке... - Машина прыгнула с места. Карл небрежно крутил руль. - А этот, лейтенант... Он вообще ничего. Порядочный оказался. Полицейский - и порядочный. Сейчас редко кто осмелится возразить священнику. Надо бы нам с ним...

- Я хорошо оплачиваю эту порядочность, - сказал директор.

- Платишь? Да? Я и не знал, что у нас есть связи с полицией.

- Какие там связи, - директор поглядывал в боковое зеркальце. - Плакать хочется, такие у нас связи. То ли мы их покупаем, то ли они нас продают.

Карл сморщил длинный нос.

- Не понимаю позицию президента. Он семейный человек? Он нас поддерживает? Тогда почему?.. Все жаждут прогресса... Ты объясни ему, что это самоубийство. У него есть дети?

Директор не отрывался от зеркальца.

- За нами хвост, - сказал он.

- Ну да? Сейчас проверим. - Машина, круто взвизгнув, вошла в поворот на двух колесах. - Сейчас увидим! - Снова визг бороздящих по асфальту шин. - Действительно, хвост. И хорошо держатся - как привязанные. Я так догадываюсь, что "братья во Христе"? Подонки, со своей дерьмовой благодатью! - Карл быстро поглядывал то вперед, то в зеркальце. - Но за городом мы от них оторвемся, я ручаюсь, у нас мотор втрое...

Громко щелкнуло, и на ветровом стекле в окружении мелких трещин возникли две круглые дырочки. Карл пригнулся к баранке.

- А вот это серьезно, - сказал директор. - Это они совсем распустились. Тормози у ближайшего участка. Потребуем полицейского сопровождения. Обязаны дать. Ты слышишь меня, Карл?

Карл лежал грудью на руле, и ладони его медленно съезжали с обода. Машина вильнула. Директор рванул его за плечи, голова бессильно откинулась, над правой бровью в чистой белизне лба темнело отверстие, и из него вдруг толчком выбросило коричневую кровь. - Ка-арл... - растерянно сказал директор. Свободной рукой ухватился за руль. Поздно! Машина подпрыгнула на кромке, развернулась боком, у самых глаз крутанулись - газетный киоск, стена из кирпича, витрина с яркой надписью. Герд зажмурился. Грохнуло, рассыпалось. Его ужасно швырнуло вперед, больно хрустнули ребра, желтые круги поплыли в воздухе. Он вывалился - на спину. Директор тащил его. - Вставай! Да вставай же! - Лицо у него было сбрызнуто кровью. Они побежали. Директор чуть не волок его. Сам прихрамывал. Герд поминутно оглядывался. Их машина, своротив киоск и окропив мостовую брызгами лопнувшей витрины, слабо дымилась. Дверцы топорщились - жук на булавке. Вторая машина - стального цвета - затормозила, едва не врезавшись. Из нее выскочили четверо, в шелковых черных рубашках навыпуск. Сияли на груди белые, восьмиконечные кресты. Один тут же растянулся, споткнувшись, но трое бежали за ними. Передний поднял руку: тук-тук-тук, - глухо ударили пули. Целились в ноги. Директор свернул в подворотню - низкую и темную. Герд поскальзывался на отбросах. Проскочили один двор, другой - там на мокрых веревках хлопало белье. Женщина, растопырив локти, присела над тазом, как курица над цыплятами. Ввалились в какую-то парадную, в дурно пахнущий сумрак. - Да шевелись же! - рычал директор. Лестница была крутая. Герд подумал, что если они доберутся до чердака, то спасутся. Он во всяком случае. По чердакам они его не догонят. Со двора доносились крики - их искали. Жахнула дверь внизу, истошный голос завопил: - Сюда! - Чердак был на замке. Здоровенный замок - пудовый. И железный брус, опоясывающий дверь. Герд зачем-то потрогал его. Замок даже не шелохнулся. Его давно не открывали, он весь проржавел.

- Ничего, ничего, обойдемся и так, - невнятно сказал директор. Ногой, с размаху, выбил раму низкого окна. Она ухнула глубоко во дворе. Достал блестящие, новенькие наручники.

- Летать умеешь?

Герд затряс головой и попятился.

- Пропадешь, - сказал директор. Ловко поймал его железными пальцами, защелкнул браслет. Герд зубами впился в волосатое запястье. - Звереныш! - проскрипел директор. - Они же тебя убьют. Или ты не понимаешь? - Схватил его в охапку. На лестнице, уже близко, бухал каблучный бег, умноженный эхом. - Только не бойся, ничего не бойся и держись за меня. - Он перевалил Герда через подоконник, из которого опасно торчали кривые гвозди. Герд упал, стальная цепочка тенькнула, чуть не выломав плечо. Директор протянул вторую руку. - На! - Герд отчаянно вцепился. Они поднимались - медленно, над ребристой крышей. Далеко, в квадратном дворике, женщина плескала руками. - Крыша нас заслонит, - сказал директор. - Они сюда не выберутся. - Он дышал отрывисто, на лбу его вздулись синие вены. И текла по скуле кровь с зеленоватым оттенком. Он подтянул Герда и ухватил его подмышки, мертво сомкнув на груди крепкие ладони. Ветер сносил их. Город распахнулся внизу дремучим, паническим хаосом крыш и улиц.

Жгли послед черной кошки. Кошка только что родила и была тут же, в корзине, на подстилке из тряпок, протяжно мяукала, открывая медовые глаза с вертикальными зрачками. Кто-то поставил ей блюдечко молока. Трое мокрых котят, попискивая, тыкались в розовый живот бульдожьими мордочками. Она вылизывала им редкую шерсть. Еще трое родились мертвыми и теперь лежали на подносе, рядом с треногой, под которой задыхался огонь. Герду было их жалко: половина, а то и больше рождались мертвыми. - Это закономерно, - говорил учитель Гармаш, - инбридинг, близкородственное скрещивание, они ведут чистую линию уже несколько поколений: летальные мутации выходят из рецессива - следует вырождение и смерть. Герд начинал понемногу разбираться в этой механике. Очень трудно доставать материал. Черных кошек ловят и уничтожают. Считают, что именно в них переселяются бесы. Глупость невыносимая. И так же уничтожают черных свиней на фермах. Популяция малой численности обречена на вырождение. Кстати, сколько их тут, в санатории, - человек шестьдесят, вместе с учителями? Тоже малая популяция. Герд вчера спросил об этом учителя Гармаша, и учитель Гармаш не ответил. Он опустил глаза и ушел, сгорбившись. Нечего было ответить. Чистая линия. Вырождение и смерть.

Его больно ущипнули сзади. - Ой! - Повернулись нечеловеческие рожи. Он сразу же сделал внимательное лицо, чтобы не смеялись. Учитель Гармаш пинцетом поднял послед над раскаленной, вишневой решеткой, бубнил: - Плацента, свойственная плацентарным млекопитающим... - Препаровальной иглой тыкал куда-то в пуповину - он был близорук, и круглые очки его съехали на нос, Герд не слушал, он знал, что вспомнит все это, если понадобится. Кикимора глядела на него фасеточными, как у стрекозы, глазами. Он показал ей язык. Нечего подмигивать. Она отвернулась, скорчив гримасу! Обезьяна! И лицо у нее обезьянье. Герд презирал ее, как и всех остальных мартышек. В спину гнусавым голосом сказали: - Кто хочет увидеть уродство их, пусть берет послед кошки черной и рожденной от черной, первородной и рожденной от первородной, пусть сожжет, смелет и посыплет себе в глаза, и он увидит их. Или пусть берет просеянную золу и посыплет у кровати своей, а наутро увидит следы их - наподобие петушиных... - Гнусавил, конечно, Толстый Папа. И ущипнул тоже он. Герд показал ему кулак за спиной. Толстый Папа хихикнул и сказал, опять нарочно гнусавя: - Шесть качеств имеют бесы: тремя они подобны людям, а тремя ангелам: как люди, они едят и пьют, как люди, они размножаются, и, как люди, они умирают; как у ангелов, у них есть крылья, как ангелы, они знают будущее, как ангелы, они ходят от одного конца мира до другого. Они Принимают любой вид и становятся невидимыми... - Герд потряс кулаком, обещая надавать. Правда, Толстому Папе не особенно надаешь. Он сам надает так, что держись. Герд помнил, как Папа, беснуясь в припадке, плюясь жгучей слюной и выкрикивая заклятия Каббалы, в одну секунду скрутил Поганку, который сунулся было успокаивать. В обруч согнул - даже не притрагиваясь, одним взглядом. А ведь Поганку не так просто скрутить. Поганка - страшный сонник. В два счета усыпит кого хочешь, хоть самого учителя Гармаша. Вот он и сейчас стоит за спиной учителя в своей плоской, как блин, соломенной шляпе - дурацкая шляпа, но он ее никогда не снимает, и ночью не снимает, привязывая веревкой; говорят, что у него под шляпой, в черепе, дырка размером с кулак, и плещется жидкий мозг, но я хотел бы посмотреть на того, кто ему скажет об этом - он стоит и ощупывает всех по очереди красными, как угли, глазами. Увидишь такой взгляд в темноте - и дух вон. Вот кто настоящий бес, вот кому бы прошептать на ухо - из Черной Книги Запрета.

Горели дневные лампы и отражались бликами в кафельных стенах секционной. Окна были занавешены от пола до потолка. Плотными шторами. Директор категорически приказал закрывать окна, боялся, что могут спять телеобъективом. А что снимать: как учитель Гармаш трясет мокрым последом? Или кривую рожу Кикиморы? Странно - такой человек и боится. Герда снова ущипнули сзади. - Убью, - сказал он шепотом. Толстый Папа внятно произнес: - Давка людей, - от них, усталость колен - от них, что платья людей потерты, - от их трения, что ноги сталкиваются - от них... - По углам слабо дымились жаровни с размолотой серой. Герд втягивал ноздрями сухой и резкий дым. Продирало горло и восхитительно, сотнями мелких иголок, покалывало легкие. Раньше он жутко кашлял, но теперь привык. Сера была необходима. - Физиотерапия, - объяснял Поганка, он был здесь самым старшим, - иной тип обмена. - И пить воду, настоянную на головастиках, тоже нужно, по крайней мере, один стакан в день. И жевать сырую, холодную кладбищенскую землю. Перемешав ее с известкой. Тогда не будет расти шерсть на лице, как у Кикиморы. И пальцы ног не собьются в твердые, костяные копыта, как у Ляпы-Теленка. Герда передергивало, когда Теленок перед сном стаскивал круглые, специально пошитые, кожаные ботинки. Ведь настоящие копыта - желтые, толстые, козьи. Или Крысинда, на которого посмотреть - дрожь пробирает. Учитель Гармаш поманил его рукой, и Крысинда пошел - как гусь, переваливаясь. Ему неловко ходить на птичьих лапах. Конечно. Всегда так получается, что Крысинда оказывается перед глазами: Его трудно не заметить - морда у него острая и серая, как у настоящей крысы, а на спине, из прорези рубашки, торчат черные, кожистые крылья. С упругими хрящами перепонок. Точно - вампир. И зубы у него плоские и режущие, как у вампира. Правда, половины зубов нет. Выбили Крысинде зубы. На ферме, где он жил. Угораздило его превращаться на ферме. Фермеры все тупые, грязные - верят напропалую. Били насмерть, осиновыми кольями. Против вампиров нужны осиновые колья. Или серебряные пули. К счастью там, у них на ферме, не было серебряных пуль. Его спас Поганка. Полуживого вытащил из оврага. У Поганки прямо-таки сверхъестественное чутье на своих. Он тогда шатался по дорогам, от одной фермы к другой, попрошайничал, показывал нехитрые фокусы с гипнозом, заговаривал свищи и зубную боль. Его тоже били, но редко - он умел уходить, когда опасно. Нутром чувствовал. И вот не побоялся, полез в овраг - в крапиву, в лебеду, в сырой змеевник. Спасибо Поганке: не вздыхал бы Крысинда по ночам печальными вздохами и не держал бы сейчас в когтистых руках бронзовые щипцы с последом черной кошки. Вот Крысинда не жует землю и у него крылья. Нет, он, Герд, будет жевать что угодно. Пускай с души воротит, пускай потом слабость и холодная испарина, зато - крепкий фенотип, никаких аномалий. Хотя учитель Гармаш говорит, что дело не только в превентивной терапии. А насколько пропитался благодатью. Очень трудно вытравить благодать. Кладбищенская земля тут мало помогает. И сок белены тоже. И вода с головастиками помогает плохо. А порошок из пауков-гнилоедов не помогает вообще. Зря Кикимора жрет его целыми ложками. Давится и чавкает за столом, противно сидеть рядом. Ей бы не этот вонючий порошок жрать, а натереться ядом Королевы змей. Это от всех болезней. Даже фиолетовые бородавки, которыми обязательно, каждое воскресенье, за десять верст чувствуя колокольный звон, с ног до головы покрывается Толстый Папа, можно было бы вывести. И размочить копыта у Теленка. Самое верное средство. Но где его достанешь - яд Королевы змей. Королева выползает из своей норы один раз в год, в полнолуние, когда небо чистое и три рубиновые звезды цветком распускаются над горизонтом. У нее золотое кольцо на горле, под капюшоном. Девять черных кобр охраняют ее. Надо знать слово, чтобы пройти между ними, и знать второе слово, чтобы Королева не глянула тебе в глаза, и третье слово, чтобы она плюнула ядом в малахитовую чашу. Поганка говорит, что знает такое слово. Дед ему рассказал перед смертью. Дед у него был знаменитый водяной. Непонятно, как уцелел в одиночку. Врет, конечно... Герду повезло, что он не пропитался благодатью. Его вовремя нашли. Кстати, нашел тоже Поганка. Директор берет его с собой в город. Единственного - кого берет. Они ездят по улицам, Поганка смотрит и говорит: - Вот этот, - и никогда не ошибается. И хорошо, что нашли. Потому что еще два-три месяца и у него начал бы расти коровий хвост, или кожа лупиться на твердую чешую, или прорезалось бы еще одно веко над пупком, как у Трехглазика. Тогда - все, тогда - костер. А сейчас ему ничего такое не грозит. У него даже кровь нормальная. Брали на той неделе. Доктор говорит, что редко у кого видел такую нормальную кровь - коричневую с зелеными эритроцитами. Просто отлично, что эритроциты уже зеленые. Это значит, что перерождение закончилось. И благодать на него больше не сойдет. Благодать калечит только тех, кто еще не устоялся. Пытается повернуть развитие. Отсюда тератогенез, уродливые формы. Здесь что-то связанное с биополями. Что-то невероятно сложное. Герд не понимал до конца, не хватало знаний.

Пламя в треноге фыркнуло и зашипело. Он и не заметил, как Крысинда бросил туда послед. Черная тряпочка извивалась на раскаленных прутьях, и вверх от нее летели синие, продолговатые искры. Как электрический разряд. Впрочем, наверное это и был разряд. Ведь никто толком не знает, что представляют собой все эти заговоры. Какой-то особый вид энергии. Дышать стало легче, словно озонировали воздух. Учитель Гармаш водил ладонями над пламенем, и от каждого пасса оно матерчато трещало. Герд ждал, что будет. И все ждали - с нетерпением. Замирая, дымилась сера на жаровнях. Крысинда с тихим шорохом развернул крылья. У Поганки загорелись малиновые глаза. - Не гляди, дурак! - прошептали сзади. И толкнули. Герд обернулся в прорвавшейся злости. Прямо в лицо ему уткнулась жабья морда. Это была настоящая жаба - коричневая, со слизистыми железами на блестящей мокрой коже. Гигантская - в рост человека. Выпуклые глаза мигнули белесой пленкой. - В землю смотри, дурак! Сожру с костями!.. - Герд оторопел. Он никак не мог привыкнуть. Когда это Толстый Папа успел превратиться? У жабы поднималась и опадала пятнистая кожа на горле. Она дышала. Где-то впереди звонко заверещала Кикимора, вдруг подпрыгнула, схватилась цепкой рукой за портьеру и по-обезьяньи ловко полезла вверх. Помогала себе закрученным хвостом. У Герда менялось зрение. Стены секционной слегка заколебались и стали будто из толстого стекла - он мутно увидел сквозь них площадку перед домом, посыпанную желтым песком. По площадке прошел директор с кем-то ужасно знакомым. Герд не мог разобрать - с кем, просто две дрожащие фигуры. - Смотри в землю! Ослепнешь, дурак! - квакнула жаба. Герд поспешно опустил глаза. В самом деле можно было ослепнуть. Пол был из стекловолокна - прозрачный. Он видел железные балки перекрытия. И ниже - землю, тоже прозрачную. Теневыми контурами выделялись в ней обломки камня, крюки, какой-то ящик. Под извилистым корнем дерева шевелится кто-то, небольшой и темный, наверное, крот. Слабая боль появилась в веках. Он знал, что это не продлится долго. Долго не разрешалось. Сеанс не более тридцати секунд. Очень сильная концентрация, можно свихнуться, случаи уже были. Крысинда, шурша стремительными крыльями, нырял под потолком, задевал стены, срывал плакаты с изображением анатомии человека. Поганка, наклонившись над треногой, редко и глубоко вдыхал пламя, а потом, разогнувшись, выдыхал обратно длинные желтые языки. Кто-то залаял по-собачьи, кто-то перекатил низкий тигриный рык. Сразу два петуха разодрали воздух серебряным криком. Веки болели сильнее. Герд щурился. Оставалось совсем немного. Учитель Гармаш высоко поднял руки, уминая воздух растопыренными пальцами - успокаивал, снимая напряжение. - Дурак! Закрой глаза! - квакнула жаба. Герд отмахнулся. Ему никогда в жизни не было так весело.

Были арестованы две женщины. Их обвинили в том, что с помощью дьявола они вызывали град. На третий день обе сожжены. В трирской области иезуит Бинсфельд сжег триста восемьдесят человек. Иезуит Эльбуц в самом Трире - около двухсот. В графстве Верденфельде с февраля по ноябрь казнили пятьдесят одну ведьму. В Аугсбургском епископстве шестьдесят восемь - за любовную связь с дьяволом. В Эльвангене сожгли сто шестьдесят семь ведьм. В Вестерштеттине - более трехсот. В Эйхштете - сто двадцать две...

Из открытого окна библиотеки виднелись синеватые, зазубренные горы. Меж дымчатых пиков, на пологих ледниках, белела подтекающая лазурь, вспоротая темными венами рек: снег в горах таял, и пенистый, мутный поток, переворачивая валуны, низвергался в долины. Даже сюда долетала его водяная свежесть. "Можно уйти в горы, - подумал Герд. - Там не найдут. И кому это надо меня искать? Построю шалаш на склоне, над рекой. Горячая трава, горные маки. В реке против течения стоит форель. Ее можно руками выбрасывать на берег. Отражается солнце. Журчит вода на темных камнях. Проживу... Здесь скоро все рухнет. Частный санаторий для туберкулезных детей. Жалкий обман, который никого не обманывает. Я один знаю, что скоро все рухнет. Больше никто не знает. У меня шестое чувство. И я не могу предупредить, потому что не знаю - когда и как".

Он перелистнул страницу. Солнце падало на раскрытую книгу, и бумага слепила. Как муравьи шевелились мелкие буквы. Генрих Инститорис и Яков Шпренгер. Булла Иннокентия VIII. "Суммис дезидерантис". "Не без мучительной боли недавно узнали мы, что очень многие лица обоего пола пренебрегли собственным спасением и, отвратившись от истинной веры, впали в плотский грех с демонами, и своим колдовством, заклинаниями и другими ужасами, порочными и преступными деяниями причиняют женщинам преждевременные роды, насылают порчу на приплод животных, на хлебные злаки и плоды на деревьях, равно как портят мужчин и женщин, сады и луга, пастбища и нивы, и все земные произрастания..." Генрих Инститорис представлялся ему похожим на отца Герувима - высокий, худой и яростный. А Шпренгер, напротив, - голубоглазым толстячком с пухлыми губами, голая, в складках жира, голова которого лоснится, будто намазанная маслом. "В городе Равенсбруке не менее сорока восьми ведьм в течение пяти лет были нами преданы огню..."

С площадки под окнами доносились громкие голоса. Толстый Папа показывал свой коронный номер. Сел на корточки - этакая квашня раскоряченная, и на него взгромоздились сразу шесть человек, кое-как цепляясь друг за друга. - Встаю!.. - загудел Толстый Папа, и встал - без усилий. - Ах, ах!.. - тоненько и восторженно запищала Кикимора. У нее задралась юбка, обнажив икры, как лыжные палки. Герд отвернулся. Под сопящей кучей-малой упирались в землю слоновые ноги Толстого Папы.

Тень упала на ослепительную страницу. Герд поднял глаза и встал.

- Здравствуйте, - вежливо сказал он.

Директор еле заметно кивнул. Как всегда - будто не Герду, а кому-то за его спиной.

- Здравствуй, звереныш, - весело сказал Карл. Потрепал его по голове. - Как дела? Говорят, показываешь зубы?

- Да, - сказал Герд.

И Карл убрал руку.

- Ого!

Герд глядел не отрываясь. Это его он видел вчера с директором, на площадке, сквозь прозрачную стену. Но не поверил. Он помнил, как из ровной дырочки над правой бровью выплеснулась коричневая кровь. Теперь на этом месте было белое пятно размером с двухкопеечную монету.

- Как смотрит, - сказал Карл. - Настоящий волчонок.

Директор несколько брезгливо взял в руки серый том. - "Молот ведьм", - бросил он. Перевернул обложку второй, раскрытой книги. - Вальтер Геннингсгаузен "Подлинная история дьявола". - Сказал, почти не двигая презрительными губами: - Есть более свежие данные...

В графстве Геннеберг были сожжены сто девяносто семь ведьм. В Линдгейме - тридцать. В Брауншвейге ежедневно сжигали по десять - двенадцать человек. "В то время, как вся Лотарингия дымилась от костров, в Падеборне, в Бранденбургии, в Лейпциге и его окрестностях совершалось также великое множество казней". Епископ Юлиус за один только год сжег девяносто девять ведьм. В Оснабрюке сожгли восемьдесят человек. В Зальцбурге - девяносто семь. Фульдский судья колдунов Бальтазар Фосс говорил, что он сжег семьсот людей обоего пола и надеется довести число своих жертв до тысячи...

С веранды в библиотеку, деликатно ступая заскорузлыми ботинками, вошел человек в комбинезоне и клетчатой рубашке, какие носят фермеры. Остановился поодаль, вытер лоб кепкой, стиснутой в шершавой руке.

- Я вижу, вы подумали, Глюк, - сухо сказал директор.

Человек помялся, опустив коротко стриженную голову.

- Я вас не держу, Глюк. Вы можете покинуть санаторий когда угодно. Ведь вы уходите? Зайдите к казначею и получите - сколько вам причитается...

- Конечно, спасибо вам, господин директор, - грубым голосом сказал Глюк. - И вам тоже, господин Альцов, убили бы меня тогда, если бы не вы... - Он большими руками перекрутил кепку, словно хотел порвать ее. - Да только сдается, что лучше бы мне не брать этих денег... Вы уж простите, но только говорят, что нечистые эти деньги...

Директор отвернулся.

- Жарко, - сказал, обмахиваясь ладонью.

- А вы знаете. Глюк, что вас ждет дома? - очень тихо спросил Карл.

Глюк медленно моргнул голубыми глазами - странными на обветренном лице.

- Три года прошло, господин Альцов... У меня там жена и ребятишки. Что же врозь... Пойду прямо в церковь, патер Иаков меня знает, я ему яблони подстригаю каждое лето... Отмолю как-нибудь...

Они молча смотрели, как Глюк вышел из дома, постоял на солнце, вздохнул, надел кепку, пересек пыльную площадку, обсаженную чахлыми деревьями, и открыл чугунную калитку в кирпичной стене.

- А ты почему не играешь вместе со всеми, звереныш? - спросил Карл.

Фома Аквинский писал; "Демоны существуют, они могут вредить своими кознями и препятствовать плодовитости брака... По попущению божию они могут вызывать вихри в воздухе, подымать ветры и заставлять огонь падать с неба". В Ольмютце было умерщвлено несколько сот ведьм. В Нейссе за одиннадцать лет - около тысячи. Есть описание двухсот сорока двух казней. При Вюрцбургском епископе Филиппе-Адольфе Эренберге были организованы массовые сожжения: насчитывают сорок два костра и двести девять жертв. Среди них - двадцать пять детей, рожденных от связей ведьм с чертом. В числе других были казнены самый толстый мужчина, самая толстая женщина и самая красивая девушка...

- Почему ты не играешь с ними? - спросил Карл. - Презираешь их, звереныш? - Он снова поднял руку, чтобы потрепать Герда по голове - не решился. - Напрасно ты их презираешь. Они не плохие, они несчастные... Просто тебе повезло и тебя не успели изуродовать... Не смотри на меня волком. Это правда. Мы тут все такие, и с этим ничего не поделаешь...

Частые, тревожные свистки понеслись с площадки. Директор высунулся в окно, и Карл тоже - из-за его плеча. Свистел Поганка. Он надувал дряблые щеки и махал: - Скорее!.. - Все побежали, сталкиваясь. Крысинда упал, его подхватили. Топот прокатился по коридору, рассыпался и затих - хлопнули двери.

- Опять, - сказал директор. Не оборачиваясь, нетерпеливо пощелкал пальцами. Карл сунул ему в ладонь короткий бинокль - наподобие лорнета, и вдруг стремительно вытянул руку - как выстрелил: - Вот они!

Откуда-то из-за гор, из синей дымки, покрывающей ледники, медленно вырастала черная точка. Распалась на детали. Стал виден тонкий хвост, оттопыренные шасси. Вертолет, лениво накренившись, вошел в круг над санаторием.

- Мне это не нравится, - сказал директор, отнимая бинокль от глаз.

- Гражданский? - спросил Карл. - Шарахнуть бы его из пулемета.

- Да, частная компания.

- Почему бы военным не дать нам охрану? - сказал Карл.

- Мы их не интересуем, - сказал директор, слушая удаляющийся шум винта. - Ты же знаешь, у них своя группа, и они не работают с детьми.

- А ведь есть же страны, где ароморфоз осуществляется постепенно, безболезненно и практически всеми...

Директор повернулся - крупным телом.

- А что? - сказал Карл.

- Я тебе советую никогда и никому не говорить этого, - сказал директор.

В Наварре судом инквизиции было осуждено сто пятьдесят женщин. Их обвинили две девочки: девяти и одиннадцати лет. Архиепископ Зальцбургский на одном костре сжег девяносто семь человек. В Стране Басков казнили более шестисот ведьм. Во Франции сожгли женщину по обвинению в сожительстве с дьяволом, в результате чего она родила существо с головой волка и хвостом змеи. Профессор юриспруденции в Галле Христиан Томмазий сосчитал, что до начала восемнадцатого века число жертв превысило девять миллионов человек. Сожжения продолжались и позже.

- Санаторий скоро разрушат, - неожиданно сказал Герд своим охрипшим голосом. Он не хотел говорить, но его словно толкнули.

Директор посмотрел на него с удивлением. Он, кажется, забыл о его присутствии.

- Санаторий разрушат, и мы все погибнем, - сказал Герд. - Я не знаю, как объяснить, но я чувствую...

- Еще один прорицатель, - сказал директор. - Откуда вы только беретесь? - Он подумал. - Вот что... Глюк ведь пройдет через Маунт-Бейл?

- Да, - споткнувшись, ответил Карл.

- Позвони туда... Только не от нас, на станции слушают наши разговоры, позвони из поселка. Кому-нибудь из "братьев" - так надежнее. Анонимный звонок не вызовет подозрений.

- Мы же обещали, - быстро и нервно сказал Карл.

- Нельзя ему домой, - морщась, сказал директор. - Мне, думаешь, хочется? Он же расскажет - кто мы, где мы... А потом его все равно сожгут. Лучше уж "братья" - сразу и без вопросов.

Он глядел на Карла, а Карл глядел на него - бледный и растерянный.

- Ладно, я сам позвоню, - сказал директор. - Живи с чистой совестью.

Вышел, и через две секунды заурчал мотор. Знакомая, серая, похожая на жабу машина выползла из гаража. Заблестела свежей, после ремонта, краской.

- Пойти напиться вдрызг, - задумчиво сказал Карл самому себе. Вдруг заметил Герда, который, дрожа, стоял в углу - глаза, как черные сливы. Привлек его сильной рукой, без страха. Герд всхлипнул, уткнувшись в грудь.

- Такая у нас жизнь, звереныш, - шепнул Карл в самое ухо.

Женевский епископ сжег в три месяца пятьсот колдуний. В Баварии один процесс привел на костер сорок восемь ведьм. В Каркасоне сожгли двести женщин, в Тулузе - более четырехсот. Некий господин Ранцов сжег в один день в своем имении, в Гольштейне, восемнадцать ведьм. Кальвин сжег, казнил мечом и четвертовал тридцать четыре виновника чумы. В Эссексе сожжено семнадцать человек. С благословения епископа Бамбергского казнили около шестисот обвиняемых, среди них дети от семи до десяти лет. В епархии Комо ежегодно сжигали более ста ведьм. Восемьсот человек было осуждено сенатом Савойи...

Ночью он проснулся. Высокий потолок был в серых тенях - как в паутине. Оловянная луна висела в окне, и ровный свет ее инеем подергивал синеватые простыни. Мелкие звуки бродили по спальне. Печально вздыхал Крысинда на соседней кровати. Он всегда вздыхал по ночам, развернув зонтиком кожистые крылья. Кто-то тяжело ворочался и бормотал. Наверное, Толстый Папа. Кто-то сопел и хлюпал носом. Стрекотал невидимый жук. У дверей на круглом столике светился зеленый гриб лампы.

Буцефал отсутствовал. Он, наверное, бродил по двору и жевал камни, забыв обо всем на свете.

Герд сел, задыхаясь. Редко чмокало сердце. И кожа собиралась в пупырышки.

Что это было?

...Ногтями скреблись в окна и показывали бледному, расплющенному лицу - пора! Они сразу шагали в ночь, им не нужно было одеваться, они не ложились. Жена подавала свечу, флягу и пистолет - крестила. Воздух снаружи пугал горным холодом. Темные вершины протыкали небо, усыпанное углями. Вскрикивала бессонная птица: - Сиу-у!.. - Отдавалось эхом. Сбор был на площади, перед церковью. Там приглушенно здоровались, прикасаясь к твердым краям шляп: Вспыхивал натужный говор, тут же рассыпаясь на хмыканье и кашель. Закуривали. Кое-кто уже приложился и теперь отдувался густым винным духом. Вышел священник и взгромоздился на табурет. Свет из желтой двери положил на землю узкую тень от него. Проповедь была энергичной. Табурет поскрипывал. Все было понятно. Господь стоял среди них и дышал пшеничной водкой. Прикладывался к той же фляге, жевал сигарету. Зажгли свечи - стая светляков опустилась на площадь. Обвалом ударил колокол: бумм!.. Священник слез с табурета. Пошли - выдавливаясь в тесную улицу. Она поднималась в гору, к крупным звездам. Кремнисто блестела под луной. Герд видел разгоряченные лица, повязанные платки, кресты на заношенных шнурах поверх матерчатых курток. Они прошли сквозь него. Он стоял в ночной рубашке, босой и дрожащий, а они шли сквозь него, будто призраки. Целый хоровод. Шляпы, комбинезоны, тяжелые сапоги - казалось, им конца не будет, столько их собралось...

Он начал поспешно одеваться. Стискивал зубы. Уронил ботинок - замер. Все было тихо. Крысинда почмокал во сне, наверное, летал и ловил мышей. Надо было бежать отсюда. Герд дергал запутавшиеся шнурки. Порвал и связал узлом. Встал. Кровати плавали в лунном свете. Пол был серебряный. - Ну и пусть... Так даже лучше... - во сне сказал Толстый Папа. Герд вдруг засомневался. Он больше никогда не увидит их. Но он же предупреждал. Он ни в чем не виноват. Он предупреждал, а его не хотели слушать. И он не собирается погибать вместе со всеми.

Дверь была очерчена пентаграммой. Это постарался Буцефал. Чтобы не шастали, пока он филонит на свежем воздухе. Красная линия горела, как неоновые трубки в рекламе. Герд прошел с некоторым усилием. Он умел проходить через пентаграммы. Ничего особенного - словно прорываешь полиэтилен. Пентаграмма - это для новичков, или для слабосильных, как, например, Ляпа-Теленок. Герда она не остановит. Невидимая пленка чавкнула, замыкая дверной проем. На желтом, яблочном пластике пола сидел мохнатый паук. Он был величиной с блюдце - расставил кругом шесть хитиновых, колючих лап. Шевелились пилочки жвал, и на них влажно поблескивало. Герд с размаху пнул его ногой. Паук шлепнулся о стенку плоским телом и заскреб когтями по пластику. Пауки нападают на людей. Яд их смертелен. Так говорят. И рассказывают жуткие истории о съеденных заживо в горных пещерах: паук за ночь бесшумно затягивает вход паутиной, которую не берут никакие ножи, и затем ждет, когда добыча ослабеет от голода. Еще говорят, что они опустошают небольшие деревни. Поганка раз забрел в такую - сквозь булыжник пробивается нехоженая трава, и дома от крыши до земли опутаны толстой сетью.

Конечно, нас ненавидят. Истребляют, как волков. Потому что мутагенез усиливается в нашем поле. Там, где много одержимых, - например, в санатории. Взрыв мутаций. И появляются пауки с блюдце, или гекконы, которые выедают внутренности у овец, или мокрицы, могущие проточить фундамент дома, как мыши сыр. Ничего странного...

В коридоре горели всего две лампы - в начале и в конце. Между ними пологом висела темнота. Из нее вынырнул второй паук и потащился следом. "Я не человек, вот и не нападает, - подумал Герд. - Хотя пауки на меня все-таки реагируют. Значит, еще осталось что-то человеческое. На других они вовсе не обращают внимания". Он спустился по лестнице. В окне между пролетами, как нарисованные, застыли фосфорические седые горы. Шалаш у реки - это глупость. И вообще все глупость. Зря он затеял. Бежать некуда. Разве что и Антарктиду. Но и толочься здесь тоже глупо. Тогда уж проще прыгнуть в пролет. Покончить сразу. В темноте на лестничной клетке кто-то шевельнулся. Буцефал? Нет - старица Буцефал сейчас во дворе, слюнявит щебенку. Его не оторвать. И Поганка тоже спит. А учителя, так они носа не высовывают по ночам, боятся: метаморфоз у взрослых протекает очень тяжело - и галлюцинации у них, и боли, и обмороки.

- Ты куда собрался? - спросили тонким, пищащим голосом.

Надо же - Кикимора. Герд разозлился. Она-то что бегает в такое время?

- Ты собрался уходить? - маленькая рука уперлась ему в грудь, пальцы, как у мартышки, поросли шерстью. Настоящая кикимора. - Я так и думала, что ты захочешь уйти. Я почувствовала и проснулась. Я тебя все время чувствую, где бы ты ни был. Учитель Гармаш говорит, что это парная телепатия. Мы составляем пару и я - реципиент... А ты меня чувствуешь?..

Пищала она на редкость противно.

- Пусти, - сказал Герд.

Кикимора блеснула стрекозиными, покрывающими лоб глазами.

- Ты мне очень нравишься - нет, правда... Наши прозвали тебя Рыбий Потрох, потому что у тебя кожа холодная. А вовсе не холодная... Они тебе завидуют, ты красивый... И похож на человека. Ты мне сразу понравился, с первого дня, я каждую твою мысль чувствую...

- Я вот надаю тебе по шее, - нетерпеливо сказал Герд.

- Ну куда тебе идти и зачем? Тебя убьют, я видела, как убивают таких - палками или затаптывают... Ты хоть и похож на человека, а все-таки наш, они это сразу поймут...

Герд попробовал шагнуть, она загородила лестницу, цепко держа за рубашку.

- Дура, я тебя из окошка выброшу, - сказал он. Уходили драгоценные секунды. Скоро же рассветет. - Я тебе морду разобью, оборву косы, пусти - кикимора, руку сломаю, если не пустишь!

Никак не удавалось ее оторвать. До чего жилистые были пальцы, прямо крючки. Она прижала его к перилам. Герд отталкивал острые плечи: - Иди ты!.. - вдруг почувствовал, как вторая рука, расстегнув пуговицы, проскользнула ему на грудь - горячая, меховая. И тут же Кикимора, привстав на цыпочки, толстой трубкой сложив вывороченные губы, поцеловала его: - Не уходи, не уходи, не уходи!.. - Он ударил локтем - не глядя, изо всех сил, и одновременно - коленом, и потом еще кулаком сверху - насмерть. Она мешком шмякнулась в угол. Так же шмякнулся паук. Герд нагнулся, сжимая кулаки.

- Еще хочешь?

- О... о... о!.. - горлом протянула она, слепо шаря ладонями по каменной площадке. - Какой ты глупый... - Закинула голову, выставила голый, розовый подбородок. - Ты сумасшедший... Не уходи... Я умру тоже... Почувствую твою смерть, как свою собственную...

Герд сплюнул обильной слюной. И еще раз. Ногтями протер губы. Она его целовала!

- Если пойдешь за мной, я тебе ноги выдерну, обезьяна!

- О... о... о... Герд... мне больно...

Она заплакала. Герд скатился по едва видимым ступеням. Просторный вестибюль был темен и тих. Он прижался к теплой стене из древесных пористых плит. Прислушался. Кажется, она за ним не шла. Ей хватило. Но все равно, постоим немного, не может же он вывалиться вместе с ней в объятия Буцефала.

Надо ждать, говорил Карл. Терпеть и ждать. Затаиться. Никак не проявлять себя. Нам надо просто выжить, чтобы сохранить наработанный генофонд. Это будущее человечества, нельзя рисковать им, нельзя растрачивать его, как уже было. Ты знаешь, ты читал в книгах: процессы ведьм, инквизиция и костры - сотни тысяч костров, черное от дыма небо Европы, около девяти миллионов погибших - как в первую мировую войну от голода, фосгена и пулеметов. Оказывается, религия - это не только социальный фактор, это еще и регуляция филогенеза. Это адаптация. Общий механизм сохранения вида. Мы ломали голову, почему человек больше не эволюционирует, мы объясняли это возникновением социума: дескать, биологический прогресс завершен, теперь развивается общество. Глупости - человечество сохраняет себя как вид, жестко элиминируя любые отклонения. В истории известны случаи, когда народы в силу особых причин проскакивали рабовладельческий строй или от феодальных отношений - рывком - переходили прямо к социалистическим, но не было ни одного государства, ни одной нации, ни одного племени без религии. Природа долго и тщательно шлифовала этот механизм - тьму веков, от каменных идолов палеолита до экуменизма, вселенских соборов и непогрешимости говорящего с амвона. Конечно, вслепую - природа вообще слепа", эволюция не имеет цели, нельзя искать в ней смысл, но все-таки механизм создан. Более того, он вошел в структуру общества. Это экстремальный механизм регуляции. Посмотри, какая буря поднялась на континенте. Мрак и ветер. Он включается на полную мощность тогда, когда колеблется генетическая основа и возникают предпосылки скачка эволюции. Например, в Средние века. Или сейчас - вторая попытка. А может быть, и не вторая. Ничего не известно. Ведь наверняка уже было. Ислам, буддизм, конфуцианство, зороастризм древних персов - совсем нет данных. Мы только начинаем осмысливать. Самые крохи. Мы не знаем, почему благодать действует на одержимых и как именно она действует, мы не знаем, почему нам противопоказаны евхаристия, крещение и вся святые таинства, мы работаем, есть лаборатории, не хватает химиков, не хватает квалифицированных генетиков - специалисты боятся идти к нам, мы совсем недавно установили, что сера - атрибут дьявола - облигатна в дыхательных процессах: у нас иная цепь цитохромов - двойная, это большое преимущество, нам Необходима лимфа ящериц и глаза пятнистых жаб - там содержатся незаменимые аминокислоты, но мы до сих пор не знаем, почему обычный колокольный звон приводит к потере сознания и припадкам эпилепсии, иногда с летальным исходом. Требуется время, и поэтому надо ждать. Надо выжить и понять самих себя - что мы такое. Нас очень мало. Нас невероятно мало. Несколько санаториев, разбросанных по большой стране, несколько закрытых школ, секретные военные группы, частные пансионы - искры в темноте, задуваемые чудовищным ураганом. Ты прав - малая популяция обречена на вырождение, но мы должны попробовать. Мы просто обязаны: а вдруг это последний всплеск ароморфоза и нам больше никогда не представится возможность идти дальше, вдруг теперешний вид хомо сапиенс - это тупик эволюции, такой же, как неандертальцы, и, если мы сейчас отсечем ветвь, которая слабой, еще зеленой почкой набухает на дереве, то позже, захлебнувшись в тупике собственной цивилизации, исчерпав генетические возможности вида, мы исчезнем так же, как они - навсегда, с лица земли, и память о нас останется в виде хрупких и пыльных находок в мертвых, заброшенных, проглоченных временем городах.

Наверху было тихо. Кикимора успокоилась. Герд приоткрыл тугую стеклянную дверь и выскользнул наружу. Прозрачная луна тонула в небесной черноте. Двор походил на озеро - стылый и светлый. Как базальтовая плита, лежала в нем квадратная тень здания. Вроде никого. Он сделал три неверных, спотыкающихся шага. Скрипел твердый песок. Рвалось дыхание. Казалось, следят изо всех окон.

- Гуляешь? Время самое подходящее, чтобы гулять, - сказал Буцефал.

Откуда он взялся? Только что не было и вдруг - стоит у калитки, привалившись к стене, ноздри на конце вытянутой морды раздуты, и уши - прядают в густой гриве.

- Говорю: чего вылез?

- Ухожу, - тихо ответил Герд.

Буцефал поднял зажатый в руке плоский камень, откусил - смачно, с хрустом, как яблоко. Начал жевать, Камень пищал под крупными зубами.

- Ну и правильно, - сказал он. - И давно пора. Я так и доложу - ушел он... На кой ты нам сдался, Рыбий Потрох?.. Тоже - человек. - Оглядел Герда с ног до головы продолговатыми, неприязненными глазами. - Мы тут все конченые, нам другого пути нет, а ты виляешь - то к нам, то к ним. Лучше, конечно, уходи, ребята на тебя злые, могут выйти неприятности... - Он сморщился, словно раскусив горечь, сплюнул каменную крошку. Она шрапнелью хлестнула по стене. - Тьфу, гадость попала... А это еще кто с тобой?

Герд не стал оборачиваться. Он знал - кто. Сжал кулаки. Все-таки прокралась, обезьяна, мало ей было...

- Я так понимаю, что это Кикимора, - сказал Буцефал, нюхая чернильную тень. - Ну как хочешь, а Кикимору я не выпущу. Пропадет девчонка. Жалко ее. Тебя, извини, мне не жалко - хоть ты удавись, а Кикиморе среди людей ни к чему, да и не сможет она.

- Я все равно убегу, - тоненько сказала Кикимора, невидимая в темноте.

Буцефал испустил ржание - тягучее, лошадиное. - От кого ты убежишь? От меня убежишь? - Распахнул калитку. - Давай, Рыбий Потрох, собрался уходить и уходи - не стой. Но только, знаешь, ты обратно не возвращайся, не надо, тебе здесь будет очень нехорошо, если вернешься...

Герд проскочил в калитку. Перевел дух. Обошлось. А могло и не обойтись. Буцефал шутить не любит. Дорогу вниз словно облили льдом, так она блестела. Через Маунт-Бейл он, конечно, не пойдет. Он знает, что его ждет в городе. Директор позвонит. Или даже Карл позвонит туда. И его встретят - нет уж... А вот на половине спуска есть тропочка в обход долины, узенькая такая тропочка, незаметная, одни козы по ней и ходят...

Сзади возились, задушенный голос Кикиморы прошипел: - Пусти, мерин толстый... - Можно было идти спокойно, от Буцефала действительно еще никто не убегал. Вокруг спокойным морем лежала ночь, и на дне ее, ясно видимая, извиваясь, как ленивый удав, ползла вверх, к санаторию, колонна из мерцающих огненных точек. Он сначала не понял, но вдруг догадался - это свечи, которые держат в руках.

- Ну что ты стоишь? - отрывисто сказал Буцефал. - Или хочешь, чтобы я позвал нашего общего Папу? Он тебя закопает где-нибудь неподалеку...

Огненная лента упорно приближалась. Герд смотрел, как зачарованный. Шляпы, платки, кресты на шнурках. Хоровод призраков. Грубые и веселые лица.

- Они идут, - сказал он.

Моталось и выло разноцветное пламя - горели реактивы. Праздничные, зеленые и синие клубы вспухали на окнах. Пылал лабораторный корпус. Его закидали термитными шашками, когда колонна еще не подошла к санаторию. Потом передовая группа "братьев" побежала к главному зданию и осталась на площадке перед ним - все пять человек, раскиданные автоматным огнем. Ветер трепал черные шелковые рубашки с нашитыми крестами.

- Они идут, - упавшим голосом повторил Герд.

- Ты ляг, ляг на пол, - сидя на корточках, сказал директор. Показал рукой - ляг, мол, и лежи. Тут же забыв, отвернулся и стал теребить Поганку, который, выставив колени и замерев на одной точке рубиновыми зрачками, привалился к углу между стеной и шкафом: - Ну напрягись, я тебя очень прошу!.. ну как-нибудь!.. - Я напрягся, - не двигая губами, как лунатик, отвечал Поганка, - там никто не подходит. - Ну включись в другой номер. - Я звоню сразу по обоим. - Ну попробуй муниципалитет. - Хорошо, - сказал Поганка, - попробую держать все три номера. - Челюсть у него отвисла, и слабые щеки ввалились, бескровный язык дрожал в углу мокрого рта.

- Хорошо, что дым не в нашу сторону, а то задохнулись бы, - сказал Карл. Он прижался с краю окна, уставя автомат вниз. Еще трое учителей, тоже с автоматами, одетые кое-как, прижимались к окнам. Герд их не знал, они вели занятия в других классах. - Ты присядь, звереныш, а то заденут, - сказал Карл. - А лучше уходи к остальным, они в физкультурном зале. Может и спасешься. Не хочешь? Тогда ложись. И не расстраивайся ты, мы все это знали, давно знали, ты здесь не один прорицатель, я не хуже тебя чувствую...

- Представляешь, что мне ответили, когда я позвонил в Маунт-Бейл? Ну - по поводу Глюка, - обернувшись, сказал директор. - Они мне ответили: "Не беспокойся, парень, он уже горит, твой чертов родственничек, а скоро подожжем и тебя - со всем отродьем".

Карл вытер нос, оставя под ним следы черной смазки.

- А ты думал? Они же нас наизусть выучили... - Наклонился и длинной очередью прошил что-то во дворе... - Перелезть хотел, гад... Эй, кто-нибудь! Киньте мне еще магазин!

- Я звоню... никто не подходит... - бесчувственно сказал Поганка.

Герд лежал на полу. Было очень светло. "Братья" в самом начале повесили над санаторием четыре "люстры", и они, давя тень, заливали все вокруг беспощадным, ртутным светом. Он жалел, что вернулся. Тем более - напрасно. Надо было сразу бежать в горы. Он был бы уже далеко. А теперь он погибнет вместе со всеми.

Сильно пахло дымом и какими-то незнакомыми едкими химическими веществами. Дрожала перед носом воткнувшаяся щепка. Снаружи непрерывно кричали - в сотни здоровенных глоток.

- Нам нужен хороший шторм, - сказал директор. - Или даже ураган - баллов в двенадцать, с дождем и молниями. Фалькбеер! Как у нас насчет урагана?

- Мы делаем, делаем, - раздраженно сказал один из учителей, голый по пояс, подвязанный веревкой. - Что вы от меня хотите, я тащу циклон с самого побережья.

Директор на него не смотрел. Он смотрел на дверь. Там, привалившись к косяку и прижимая обе руки к сердцу, стоял учитель Гармаш в рабочем балахоне и тапках на босу ногу. Открывал рот - часто и беззвучно.

- Полицейский участок Маунт-Бейл слушает, - спокойным и громким, совершенно чужим голосом сказал Поганка, по-прежнему оцепенев рубиновыми зрачками. Директор отчаянно замахал на Гармаша: - Молчи!.. - Алло, полицейский участок Маунт-Бейл... - Полиция? - торопливо сказал директор. - Говорит директор санатория "Роза ветров", мы подверглись нападению вооруженных бандитов, прошу немедленно выслать сюда всех ваших людей и сообщить на базу ВВС в Харлайле... - Алло, говорите, я вас не слышу, - тем же громким и чужим голосом повторил Поганка. - Полиция! Полиция! Санаторий "Роза ветров"! - закричал директор. - Алло, у вас неисправен аппарат, - сказал Поганка и, уже очнувшись, добавил своим голосом: - Повесили трубку.

- Вот подонки, - сказал директор.

- Обычная история, - Карл дернул перемазанной щекой. - Они пришлют патруль, когда все будет кончено, а потом свалят на аварию в сети.

- Можешь напрямую соединиться с Харлайлем? - спросил директор.

- Очень далеко, - сказал Поганка.

Учитель Гармаш наконец отдышался, побагровев мятым лицом.

- Мы не смогли пройти... Они пересекли дорогу... - Он мелкими глотками, как лекарство, втянул воздух, оттопырив локти, давил себе сердце ладонями. - У них автоматы и святая вода... У детей судороги... Часть ушла - повела Мэлла, но там, куда они пошли... там тоже стрельба... - Пуля впилась в притолоку над его головой, он даже не моргнул, - боюсь, что наткнулись... "братья во Христе"... не пробиться...

Директор сидел на корточках. Все смотрели на него. Герд решил, что лежать глупо, и поднялся.

- Сколько у нас летунов? - спросил директор.

- Шестеро, не считая тебя, - ответил Карл.

- Всех на крышу!

- "Люстры", - напомнил Карл.

- Фалькбеер! - полуголый учитель вздохнул и выпрямился, как бы нехотя. Кожа его лоснилась от пота, и под ней перекатывались мышцы. Директор сказал очень вежливо: - Фалькбеер, уберите свет - пожалуйста...

Что-то глухо и сильно ударило в здание. Оно качнулось, перебрав кирпичи, тронутое пальцем великана. Фалькбеер деловито перезарядил автомат, ни слова не говоря, не поглядев даже, выбежал из комнаты. - Вот и нет Фалькбеера, - сказал один из учителей. - Он заговоренный от пуль, - сказал второй. - Это ему не поможет. - Наоборот, отлично действует, жаль я, дурак, не заговорился, когда предлагали. - Посмотри. - Что это? - Серебро. Они стреляют серебряными пулями. - М-да, тогда конечно. - Интересно, кто их надоумил?..

Герд видел, как учитель бросил расплющенную пулю в окно. Директор опять теребил Поганку: - Попробуй, не так уж далеко, они снимут нас вертолетами... Ба-бах! - оглушительно лопнуло в небе. Жестокий град чесанул по крыше. За стеной санатория бешено закричали, взорвалась беспорядочная стрельба. - Ба-бах! - лопнуло еще раз. - Молодец Фалькбеер, сразу две люстры, - сказал Карл. Свет теперь шел откуда-то из-за здания. Четкие, фотографические тени располосовали двор. Слепящий туман померк, выступили темные горы и бледные, равнодушные звезды между ними. - Есть Харлайль, только побыстрее, - измученным голосом сказал Поганка. - Харлайль? Дайте полковника Ван Меера, - сказал директор. - Ван Меер слушает. - Алло, Густав, срочно пошлите звено вертолетов к "Розе ветров", надо снять шестьдесят человек. Срочно! Почему молчите? - Мне очень жаль, Хенрик... - Алло, Густав, что вы такое несете? Мне Нужны пять транспортных вертолетов! - Очень жаль, но час назад сенат принял закон об обязательном вероисповедании. - Они с ума сошли! - Если бы я даже отдал такой приказ... - Густав! Нас тут убивают! - Мне очень жаль, Хенрик, есть специальное распоряжение командования...

- Больше не могу, - своим голосом сказал Поганка. Весь обмяк, соломенная шляпа съехала ему на лоб, глаза потухли. Он был неживой, как кукла, - в углу, раскинув ноги.

Один из учителей дернул подбородком - отгоняя невидимое.

- Вот мы и накрылись, - резюмировал Карл.

- Ба-бах!..

- Вы извините, директор, - сказал учитель, который дергал подбородком. Вывернув автомат, упер его дулом себе в грудь, - вы извините, но я не хочу гореть - очень больно...

Мягко прошуршала очередь. Учитель согнулся и упал. Никто не пошевелился. У Герда вместо сердца был кусок пустоты. Глухо ахнуло снаружи.

- Взорвали ворота, - безразлично сообщил Карл.

Директор похлопал себя по карманам, достал сигареты, закурил. Движения были замедленные. Встретился взглядом с Гердом, спокойно сказал ему: - Забери автомат. Стрелять умеешь?

- Разберусь, - хрипло ответил Герд, стараясь не смотреть на лежащего. Автомат был горячий и тяжелый. Он держал его с опаской.

В окно влетели две круглые гранаты, отчетливо зашипели, исторгая из себя сероватый дым.

- Газ, - сказал Карл.

Последний учитель наклонился, чтобы схватить крутящийся рубчатый лимон, - и вдруг лениво повалился на бок, в судороге ударил ногами, головой, изо рта пошла пена.

Карл потащил Герда прочь. В коридоре был сумрак и пахло жженой резиной. - На чердак, на чердак! - крикнул догонявший их директор. Они побежали по лестнице. Из выбитых стекол тянуло холодом. Высоко в небе белой тарелкой горела последняя "люстра". Навстречу катился кричащий и плачущий поток. Сталкивались, падали и ползли на четвереньках, крутились, прижатые к стенам. Учитель Гармаш - на голову выше остальных, размахивал руками, похожий на пугало в своем разодранном балахоне. - "Братья" высадились на крыше... у них вертолет... Фалькбеер убит... Паал и Давидсон взлетели, но, кажется, сбиты... Олдмонт пропал... - Герда тоже закрутило. Давили неимоверно. Пружиня, гнулись ребра. По коленям стукало каким-то железом. Он спускался вместе со всеми, проваливаясь на каждой ступеньке. Толстый Папа, ощерясь во весь череп, пытался достать его могучей рукой: - Ты, падаль, привел их!.. - Директор, вцепившись в перила, держался на месте: - Я прикрою! - Крысинда улетел, - басом сообщил Галобан, он задумчиво ковырял в носу, словно на скамеечке в парке. - А мы смеялись над ним, а он улетел. А Трехглазика убили. Он высунулся из окна, и ему попали в голову. И Ляпу-Теленка убили. - Убери локти, глаза мне выбьешь, - сказал Герд. Толстый Папа дотянулся и больно закрутил ему рубашку на шее: - Ну - падаль, гнилая человечина!.. - Лестница кончилась. Высыпались в коридор, как картофель из мешка. Герд упал. И Толстый Папа упал на него. Сверху стреляли и топали. Он увидел, что директор лежит на ступеньках, свесив в пролет безжизненную руку, а по нему, наступая, бегут люди в черных рубашках, с пистолетами. Пули цокнули по каменному полу и с визгом ушли в стороны. Толстый Папа почему-то все лежал и давил слоновой тушей. Герд задыхался под ним. Снова появился Карл, перевернул Папу - готов. - Я не пойду! - в лицо ему крикнул Герд. Горячо рвануло рубашку и напильником шаркнуло бок. Карл с колена поливал лестницу из автомата, пока тот не умолк. Люди в черных рубашках споткнулись. - В подвал! - он ногой выбил низкую дверь и нырнул в темноту. Скатились по ступенькам. Герд ударился лбом так, что брызнули искры. Карл неумолимо тащил. Забрезжил тусклый свет. Выступили кованые углы.

Это был склад, заставленный громоздкими ящиками - дерево и железо. На низком облупившемся потолке горели слабые лапы.

- Отдышимся, - сказал Карл. Остановился, опершись о трубы в крупной испарине. - Ну как - жив, звереныш? А ты, гляжу, молодец, не бросил автомат.

Герд посмотрел с удивлением - вот что било его по ногам. Ремень захлестнулся на руке, и приклад колотил в коленную чашечку.

- Тут должен быть люк, - сказал Карл. - Канализационная система. Она идет метров на триста вниз. Ничего, выберемся. До побережья не так уж далеко. И к чертовой матери эту страну!.. Уедем за океан - есть места, где можно жить открыто. Ты еще научишься смеяться, звереныш. Здесь дело гиблое - средневековье...

Он прислушался. Под потолком были узкие окна, частично разбитые. Там свистело, грохотало, шлепало. Ручьями врывалась и падала на пыльный пол пузырящаяся, мутная вода. Молния толщиной в колонну разомкнула небо.

- Ураган, - не веря, сказал Карл. - Надо же, наконец-то. Ах, Фалькбеер, какая умница... - Протянул ладонь, набрал из шипящей струи. Выпил одним вздохом. - Ну, теперь они попрыгают, теперь им не до нас, звереныш...

Тяжело обвалилось и задрожало, словно небо легло на санаторий.

- Надеюсь, что поток пойдет вниз и снесет к черту этот их паршивый Маунт-Бейл...

Из-за рухнувших ящиков, из темноты, где лампочки давно полопались, пригибаясь и блестя стеклами золотых очков, выбрался человек. Он был мокр, и с грязной одежды его текло. Спутанные волосы прилипли ко лбу, а на шее багровела свежая, кровоточащая ссадина. В руке он держал толстый пистолет.

- Очень хорошо, что я вас нашел, - торопливо сказал человек. - Меня зовут Альберт, будем знакомы. - Дулом поправил сползающие дикие очки. - И мальчик с вами?.. Ах, как неприятно, что мальчик с вами, придется тогда и мальчика...

Он часто моргал и щурился - вода затекала под веки. Не сводя с него глаз, внимательно слушая, Карл медленно, как во сне, потянулся к положенному на ящик автомату. Пальцы не достали и заскребли дерево.

- Не трогай, не надо, - сказал человек. - Я же специально искал вас, чтобы убить. И одного уже убил - который в балахоне... Вот из этого пистолета. Выстрел милосердия... Все-таки лучше, чем на костре - наши дуболомы обязательно потащат вас на костер: не переношу мучений... Но я хочу спросить за это. Вот вы победили. И куда вы денете три миллиарда человек, которые до конца жизни останутся только людьми, не смогут переродиться? Куда - в резервацию, как индейцев? Три миллиарда... А их дети, которые тоже родятся людьми? - Он засмеялся интеллигентно: Хи-хи-хи... - пистолет задрожал в руке. - Не подумали над этим вопросом? Заковыристый вопрос. Тот, в балахоне, не ответил... Вот почему я с ними, а не с вами, я - врач, образованный человек, с этой бандой обжор и садистов...

- Ребенка отпустите, - неживым голосом сказал Карл.

- А?.. Мальчика?.. Нет - мальчик вырастет. И запомнит, кто такой Альберт. Альберт - это я, будем знакомы...

Карл рывком подтянул автомат и вскинул. Он успел. Герд пронзительно, как на экране, увидел палец, нажимающий спусковой крючок - раз, еще раз - впустую.

Выстрел из пистолета гулко ударил под каменными сводами.

- Все, - прошептал Карл и уронил автомат.

Человек постоял, беззвучно шевеля губами, потрогал висок, - остались вмятины, как на тесте. Потом он подошел и вытащил оружие из-под неподвижного тела. Передернул затвор, отломил ручку-магазин, сказал неестественным фальцетом: - А?.. Нет патронов... - Усмехнулся одной половиной лица. - Вот как бывает, мальчик. Бога, конечно, нет, но иногда думаешь - а вдруг...

Хорошо, что ремень захлестнулся на руке. Герд вытянул ее вместе с автоматом. Держать не было сил, он положил его на колени. - Я не смогу выстрелить, - подумал он. Ни за что на свете. - Нащупал изогнутый крючок спуска. - А если здесь тоже кончились патроны?

- Эй! - растерянно сказал человек, застыв на месте. Потрогал пояс. Пистолет был глубоко в кармане. - Ты что, мальчик, шутки шутишь... Брось эту штуку! Я тебе все кости переломаю!

Он шагнул к Герду - бледный, страшный. От него резко пахло псиной. И перегаром. Герд зажмурился и нажал спуск. Человек схватился за живот и очень осторожно, как стеклянный, опустился на ящик, помогая себе другой рукой.

- Надо же, - сказал он, высоко подняв тонкие брови.

И вдруг мягко нырнул - лицом вниз.

Герд встал. Ног не чувствовал. Прижимаясь лопатками к стене, обошел лежащего. Человек дергался между ящиков и стонал-кашлял: - Гха!.. гха!.. - За поворотом, где лампы были разбиты, из проломанного перекрытия вывалились кирпичи - сюда попала граната. Он вылез по мокрым обломкам. Снаружи был мрак. И жестокий ветер. Хлестала вода с неба. Земля стонала, разламываясь. И по этой стонущей земле, освещая водяные стебли фиолетовым, сумрачным светом, лениво, на подламывающихся ногах, как паук-сенокосец, бродили голенастые молнии. Дрогнула почва. Прогоревший лабораторный корпус медленно разваливался на части. Герд едва устоял. Дрожал от холода. Автомат оттягивал руку, и он его бросил.

Дорога раскисла, и в месиве ее лежали серые лужи. Пенясь, бурчал мутный ручей - в горах еще шли дожди.

- Я боюсь, - сказала Кикимора.

- Помолчи, - ответил Герд.

Это был тот самый городок. Долина. Пестрая россыпь домов, церковь на травяном склоне. Шторм его не задел. Дома были целые, умытые дождем. Темнели мокрые крыши. Поворачивался ветряк на ажурной башенке.

- Давай хотя бы превратимся, - попросила она. - Нас же узнают...

- Нет.

- Ненадолго, я тебе помогу...

- Помолчи.

Герда передернуло. Превратиться в зверя - спасибо.

Он прикрыл глаза. Должна быть зеленая калитка и за ней дом из белого кирпича. Песчаная дорожка. Занавески на окнах - в горошек. Придется искать. Плохо, что он с Кикиморой. Конечно, узнают. Если у нее глаза от зубов - во весь лоб - загибаются под волосы.

- Поправь очки, - сказал он.

Они спустились по улице. Воздух был сырой. Громко и часто капало. Нырнув, пролетел стриж. Яблони, важно блестя, перевешивали через дорогу тяжелые ветви. Кикимора отставала. Бормотала что-то про санаторий на юге. Есть такой санаторий. Рассказывал Галобан. Он там жил первое время. Далеко в пустыне. Надо идти на юг, а не бродить по поселкам, где их могут узнать каждую минуту... Заткнулась бы она со своим санаторием. Герд старался не слушать. Не пойдет он ни в какой санаторий. Хватит с него. И вообще... - Люди кончились, - говорил директор. Наступает эра одержимых. Чем скорее произойдет смена поколений, тем лучше... - Люди не кончились, - говорил Карл. - Мы имеем дело с сильными отклонениями. Изуродованный материал. Это не есть норма... - Мне смешно, - говорил директор, - кто из одержимых сохранил человеческий облик? Ты, я - еще десяток взрослых. Незавершенный метаморфоз - вот и все... - Люди только начинаются как люди, - говорил Карл. - Человек меняется, но остается человеком - приобретает новые качества... Не надо закрывать глаза, - говорил директор, - идеалом жабы является жаба, а не человек... - Но идеалом человека является человек, - говорил Карл. - Это и есть путь, по которому... - Ты имеешь в виду "железную дорогу"?.. - Да, я имею в виду "железную дорогу"... - Ах, глупости, - говорил директор. - Ты и сам в это не веришь. Жалкая благотворительность, спасут несколько одержимых... - Нет, это серьезные люди, они не очень образованные - правда, но суть они поняли: человек должен остаться человеком... - Ты их знаешь?.. - Да... - Ты очень рискуешь, Карл... - Только собой... - И главное, напрасно: либо люди, либо одержимые, третьего пути нет.

У низкого забора, опершись локтями о перекладину, прислонился человек - ботинками в луже. Безразлично жевал табак, сдвинув на лоб примятую шляпу. Он был небрит и заляпан грязью. Под широким поясом висел нож в чехле.

Когда они проходили, он сплюнул им в ноги янтарную струю.

Кикимора взяла Герда за руку.

- Не торопись ты, ничего страшного, - прошипел он. - Успокойся, пожалуйста... Ты так дрожишь, что любой дурак догадается.

- Он идет за нами.

Герд посмотрел, скосив глаза. Человек в шляпе как бы нехотя шагал вслед, оттопырив кулаками карманы широченных штанов. Ботинки его ощутимо чавкали.

- Он идет по своим делам, - напряженно сказал Герд. - Не бойся, мы ничем не отличаемся. Брат и сестра ищут работу - таких много...

Они свернули, и человек свернул за ними.

- Вот в-видишь, - сказала Кикимора. - Теперь мы п-попадемся...

- Помолчи!

Он втащил ее в узкий переулочек. Потом в другой, в третий. На продавленных тропинках стояла черная вода. Яблони смыкались, бросая тень. Рушились крупные, холодные капли. Они выбрались на улицу, стиснутую акациями. За кустами раздавалось мерное - чмок... чмок... Кикимора дрожала...

Герд вдруг увидел - зеленая калитка. И дом из белого кирпича. Горячо толкнуло сердце.

- Б-бежим сюда, - сказала Кикимора.

Калитка заскрипела неожиданно громко. На весь город. Во дворе женщина стирала в тазу. Увидела их - мыльными, красными руками взялась за щеки.

- Боже мой.

- Вы не дадите нам чего-нибудь поесть. Пожалуйста, - неловко сказал Герд. - Мы с сестрой идем из Маунт-Бейл, нас затопило.

Женщина молчала, переводя растерянные глаза с него на Кикимору.

- Чмок... чмок...

- Извините, - сказал Герд и повернулся, чтобы уйти.

- Куда вы? - шепотом сказала женщина. Оттолкнув его, закрыла калитку. Настороженно оглядела пустую улицу. - Пойдемте, - провела в дом, тщательно задернула окна. - Посидите здесь, только не выходите - упаси бог...

Загремела чем-то на кухне.

- Мне тут не нравится, - тихо сказала Кикимора.

- Можешь идти, куда хочешь, - сквозь зубы ответил Герд. - Что ты ко мне привязалась, я тебя не держу. - Сел и сморщился, взявшись за колено.

- Болит? - Кикимора положила на колено морщинистые, коричневые пальцы. - Жаль, что я тогда сразу не посмотрела ногу: у тебя кровь так текла - я испугалась. Честное слово, я завтра сращу кость, я уже смогу...

Она нашла его, когда Герд лежал на склоне, мокрый и обессилевший. Отыскала пещеру и затянула ему рану на боку, потеряв сознание к концу сеанса. Трое суток она кормила его кисло-сладкими, пахнущими сырой землей луковицами, где только выкапывала? - пока он не смог ходить. Он бы погиб без нее.

В пещере он увидел и этот городок, и дом, и даже эту комнату: чистые обои, красная герань на окнах.

- Ты бы все-таки шла на юг, - сказал он. - Вдвоем труднее, и мы слишком разные...

- Не надо, - попросила она.

Вернулась женщина, сунула им теплые миски и по ломтю хлеба: - Ешьте, - сгибом пальца провела по влажным глазам.

Суп был фасолевый, с мясом. Челюсти сводило - до чего вкусный суп. Герд мгновенно опорожнил миску. Хлеб он есть не стал, а положил в карман. Мало ли что.

- Как там в Маунт-Бейл? - спросила женщина.

- Все разрушено.

Женщина вздохнула.

- Господи, какие времена... Ну - бог вас простит. - Подняла руку, чтобы перекрестить, сдержалась, и рука повисла в воздухе.

Кикимора судорожно поправила расползающуюся дужку очков. Проволока пока держалась, где Герд связал. Счастье, что завернули на ту помойку. Хорошие очки - большие, дымчатые, закрывают половину лица.

- Вы нам поможете? - напрямик сказал он. - Нам некуда идти. Ведь это "станция"?

Женщина откинулась и прижала пальцами испуганный рот. Тяжело заскрипели половицы. Плотный мужчина в брезентовом комбинезоне вошел в комнату, сел, положил на стол темные, земляные руки. По тому, как он делал, чувствовалось - хозяин.

- Ну? - Спросил неприязненно.

- Мне говорил о вас Карл Альцов, - сказал Герд.

Эту ложь он придумал заранее.

- Какой Альцов?

Герд объяснил.

- Не знаю такого, - отрезал хозяин.

- Вы из "подземной железной дороги", - сказал Герд. - Я это точно знаю. Вы спасаете таких, как мы...

- Да ты, парень, бредишь.

Кикимора под столом толкнула его ногой - пошли, мол.

- Ладно, - сказал Герд, пытаясь говорить спокойно. - Значит, вы не "проводник"? Ладно. Тогда мы уйдем. Но сперва я позову "братьев". Сюда. Пусть окропят святой водой... Вам бояться нечего...

- Господи боже мой!.. - ахнула женщина.

Бессильно опустилась на стул.

- Цыть! - сказал ей хозяин. Раздул круглые ноздри. - Ну-ка выйди, посмотри - там, вокруг.

- Они - что придумали...

- Выйди, говорю! Если заявится этот... заверни его. Как хочешь, а чтобы духу не было!

Женщина послушно поднялась.

- Сын у меня записался в "братья", - как бы между прочим сообщил хозяин. - Револьвер купил, свечей килограмм - сопляк... Так что далеко ходить не надо. - Вдруг, протянув руку, сорвал с Кикиморы очки, бросил на стол. Оправа переломилась. Кикимора вскрикнула и закрыла ладонями круглые фасеточные глаза.

- Ну. Кого ты позовешь, парень?

Герд молчал. Смотрел ему в лицо. Неприветливое было лицо. Чугунное. Как утюг.

- Когда сюда шли, видел вас кто-нибудь? - спросил хозяин.

- Видел, - Герд описал человека в шляпе.

- Плохо. Это брат Гупий - самый у них вредный.

Задумался, глядя меж положенных на стол могучих кулаков. - Не поможет, - подумал Герд. - Побоится. Хоть бы переночевать пустил. Надоело - грязь и голод, и промозглая дрожь по ночам в придорожных канавах. Они мечутся по долинам от одного крохотного городка к другому.

Как волки.

- Между прочим, - сказал хозяин, - вчера одного поймали. Из "Приюта Сатаны". Такой худущий, с красными глазами и в соломенной шляпе... Не знаешь, случаем?

- Нет, - похолодев, ответил Герд.

- Ну, дело твое... Длинный такой, оборванный. Притащили к церкви. Отец Иосав сказал проповедь: "К ним жестоко быть милосердными"...

- Пойдем, пойдем, пойдем! - Кикимора потянула Герда.

- Цыть! - хозяин хлопнул ладонью. - Сиди, где сидишь! - Посопел, пересиливая ярость. Спросил: - А чего не едите? Ешьте, - сходил на кухню, налил две полные миски. Некоторое время смотрел, как они едят. - Вот что, парень, оставить я тебя не могу. Сын у меня и вообще - приглядываются. А вот дам я тебе адрес и что там нужно сказать...

- Спасибо.

- А то ты тоже - сунулся: "Здрасьте, возьмите меня на поезд". Другой бы тебя мог - и с концами... - Он отломил хлеба, посыпал солью, бросил в широкий рот. Жевал, перекатывал узлы на скулах. - Альцов, значит, погиб? Дело, конечно, его, не захотел к нам насовсем... Да ты ешь, ешь... Толковый был мужик, кличка у него была - "профессор". Мы с него много пользы поимели... Правда, не наш. Это уж точно, что не наш... Гуманист... - Отломил себе еще хлеба. - Ты вот что, пойдешь по цепочке - не рыпайся, делай, что тебе говорят. У нас, парень, знаешь, строго, не хуже, чем у "братьев". - Покосился на Кикимору, которая затихла, как мышь. - Девчонку с собой возьмешь?

- Это моя сестра, - не донеся ложку, сказал Герд.

- Дело твое... Трудно ей будет. Но дело твое. Мы ведь как? Нам чужих не нужно. Который человек - тогда поможем. Но чтобы свой до конца. И так как крысы живем, каждого шороха боимся. И тех и этих. Дело твое. Я к тому, чтобы ты понял - не на вечеринку идете...

- Я понял, - сказал Герд.

- А понял, так хорошо... Теперь адресок и прочее... - Хозяин наклонился к Герду и жарко зашептал. Потом выпрямился. - Запомнил? Не перепутаешь?.. Ты вот еще мне скажи, ты же из "Приюта Сатаны", что там думают: мы все переродимся или как?

- Не знаю...

- Не знаю... - Он скрипнул квадратными желтыми зубами. - А хоть бы и не все. Так что же - в карьер их закопаешь? Нет, парень, это все равно что себя закапывать...

С треском распахнулась дверь, и женщина отпечаталась и проеме.

Звонят!..

Где-то далеко, часто и тревожно, как на пожар, плескался перетеньк колоколов. У Герда начало стремительно проваливаться сердце.

- Вот он, брат Гупий...

Герд вскочил.

- Не туда, - сказал хозяин.

Быстро провел их через комнату в маленький темный чуланчик. Повозился, распахнул дверь, хлынул сырой воздух.

- Задами, через заборы и в поле - вдоль амбаров, - сказал хозяин. - Ну - может, когда свидимся. Стой! - Тяжелой рукой придавил Герда, сверху вниз вонзил твердые зрачки. - Поймают - обо мне молчи. И адресок тоже забудь - как мертвый. Понял? Ты не один теперь: всю цепочку потащишь. Сдохни, а чтобы ни звука!..

Женщина махала им: - Скорее!.. Послышались крики - пока в отдалении... Визг... Пистолетный выстрел... Кинулись в небо испуганные грачи...

- Я понял, - сказал Герд. - Я теперь не один.

Бледная Кикимора, плача, тащила его...

Первым добежал брат Гупий. Подергал железные ворота амбара - заперто. Ударил палкой.

- Здесь они!

Створки скрипнули. Вытерев брюхом землю, из-под них выбрались два волка - матерый с широкой грудью и второй поменьше - волчица.

Брат Гупий уронил палку.

- Свят, свят, свят...

Матерый ощерился, показав частокол диких зубов, и оба волка ринулись через дорогу, в кусты на краю канавы, а потом дальше - в поле.

Разевая рты, подбежали трое с винтовками.

- Где?

- Превратились, - стуча зубами, ответил брат Гупий. - Пресвятая богородица, спаси и помилуй!.. Превратились в волков - оборотни...

Главный, у которого на плечах было нашито по три серебряных креста, вскинул винтовку. Волки бежали через поле, почти сливаясь с серой, сырой травой. Вожак оглядывался. Главный, ведя дулом, выстрелил, опережая матерого. Потом застыл на две секунды, щуря глаза.

- Ох ты, видение дьявольское, - мелко крестясь, пробормотал брат Гупий. Подбегали потные и яростные люди. - Ну как ты - попал?

Главный сощурился еще больше и вдруг в сердцах хватил прикладом о землю.

- Промазал, так его и так! - с сожалением сказал он.

Было видно, как волк и волчица, невредимые, серой тенью проскользнув по краю поля, нырнули в овраг.

Андрей Столяров.

Цвет небесный

Данное художественное произведение распространяется в

электронной форме с ведома и согласия владельцов авторских

прав на некоммерческой основе при условии сохранения

целостности и неизменности текста, включая сохранение

настоящего уведомления. Любое коммерческое использование

настоящего текста без ведома и прямого согласия владельца

авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

По вопросам коммерческого использования этого текста

можно обращаться по адресам:

Литературное агенство "Классик".

sander@stirl.spb.su

alexanderkrivtsov@usa.net

© Copyright Андрей Столяров

Очередь была километра на четыре. Она выходила из павильона, поворачивала за угол и черным рукавом тянулась вдоль промерзшего за ночь бульвара. Стояли насмерть - подняв воротники, грея дыханием окоченевшие пальцы. У Климова ослабели ноги. Он этого ожидал. Ему сегодня снились голые, неподвижные деревья на бульваре, стылый асфальт и холодные, мраморные статуи при входе. Озноб прохватывал при виде этих статуй. Он представил, как сейчас закричат десятки глоток: "Куда без очереди?" - и он будет жалко лепетать и показывать билет члена Союза - машинально, как у всех, поднял воротник старого пальто. Каблуки стучали о твердую землю. Хрустели подернутые льдом лужи. В подагрических ветвях сквозила синева хрупкого осеннего неба.

Павильон был огражден турникетом. Климов, страдая, протиснулся.

- Куда без очереди? - закричали ему. - Самый умный нашелся! - А может, он тут работает? - Все они тут работают! - А может, он спросить? - Я с четырех утра стою, безобразие какое - спросить! Давай его назад!

К Климову поспешил милиционер. Вовремя - его уже хватали за рукава. Климов отчаянно заслонялся коричневой книжечкой.

- И у меня такая есть! - кричали в толпе.

В членском билете оказался сложенный пополам листок твердой бумаги. Милиционер развернул его и дрогнул обветренным лицом.

- У вас же персональное приглашение, товарищ Климов. От самого Сфорца. Вы, значит, знакомы с Яковом Сфорца? - Посмотрел уважительно. Очередь притихла, вслушиваясь. - Вам же надо было идти через служебный вход.

- Не сообразил... извините... - бормотал Климов, засовывая приглашение куда-то в карман: он забыл о нем.

Гардеробщик, не видя в упор, принял ветхое пальто, оно съежилось среди тускло блестящих, широких воротников. Красный от смущения Климов поспешил вперед - остановился, испугавшись гулких шагов по мозаичному полу. В обитых цветным штофом залах стояла особая, музейная тишина. Старческое сияние шло из высоких окон, сквозь стеклянные скаты треугольной крыши - воздух был светел и сер. Сотни манекенов заполняли помещение. Дико молчащие, оцепенелые. Климов растерялся. Это были не статуи. Это были люди - как манекены. С гипсовыми лицами. Не шевелились. Не дышали. По-гусиному тянули головы к одной невидимой точке. Климов пошел на цыпочках, шепча: "Извините", - протискивался. В простенках висели одинокие картины. Он высмотрел свою - под самым потолком. Городской пейзаж. Полдень. Горячее, сухое солнце. Канал, стиснутый каменными берегами. Солнце отражается в нем. Вода желтая и рябая. Как омлет. В нее окунаются задохнувшиеся в листве, жаркие, дремлющие тополя. Последняя его работа. Нет - уже предпоследняя. Последняя на комиссии. Все стояли затылками. Это помогло. Климов глядел с отвращением. Вода была слишком желтая. И слишком блестела. Действительно, как омлет. Не надо было разбивать ее бликами. Чересчур контрастно. Дешевый эффект рвет полотно. В шершавых камнях облицовки канала тишком много фиолетового. Сумрачный, вечерний цвет. Он, как чугун, тянет набережную вниз. А дома - вытянутые, серые, призрачные - летят куда-то в небо. Картина разваливается. Климов сжал ладони - ногтями в мякоть. Он был рад, что стоят затылками. Он почти любил эти стриженые, или волосатые, или покрытые ухоженными льняными локонами человеческие затылки. И пусть никто не смотрит. Я же не художник. У меня каждая деталь сама по себе. Как в хоре: каждый поет свое, стараясь перекричать, и хора нет. Какофония. Невнятица цвета. Они же мертвые, эти камни, которыми я так гордятся. Я думал, что фиолетовый, а внутри даже чуть лиловый, сумрачный цвет сделает солнечную желтизну в воде пронзительной - как скрипку на самых высоких нотах, где почти визг. А он - глушит. И камни получаются холодные. Ночные камни. Прямо-таки могильные. И все разодрано: дома парят в воздухе, вода плоская, а деревья: боже мой, откуда я взял этот зеленый и этот серебряный. Я хотел передать изнанку листьев - какая она белесая. Замшевая - в крупицах пота. Безумное сочетание. Зеленый и серебряный. Будто игрушки на елке. Проламывает полотно. Словно топор воткнули. Я же не художник. Я ремесленник. Мне нужно аккуратнейшим образом выписывать каждую мелочь, переделывать по десять раз, увязывая скрупулезно. Терпеливо укладывать кирпичик за кирпичиком. Чтобы не рассыпалось. Тогда - да. Тогда я смогу сделать среднюю работу. Не очень позорную. И, пожалуй, не надо озарений. Меня губят озарения. Воспаряешь, забывая о том, что нет крыльев. И - брякаешься на асфальт, так что искры из глаз. Очень больно падать. Все так. Кроме неба. Небо я умею. Я даже не понимаю - почему, но оно у меня живое. Единственное, что я умею. Гвадари писал только при свечах, а я пишу только небо. И еще хуже, что оно такое. Беспощадное. Оно просто кричит, что автор бездарность. Сфорца прав: в посредственной работе не должно быть ни капли таланта. Потому что - контраст. Один талантливый штрих разрубит всю картину. Великий искуситель Сфорца: капля живой воды в бочке дегтя, жемчужное зерно в навозной куче. Он мог бы этого и не говорить. Я сам все знаю. Жаль, что никак нельзя избавиться от этого ежедневного, мучительного и невыносимого знания.

Климова толкнули. Забывшись, он сказал: "Осторожнее", - в полный голос. К нему негодующе обернулись, словно нарушать тишину было преступлением. Климов вспомнил, зачем пришел. Разозлился. Морщась от неловкости, стал проталкиваться вперед. Вслед шипели. Здесь тоже была очередь. Дежурный с повязкой на рукаве следил за порядком. Опять пришлось показывать приглашение. Дорогу давали неохотно.

Поперек главного зала была натянута веревка. За ней, в противоестественной пустоте, освещенная сразу из двух окон, одна на стене, словно вообще одна на свете, висела картина. Она была в черной раме. Будто в трауре. Это и был траур - по нему, по Климову. Он взялся руками за веревку. Ему что-то сказали - шепотом. Он смотрел. Его осторожно потрогали за спину. Он щурился от напряжения. Это было невозможно. Заныли виски, защипало глаза от слез - словно в дыму. Нельзя было так писать. Какое-то сумасшествие. Выцвели и исчезли стены, исчезли люди. Он прикусил язык, почувствовал во рту приторную сладость крови. Гулко, на весь зал, бухало сердце. Его предупреждали. Ему говорили: будет точно так же, только в сто раз лучше. Но кто мог знать? Он видел лишь эскизы и писал по эскизам. Его обманули. Не в сто раз - в тысячу, в миллион раз лучше. Просто другой мир. Тот, которого ждешь. Мир, где нет хронического безденежья и утомительных метаний по знакомым, чтобы достать десятку, где нет комнаты в кишащей коммуналке - похожей на гроб, и сохнущего в бесконечном коридоре белья, и удушающей ненависти соседей к _н_е_р_а_б_о_т_а_ю_щ_е_м_у_. В этом мире никто не вставал в пять утра и не гремел кастрюлями на кухне, и не было стоячей, как камень, очереди на квартиру где-то на краю света, и можно было не стесняться друзей, выходящих из жирных машин (Как дела, Коля? Все рисуешь?). В этом мире не было кислых лиц у членов выставочного комитета, и не подступала тошнота от своего заискивающего голоса, и не было безнадежных выбиваний заказов: оформление витрины - натюрморт с колбасой, и отчаянных часов в мастерской, когда ужас бессилия выплескивается на полотно, и внутри гнетущая пустота, и кисть будто пластилиновая, и хочется раз и навсегда перечеркнуть все крест-накрест острым шпателем.

Его грубо взяли за плечо. Климов очнулся. Оказывается, он непроизвольно продвигался ближе. Шаг за шагом. Веревка, ограждающая картину, натянулась и была готова лопнуть. Дежурный рычал ему в лицо.

Климов, сутулясь, поспешил вернуться назад.

- Посмотрели - отходите, - сказал дежурный.

- Шизофреник, - объяснял кто-то за спиной. - Таким субъектам нельзя смотреть картины Сфорца. Может запросто сойти с ума. И порезать.

- Как порезать?

- Обыкновенно - ножом.

- Куда смотрит милиция...

Дежурный толкал Климова в грудь.

- Отходите, отходите!

Он чувствовал на себе любопытные взгляды. Кровь прилила к лицу. Девушка рядом с ним, вытянув прозрачную детскую шею, смотрела вперед. Прикрывала рот ладонью, будто молилась.

- Не трогайте меня, - сквозь зубы сказал Климов.

Ему хотелось крикнуть: "Это писал я! Здесь - мое небо! Мой воздух. Тот, что светится голубизной. Сфорца тут ни при чем. Посмотрите в другом зале. Там висит картина. На ней такое же небо. Счастье, которое излучают краски, сделал я. Эмалевая голубизна, чуть выцветшая и тронутая зеленым, как на старых полотнах Боттичелли - это могу только я. Сфорца этого не может."

- Гражданин, - напомнил дежурный.

- У него в мастерской висят картины без неба, - хрипло сказал Климов.

- Заговаривается! - ахнул за спиной женский голос.

- Да вызовите же милицию!

Климов стиснул зубы и отошел. Его сторонились. Он стал за мраморной колонной. Полированный камень был холодным.

- Я прошу вас покинуть выставку, - негромко, но с явной угрозой сказал дежурный.

- Я никуда не пойду, - сказал Климов.

Он был точно в ознобе. Дрожал. Прижал к мрамору пылающий лоб.

- Хорошо, - сказал дежурный. - Поговорим иначе. - Исчез, будто растворился. Только заволновалась толпа - в направлении выхода.

- Скандалы устраиваешь? - насмешливо сказал кто-то.

Климов с трудом оторвал лицо от колонны.

- Вольпер?

Низкий, очень худой человек, изрезанный морщинами, неприятно обнажил желтые десны.

- Ты все-таки решился, Климов...

- А ты видел? - спросил Климов, громко дыша.

- Я тебя поздравляю, - сказал Вольпер. - Теперь за тебя нечего беспокоиться. По крайней мере десятком картин ты обеспечен.

- Он меня убил, Боря, - сказал Климов, держась за колонну.

Вольпер откровенно засмеялся, раздвинув морщины.

- И хорошо. Надеюсь, угостишь по этому случаю. Ты теперь богатый.

Возник милиционер. Не тот, что у входа, а другой - строгий. Дежурный, согнувшись, показывая на Климова, шептал ему на ухо. Милиционер поплотнее надвинул фуражку.

- Где милиция, там меня нет, - сказал Вольпер. Дернул за рукав. - Пошли отсюда. Что ты нарываешься?

Восторженный шепот прошелестел по залу. Все вдруг повернулись. Окруженный венчиком притиснувшихся к нему людей, из боковой, служебной двери вышел человек - на голову выше остальных. Бархатная куртка его была расстегнута, вместо галстука - шелковый красный бант. Человек остановился, попыхивая трубкой, неторопливо огляделся. Держался он так, словно вокруг никого не было.

- Сфорца, Сфорца, - будто шуршали сухие листья.

- Великий и неповторимый, - хихикнув, сказал Вольпер. - Но каков мэтр. Знает, собака, - как надо. И Букетов рядом с ним.

У Климова оборвалось сердце. Рядом откашлялись. Это был милиционер. Он приложил руку к фуражке - на выход.

Окружавшие говорили что-то радостное и почтительное. Сфорца, глядя поверх, благожелательно кивал. Медленно и глубоко затягивался трубкой.

Только бы не заметил, подумал Климов.

Трубка на мгновение застыла - Сфорца увидел его. Так же благожелательно наклонил крупное римское лицо. Моментально образовался проход. На Климова глазели. Милиционер отпустил локоть. Сфорца шел по проходу, несколько разводя руки для приветствия. Ладони у него были широкие и чистые.

- Подвезло, - сказал Вольпер.

Климову захотелось убежать. Он скривился - от стыда.

- Весьма рад, - сочным голосом сказал Сфорца. Положил в рот янтарный мундштук.

- Ну, я пошел, - сказал Вольпер.

Откуда он взялся? У него была итальянская фамилия. В ней чувствовался привкус средневековья. Звезды и костер. Сфорца - герцоги Миланские. Говорили, что его предки были с ними в родстве. Вероятно, он сам поддерживал эти слухи. "Сфорцаре" - одолевать силой. Отблеск великолепного времени лежал на нем. Отблеск Чинквеченто. Отблеск Высокого Возрождения. Светлое средокрестие Санта-Мария делле Грацие невесомым куполом венчало его, прямо в сердце вливались скорбь и молчание "Снятия со креста", холодный "Апокалипсис" Дюрера уравновешивался эмоциональной математикой "Тайной вечери" и пропитывался взрывной горечью Изенгеймского алтаря.

- Ты зачем пришел? - блестя мелкими зубами, спросил Вольпер. - Ты собираешься рассказывать мне, что он - величайший художник всех времен и народов?

- Может быть, - сказал Климов, прикрывая глаза рукой.

- Ха-ха! - отчетливо сказал Вольпер.

Он держал на коленях деревянную маску. Колупнул ее замысловатым резцом. Вылетела согнутая стружка. Маска изображала оскалившегося черта с острыми ушами и редкой козлиной бородой.

Десятки таких же чертей - гневных, радостных, плачущих, смеющихся - деревянными ликами глядели со стен. Некоторые были раскрашены - малиновые щеки и синий лоб, как чахоточные больные. У других в пустые глазницы было вставлено стекло. Будто куски льда. Дико выглядели эти ледяные глаза на темном дереве. В розоватом свете абажура они мерцали, красные жилки пробегали в них. Казалось, глаза живут - цепко ощупывают комнату: потолок, пол, стены - и приклеиваются к двум людям, которые сидят друг напротив друга, один - утонув в обширном кожаном кресле, другой - согнувшись, как крылья топорща худые локти, яростно ковыряя желтое, слезящееся дерево причудливо заточенным острием.

- Он никогда не умел писать маслом, - разбрызгивая стружки, сказал Вольпер. - Он даже рисовать не умел. Он уничтожил все свои ранние работы.

- Зачем? - спросил Климов.

- Он, как сыщик, разыскивал их и платил любые деньги. Он их выменивал, он их похищал, он крал их из музеев. Во Пскове он выпросил свою первую картину - на два дня, чтобы чуть подправить, и больше ее никто не видел. Не осталось ни одной копии. Даже репродукций. В Ярославле он прямо в музее залил полотно серной кислотой. Краска лопалась пузырями. Там на полу остались прожженные дыры. Он платит огромные штрафы. Он же нищий. Все его деньги уходят в возмещение ущерба.

Вольпер говорил свистящим шепотом. Жестикулируя. Жало резца кололо воздух.

- Он не похож на сумасшедшего, - сказал Климов.

Вольпер остановился.

- Да? - Уставил на него палец. - Сколько он тебе заплатил?

- Не твое дело, - сказал Климов.

Вольпер уронил резец. Тот воткнулся в лаковый портрет. Захихикал сморщенным лицом.

- Вот именно: не мое. - В изнеможении откинулся на спинку стула, вытирая редкие, злые слезы. Ноги его не доставали до пола.

Черти, светясь желтыми рожками, бешено кривлялись на стенах. В углу комнаты, где сугробом поднималась темнота, шестирукий бронзовый индийский бог, белея ожерельем из костяных черепов, раздвигал красные губы в жестокой и равнодушной улыбке.

Откуда он взялся? Был такой художник - Ялецкий. Он писал только цветы. Одни цветы. Черные торжественные гладиолусы, яично-желтые, словно из солнца вылепленные кувшинки, багровые, кривые, низкорослые алтайские маки с жесткими, как у осота, листьями.

Цветы получались, как люди. В ярких соцветиях проглядывали искаженные человеческие лица. Он называл это - "флоризм". Сам придумал это направление, сам возглавлял его и был единственным его представителем. У него была какая-то очень сложная теория о субъективном очеловечивании природы. Ее никто не понимал: писал он плохо. Ялецкий жил в центре, и его большая квартира, где из пола выскакивали доски, коридоры поворачивали и неожиданно обнаруживали ступени, по которым нужно было спускаться в кухню, а двери стонали и не хотели закрываться, всегда была полна народа. Стаканы с чаем стояли на подоконниках, а когда гость садился на диван, то из-под ног выскакивала тарелка. Привели незнакомого юношу в модном, перехваченном поясом пальто. У него было крупное, римское лицо и льняная грива волос. Прямо-таки профессорская грива. Впрочем, гривой здесь удивить было трудно. И была странная фамилия - Сфорца. Юноша очень стеснялся, положил пальто на кровать, сел на него. Кто-то его представил: подает надежды. Посмотрели принесенные полотна. Кажется, три. Ничего особенного. Ровно и безлико. Чистописание. Школьная грамматика. Прорисована каждая деталька. Не за что зацепиться. Полотна сдержанно похвалили - народ был в общем добрый, а юноша сильно краснел - посоветовали перейти на миниатюры. И забыли. Юноша продолжал ходить - уже самостоятельно. Присаживался туда же, на кровать, внимал. Никто не слышал от него ни единого звука. Кажется, он просто не понимал половины того, что говорят. К нему привыкли, занимали деньги. Деньги у него были. Вроде бы он работал врачом. Через некоторое время он принес новую картину. Цветы. Ослепительно белые каллы. Типичный Ялецкий. Широкие, грубые мазки, словно краска прямо из тюбика выдавливается на полотно, засыхает комьями. А в центре цветка смутно прорисовывается женское лицо. Ему, разумеется, дали. Ялецкого любили все. И не любили плагиата. Юноша с итальянской фамилией, наверное, ни разу в жизни не слышал таких жестоких слов. Его не щадили. Он то краснел, то бледнел. Хрустел удивительно длинными, как у пианиста, пальцами. Продолжалось это часа два - сам он ничего не сказал. Выслушал молча. Забрал картину и исчез. Больше о нем никто не слышал. А еще через полгода исчез Ялецкий.

- Тогда появились "Маки". И тогда впервые заговорили о Сфорца, - устало сказал Климов. - Я не видел этой картины.

- А он ее сжег, - радостно сказал Вольпер. - Он ведь уничтожает ступеньку за ступенькой - всю лестницу, чтобы никто не поднялся вслед за ним. И твою он тоже уничтожит. Имей в виду. Или она уже куплена каким-нибудь музеем? Музеи боятся его, как огня.

Климов выпрямился. Скрипнуло толстое кресло. Вольпер улыбнулся прямо в лицо.

- Или, думаешь, пожалеет?

- Я не позволю, - натянутым голосом сказал Климов. Вольпер продолжал улыбаться мелкими, влажными зубами. - Я заберу ее. Куплю. У меня есть деньги. Больше, чем ты думаешь.

Денег у него не было.

- Ну-ну, - непонятно сказал Вольпер. - Я тебе завидую. Ты всегда был полон благих намерений.

Климов посмотрел в окно. Стекла между портьер, обшитых кистями, были черные. Картину он не отдаст. Это лучшее, что у него есть. Он, может быть, никогда в жизни не напишет уже ничего подобного. Правда - автор Сфорца. Ну, все равно. Это не имеет значения.

- Как он это делает? - спросил он.

У Вольпера поползли брови. Он вздернул маленькую голову.

- Так ты еще не продал свое небо?

- Нет, - сердито сказал Климов. - И вообще не понимаю... Я просто дописал один эскиз - воздух и свет.

- А ты, оказывается, самый умный, - сказал Вольпер. Медленно повернулся. Свет абажура упал ему на лицо, и оно стало оранжевым. - Слушай, не продавай ему свое небо. Будь человеком. Должен же хоть кто-нибудь ему отказать.

- Один гениальный художник лучше, чем десять посредственных, - сказал Климов. И поморщился. Голос был не его. Это были интонации Сфорца. Поспешно спросил:

- А где сейчас Ялецкий?

Вольпер посмотрел на него странным взглядом - удивляясь.

- Ялецкий умер, - сказал он.

Гулко пробили большие напольные часы красного дерева. Климов считал - девять ударов. Взад-вперед летал неутомимый медный маятник.

Со всеми что-то случалось. После появления "Маков" Ялецкий исчез. Никто не знал, куда. В его нелепую квартиру вселились другие люди. Еще звонил телефон, еще ломились в неурочное время, еще приходили письма, испачканные красками, но - реже, реже, реже. Память сомкнулась над ним, как вода. Он выпал. Затерялся. Возникали неясные слухи. Кто-то видел его на какой-то маленькой станции в глубине страны. Ялецкий сидел в привокзальном буфете, за грязным столиком, на котором среди крошек и кофейных луж лениво паслись сытые зеленые мухи. Перед ним стояла бутылка водки. Наполовину опорожненная. Он наливал себе в захватанный стакан, пил, стуча зубами о край. Водка текла по мягкому подбородку. За мутным стеклом высились кучи шлака. Как раненые слоны, кричали проходящие поезда, упирались дымом в небо. Серые глаза Ялецкого, казалось, были сделаны из такого же мутного стекла. Не отражали ничего. Потом он вернулся - через год. Лицо у него стало зеленоватого оттенка, крупно дрожали утолщенные на концах, багровые, отечные пальцы. Он занимал деньги у всех знакомых. Ему давали. Он шел в павильон и часами стоял перед "Маками". Иногда - будто не веря - быстро ощупывал свое опухшее, мятое лицо.

Потом был Михайлов. Он писал искаженную перспективу. Как в вогнутом зеркале. Дома на улицах, прогибаясь, касались друг друга верхушками. Небо глубокой чашей накрывало их. Это было не механическим искривлением пространства: новый взгляд. Мир выглядел по-другому. Люди были выше домов. Большие и добрые. И хотелось тоже стать выше и лучше. Его не выставляли - не реалистично. Он перебивался мелкими заказами. Писал портреты. Портреты возвращали: заказчики не узнавали себя. Он жил чуть ли не на чердаке. Самовольно переоборудовал его под мастерскую, сняв и застеклив часть крыши. Кажется, его выселяли с милицией. Худой, как перочинный нож, с огнем вечной сигареты у самых губ, в заплатанном свитере, он возникал одновременно в разных концах города - рассыпая пепел и идеи. Мелькали растопыренные ладони. Столбом завивался воздух. Все было чудесно. Жизнь сверкала великолепием. Осенью, в дожди, крыша протекала, и на полу образовывались лужи. Он ходил по торчащим из них кирпичам и смеялся. Вокруг него всегда было много людей. Он словно магнитом притягивал их. И вдруг самоубийство. Жуткая, фантастическая смерть. Он нарисовал свой чердак - строго реалистично, без всяких искажений: дощатое перекрытие, темные от времени балки, паутина по углам. Под одной из балок в петле висит неестественно вытянутый человек в заплатанном свитере - торчат белые носки. Валяется табуретка. Картина называлась - "Утро". Она стояла на мольберте посередине чердака, а напротив нее, словно отражение, висел автор. Свитер и носки. Табуретка. Лил дождь, и с крыши капало. И по всему полу были разбросаны деньги - около четырех тысяч десятирублевыми бумажками. А искаженная перспектива появилась у Сфорца. Все журналы напечатали репродукцию, где изогнутые, будто в кривом зеркале, люди бродили между изогнутых домов. Говорили об углублении реализма.

Был еще Розенберг, который делал иллюстрации к Андерсену - очень четкая линия и праздничный, до боли в глазах, чистый цвет. Он вдруг стал зубным врачом и располнел так, что непонятно, как умудрялся входить в свой кабинет. И был Ивакин с вихреобразным, срываемым ветром рисунком, уехавший геологом куда-то на Север, и Чумаков, ставший инженером, и Вольпер, который делает чертей для продажи.

- Я когда бросил писать, чуть с ума не сошел, - сказал Вольпер. - Руки не могут без работы. Ну и - жить как-то надо.

Погас. Словно выключили свет где-то внутри. Лицо вдруг стало больным и морщинистым. Без звука положил маску на край стола. Рядом - резец.

- Ты продал ему штрих? - понял Климов. - Да? Грубый штрих. То, что ты делал - будто ножом провели? Что ты молчишь? Я же помню твои картины - где они?

Он посмотрел на стены. Черти ухмылялись. Сверкали ледяные глаза. Вольпер посмотрел туда же, удивляясь, точно видел впервые.

- Я никогда не писал картин, - надменно сказал он.

- Ты их тоже уничтожил? Ты ненормальный, - сказал Климов, - у тебя были отличные вещи.

- Запомни, пожалуйста, - сильно нажимая голосом, произнес Вольпер. - Я никогда не писал картин Я никогда не был художником.

- У меня сохранились твои рисунки. Уголь и сангина.

Вольпер встал - маленький, как воробей, неумолимый. Скрестил ребра рук.

- У меня нет никаких рисунков.

Голос его поднялся до высоких нот и заклекотал по-птичьи. Он втягивал воздух раздутыми ноздрями.

Бронзовым оскалом, торжествующе, светился в углу мрачный шестирукий Шива.

Рассаживались долго - двигали тяжелые обшарпанные кресла, скорбно вздыхали и откашливались. У Печакина журавлиные ноги не помещались под столом, он елозил ими, его вяло урезонивали, он втягивал западающие щеки: "А что я могу? В карман прикажете положить?" - "Ну, осторожнее как-нибудь". - "Я их в карман не положу". Борих потер мягкие руки, открыл портфель и ушел в него с головой. Климов тоже сел, как деревянный, чувствуя подступающую изнутри дрожь. Ему сказали трубным голосом: "Позвольте... м-м-м..." Он суетливо встал. Сигиляр, упираясь медвежьими руками, продавил кресло. Отдулся горячим воздухом, перекрыв все звуки, сказал: "Вот и сели". Достал клетчатый платок, промокнул лоб.

Больше свободных кресел не было. Климов занял единственный стул. Он, вероятно, предназначался как раз для него. Откусил заусеницу - скорей бы. "Зажгите свет", - не глядя, сказал Букетов. Никто не пошевелился. Климов подождал - обмирая, прошел к двери по скрипящему паркету. Сумрачный дневной свет смешался с электрическим - неприятно для глаз. "Что они делают? - с испугом подумал он. - Они же ничего не увидят. Нельзя смотреть при таком освещении. И стены розовые. Просто ужас. Невозможный фон..." - "Кгм!.. Так что же?" - произнес Букетов. Лапиков, раскладывавший бумаги, немедленно зашептал что-то таинственное. "А, давай, давай", - голосом хорошо пообедавшего человека сказал Букетов. Печакин перегнулся к ним через стол. Все трое сомкнулись бутоном. Замерли. Поднимая живот, громко дышал Сигиляр. Борих, как мышь, шуршал головой в своем портфеле. Климов осторожно ступал на стонущий паркет. Бутон распахнулся. "Ха-ха-ха!" - вытолкнул из горла Букетов. Словно заколотил три гвоздя. "Ну ты уж это... Ну ты уж того..." - разгибаясь длинным телом, сказал Печакин. Довольный Лапиков подмигивал сразу обоими глазами.

- Кгм!.. - сказал Букетов. Как обрезал. Посмотрел на разложенные бумаги. - Кгм!.. Разве у нас что-то осталось?

- А вот есть еще история, - медным басом сказал Сигиляр.

К нему немедленно повернулись. Борих вынул голову из портфеля.

- Отличная история... Как этот - ну, вы его знаете... Он пошел туда... Чтобы, значит, отвертеться... Не хотел на себя брать - ну, вы знаете... И там ему дали по морде... Хы... Да, история... Жуть берет. Вспомню, расскажу, - пообещал Сигиляр.

Несколько секунд все чего-то ждали. Потом вдруг задвигались.

- Еще одна работа, - деловым тоном сказал Лапиков. Пополз носом по листу бумаги. - Климов Николай Иванович, год рождения, член Союза с такого-то, картина размером и весом. Вес не указан. На тему - пейзаж, под названием - "Река Тихая". Масло. Изготовление - сентябрь этого года.

- Пейзаж - вещь подходящая, - одобрил Сигиляр. Шумно подул, сложив кольцом красные, словно без кожи, губы.

- А я думал, мы все обсудили, - недовольно сказал Печакин. Вытянулся, как циркуль, поднял острый подбородок.

- Нет, этот... Климов остался, - глядя в лист, сказал Лапиков.

- Но я определенно думал, что мы все обсудили, - Печакин искривил лицо.

- Да всего одна картина, - сказал Лапиков, не отрываясь.

- Ну так обсудим завтра, - сказал Печакин.

- Да тут на полчаса, - сказал Лапиков.

- А когда мы закончим? - кисло сказал Печакин. - Я за то, чтобы обсудить завтра. Валентин Петрович, Валя, как ты считаешь?

Букетов сердито шевельнул бровями:

- Надо развязаться побыстрее.

- Вот и я говорю, - сказал Печакин.

"Я сейчас уйду, - подумал Климов. - Просто встану и уйду. И хлопну дверью. Они, наверное, даже не заметят. И пусть делают, что хотят. Ну их - подальше". Он знал, что никуда не уйдет. Боясь выдать себя, зажал руки коленями, опустил голову. Паркет был малиновый, из квадратных шашечек, сильно затоптанный. Очень скучный паркет.

- Товарищи, давайте что-нибудь решать, - сказал Букетов. - Обсуждаем сегодня или переносим на завтра?

Сигиляр перестал дуть, набрал полную грудь воздуха и бухнул, как в бочку:

- Собрались - обсудим!

- Вениамин Карлович!

- Мне все равно, - вежливо сказал Борих из портфеля.

- Тогда сегодня.

- Ну как хотите, - недовольно сказал Печакин. - Только сегодня я не могу задерживаться.

- Климов, Климов... - вспоминал Букетов, глядя на Климова. Тот, ненавидя себя, мелко покивал, выдавил кроличью улыбку: они были знакомы. Букетов вспомнил и затвердел широким лицом. - А почему посторонние? - Лапиков сказал ему что-то. - Ну так что, что автор? Есть порядок. - Лапиков пошептал еще. Ясно послышалось: "Сфорца". - А, ну тогда ладно, - равнодушно согласился Букетов. - Тогда будем начинать. Поставьте там, пожалуйста, - протянул руку с квадратными пальцами по направлению к мольберту. Климов было дернулся, но Лапиков уже откуда-то из узких, вертикальных, пронумерованных стеллажей достал картину, понес, водрузил как-то неловко - она вдруг соскочила. Климов зажмурятся, заранее слыша удар о пол, треск разваливающейся рамы и невыносимый, бороздящий ногтями по живому сердцу звук перегибающегося полотна.

- Вот она, - сказал Лапиков, отряхиваясь.

Помолчали. Печакин выпятил тонкую губу, смотрел - сквозь. Лапиков, вернувшись на место, быстро-быстро заполняют лист ровным, убористым почерком. У Букетова было такое выражение лица, словно он увидел именно то, что ожидал увидеть.

- Реализм, - выдохнул Сигиляр.

Будто кирпич положил.

Опять помолчали. Из коридора доносились неразборчивые голоса.

- И все-таки лучше перенести на завтра, - сказал Печакин. - Что мы - в самом деле? Кто нас торопит? Как будто нет времени.

Климов не мог смотреть. Неужели это написал он? Розоватая тень пленкой легла на картину. Краски потускнели и смешались. Казались грязными. Словно рисовали половой тряпкой. Мазня какая-то.

- Это что? - спросил Сигиляр, неопределенно потыкав рукой в нижнюю часть полотна.

- Река, - не отрываясь от бумаг, ответил Лапиков.

- Ага, река, - Сигиляр был удовлетворен. - А вот это?

- Омут, - не глядя, сказал Лапиков.

- Уже понятнее. А тут что - навроде рояля?

- Куст.

- Кругом реализм, - заключил Сигиляр.

Выставил из кресла толстые ноги в широких, мятых штанинах. Съехавшие носки у него были разноцветные - синий и красный.

- Минуточку внимания, - твердо сказал Букетов и постучал авторучкой о стол. - Прежде всего надо иметь в виду, что реализм - это правдивое и объективное отражение действительности специфическими средствами, присущими тому или иному виду художественного творчества. - Обвел всех стальным взглядом, особенно задержался на Климове. Встала невозможная тишина. Борих перестал шуршать в портфеле. "Угум", - независимо подтвердил Сигиляр. - Мы знаем, - сказал Букетов, - что реализм представляет собой генеральную тенденцию поступательного развития художественной культуры человечества. - Еще раз обвел всех неумолимыми глазами. Климов молча страдал. У Лапикова шевелились губы, он записывал. - Именно в реализме обнаруживается глубинная сущность искусства как важнейшего способа духовно-практического освоения действительности.

- Ах, какой домик у Франкаста, - вдруг мечтательно сказал Борих, потирая белые, сдобные, как у женщины, руки. - Какой домик. Сказочный домик. Представьте себе - два этажа, с черепичной крышей, знаете - такая финская крыша, очень симпатичная, черепичка к черепичке. А галерея деревянная и сплошь отделана витражами. На тему распятия Христа. Между прочим, Национальный музей хотел их купить - эти витражи, но Франкаст отказался. - Борих почмокал, не находя слов. - И чудесный сад на три гектара. Целый парк, а не сад. Как в Версале. Беседки, пруды. Между прочим, в доме у него неплохой бассейн. И все это буквально рядом с Парижем. Он отвез меня на машине, меньше часа езды. Я смотрел его серию "Человек наизнанку", шестьдесят офортов. Завихрения, конечно. Он якобы отрывает сознание от самого себя и переводит его в мир немыслящей материи. Такая, знаете, психотехника. Это сейчас модно. Называется - психологическая компенсация безволия личности. Не наша теория. Я о ней писал - в прошлом году, в "Искусстве", в пятом номере. Но между прочим, у него в бассейн подается морская вода. И это, заметьте, под Парижем, можно сказать, в пригороде.

- Кгм! - сказал Букетов.

Борих закатил голубые глаза: "Ах и ах!" - скрылся в портфеле. Там зачмокал, зашуршал.

Букетов сказал веско, ставя слова забором:

- Там, где художественное творчество отделяется от реальной действительности и уходит в эстетический агностицизм или отдается субъективистскому произволу, там уже нет места реализму.

- Валентин Петрович, я не успеваю, - быстро сказал Лапиков. Ручка его бежала с сумасшедшей скоростью. "Где?" - спросил Букетов. "Вот тут: агностицизм". - "...или отдается субъективистскому произволу, - медленно повторил Букетов, - там нет места реализму".

Он посмотрел на картину. И все тоже посмотрели. Климов плохо соображал. На картине был вечер. Сумерки. Колыхалась темная трава. Ива, согнувшись, полоскала в воде длинные упругие листья. Из омута торчала коряга. Небо было глубокое, с первыми проступающими звездами - отражалось в реке так, что казалось: течет не вода, а густой воздух - прозрачный, теплый и очень свежий.

- Где тут агностицизм? - раздавленным голосом спросил он.

Никто не ответил. Словно ничего и не было сказано.

- Бывал я в Париже, - нахмурясь, произнес Сигиляр. - В пятьдесят восьмом году. С делегацией, то есть... Ну - вы знаете... Там еще этот был... Не помню, как его... Скандалист... Он потом развелся... Жена его выгнала...

- Прошу прощения, - торопливым и высоким голосом сказал Печакин. - Это не имеет никакого отношения к делу.

- А вот верно, вместе с тобой и ездили! - Сигиляр обрадованно поднял руку, широкую, как лопата. - Ты еще за Колотильдой ухлестывал, а она тебе по щекам надавала прямо в гостинице... Хы!..

- Позвольте, позвольте! - возмущенно крикнул Печакин. Попытался встать, застрял под столом неразогнутыми ногами. Букетов и Лапиков враз посадили его, заговорили с двух сторон - настойчиво. Печакин вырывался, но не сильно.

- И правильно надавала, - сказал Сигиляр. - Колотильда - баба самостоятельная. У нее - во! - Он показал, что именно во, отведя руку на полметра. - Ей здоровый мужик нужен, а не интеграл какой-нибудь!

- Позвольте!

- А что ей в тебе интересного - один позвоночник, - резонно заметил Сигиляр.

Печакин вырывался уже по-настоящему. Бился, как рыба в сетях: "Возмутительно!" - "Да будет тебе", - гудел Букетов, давя ему на плечи. "Я этого так не оставлю!" - "Да ладно". - "Нет, я в правление пойду, сколько можно позволять!" Лапиков хватал его за руки: "Ну успокойся, ну подумаешь: ерунда". - "Я в суд подам за клевету!" - "Ну все уже, все, - говорил Лапиков - ну закончили. Валентин Петрович, скажи ему..."

- Кгм!.. Предоставляю слово.

Лапиков встал.

- У меня есть мнение, - сказал он. Покосился на Печакина, тот шипел, остывая. - У меня мнение. Нам показывают картину. Художник Климов. На картине нарисована река и деревья. Природа, значит. А вес не проставлен. Ведь сколько можно говорить, товарищи! Ведь уже тысячу раз говорили, что нужно проставлять вес. А все равно не проставляют. Вот художник Климов, который автор, он с какого года рождения? Не мальчик уже - пора бы понять. А если мы будем складировать? Или, скажем, погрузка. И в транспортных накладных надо указывать. Я это который год говорю, а толку никакого. Пора бы. И к тому же - член Союза. Должен соблюдать.

Лапиков сел.

- Совершенно согласен, - строго сказал Букетов. - Факт вопиющий. Как полагают члены Комиссии?

- Париж... - задумчивым басом сказал Сигиляр. - Один только раз и пустили... Да... Видел там Пикассо... Пабло, то есть... Ну - вы знаете... Ничего - хилый мужичок, а вот - художник... - Он окончательно задумался, так что пропали звериные глаза, надул щеки, почесал ступенчатый подбородок.

У Климова кружилась голова. Назойливо звенело в ушах. Что происходит? Голоса звучали, как сквозь вату. "Оскорбление", - говорил Печакин. "Да успокойся ты", - просил его Лапиков. "Я все равно этого не оставлю". - "Да ерунда". - "И вообще я опаздываю". - "Подожди, сейчас заканчиваем". - "Не могу я ждать, у меня встреча с Мясоедовым". - "С каким Мясоедовым, с тем самым?" - "Ну, я не знаю, - вмиг погасшим голосом сказал Печакин. - У меня просто дела". - "Нет, уж ты, Костя, не темни, разве он приехал?" - "Ну, наверное... - промямлил Печакин. - Я толком не знаю". Букетов повернулся всем телом: "Приехал Мясоедов?" - "Вот Костя говорит, что приехал". - "Я ничего не говорю..." - "У тебя же с ним встреча". - "Не то, чтобы встреча..." - "Так приехал он или нет?" - сказал Букетов. Лапиков согнулся под его взглядом: "Ничего не известно". - "Хорошее дело, - сказал Букетов, - приехал Мясоедов, а тебе ничего не известно". - "В секретариате можно выяснить". - "Почему же ты не выяснил?" - "Его ожидали в будущем месяце". - "Так сходи и выясни. Хорошее дело: приехал Мясоедов, а мы сидим тут и непонятно чем занимаемся".

Ступая, будто в трясину, Лапиков пошел к дверям. Прикрыл беззвучно.

Букетов поднялся.

- Будут еще какие-нибудь мнения?

В тишине скрипнуло кресло.

- Вениамин Карлович!

- Мне все равно, - сказал Борих из портфеля.

- Кгм!

- У Репина вот - бурлаки, - напряженно подумав, сказал Сигиляр. - Они идут по реке. По Волге, то есть. И тащут баржу. То есть, на себе тащут. - Он тяжело вздохнул. - Кругом реализм.

- Это существенно, - сказал Букетов. - Репин - величайший художник. И мы будем постоянно черпать из его творческого наследия.

- Именно, - ерзая, сказал Печакин.

Букетов неторопливо посмотрел на часы.

- Что же, на мой взгляд, обсуждение прошло очень интересно. Возникла острая и принципиальная дискуссия, выявились различные точки зрения... Кгм!.. Но, к сожалению, представленная нам работа товарища Климова выполнена пока еще на недостаточно высоком художественном уровне. Автору был сделан ряд серьезных замечаний. Я думаю, он их учтет. - При этом Букетов посмотрел не на Климова, а в окно. - В заключение я хочу особенно подчеркнуть, что не всякое изображение внешних фактов может быть признано реализмом. Эмпирическая достоверность художественного образа приобретает ценность лишь в единстве с правдивым отражением социальной действительности.

Теперь он посмотрел на Климова.

- Так?

- Нет, - сказал Климов.

- Вот и хорошо, - сказал Букетов. - Тогда давайте решать. Вероятно, мнения у членов Комиссии в какой-то мере совпадают.

Сфорца был не виноват. Он этого не хотел. Он даже не знал об этом. Он никогда не ходит на Комиссию. Он и в этот раз не пришел. Они специально не сообщали ему. Они же его боятся. Он говорит то, что думает. Он сказал про Букетова, что тот не художник, а штукатур. И теперь Букетов его ненавидит. Печакин тоже ненавидит его. На всякий случай. Десять лет назад, когда Сфорца был еще никто, Борих назвал его убогим подражателем схоластическому западному модерну. И до сих пор не может простить ему этой своей ошибки. Они выжгли все вокруг него. Они никого к нему не подпускают. Чтобы были только они. Сфорца - и рядом они. Ты же ничего не знаешь. Зачем ты сунулся на эту Комиссию? Букетов представил новую работу. Работа дрянь, но он председатель Комиссии. И Сигиляр представил новую работу. Что-то о хлеборобах. Счастливые лица на фоне изобильных хлебов. Вечная тема. Неужели ты думаешь, что Сигиляр отклонит свою картину и возьмет твою. Так же никто не делает: пришел с улицы - подал. Нельзя быть таким наивным. Все было решено еще год назад. Борих уже написал три статьи о будущей экспозиции. Он всегда пишет заранее. И не смей думать, что это Сфорца. Я вижу, что ты - думаешь. Не смей! Он тут ни при чем. Я тебе запрещаю!

Она сказала:

- Ты его совсем не знаешь. Зачем ты говоришь, если не знаешь? Почему вы все судите, ничего не зная о нем?

Сигарета догорела до фильтра. Она ее бросила. За соседним столиком оглянулись.

- Очень громко, - сказал Климов.

Она нагнулась вперед. Кулон в виде паука, охватившего серебряными лапами темно-кровавый рубин, звякнул о чашку.

- Я бы кричала. Если бы хоть кто-нибудь услышал.

Чиркнула спичкой. Спичка сломалась. Климов с усилием вытащил коробок из ее побелевших пальцев. Зажег. Она прикурила так, что пламя ушло внутрь сигареты. Проглотила дым.

- А ты по-прежнему не куришь?

- Нет.

- Бережешься?

Тон был неприятный.

- Берегусь, - сказал Климов.

- Молодец, будешь жить долго.

- Художник обязан жить долго, чтобы успеть сделать все, что он хочет сделать.

Она прищурилась, пробуя сказанное на язык.

- Придумал, конечно, не сам?

- Конечно.

- Все так же надеешься на признание к концу жизни.

Климов пожал плечами.

- Напрасно надеешься, - сказала она. - В тебе нет искры. Я ведь в этом понимаю.

- Искры?

Она неопределенно повела узкой рукой.

- Ну - такого... От чего начинается пожар. И головы идут кругом. Словами не объяснишь. Это либо есть, либо нет.

- А если я сейчас уйду? - помолчав, сказал Климов.

- Не уйдешь. Лучше принеси еще кофе.

- Это - шестой...

- Неси-неси. Я не собираюсь жить долго.

Очередь была два человека. Продавщица поглядывала на него с любопытством: они сидели больше часа. Климов хотел есть: он не завтракал. В морозной витрине лежали бутерброды с твердым сыром и ядовитый сиреневый винегрет. За прилавком, на дырчатом подогреваемом подносе горой были навалены сардельки. От них поднимался пар. Пахло крахмалом. Как в прачечной. Решиться было трудно. Климов взял два кофе и, поколебавшись, шоколад.

Она курила, выпуская в потолок струю дыма. Сразу же обхватила чашку просвечивающими пальцами: холодно, - поправила пальто на острых, зябких плечах. Отодвинула шоколад.

- Не ем сладкого. Ты же знаешь.

- Я себе, - сказал Климов.

Разгрыз коричневую каменную плитку. Шоколад был горький.

Кафе находилось в подвале. Немытое окно, забранное толстой решеткой, едва высовывалось из тротуара. За треснувшим стеклом безостановочно ходили ноги - в ботинках и в сапогах, потом опять в ботинках и опять в сапогах. Казалось, что людей нет: бесчисленные ноги - от ступней до колен - как заведенные, самостоятельно разгуливают по городу.

- Эту экспозицию повезут в Англию, - сказала она. - По культурному обмену. Я скажу Сфорца. Он позвонит в Комиссию, и тебя возьмут. Они побоятся с ним ссориться.

У Климова плеснулся кофе.

- С ума сошла, - сказал он.

Она беспощадно улыбнулась.

- Ничего, время от времени их следует ставить на место. Пусть помнят: без Сфорца они ничто.

Климов выпрямился.

- Мне с барского плеча не надо.

- От него не примешь?

- Нет.

- Гордость - оружие нищих, - процитировала она. - Денег ты тоже не взял.

С откровенной насмешкой оглядела его сильно потертое пальто. Верхняя пуговица болталась, грозя отлететь. На рукавах просвечивали белые, разлезающиеся нитки.

- Ты видела мою "Реку"? - резко спросил Климов.

- Ты так и не женился? - сказала она. - Тебе надо жениться. Все будет иначе.

- Ты обязана ее посмотреть.

- И еще тебе надо устроиться на нормальную работу. Например, оформителем. Хочешь, я найду? Твердый заработок и все прочее...

- Не лезь в мои дела, - с тихим бешенством сказал Климов. - Я тебя прошу - раз и навсегда.

Она покивала - ладно.

Да, она, конечно, видела картину. Это хорошая картина. Может быть, действительно лучшая у него. Нет, она ничего не забыла. Дом был старый. Бревна в три обхвата: в дождь они пахли гниющим деревом. И крыша - латаная-перелатанная. Там не было электричества. Оказывается, еще сохранились такие места, где нет электричества. Хотя - сама хозяйка не хотела. Да, она помнит хозяйку - такая смешная старушка, перевязанная платком. Девяносто лет. Ей предлагали провести электричество, а она отказалась. Хотела, чтобы все было, как прежде. Многие не хотят перемен. Я тоже не хочу перемен. И умывальник был во дворе. Бр-р-р... Выбегали к нему утром, в рассветный холод. Хозяйка сама носила воду - за километр. В девяносто лет таскала полные ведра. А вода была невкусная - очень пресная, отдающая железом. От нее скрипели волосы. Темнело рано, и вечерами сидели при керосиновой лампе. В наше-то время. Где она только доставала керосин. Сначала нравилось - этакая таинственность, полумрак, погружение в прошлое. Но как надоело потом. Безумно надоело. Этот тусклый и вечно колеблющийся свет. Нельзя пройти по комнате - длинные тени начинают плясать по стенам: стекло в лампе разбито. Невыносимо раздражало. Невозможно читать, даже смотреть трудно - болят глаза. Удивительно, как это писали при свечах. Река была рядом, через луг. Напрасно он поменял название. Соня - гораздо лучше. Конечно, не в смысле женского имени, а - сонная, ленивая. Она еле текла. Омуты были подернуты ряской. Но вода не коричневая, как в болоте, а прозрачная до самого дна. И дно чистое, песчаное. Из омута действительно торчала коряга, черная и скрюченная, будто рука водяного. Может быть, здесь и водились водяные, могли же они где-то сохраниться. Почему бы не здесь? Место подходящее. За день вода прогревалась и вечером была как парное молоко. Но прозрачная. В самом деле похоже на густой воздух. Не хотелось вылезать. Она сказала: "Только не надо подробностей. Я тебя очень прошу - без подробностей". Да, она помнит. Была ночь, и звезды, как сливы, сияли в воде. И плавала луна - в черноте, под самой ивой. Будто неведомая рыба. А на лугу колыхала серебряными метелками сухая, высокая трава. И был от нее сладкий запах. И одурение. И если лечь на спину, то небо казалось звездной рекой, текущей в темных, загадочных, древних, травяных берегах. Жалобно и протяжно кричала какая-то птица, и от крика веяло ночным одиночеством. И по верху трав полз слабый ветер, и шелест его был как заклинание на священном, жестоком, давно умершем языке.

Она допила кофе, посмотрела на донышко. Подпала на Климова ясные глаза.

- Этого никто не поймет. Только ты и я. Больше никто.

- И пусть, - сказал Климов.

- Ты же не можешь писать для меня одной, - сказала она.

- Могу.

Он знал, что - может. И она знала. Поставила вдруг задребезжавшую чашку:

- Не бойся. Это не больно.

- Иди ты к черту, - сказал Климов.

- Честное слово. Ты даже ничего не почувствуешь. Я пробовала. Я сразу отдала ему все, что умела. Это вроде гипноза. И никаких последствий. Все-таки Сфорца - врач.

- Врач?

- А ты не знал? Он психиатр в прошлом. Отличный психиатр. Не бойся. Будет просто легкий обморок. Потеряешь сознание минуты на три, на четыре - всего один сеанс.

- А потом я повешусь, или сойду с ума, или стану инженером.

Она очень аккуратно погасила сигарету, посмотрела в окно на безостановочно ходящие ноги.

- Ну и подумаешь. Из тебя получится неплохой инженер.

В самом деле. Что тебе терять? Ты не художник. Ты, наверное, сам это знаешь. Сфорца и не покупает художников. Зачем ему чужое мироощущение? Он покупает только ремесло. Технические навыки. Ты умеешь делать небо. И ничего больше. Ладно. Он покупает твое небо. Вольпер делал хороший штрих и не чувствовал цвета. Ладно. Он купил его штрих. Посмотри, что из этого стало: он написал "Бурю". Я отдам вас всех за один мазок на этой картине. Он не крадет. И не пользуется чужим. У него просто нет времени. Он поздно начал. Ему бы начать на десять лет раньше. Он работал врачом. Он был изумительным врачом. К нему записывались за год. Ему платили любые деньги. Потому что он вытягивал самые безнадежные случаи: полных идиотов - из мрака, из хаоса, из ниоткуда. У него был метод. Совершенно неожиданный. Никто даже не подозревал, что можно подойти с этой стороны, а он подошел. У него десятки статей. Он мог защитить докторскую - по совокупности. Ему давали клинику. Ты не смотри: он старый. Он просто молодо выглядит. Когда он пришел к Ялецкому, ему было уже тридцать семь. Он следит за собой. Потому что художник должен жить долго. Чтобы успеть. Ты прав. Вернее, не ты, а тот, кто сказал. Ведь какая мука - не успеть. Знать, что - можешь, и упасть с разорванным сердцем за какие-то метры до финишной ленточки. Он всю жизнь хотел писать. У него были способности. Так сложилось, что он пошел в медицину. И завязалось тугим узлом - намертво. Потому что там - люди. И они должны жить. Он не мог уйти. Кем это нужно быть, чтобы взять и уйти от больных, которые даже не понимают, что они больные - чувствуют мир по кусочкам, цепенеют в ужасе, если раздастся громкий звук, или по-детски восторгаются при виде горящей спички. Когда он, наконец, вырвался, ему было тридцать девять. Ты этого не поймешь - в тридцать девять лет начать жизнь с нуля. Гоген стал писать в тридцать пять. И успел. Хотя мы не знаем. Может быть, как раз не успел. Не сказал главного. И, погибая на крохотном острове, посреди океана, под яркими южными звездами, в смертной тоске, галлюцинируя, видел это несказанное - единственный из всех людей на Земле знал, что уносит с собою целый мир, который уже никто не увидит никогда больше.

Она взяла Климова за руку. Сильно сжала. Заглянула в глаза.

- Я прошу тебя. Отдай ему небо. Я тебя никогда ни о чем не просила. Сколько тебе нужно? Скажи любую цену. Деньги не имеют значения, только - время. Он к ним равнодушен. Он все оставил семье. Он два года работал дворником и жил в тесной комнатушке. В закутке. В четыре утра он поднимался и сгребал снег с тротуаров, а потом писал до полуночи. Окоченевшими пальцами. У него суставы распухали. Ему до сих пор больно сгибать. Но через два года он понял, что не успеет. Постановка техники съест у него десять лет. А у него не было десяти лет. И он не хотел тратить целый год, чтобы овладеть каким-то штрихом. Он хотел получить его сразу, за полчаса. Потому что не штрих определяет. И не твое небо. Главное - что сказать. Он покупает у вас, потому что вам сказать нечего. Ну как бы у ребенка отбирают счетную машинку: ребенок сломает и бросит, а взрослому пригодится. Ведь все равно пропадет. Что ты сделал за три года, как мы расстались? Две картины? Вы растрясете, размельчите, разболтаете. Боже мой, сколько вы болтаете! Что-то ненормальное. Лавины, водопады болтовни! Не его вина, если потом вешаются или уезжают. Его не касается. Он изгоняет посредственность. Всех тех, кто умеет только болтать. Потому что жить невозможно - сколько посредственности. Стоит у горла, как мыльная пена. Кричит - требует признания, места и своей доли восторга. Он не может уничтожить Букетова. Ему не по зубам. Но он хочет, чтобы не выросли еще десятки таких же. Он жесток. А кто не жесток? Это справедливая жестокость. Делай или уходи. Другого нет. - Она сказала умоляюще: - Отдай ему небо. Я тебя прошу. Он же с ума сойдет. Он уже сумасшедший. Все художники сумасшедшие. Ты, например. Но ты какой-то очень скучный сумасшедший. А у него есть та самая искра безумия, которая превращает простое рисование в искусство. Я прошу тебя. Он второй месяц не спит. Он портит по десятку холстов в день. Он учится писать такое же небо. У него астения. Он уже ничего не видит. За это время он мог бы написать четыре картины. Я прошу. Пока не поздно. Потому что он научится - через месяц, через год, через пять лет, но он научится, и вот тогда ты уже не сможешь сказать: "Это сделал я", - потому что ничего твоего там уже не будет.

Продавщица лениво вышла из-за прилавка. Перевернула на дверях табличку. Выразительно посмотрела на них, скрестив руки.

Кафе опустело. Они были одни.

- Я не знаю, как он это делает, - сказала она. - Он, по-моему, и сам не понимает до конца. Какие-то прежние навыки. Он редко прибегает к этому. Но я тебе обещаю. Он сохранит то, что у тебя было. Лучшую часть тебя.

- Обед, - протяжно сказала продавщица.

Она испуганно оглянулась - забывшись. Климов перехватил ее ладонь.

- Поедем ко мне.

- Что?

- Поедем ко мне. Только один раз. И больше никогда.

Брови ее удивленно поползли вверх. Она вырвала руку. Встала, начала застегивать пальто. Пуговицы не пролезали.

- Тебе нужно мое небо? - противным голосом сказал Климов.

Ему мешала внимательная продавщица.

- Не говори глупостей, - быстро и холодно сказала она. - Я - замужем.

Дребезжала железная крышка над дверью. Она была не закреплена. Подходя к тротуару, автобус сильно кренился набок. Казалось, опрокинется. Шаркал шинами о бровку, надсадно бурчал. Климова втиснули в самый угол. Руками он мог пошевелить, а телом - нет. Как жук на булавке. Чья-то зимняя шапка лезла в лицо затхло пахнущим мехом. Приходилось отворачиваться, напрягая шею. В заднем окне, вибрируя, отъезжали морозные дома - верхние этажи, тронутые рыжим утренним солнцем: улица была узкая. Разрезанное проводами, сияло промытое небо. Окна под крышами ослепли от его неистовой осенней голубизны. Растопыренная ладонь просунулась между головами и уперлась в стекло. Прямо в синеву. Неестественно изогнувшись, побелела у основания. Как ручьи в половодье, вздулись темные, малиновые вены. Климова передернуло. Неужели у него когда-нибудь будет такая же безобразная ладонь? И кто-нибудь вздрогнет, заметив ее разбухшие, ветвистые вены? Надеюсь, до этого не дойдет. Надеюсь, я умру раньше. Я просто не смогу жить с такими руками. Толстые, уверенные пальцы, готовые содрать небесную синь, как полиэтиленовую пленку, и прямоугольные ногти, которыми можно резать металл.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть. Автобус трясло. Вокруг происходило душное вращение тел. Кто-то продирался к выходу, работая локтями, кто-то возмущался ночным еще, несвежим голосом.

Нагретый воздух уплотнялся и мелкой влагой оседал на стенки.

У Сфорца не было копий своих работ. Он не делал копий. Его мастерская вообще не походила на мастерскую. Обычная комната - круглый стол, стулья. Только вместо одной стены окно - от пола до потолка. И висит гобелен - "Смерть и всадник". Струит истонченную временем благородную блеклость. Климову немедленно захотелось написать так же. Чтобы краски на полотне были как бы тенями друг друга. Он увидел себя в зеркале - бледный и угрюмый человек напряженно озирается, сгорбившись и засунув кулаки в обвислые карманы пальто. Сонные волосы у него встрепаны, а лицо одновременно презрительное и завистливое. Жалкое лицо. Блестят голодные глаза. Вышел Сфорца в атласном халате с широкими отворотами. Климов с ненавистью уставился на красный, блестящий шелк, буркнул вместо приветствия: "Я - посмотреть". Сфорца кивнул так же неприязненно: "Пожалуйста", - отдернул штору. Было две картины на голой стене. Всего две. В знаменитых черных рамах. Дух захватывало от этих картин, пустело в груди, ныли сжатые руки и страшно было подумать, что это сделал - он. Избегая смотреть, Сфорца зажег трубку, затянулся, как палец поднял янтарный мундштук в тягучих колечках дыма. "Вот". На обоих полотнах не было неба. Совсем не было. Сфорца даже не пытался его писать, оставил грунт - белый и раскаленный.

- Выходите? - спросили в ухо - далеко, из другого мира.

- Нет, - сказал Климов, не открывая глаз.

Мимо грузно протиснулись. Он почувствовал пружинящие ребра. Посоветовали: "Спать надо дома".

- У себя на огороде командуй, - грубо ответил Климов.

Зашумели, заговорили - всем автобусом. Климов молчал. Он был неправ. Он видел сейчас две черные рамы и белый грунт. Да, он может. Он допишет небо, и это будут прекрасные полотна. В сущности, какая разница, чье имя поставят внизу, на медной табличке. Это ведь никого не интересует. Важен результат. Если бы мне сказали: ты будешь писать необычайные вещи, миллионы людей найдут в них себя и сохранят это найденное всю свою жизнь, но никто никогда не узнает, что писал их ты? Что бы ты сделал? Если твое имя никому не будет известно? "Что бы вы сделали?" - сухо спросил Сфорца. "Не знаю", - невнятно сказал Климов. Сфорца впервые посмотрел на него - внимательно; складка легла меж орлиных бровей: "А я бы сказал - да". Отвернулся к окну, окутался клубами синего дыма.

После автобуса воздух на улице был очень чист - как родниковая вода - и очень холоден. Жухлая, затоптанная трава на газонах была обметана инеем. Рыхлое солнце не могло растопить его. Климов остановился с размаху - куда, собственно? Домой - невозможно. У него была длинная и узкая комната с одним окном. Окно выходило в стену соседнего дома. Всегда был полумрак. И всегда желтой грушей светила лампочка на голом проводе. Крашеный пол, полинявшие, в пятнах, обои. В такой комнате можно было умирать - в тоске и безнадежности. Жить там было нельзя. Он сунул мерзнущую руку в карман и выдернул, наткнувшись на бумажную пачку. Как он мог забыть? А ведь забыл. И еще что-то забыл. Очень важное. Что-то - совсем недавно. Там, в автобусе. Конечно - руки на стекле. Климов повернулся и, торопясь, пересек улицу - почти бежал. Оттопыренный карман жег, словно туда насыпали углей. Дыхание вырывалось паром.

Мастерская находилась под самой крышей. Большая и гулкая. К счастью, там никого не было. Удивительно повезло. Остро пахло красками и скипидаром. На давно неметенном сером полу лежали бледные квадраты солнца. Посередине, где освещение было лучше, сгруппировались четыре мольберта.

Валялись какие-то ботинки, тряпки, окурки, разодранные джинсы, которыми вытирали краску...

Это, конечно, не у Сфорца, но для нас сойдет. Климов стягивал пальто. Только бы никто не пришел. Придут и помешают. Оборвалась пуговица. Пальто упало на пол. Нетерпеливой рукой он взял кисть. Кончик ее дрожал. Разбегаясь глазами, поискал нужный цвет, макнул - положил на холст. Пятно возникло грубо и бесформенно. Комком - как загустевшая кровь, как глубоководная каракатица. Секунду он смотрел остановившимися зрачками. Бросил кисть в полотно.

Кровавый отпечаток потек по холсту. Кисть покатилась, оставляя за собой малиновые капли.

Все было не так. Нужен был другой фон. Голубой. Слепой белый грунт разваливал оттенки. Как у Сфорца - в траурных рамах. Климов остервенело сдирал его шпателем. Нужен чисто-голубой. Осенний. Мерзлый и хрупкий цвет. Должно быть ощущение твердости его. Как у хрусталя - прозрачная, звенящая фактура. И на голубом фоне - руки. Те руки, с малиновыми, густыми венами, которые он видел в автобусе. То есть, конечно, не руки, а листья. Багряные листья кленов. Просвечивающие будто под рентгеном. И в опалесцирующем свете их - старческая паутина черных, сухих прожилок. Хрустальное, голубое небо. И подагрические, напитанные морозом, ломкие ветви. Пылающий багряный цвет - последний день осени, последний день жизни. Предсмертная вспышка сил. И никакого воздуха. Воздуха быть не должно - очень ясные, режущие линии. Хрусталь и багрянец. Как там - "багрец и золото". Багрянец и голубой хрусталь.

Климов оторвался. Отошел - на пьяных ногах. Упал на стул. Дышал прерывисто. Сквозь стеклянную крышу мастерской было видно небо. Высокое - горной синевы. И часть этого неба появилась на полотне. Точно такая же. Нет, не такая же. Лучше.

Неровными толчками билось сердце. Пусть Сфорца попробует сделать что-либо подобное. Пусть попробует - великий и неповторимый. Художник щедрого таланта и большой человеческой души. Глубокий мыслитель и проницательный творец. Дерьмо собачье. Ростовщик. Благодетель нищих. Пусть попробует. Только - сам. Не покупая часть чужой души, а сам - своими руками. Как он видит.

На заляпанной тумбочке стояла чашка кофе. Холодного, еще вчерашнего. Климов отхлебнул коричневой гущи. Медленно жевал терпкий, вяжущий осадок. Была вялость и огромная пустота. Опустошенность - состояние выжатого лимона.

Один талантливый художник лучше десяти посредственных, сказал Сфорца. Крупицы золота не должны быть погребены в тоннах глухого песка. Они там не видны. Он, вдруг постарев, сел, больной и бесконечно усталый. Обвисли щеки, опустились углы губ, глаза сплелись морщинами. "Кто-то должен промывать пустую породу. Сколько великолепных картин погибло не родившись потому лишь, что черты их были рассеяны по громадному множеству бездарных полотен. Я даю людям то, что без меня они бы ни за что не получили".

Кофе кончился. Климов поставил чашку. Заметил валяющееся на полу пальто, отряхнул.

Правый карман оттопыривался. Он достал оттуда пачку денег. Взвесил на ладони. Пачка была приличная. Аванс. Цена крови. Коричневые бумажки, казалось, излучали тепло. Он еще никогда не имел сразу столько денег. Бросил пачку на тумбочку, в свежую краску. Зеленая запечатанная лента лопнула, посыпались ассигнации.

- Не подниму, - подумал Климов.

Отошел к окну. В теле была слабость. Как всегда после работы. За окном виднелся неприветливый город. Редкий ночной снег, оледенев, серебрил крыши. Вдали, в легком тумане, угадывалась серая гладь залива. Тянулась оттуда запоздалая, колеблющаяся нитка птиц.

"Это и есть вы, - сказал Сфорца. - Вы сами. Просто фамилия другая. Я не требую тайны - рассказывайте кому хотите. Главное - работа. Ведь мы пишем не для себя. Во всяком случае, не только для себя".

Климов оглянулся на мольберт. Небесный цвет был хорош. Он был хрупок и холоден. Разумеется, это будет бульвар. Тот самый, что у павильона. Будет каменная, промерзшая за ночь земля, будут лужи, темнеющие первым, еще не раздавленным льдом. На асфальте выступит изморозь. Люди будут сутулиться и поднимать воротники. Климов видел, как проступают их съежившиеся фигуры в нижней части полотна.

Это будет отличная картина. Он знал, что никогда не напишет ее. Стоит прибавить хотя бы один мазок к уже сделанному, стоит пунктиром наметить хотя бы одну линию - и сразу же небо потеряет глубину, станет плоским, как доска, выкрашенная голубой масляной краской. Живой, осенний цвет истончится до паутинности и застынет - мертвенно-неподвижный, натужный, искусственный - будет кричать о том, что могло бы быть, и чего, к сожалению, нет и никогда не будет.

- Это все равно, что писать только первую главу романа, - сказал он вслух.

В мастерской Сфорца висели картины без неба. Сумрачные дома и над ними - жаркий, белый грунт. Пирог без начинки. Больно было смотреть на них. Эти картины уже не будут окончены. Они не выйдут из мастерской. Их никто не увидит. Словно ребенок родился и умер в один и тот же день.

Климов подумал. Нехотя подошел к мольберту. Деньги прилипали к подошвам. Еще подумал. Поколебавшись, выбрал плоскую кисть, взял на нее черной краски и сверху, ровными полосами, начал замазывать холст - плотно, без единой щели.

Потом он аккуратно положил кисть и посмотрел, склонив голову набок. Мольберт жирно блестел, как копировальная бумага. И ничто не пробивалось из-под этой густой и радостной черноты.

- Я же не могу всю жизнь писать одно небо, - сказал он.

Всего было пять картин. Они висели вместе, в огороженной части зала.

Климов поднимался в четыре утра, с закрытыми глазами пил чай на темной кухне, шатаясь от слабости, спускался в ледяную ночь - брел через весь город к павильону под слабыми сиреневыми фонарями. Транспорт еще не ходил. Шаги отдавались в пустых подворотнях. Редкие машины упирались фарами в его согнутую фигуру.

Он шел по бульвару, где скорченные деревья царапали под ночным ветром звездное небо, пересекал пустынную мостовую и поднимался по широким белым ступеням.

Павильон в это время был еще темен. Высокие двери заперты.

Он всегда приходил первым.

Обнаженные статуи по бокам здания, в белизне своей выхваченные из темноты прожекторами, как люди, замерзали в неестественных позах.

Климов прислонялся к дверям и, подняв воротник, глубоко упрятав руки в карманы негреющего пальто, ждал. Короткие канареечные машины изредка тормозили, оглядывая его.

В семь часов являлся служитель в дубленке. Совал в скважину обжигающие железом ключи. Буркал: "Проходи", - Климов, стуча зубами, вваливался в теплое нутро вестибюля, лихорадочно дрожа, прислонялся к горячим батареям, впитывая их резкое, долгожданное тепло.

Потом доставал скомканную десятку.

- Ненормальный, - бормотал служитель.

Десятка исчезала.

- Это сделал я, - беззвучно говорил ему Климов.

- Ненормальный.

Служитель зажигал свет. Отпирал выставочные залы. Климов, повесив пальто в пустой гардероб, сразу же шел сквозь всю анфиладу, к огороженной стене, - замирал напротив.

В одиннадцать большие помещения заполнялись тихой, несуетливой толпой. Климова обступали. Теснили - просили подвинуться. Он стоял, сжав тонкие губы. Его о чем-то спрашивали. Он не обращал внимания.

Времени не существовало.

Он стоял до закрытия. Не сходя с места. Молча и упорно. Держа веревку ограждения побелевшими пальцами.

Дежурные его не беспокоили - была просьба Сфорца.

Серый дневной свет шел из высоких окон. Небо над городом было затянуто тучами, уже распухающими от сухого, колючего снега.

ИММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММ" є Этот текст сделан Harry Fantasyst SF&F OCR Laboratory є є в рамках некоммерческого проекта "Сам-себе Гутенберг-2" є ГДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДДД¶ є Если вы обнаружите ошибку в тексте, пришлите его фрагмент є є (указав номер строки) netmail'ом: Fido 2:463/2.5 Igor Zagumennov є ХММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММММј

Андрей Столяров.

До света

Рассказ

Origin: Terra Fantastica http://www.tf.ru/

Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

По вопросам коммерческого использования этого текста можно обращаться по адресам:

Литературное агенство "Классик".

sander@stirl.spb.su

alexanderkrivtsov@usa.net

© Copyright Андрей Столяров

Над деревней висел запах гари - хижины стояли в ряд, простиралась между ними пустая пыльная улица, твердые лохмотья грязи поднимались по обеим ее сторонам, еле-еле пробивалась сквозь глину ржавая сухая трава, и две курицы - тощие, как будто ощипанные, задирая огузки хвостов, исследовали ее. Словно между мертвых былинок можно было что-то найти. У обеих краснели бантики на жилистых шеях.

Ноги утопали в пыли. Курицы, вероятно, были священными. Тем не менее, чувствовалось, что протянут они всего несколько дней, а потом упадут - и пыль сомкнется над ними. Пыль укутывала собою, кажется, все.

Красноватый безжизненный глинозем, перемолотый солнцем. Он лежал на дороге, которая расплывалась сразу же за деревней, толстым слоем придавливал хижины, сгущая внутри темноту, и, как ватное одеяло, простирался до горизонта, комковатой поверхностью переходя там в небесную муть.

Страшно было подумать, что будет, если поднимется ветер.

Ветра, однако, не было.

Образованный дымом воздух был жидок, как горячий кисель,- плотен, влажен и, казалось, не содержал кислорода. Дышать было нечем. Теплая фланелевая рубашка на мне намокла от пота. Джинсы прилипали к ногам.

Я, как рыба, вынутая из воды, глотал едкость гари. Начинало давить в висках. Тем не менее, я отмечал некоторые настораживающие детали.

Деревня была покинута. Низкие проемы хижин выдавали внутреннюю пустоту, между хижинами мертвел летний жар, не было слышно ни звука, а чуть с краю дороги, просев тупорылой кабиной, стоял грузовик.

Грузовик мне особенно не понравился.

Был он весь какой-то никелированный, явно не здешних мест, нагловатый, привыкший к пробойным поездкам по континентам, обтекаемый, новенький, даже с непотускневшей окраской - собственно, рефрижераторный трейлер, а не грузовик, на ребристом его фургоне красовалась эмблема ООН, а чуть ниже было написано по-английски: "Гуманитарная помощь".

И стояли какие-то цифры, обозначающие, наверно, специфику груза. Кабина была пуста, дверца - чуть приоткрыта, на широком удобном сиденье брошено полотенце. Словно энергичный водитель выскочил всего на минуту.

Я потрогал хромированный горячий капот, но нельзя было на ощупь определить - то ли он раскалился от долгой работы, то ли солнце нагрело покатые обводы металла. Вероятно, могло быть и то и другое. Я его обошел, загребая кедами пыль. Ничего примечательного я больше не обнаружил.

Но зато, обойдя, я наткнулся на высохшего коричневого старика, прислонившегося к глиняной стенке хижины.

Издали его можно было принять за корягу: лысый череп блестел, как обтертый ветрами торец, а суставы и кости сучками выпирали из кожи.

Чресла были замотаны складчатой грязной холстиной.

Он даже не шелохнулся, когда я наклонился к нему.

Голую грудь рубцевали ожоги татуировки.

Я сначала подумал, что старик этот мертв, но глаза его были по-живому открыты и смотрели на горизонт, где, как ядерные грибы, торчали какие-то зонтичные растения.

Они были широкие, ломкие, совершенно безлиственные, проседающие под тяжестью небосвода чуть ли не до земли, пучковатые кроны их были посередине раздвоены, а по правую руку, наверное, километрах в двух или в трех, шевелились столбы тяжелого черного дыма.

Было похоже, что там горели машины. Подробностей я не различал, но доносилось оттуда редкое тупое потрескивание, словно от догорающего костра. Это, видимо, переплевывались между собой несколько автоматов.

Вероятно, старик прислушивался к их разговору.

Я присел перед ним на корточки.

- Здравствуй, мудрый, идущий к закату,- сказал я.- Я желаю тебе этим летом обильных дождей - полновесного урожая и удачной охоты. Пусть всегда вырастает на поле твоем добрый маис, и пусть дети твои возвращаются из саванны, отягощенные мясом. Здоров ли твой скот? Я хотел бы услышать от мудрого единственно верное слово...

Говорил я на одном из местных наречий. Архаичные обороты рождались как бы сами собой, поднимаясь из вязких загадочных глубин подсознания.

Никаких усилий от меня не требовалось.

Теперь старик в свою очередь должен был пожелать мне доброго урожая, а потом, осведомившись, здоров ли мой скот, поинтересоваться, что ищет путник в сердце саванны.

Так - согласно обычаям.

Но глаза с чешуйками серых зрачков даже не дрогнули, еле слышно посвистывало дыхание сквозь гортань, а когда я напрягся, чтобы получить ответ непосредственно, на меня обрушилась целая волна отвращения. Омерзительный белотелый червяк - таким я себя увидел.

У меня подогнулись ноги.

Ладони обожгла пыль.

Зоммер, подумал я. Где же ты, Зоммер? Почему-то представилось вдруг, как он сидит, развалившись на стуле, и в десятый раз объясняет мне что-то насчет бессмертия. Благодушный, нетерпеливый, маленький обыватель.

Глазки у него тихо помаргивают, а слегка обалдевшая Рита разливает нам кофе по чашкам.

Я даже подумал, что он сейчас здесь появится.

К счастью, Зоммер не появился. Зато вместо него из-за края безжизненной хижины выбежал белый мужчина, по-видимому, шофер, и, остановившись, как вкопанный, расплылся в белозубой улыбке.

- Хэллоу... Наконец-то вижу нормального человека. Вы, мистер, откуда - конвой или миссия наблюдателей? Что-то я вас среди нашей группы не видел...

Точно в бешеном тике, он дернул правым плечом. Шорты кремового материала были по карману разодраны, а футболку с красивой надписью "Будь счастлив всегда!", точно рана, пересекала подсохшая корка мазута.

И он вовсе не улыбался. То, что мне показалось улыбкой, представляло собой, скорее, гримасу тоски. А быть может, и не тоски, а крайнего потрясения.

- По-английски вы говорите?

- Да,- сказал я.

- Меня зовут Эрик Густафссон. Я - из гуманитарного конвоя ООН. Объясните, пожалуйста, мистер, где, собственно, мы находимся?..

Ответа он, впрочем, не ожидал и, поглядывая то на хижины, которых, видимо, опасался, то на зыблющийся клубами дыма маревый горизонт, сообщил мне, что это и в самом деле была гуманитарная помощь - третий за последние две недели конвой ООН, они выехали по расписанию вчера из Кинталы и должны были доставить груз в Юго-Западные провинции.

Порошковое молоко, сухофрукты, мясные консервы. Первые два конвоя достигли цели благополучно, а вот этот, с которым Эрик Густафссон отправился как шофер, наскочил на засаду и был сожжен неизвестными боевиками. Вероятно, из Фронта национального возрождения. Эф-эн-вэ, наверное, слышали, мистер? Впрочем, он не уверен, все произошло буквально в один момент. Трейлер, ехавший впереди, загорелся, поднялись, как будто из-под земли, какие-то люди, жахнула базука по джипу сопровождения - тогда Эрик Густафссон в панике вывернул руль и погнал по саванне, не разбирая дороги. Он, наверное, гнал бы и дальше, до самой Кинталы, но тут выяснилось, что, оказывается, пробит бензобак, горючего у него не осталось, так вот и застрял в проклятой деревне, хорошо еще, что сам трейлер при обстреле не вспыхнул.

- У вас, мистер, есть связь с командованием миротворческих сил? - спросил он.- Или собственный транспорт, или какое-нибудь прикрытие?

- Нет,- сказал я.

Вероятно, он полагал, что я вызову сейчас звено истребителей. А быть может, и танковую колонну, чтобы доставить его в Кинталу.

Он мне мешал.

Я опять сел на корточки перед коричневым стариком и спросил - на наречии, в котором звенели гортанные тугие согласные:

- Скажи мне, мудрый, идущий к закату, почему твоя душа так темна, почему я не слышу в ней отклика одинокому путнику и почему мудрость мира не светит каждому, пришедшему из Великой саванны?

Ответ я уже получил. Но я не был пока убежден, что "червяк" был именно формой ответа. Я во всяком случае ждал чего-то иного.

- Скажи мне, мудрый...

Старик, однако, молчал. А когда я осторожно коснулся его коленей, чтоб согласно местным обычаям выразить уважение, он чуть вытянулся, будто пронзенный электротоком, и скрипуче, как старое дерево, произнес:

- Стань прахом...

Это было одно из самых сильных проклятий. "Стань прахом" - то есть, умри. Значит, я в первый раз не ошибся с истолкованием.

- Мудрый, ответь мне...

- Стань прахом...

Не было смысла продолжать разговор.

Между тем, шофер, взиравший на нас, совсем потерял терпение.

- Что вам говорит это чучело? - требовательно спросил он.- Мистер, как-вас-там, чем вы тут занимаетесь?

Я выпрямился.

- Он проклинает нас...

- Ну и пошел он к черту! - Шофер сжал кулаки.- Я вам полчаса, наверно, мистер, втолковываю. Нападение на гуманитарный конвой, нам надо отсюда уматывать. Кто вы, врач? У вас есть какая-нибудь машина? Дьявол вас побери, вам что - жить не хочется?..

Волосы и глаза и у него были белые. А вся кожа лица - как у вареного рака.

Вероятно, он не остерегся на солнце.

- Я боюсь, что ничем не смогу вам помочь,- сказал я.- Транспорта у меня не имеется, связи, соответственно, тоже нет. Я вообще не отсюда - как бы объяснить вам попроще? Постарайтесь укрыться, быть может, продержитесь до прихода спасателей...

Шофер тяжело задышал.

- Что вы такое, мистер, городите? Вы хотите сказать, что бросите меня здесь?

- Весьма сожалею...

- Мистер, постойте!

Полный бешенства и испуга он двинулся на меня. Его крепкие кулаки поднялись, точно готовясь к удару. А в одном из них был зажат молоток.

И железное рыло, как в лихорадке, подпрыгивало.

- Это вам не поможет,- внятно сказал я.- Я действительно ничего не могу для вас сделать. Разве что спросить напоследок: есть ли у вас какое-нибудь существенное желание? Что-нибудь такое, чего вы хотели бы в жизни больше всего. Может быть, связанное не с вами, а - со всем человечеством. Вы меня понимаете?..

Шофер стиснул зубы.

- Издеваешься? - низким сдавленным голосом спросил он.- Из политиков, что ли, из этих, которые здесь - советниками? В колледже, что ли, своем обучался вранью? Ничего-ничего, ты сейчас заговоришь по-другому...

Он набычился, вероятно, готовясь кинуться на меня. Его плотное, как из теста, лицо задвигалось всеми мускулами. Я заметил бесцветную шкиперскую бородку на скулах. В ту же минуту заурчал, приближаясь, мотор, и на улицу выкатил джип, набитый солдатами.

Они были в пятнисто-серых комбинезонах, чернокожие, сливающиеся с однообразной саванной. Все они сжимали в руках автоматы, а к головам привязаны были пучки жестких трав. Тоже, видимо, для маскировки. И они четко знали, что им следует делать: двое тут же принялись сбивать с трейлера плоский замок, а цепочка других неторопливо пошла по деревне - и сейчас же от хижин поплыл, нарастая, удушливый дым.

Заквохтала и стихла курица, наверное, со свернутой шеей.

Я услышал, как солдаты негромко переговариваются:

- Это же - священная курица, зря ты так... Ничего, в горшке она будет не хуже обычной... Мембе говорил, что священных животных трогать нельзя... Ничего - это она для орогов священная... Смотри, Мембе - колдун... А мне наплевать на Мембе...

Затрещали в огне сухие тростниковые стены.

Ближняя хижина заполыхала.

- Эй, эй, парни!..- возбужденно крикнул шофер.- Что вы делаете, это - гуманитарная помощь!..

Позабыв обо мне, он рванулся к солдатам, которые сбивали замок. Но дорогу ему заступил офицер с тремя красными носорогами на погонах.

Изогнул кисть лаковой черной руки.

- Стоять!.. Кто такой?..

Ноздри его раздулись.

- Вы обязаны передать меня представителю миротворческих сил,- сказал шофер.- Я не из военного контингента, я - наемный гражданский служащий. На меня распространяется Акт о неприкосновенности персонала. Между прочим, и ваше командование его - тоже подписывало...

Молоток подпрыгивал у него в кулаке.

- Чего он хочет? - спросил один из солдат на местном наречии.

А другой, нехорошо улыбаясь, ответил:

- Он не понимает, с кем разговаривает...

Офицер между тем разобрался в торопливом английском - покивал, морща лоб, и лицо его с вывернутыми губами разгладилось.

- А... ооновец,- сказал он довольно мирно.- Что ж, ооновец, мы вас сюда не звали...

И, спокойно приподняв автомат, до этого прижатый к бедру, засадил вдруг шоферу в живот короткую очередь.

Шофер упал, и его кроссовки, похожие на сандалии, заскребли по дороге.

Проступили на пояснице багровые пятна.

Один из солдат засмеялся.

- Он сейчас стучится в свой рай, а охранник Петер говорит ему: - Куда ты? Тебя не пропустим...

И другие солдаты - тоже оскалились.

Пора было уходить отсюда.

Тем более, что офицер поправил ремешок на плече и, слегка повернувшись ко мне, недобро поинтересовался:

- Ну а ты что скажешь, ооновец?..

Скулы у него блестели от пота.

- Ничего,- ответил я по-английски.

И тогда офицер опять покивал:

- Правильно. Умирать надо молча.

И лениво, еще не закончив фразу, ворохнул чуть согнутой правой рукой.

Я даже не успел шевельнуться. Автомат лихорадочно застучал, и вдруг твердый горячий свинец разодрал мне сердце...

- Нет-нет-нет,- сказал Зоммер.- Вы меня совершенно не понимаете. Я уже который раз объясняю вам это, и вы который раз задаете одни и те же вопросы. Вас, наверное, выбивает из колеи необычная ситуация. Привыкайте, записывайте куда-нибудь, что ли. Не хотелось бы снова и снова накручивать элементарные вещи.

Вы пока не можете умереть. Такова изначальная сущность нашего с вами сотрудничества. Вы - непотопляемая единица. То есть, разумеется, вас можно стереть как личность - там, свести с ума, например, или ограничить жесткой зависимостью. Более того, вас даже можно уничтожить физически. Правда, средства для этого требуются очень сильные. Скажем, атомный взрыв, или вы попадете под луч военного лазера. Остальное, пожалуй, для вас не слишком опасно. Но не воспринимайте, пожалуйста, это как некое благодеяние лично вам. Это - обыкновенный расчет.

Просто мне невыгодно будет начинать все сначала. Так я никогда отсюда не выберусь...- Он поморщился, словно бы раскусив что-то кислое, пару раз, напрягаясь всем телом, неприятно сглотнул и пощелкал короткими пальцами, прислушиваясь к ощущениям. Его розовые толстые щеки надулись.- Дело, собственно, даже не в этом,- продолжил он.- Дело в том, чтобы вы получили, наконец, определенные результаты. Что-то этакое, с чем можно работать. Вот вы говорите, например, "накормить" - это, в общем-то, совсем не моя проблема. Как вы это себе представляете: "вечный хлеб" или что-нибудь, скажем, с повышением урожая? Я вам честно отвечу, что все это детский лепет - пустяки, вы сами с этим спокойно справитесь. Или взять эту дикую вашу идею об установлении мира...

- Ну а чем плох общий мир? - обидчиво спросил я.

Зоммер всплеснул ладонями.

- Да неплох он, неплох - разумеется, с точки зрения обыкновенного человека. Но поймите, что лично мне на это глубоко наплевать: хоть вы там целоваться будете, хоть - друг друга поубиваете. Я лишь выполняю когда-то взятые обязательства. Никакого этического императива у меня просто нет. Да и быть не может - если вы как следует вдумаетесь.

Ну какой, черта лысого, здесь может быть внешний императив? Какой внешний императив у вас, ну, скажем, для насекомых? Чтоб не размножались чрезмерно, чтобы не вредили посевам. Собственно, вот и все. Только не обижайтесь, пожалуйста, это - аналогия, образ. Я хочу, чтобы, наконец, меня правильно поняли. Вы же сами не будете вмешиваться в муравьиные войны? Выяснять, кто там прав, из-за чего они начались? Почему же вы ждете от меня чего-то подобного? Устранить причину всех войн - это еще куда ни шло. Но не очень рассчитывайте на разработку конкретного механизма. Будет это любовь или ненависть - мне, в общем-то, все равно. Это ваша проблема, теперь вы меня понимаете?

- Понимаю, конечно,- после длительной паузы сказал я. Подошел к стеллажу и провел указательным пальцем по книгам. Тонкий след появился на плотно стиснутых корешках.

Словно и сюда просочилась густая африканская пыль из саванны.

Что-то меня смущало.

- Ну вот, вы все же обиделись,- сказал Зоммер с досадой.- Что у вас за привычка такая, немедленно обижаться.

Перестаньте, мон шер, это мешает работе...

Он для убедительности вытаращил круглые маленькие глаза и наморщил кожу на лбу, как будто от изумления. Пух волос, прикрывающий череп, немного заколыхался.

- Вам, наверное, следовало обратиться к профессионалам,- сказал я.- В православную церковь или, может быть, в Рим, в католическую. Да любой проповедник из протестантских конфессий исполнит это лучше меня. Вы, по-моему, совершили ошибку, выбрав не того человека.

Что для вас может сделать научный работник?..

Я глянул в окно. Двор был пуст и осветлен отражениями солнца от стекол.

Рядом с детской песочницей лежала резиновая покрышка. Рос старый тополь, и к беловатому потрескавшемуся стволу его прислонялся мужчина, держащий руки в карманах.

Наверное, дожидался кого-то.

Зоммер поерзал в кресле.

- Ну вы все-таки, извините, упрямец,- констатировал он.- Объясняешь вам, объясняешь - никакого эффекта.

Вы как будто не слышите, что вам говорят. Да не требуются мне в этих вопросах профессионалы! У так называемых профессионалов все расписано наперед. Ни сомнений в деяниях, ни реального соотнесения с миром.

Власть церковная - вот что прежде всего. Уже две тысячи лет они отвечают на эти вопросы. Вас, быть может, еще и устраивает их ответ, а вот мне он представляется просто бессодержательным. Иерархия, подчинение искусственным догмам. Вы желаете религиозную диктатуру, давайте обговорим! Но имейте в виду, что это - на целое тысячелетие!..

- Он опять сильно сморщился, покраснев и, наверное, сглатывая отрыжку, взялся рукой за горло. Покачал младенческой головой из стороны в сторону. Нос у него задергался.- Извините, мон шер, но вы не дадите мне, скажем, стакан чего-нибудь. Пить очень хочется. Человеческие желания, неудобство пребывания в вашей юдоли...

Он снова сглотнул.

- Может быть, чаю? - спросил я.- Это такой напиток - из листьев...

- Да-да, можно чаю!..

Я прошел на кухню и включил электрическую плиту. Набубырил в чайник воды и распечатал коробочку с серым слоником. В груди у меня все же побаливало. Шесть автоматных пуль. Они вышли из тела, и я выбросил их на помойку. Но шесть пуль - это все-таки шесть увесистых пуль.

Организм восстанавливается, конечно, однако смерть его еще не покинула.

И еще, наверное, долго будет напоминать о себе.

Бесследно ничто не проходит.

Заскворчала разогревающаяся плита.

На хрен, подумал я. Дьявол, Бог, очередное Пришествие. Саранча Апокалипсиса, Тьма и Свет. Во что я, собственно, ввязываюсь?

У меня довольно плохо сгибался локоть правой руки. Тем не менее, я отдернул мохнатые занавески на кухне. Ударили солнечные лучи, окно просияло пылью. Можно было предполагать, что смотрит оно прямо в вечность.

В древнегреческий мир, например, или в далекое будущее. Но смотрело, конечно, все же на улицу. Открывались напротив дома, облепленные карнизами.

Копошились там сизые голуби и воробьи. Вразнобой торчали антенны с нелепыми щетками. Почему-то валялись расщепленные доски на крыше.

А у ближней из подворотен стоял мужчина, такой же, как во дворе, и, держа в руках плащ, посматривал в мою сторону.

Я отшатнулся.

Я внезапно сообразил, что и книги на стеллажах были выставлены немного не в том порядке.

Вот, что меня смущало.

Вероятно, в мое отсутствие квартиру обыскивали.

- Да-да,- вдруг, повысив голос, сказал Зоммер из комнаты.- Я забыл вас предупредить. За вами следят. Человека четыре, по-моему, я - заметил. Не волнуйтесь пока, я не думаю, что это слишком серьезно. Кстати говоря, где обещанный чай?..

Интонации у него были нетерпеливые.

Я не очень приветливо буркнул в ответ:

- Имейте терпение...

После чего набрал номер Риты и, дождавшись, пока на другой стороне подойдут, произнес - понижая голос, чтобы Зоммер не слышал:

- Это - я. Я на некоторое время уеду. Не звони мне пока, пожалуйста, и тем более не заходи. Не выдумывай ерунды, со мной ничего не случилось. Все в порядке, вернусь - обязательно расскажу. А пока не проявляй особой активности. Поняла? Ну - я тебя люблю и целую...

Рита попыталась мне что-то сказать - начала было фразу, по-моему, яростно возражая, но я тут же, не слушая ничего, разъединил телефон, а затем быстро выдернул из розетки квадратную вилку.

Вот так. Теперь она не засветится.

Между прочим, на кухне также наличествовали следы досмотра: пачка старых салфеток переместилась с холодильника на буфет, а картинка Снайдерса на стене висела чуточку кривовато.

Значит, и здесь обыскивали.

Машинально, как посторонний, я поправил ее. Это все, разумеется, мне очень не нравилось. Я слегка передвинул чайник, который уже забурчал, и, вернувшись в комнату, посмотрел на Зоммера, вертящего в руках кубик Рубика.

- Послушайте, Зоммер, вы мне ничего не говорили про то, что последнее время нами кто-то интересуется. Вообще любопытно, как они вышли на нас? И кто именно - госбезопасность или просто милиция? Между прочим, не следует относиться к этому легкомысленно.

- Да? - сказал Зоммер, изучая сложившуюся на кубике компоновку.- Вы о чем? Любопытная, надо сказать, логическая штуковина. Сочетание цветности и пространственного измерения. Перебор вариантов, правда, несколько бедноват. Вероятно, здесь надо было включить фактор времени.

Например, раз в минуту меняется произвольно один из цветов. Чтобы скорость решения была существенно ограничена. А так - слишком просто.- Он сделал несколько быстрых движений, и вдруг все грани кубика стали единообразными. Зоммер пощелкал ногтем по верхней из них.- Видите, удовольствия - никакого...

- Я, кажется, к вам обращаюсь,- сдержанно сказал я.

Тогда Зоммер со вздохом поставил кубик на полку.

- Честно говоря, меня это не волнует. Это ваши проблемы, зачем я буду думать о них? И к тому же детали общественных отношений мне все равно непонятны. Непонятны,- и углубляться в конкретику я не хочу. Вы имеете собственные возможности, чтоб отрегулировать ситуацию. Так что, думайте, действуйте, я вас ничем не стесняю...

Он небрежно пожал плечами.

- И однако, все трудности порождаются именно вами,- сказал я.- Остановка часов, спонтанное отключение электричества.

Телевизоры в нашем районе показывают черт-те что. А вчерашняя катастрофа в НПО "Электроника"? Взорвалось охлаждение в цехе, погиб человек.

Вероятно, само присутствие ваше влияет на некоторые процессы...

Без особой цели я подошел к стеллажам. Книги и в самом деле стояли не в том порядке.

Это меня раздражало.

- Да,- сказал, поразмыслив, Зоммер.- Так оно, возможно, и есть. Но, заметьте, все это опять же - ваши проблемы. Меня они не касаются...

Он вдруг поднял голову, к чему-то прислушиваясь, и его розовощекая мордочка отвердела.

Безобразные пятна покрыли залысину надо лбом.

- Что такое?..

Ответить я не успел. Дверь квартиры с невероятным грохотом отлетела, и в гостиную ворвались трое рослых мужчин - приседая и сжимая в вытянутых руках пистолеты.

- Стоять!.. Не двигаться!..

Действовали они очень умело, сразу взяв нас обоих под перекрестный прицел, и по оскаленным лицам ясно было, что стрелять они готовы без промедления.

Я мельком глянул на Зоммера.

Тот, как будто медуза, растекся по креслу. Челюсть у него отвалилась, а живот занимал пространство от ручки до ручки.

Шевелились короткие пухлые пальцы на свешивающихся ладонях.

Вероятно, Зоммер находился в отпаде.

- В-в-ва... в-в-ва... в-в-ва...

Рот бессмысленно разевался.

Совершенно некстати я вспомнил, как он разъяснял мне свое теперешнее состояние: дескать в качестве Бога он, разумеется, неуязвим, но как смертный способен испытывать боль и страдания.

Он признался тогда, что мысль о боли его ужасает.

Сейчас это было заметно.

И такая горячая злоба перехватила мне горло - на вмешательство этого существа, на младенческую жестокую его безответственность - что буквально стало нечем дышать, и, чтобы освободиться от этой злобы, я, не знаю уж как, вышвырнул ее из себя - выдрал с корнем, откинул, как будто что-то прилипшее.

На секунду мне даже почудилось, что лопаются какие-то соединения.

Тонкие какие-то ниточки.

Какие-то слабые нервы.

Острая мгновенная боль пронзила все тело.

Я вскрикнул.

И тут случилось невероятное.

Трое рослых мужчин, изготовившихся к стрельбе, тоже вскрикнули, как будто от внутренней боли, лица их потемнели, точно обугливаясь, ближний, что скомандовал нам насчет "стоять", вдруг весь выпрямился и вспыхнул, как сухая коряга. Желтое веселое пламя выскочило из-под одежды.

Загорелась рубашка, дохнули дымом синие джинсы.

И напарники его тоже вспыхнули - раскорячиваясь и падая на паркет.

Их раскрытые рты забило огнем.

Крик обрезало.

Три обугленных тела лежали в гостиной,- спекшиеся лохмотья на них слабо дымились, а от дальнего, навалившегося на плинтус спиной, расползалось по цветастым обоям зловещее траурное кострище.

Миг - и загорелась салфетка под телевизором.

- В-в-ва...- тянул Зоммер беспомощно.

Колыхаясь, как студень, он пытался выкарабкаться из кресла. Ноги его не слушались, а к дрожащей щеке прилипло перышко сажи.

- В-в-ва... Пожалуйста, осторожнее...

И тогда я понял, что сделал это не он, это все сделал я - выплеснул злобу наружу.

Значит, сродни богам.

Раздумывать было некогда. Я повел уверенным твердым взглядом вокруг, и огонь, расползающийся по обоям, послушно остановился. А затем, пыхнув, сник, измазав копотью штукатурку.

Прекратили дымиться обугленные тела.

Только смрад горелого мяса распространялся в гостиной. И отчаянно тикал будильник, показывая четверть двенадцатого.

Зоммер, наконец, выкарабкался из кресла.

- Вы с ума сошли,- тонким голосом сказал он.- Вы рехнулись. Вы чуть меня не убили...

Он сейчас нисколько не походил на бога - рыхлый пожилой обыватель, скомканный потрясением.

Во мне словно умерло что-то.

Дым расползался по комнатам.

- Ладно,- сказал я.- Ладно. Пойдемте отсюда...

- А куда? - спросил Зоммер, отряхиваясь.

- Есть одно место. По-моему, вполне безопасное.

- Это к вашей приятельнице?

- Не хотите - не надо.

И тогда Зоммер стих,- оглянулся, зачем-то ощупал себя от бедер до подбородка, а потом замычал и, как ребенок, неловко переступил через сгоревшее тело...

Семинар был назначен на половину двенадцатого. Я явился в одиннадцать двадцать пять и, войдя в коридорчик, простершийся от конференц-зала до лестницы, был немедленно перехвачен Баггером, который выступил из дверного проема.

Вероятно, он специально меня караулил - взял под локоть и, не давая пройти, завернул в ту часть холла, которая примыкала к буфету.

Крупный мраморный лоб прорезали две морщины.

- Мне надо с вами поговорить...

- Пожалуйста, Томас,- сказал я, незаметно отодвигаясь и пытаясь освободить зажатый пальцами локоть. Мне как-то не нравилось, что он меня держит.- Разумеется. Я - в вашем распоряжении.

- Тогда пройдемте сюда,- сказал Баггер поспешно.

И, затолкав меня за поднимающуюся выше роста горку цветов, разместил в закутке, который эти цветы образовывали. Журчала вода в фонтанчике, и сквозь декоративные камни высовывались глаза фиалок.- У меня есть для вас довольно неприятная новость...

Он облизал губы.

- Томас, слушаю вас...- Я тоже начинал волноваться.

Новость заключалась в том, что сегодня утром к Баггеру, который был членом Оргкомитета, неожиданно вперлись два человека в штатском и, предъявив удостоверения Второго бюро, целый час задавали вопросы, касающиеся моего пребывания. Откуда я взялся, каким образом, не получив визы, въехал в страну, посылалось ли мне официальное приглашение на конференцию? Кто меня из участников лично знает и какие у меня были ранее научные достижения? Причем, дело ограничивалось не только этим, их интересовали мои знакомства на конференции: с кем конкретно я последнее время общаюсь и какие при этом веду конкретные разговоры. И не видел ли Баггер, чтобы ко мне приходили какие-нибудь посторонние? Они дали довольно подробное описание Зоммера: то есть, внешность, одежда, полный словесный портрет. И просили, если такой посетитель появится, чтобы Баггер их известил по соответствующему телефону. Баггер, разумеется, отказался. В общем, стороны разошлись при взаимном неудовольствии.

Старший в паре даже холодно намекнул, что теперь и у Баггера могут быть определенные неприятности. Тогда Баггер вспылил и послал их к черту. На том и расстались. Представители Второго бюро зашли в номер к Дювалю, а взъерошенный Баггер поспешил, чтобы меня предуведомить.

- Это, конечно, полное безобразие! - нервно сказал он.- Я не знаю уж, за кого они вас тут принимают (да и если говорить откровенно, то лично мне все равно), но смешно же искать среди нас наркомафию и террористов. Даже если вы, предположим (простите меня, ради бога!), агент КГБ, то и здесь они явно превысили свои полномочия. Конференция, в конце концов, не секретная. Все имеющиеся материалы будут опубликованы.

Баггер пригладил волосы. Было ясно, что он боится скандала, который бы мог разразиться. Член научного семинара - иностранный шпион.

Все газеты, конечно бы, ухватились за такое известие. Пострадал бы престиж Конференции и Оргкомитет. Между прочим, сам Баггер в первую очередь.

Вероятно, поэтому он так и расстраивался.

- Заверяю вас, что к КГБ я не имею ни малейшего отношения,- сказал я.- Точно так же, как к наркомафии и к международному терроризму. Я действительно российский ученый, Санкт-Петербургский Технологический институт. Ну а то, что вам незнакомы мои научные публикации, так они, в основном, посвящены смежным вопросам. Я не чистый философ, я, так сказать, прикладник. Однако, это - не преступление...

Баггер, наконец, выпустил из пальцев мой локоть.

- Боже мой, мсье профессор, я, разумеется, верю вам.

И не надо мне ваше удостоверение, оно все равно на русском. С визами произошла, конечно, какая-то путаница. Я бы лишь посоветовал обратиться в российское посольство в Париже. Кто их знает, быть может, потребуется юридическая защита...- Важное сенаторское лицо его вдруг на секунду застыло, а затем умильно расплылось, изображая приветствие.

Полные яркие губы сложились сердечком.- Рад вас видеть, мадемуазель. Вы, как всегда, ослепительны...

Он неловко посторонился.

- Здравствуйте, здравствуйте, господа,- сказал женский голос.- Вот вы где, оказывается, от нас скрываетесь. Любопытно, какие у вас секреты? Я, надеюсь, не помешала дискуссии? - Тут же теплая гибкая уверенная рука просунулась мне под локоть, и Октавия, словно разъединяя нас, просочилась, представ во всем своем страстном великолепии: черные дикие волосы, как будто взъерошенные самумом, черные, полные вызова, блистающие глаза, черный брючный костюм из плотного бархата. Под костюмом на черной блузке светился в серебряной оправе топаз, а упругие алые губы были чуть-чуть приоткрыты. Она точно была готова к немедленному поцелую.- Что же вы, господа? Между прочим, семинар уже начинается...

Страстный взор ее обратился на Баггера. И почувствовалось в нем какое-то непонятное ожидание. Словно бы она давала ему что-то понять.

Баггер даже смутился.

- Да, конечно, пора идти,- с запинкой сказал он.

Отступил и сдержанно поклонился, охватывая нас внимательным взглядом.- Мы вас ждем, господа. Какой вы все же счастливец, мсье Волкофф...

Ему, видимо, не хотелось оставлять нас одних. Тем не менее, он вздохнул, показывая, как завидует,- отвернулся и пошел через громадную широту вестибюля. Его ладная внушительная фигура привлекала внимание.

В миг прилипли к ней какие-то участники конференции.

Баггер в качестве Оргкомитета был нарасхват.

Его заслонили.

Встрепенувшаяся Октавия еще плотнее взяла меня под руку.

- Где ты пропадаешь? - капризно спросила она.- Почему я не видела тебя сегодня за завтраком? Мне пришлось провести это время с Бернеттами и Дювалем. Боже мой, они меня совершенно измучили!..

Выразительно просияли белки закатившихся глаз.

- Бедная,- сказал я.

Октавия притопнула каблуком.

- Ты не представляешь себе, какое это проклятие: и Дюваль, и Бернетты. Разговаривают они только по своей специальности, более ни о чем. И причем, идет сплошной английский язык. "Микрохимия естественных социальных движений"... "Миф как косвенный смысл биологического в человеке"... И так - все время. Это были ужасные полчаса.

Ты еще у меня за это поплатишься...

Она быстро подняла горячие губы, и я тут же склонился над ними, почувствовав запах духов. Знакомое гибельное ощущение встрепенулось во мне - с негой темного номера, с дурманным ароматом жасмина. Колыхалась от сквозняка паутинная штора, и шумели за открытым окном парижские улицы.

Это было вчера.

А сегодня тревожащий запах жасмина казался еще сильнее, и еще острее томила неизбежность прощания.

Все уже завершилось.

Октавия отстранилась разочарованно и сказала с упреком и с некоторым негодованием:

- Что-то ты сегодня какой-то отсутствующий, дорогой. Я тебе надоела, тебе вчера что-нибудь не понравилось? Знаешь что, давай поднимемся в номер. Ну их, этих Бернеттов. Пускай без нас обсуждают...

Она медленно, почти незаметно прогнулась и коснулась меня поднявшимися лацканами жакета. Вкус жасмина усилился. Я увидел себя как бы со стороны: озабоченный, хмурый мужчина, непрерывно зачем-то оглядывающийся - в чуть примятом костюме и галстуке, провисшем под горлом.

Зрелище было непривлекательное.

- Разумеется, дорогая,- примирительно сказал я.

- Только мне не мешало бы позвонить по одному мелкому делу. Подожди здесь минуточку, я сейчас буду...

На мгновение мне показалось, что Октавия не хочет меня отпускать: мышцы левой руки ее как бы окаменели, враз и очень отчетливо затвердело плечо, пальцы стали вдруг - жесткими, цепкими, деревянными.

Однако продолжалось это недолго.

Уже в следующую секунду Октавия, видимо, смилостивилась:

- Ну иди. Ничего с тобой не поделаешь...

Я прошел к таксофону, прилепленному на шершавой стене. Таксофон был обычный, с прорезью для кредитных карточек. Карточки у меня, разумеется, не было, но за пару прошедших в Париже дней я уже научился справляться с подобной техникой. Резкое внутреннее усилие - и загорелся глазок, свидетельствующий о готовности. Раздался гудок в трубке. Я набрал длинный ряд цифр. Можно было, конечно, позвонить и из номера, но я чувствовал, что возвращаться в номер нельзя. В номере могла оказаться засада. Интересно, как все-таки они меня вычислили? Я ведь все же не Зоммер, картину мира не искажаю. Никаких аберраций быть не должно.

Вероятно, ниточка протянулась сюда из Петербурга... Я спокойно и даже как бы лениво оглядывал вестибюль. В этот час народа тут было немного.

Пребывал в столбняке за барьером лощеный портье, и топталась у скульптурной карты Парижа туристская пара. Пожилые, самодовольные, пестрые иностранцы.

Более никого. Тишина, горка нежных фиалок у шепчущего фонтанчика.

А в противоположном конце вестибюля - полуоткрытая дверь, и внимательный Баггер, выглядывающий из нее напоследок.

Он заметил меня и укоризненно покачал головой. Мол, опаздываете, это не принято. Лишь вчера договаривались, что - никаких опозданий на семинары.

Он даже прицокнул.

Я почувствовал внезапное раздражение. Сколько времени потеряно здесь впустую. В самом деле, сегодня уже третий день, а я так и не продвинулся ни на шаг в том, что требовалось. И нельзя утверждать, что все это время было потрачено зря. Нет, конечно, я услышал несколько удивительных сообщений. "Одомашнивание европейцев", доклад, например, или, скажем, "Культура письма как бремя цивилизации". Масса нового материала, множество парадоксальных гипотез. Я с такими проблемами еще никогда не сталкивался. Тут есть над чем поразмыслить. И тем не менее, я не продвинулся ни на шаг. Разговоры, дискуссии, вечное сотрясение воздуха. Никакой практической ценности они не имели. Никакого конкретного смысла выудить не удалось. Разве что как исходный материал для последующих раздумий. Вот и все, что почерпнуто... Я прислушивался к гудкам, уходящим отсюда в Санкт-Петербург. К телефону на другом конце линии не подходили.

Вероятно, квартира была в этот момент пуста. Почему-то и Зоммер, и даже Рита отсутствовали.

Пора было возвращаться.

Я бросил трубку, а неслышно приблизившаяся Октавия опять взяла меня под руку.

- Не дозвонился пока? Ничего, не расстраивайся, попробуем позже...

Она уже вновь подкрасила губы - потянула меня, вытаскивая из-под колпака таксофона, страстно-черные глаза ее просияли. И в этот момент я заметил двух молодых людей, деловым быстрым шагом пересекающих ширь вестибюля.

Оба они были в приличных серых костюмах, в чисто-белых рубашках и даже при галстуках. И они отрывисто переговаривались на ходу, поглощенные якобы какими-то своими проблемами. Оба не обращали на меня никакого внимания, но я сразу же, как ударенный, понял, что - это за мной.

И Октавия тоже, наверное, поняла, потому что сказала казенным непререкаемым тоном:

- Спокойно! Не вырывайся!

И тогда я внезапно сообразил, что она не случайно просунула мне руку под локоть, что она очень мягко и незаметно согнула мне кисть руки и что я зафиксирован крепким профессиональным захватом.

В изумлении я посмотрел на нее, а Октавия, подняв брови, сухо предупредила:

- Гостиница окружена. Сопротивление бесполезно...

У нее даже лицо изменилось: то, что раньше я принимал за страстность, обернулось жестокостью, а сияющие колдовские глаза окатывали презрением.

И держала она меня очень уверенно - надавила на кисть, и боль опоясала мне запястье. Вероятно, Октавия демонстрировала, что будет, если я начну вырываться. Вырываться поэтому было бессмысленно. Душная знакомая ненависть подступила мне к горлу. На мгновение перед взором мелькнуло: покрытый пламенем вестибюль, сизый воющий дым, прорывающийся сквозь окна и двери, и обугленная Октавия, как головешка, валяющаяся у фонтанчика. Уголь вместо лица, запах горелого мяса. Я не мог сделать этого, что бы мне ни грозило. Предыдущего раза мне было вполне достаточно.

И не знаю уж как, но я переплавил ненависть во что-то другое, и без всякого напряжения разогнул железную кисть, и легонько толкнул Октавию, чтоб она не мешала, и Октавия отлетела, ударившись о горку с цветами.

Мышцы у меня были словно из сверхпрочного сплава. Кто-то обхватил меня сзади и, как Октавия,- рухнул, шмякнувшись телом о стену.

Раздался сдавленный хрип.

Все произошло очень быстро.

Молодые энергичные люди, развернувшись на шум, разом сунули руки под мышки, наверное, за оружием, а Октавия, даже не поднимаясь, выхватила откуда-то пистолет, и зрачок его глянул мне будто в самое сердце.

- Не двигаться!..

Мне нужны были две-три секунды, чтобы убраться отсюда. Трех секунд мне, пожалуй бы, хватило с избытком. Я уже представлял обстановку: огромный диван и комод. Возникала в груди знакомая тяга перемещения.

И, однако, у меня не было этих двух-трех секунд. Нужная картинка квартиры почему-то не возникала. Расплывались детали, Октавия давила указательным пальцем курок, и, наверное, выстрел мог грянуть в любое мгновение.

- Руки за голову!..

Но как раз в это время дверь конференц-зала открылась и оттуда выскочил Баггер также с пистолетом в руках и, по-моему, даже не целясь, выстрелил в распластанную по горке Октавию.

Пах!.. Пах!.. Пах!..

Правда, это было все, что он успел сделать. Молодой человек, который поближе, тоже выхватил пистолет, и на белой рубашке Баггера возникли кровавые пятна.

Пах!.. Пах!.. Пах!..

Грохот выстрелов наполнял вестибюль. Треснуло и вывалилось стекло, отделяющее террасу. Разлетелся плафон, бабахнули по стенам осколки.

- Бегите, Серж...

Баггер лежал на спине, и тупые ботинки его конвульсивно подергивались.

И подергивалась обстановка квартиры, которую я пытался представить.

Я не чувствовал, что способен через пространство шагнуть туда. Этот чертов конвейер пальбы, наверное, взбаламутил сознание. Я никак не мог по-настоящему сосредоточиться.

Пах!.. Пах!.. Пах!..

Как во сне я видел, что парни, застрелившие Баггера, поднимая свои пистолеты, медленно поворачиваются ко мне, а из узкого коридорчика выдвигаются еще, сразу трое, и такими же точно жестами засовывают руки под мышки.

У меня оставался единственный выход.

Я рванулся налево через выбитое пулей стекло и с размаху упал на железные перила террасы. Показались - веселая разнобоица крыш, трубы, трубы и Эйфелева башня над ними.

Это был десятый этаж.

Висело жидкое солнце.

- Стой!.. Куда?..

Молодые люди проламывались на террасу.

Однако я уже перевалился через перила, и меня подхватил теплый свистящий воздух...

Демонстрация свернула к Адмиралтейству и застопорилась на трамвайных путях, которые прижимались к саду. Леха сразу же опустил транспарант и сказал, оборачиваясь, недовольным голосом: - Ну вот, опять маринуют...- Лицо его исказилось. Он подумал и сунул круглую палку Жаконе, который бессмысленно озирался.- На, пока подержи! - А почему это я? - резонно поинтересовался Жаконя.- А потому что ближе стоишь. Держи, не качайся!..- Жаконя обнял транспарант и двумя руками, как тонущий, схватился за перекладину.- Дык, это самое... Хорошо жить, ребята...- Он действительно ощутимо покачивался, и костыль, упирающийся в асфальт, оказался не лишним.- Да здравствуют советские инженеры!..- Между тем Леха извлек из внутреннего кармана бутылку, примерно ноль восемь, и умело, пройдя по пробке ключом, с хлюпом вытащил ее пластмассовую заглушку. Деловито повернул бутылку наклейкой вперед.- Так что, из горла примем или как культурные люди? - Есть, есть посуда! - немедленно откликнулся кто-то. Тут же образовались стаканчики, запахло отвратительным алкоголем, однако выпить не удалось - как из под земли вырос встревоженный Хеня и сказал умоляющим голосом, где вместе с тем чувствовались и командирские интонации.- Ну ребята! Ну мы же вчера договаривались!..- Он насколько мог широко развел руками.- А что такое? - спросил недовольный Леха.- А такое, что договаривались, когда - выйдем с площади.- Дак застряли же, застряли - значит, не виноваты...- Леха с тонким прихлебом высосал из стакана портвейн, крякнул, хмыкнул, выдохнул свежак перегара и с удовлетворением слил в стаканчик остатки. Лицо у него прояснилось.- Ну что, Хеня, будешь? - Чувствовалось, что Хеня заколебался, и тем не менее принял стакан в ладонь, и втянул носом воздух, оценивая содержимое.

- "Иверия",- уважительно констатировал он.- Раскопали "Иверию", где это вы, ребята? - Места надо знать,- ответил Леха.- И между прочим, вот ты подумал бы как парторг: обеспечивать надо трудящихся, делать централизованно, вышел, значит, на демонстрацию - получи бутылек. Вот и явка тогда образуется стопроцентная...- Рита рядом со мной неожиданно засмеялась.

- Ладно-ладно, ты эти шуточки брось,- официальным тоном посоветовал Хеня.- Надо все-таки разбираться, как можно шутить и как нельзя.- А что я такого сказал? - А - думать надо! - С оскорбленным достоинством Хеня выдул стакан, тоже крякнул и вдруг побледнел всем лицом, диковато оглядываясь.

У него даже уши зашевелились.- А где транспарант?..- Вонвон-он!..- откликнулись сразу несколько энтузиастов.- Сохранили твою фанеру!.. Жаконя присматривает!..- Мы слегка расступились, чтобы не загораживать фигуру Жакони, тот рыгнул, и в это время я вдруг заметил среди демонстрантов Зоммера. Зоммер стоял с рабочими Металлического завода и о чем-то с ними беседовал, держа в руках майонезную баночку. Вероятно, тоже расслабился по случаю остановки. С его правого локтя свисала авоська, а расстегнутый плащ обнаруживал светлый дешевый костюм. Мятый галстук у горла, старенькие ботиночки. Ни дать ни взять - бухгалтер среднего предприятия.

Он почуял мой взгляд и тоже ответил взглядом, но - с тупым равнодушием, как будто бы не узнав. Тем не менее у меня пробежала холодная дрожь по телу. Я отступил на шаг. Рита, явно обеспокоенная, дернула меня за рукав.- Что случилось, вспомнил что-нибудь нехорошее? - Ничего,- отворачиваясь от Зоммера, сказал я.- Как это ничего? У тебя щеки позеленели...- Говорю тебе: ничего.

Не трогай меня, не надо...

Кажется, Рита обиделась. К счастью, в эту секунду где-то впереди грянул оркестр, демонстрация зашевелилась и двинулась по направлению к площади.

Плотные сомкнутые шеренги оттерли Зоммера. Я надеялся, что - навсегда.

Сердце у меня ощутимо постукивало. И поэтому когда из толпы вылез Хеня и плаксиво начал настаивать, чтобы я хотя бы немного понес транспарант - понимаешь, Жаконя нахрюкался, потеряет, мерзавец,- я довольно-таки решительно ему отказал. Дескать, извини, дорогой, рука не сгибается.

А слегка возбужденная Рита не к месту хихикнула.- Ладно,- сказал обиженный Хеня.- Будет обсуждаться твоя работа, припомним.- И, увидев Шаридова, шагающего с женой и с детьми, закричал, продираясь к нему через шеренги идущих: - Подождите, Халид Ибрагимович, одну минуточку!..- А вслед за Хеней вылез из толпы бодрый Леха и, потирая руки, со значением подмигнул: - Ну что, деятели, сваливаем отсюда? - Неудобно, обещали пройти с коллективом,- сказал я.- Неудобно на потолке отдыхать, одеяло спадает. В общем, вы, как хотите, а мы всей конторой фью-ить!..- Леха сделал кому-то из задних призывный жест и, как лезвие сквозь кисель, рванулся поперек демонстрации. Мы с Ритой также начали диффундировать к краю.

Праздничный громадный портрет вождя взирал на нас с ближнего дома.

Занимал он пространство от крыши до первого этажа и, наверное, создавал полумрак в закрытых им помещениях.- Посмотри,- толкнула меня в бок Рита.- Что такое? - Ты - посмотри, посмотри! - Вероятно, материя на портрете была довольно плохо натянута, прямо посередине его вздувался пузырь, и от слабого ветра казалось, что вождь шевелит бровями. Зрелище было забавное.

- Всего через год,- сказал я.- Через год он умрет, а потом это все начнет постепенно разваливаться. Исчезнут партия, КГБ, а республики образуют самостоятельные государства. Вся жизнь переменится.- Я и сам едва верил своим словам.

Слишком уж нереальным казалось такое будущее. Пучина времени, десять лет.- Ты меня, по-моему, все же разыгрываешь,- ответила Рита.- Ну откуда ты можешь знать, тоже мне - прорицатель...- Она пожала плечами.- А чего бы ты хотела больше всего? - спросил я.- В жизни или прямо сегодня? - уточнила Рита.- Разумеется, в жизни...- Чтобы так было всегда...- Как сейчас? - Ну да, как в эту минуту...

Она тихо царапнула меня ногтем по ладони. Обтираясь о куртки и о плащи, мы выбрались из демонстрации. Вероятно, в преддверии площади выходить уже было запрещено: вилась цепь ограждения и кучковались за ней наряды милиционеров. Двое тут же направились в нашу сторону, а один помахал рукой, приказывая вернуться. Рита в нерешительности остановилась.

Однако Леха, подняв над головой пятерню, завопил что-то вроде: - Да здравствует наша доблестная милиция!..- и сержант показал нам тогда, что, дескать, давайте быстрее. Им, наверное, лень было спорить по этому поводу.

На середине улицы я оглянулся: еле-еле бредущий Жаконя упорно пер транспарант, а его самого поддерживал Бампер из технического отдела, причем шли они оба как будто через болотную топь, и башка у Жакони перекатывалась по груди, точно резиновая.

Он все же здорово нагрузился.

А с другой стороны к ним прислонился пухленький Зоммер - тоже, видимо, обессилев, отфыркиваясь и пыхтя, и его перекашивала раздутая посудой авоська.

Подготовился, значит.

Далее неторопливо подтягивались Валечка с Жозефиной.

Команда в полном составе.

- Нормально,- констатировал Леха, дождавшийся нас.

- Пока обошлось без потерь.- И прикрикнул, наверное, сжигаемый нетерпением.- Давай-давай, мужики, шевелите конечностями!..

Светило майское солнце.

- А что это за энтузиаст? - кивая на Зоммера, спросил я.- Что за тип? Он, вроде, раньше в наших мероприятиях не участвовал.

Леха осклабился.

- Кто, этот? Да, толковый мужик, у него с собой четыре фунфурика.

Ну? Пускай посидит, что нам, жалко?..

Он с большим удовольствием потянулся.

Я смотрел на вязкие толпы людей, продавливающиеся в створе улицы.

Колонна была бесконечной: она шла и шла под вопли диктора из репродукторов.

В настоящий момент приветствовали славных советских ученых.- Рра!.. Рра!.. Рра!..- доносилось с площади. Точно ревело слоновье стадо. Плескались флажки и гирлянды. Качались над головами воздушные шарики. Я почему-то вспомнил доклад Дюваля. Одомашнивание человека, создание новых инстинктов. Трансформация психики в систему примитивных рефлексов. Индивидуум исчезает, отсчетом становится популяция. Генетическое единство постепенно устраняет конфликты. Человечество замыкается в благостном оцепенении.

Как-то так. Во всяком случае, близко к тексту.

- Ну ты что, совсем отключился? - Леха двинул меня кулаком.

Жил он, к счастью, недалеко, и когда мы всей гурьбой ввалились в квартиру, то, конечно, первым делом разместили совершенно обеспамятевшего Жаконю.

Положили его на диван, а заботливая Жозефина подоткнула подушку под голову.

Набросили на него покрывало.

Жаконя только мычал, бессмысленные бельмы закатывались, и даже телевизор, врубившийся вдруг на полную мощь, как ни рявкал, не мог его потревожить.

Он лишь вялым движением навалил на ухо подушку.

- Убавьте звук,- посоветовала Жозефина.

Я уже схватился за ручку, чтобы ее повернуть, и в это время женщина, появившаяся на экране, сказала:

- Передаем подробности катастрофы в Санкт-Петербурге.

По предварительным данным, погибло около тридцати человек. Продолжается сильный пожар на заводе "Пластмассы и полимеры", от огня взорвалась батарея, обеспечивавшая производственный цикл, около трех тонн горючих веществ попало на землю. Жители ближайших домов отселяются. Район катастрофы блокирован. Вместе с городскими пожарными действуют воинские соединения...

После этого звук пропал. Появился из кухни Леха, сжимающий в руках два фужера, и, уставясь в дрожащее прыгающее изображение, как ребенок, обалдело спросил:

- А разве телевизор работает? А он уже неделю, как хрюкнулся...

Экран тут же погас, и на нем проступила стеклянная гладкая серость.

Я заметил, что и вилка в розетку, оказывается, не была воткнута. То есть, электричество не поступало. Тогда я тихо скользнул в соседнюю комнату и, дождавшись, пока Зоммер так же тихо просочится за мной, посмотрел на него - еле сдерживаясь, стараясь не выплеснуть раздражения:

- Это ваша работа?

- Они пытались меня захватить,- сказал Зоммер.- Они нас опять каким-то образом вычислили. Полагаю, что без поддержки церкви не обошлось. Подтянули военных, наверное, особые подразделения.

Между прочим, я там заметил какой-то чудовищный огнемет. Вероятно, они собирались залить квартиру напалмом. Извините, но как мне было еще отвязаться от них? Я ведь даже не защищался, я просто отодвинул их в сторону...

- Отодвинул? - с отчетливым клокотанием в горле переспросил я.

А задумчивый Зоммер похлопал мягкими веками.

- Вероятно, не стоит так волноваться по незначительным поводам. Если вас укусил, например, какой-нибудь муравей, то вы сами смахнете их всех, оказавшихся в это время на коже. Вы не будете разбираться, какой там именно укусил. Разумеется, всех,- и половину при этом перекалечите. Понимаете, это чисто инстинктивное действие.- Он смотрел сквозь меня, как будто в какие-то дали. Было тихо, лишь раздавался за дверью негромкий звяк. Вероятно, накрывали на стол в смежной комнате. Что-то пискнула Валечка, что-то ответила Жозефина.

Мерной поступью протопал Бампер на кухню. Зоммер сжал смешные маленькие кулачки.- Честно говоря, меня волнуют сейчас совсем другие вопросы. Если вы не вернулись, значит, на квартире - "замок".

Вероятно, вас именно потому и отбросило в прошлое. В то же место, но в совершенно другую точку отсчета. И вот это мне, извините, очень не нравится. Я уже когда-то сталкивался с аналогичной проблемой...

Он, по-моему, целиком погрузился в воспоминания. У него даже дернулась, как будто от тика, щека, а зрачки блеклых глаз необыкновенно расширились.

Я безнадежно сказал:

- А, быть может, вам лучше вообще оставить меня в покое? Десять лет в своем прошлом я уж как-нибудь проживу. Осторожненько так проживу, высовываться не стану. Но зато и гарантия, что здесь-то меня не найдут.

А там, в будущем, вы ко мне просто не явитесь. Вы же видите, как-то не складывается у нас. Все, что я предлагаю, вам не подходит: голод, войны, а также ненависть и любовь. Почему-то вы это все безоговорочно отвергаете. Я уже и не знаю, что можно еще предложить. Семинар в этом смысле ничуть не облегчил ситуацию. Там - теория, а тут - реальная жизнь. Вам, наверное, следовало бы выбрать кого-то другого.

Вы подумайте, время, по-моему, еще есть. И, наверное, вы согласитесь, что так будет значительно проще...

Зоммер, однако, меня не слушал, осторожно втянул в себя воздух, повел, как локатором, головой и расставил ладони, точно принимая сигналы.

- Нет,- сказал он после длительного молчания.- Нет, по-моему, здесь все в порядке. Извините, меня насторожил эпизод с телевизором.- И, наверное, успокоившись, весьма снисходительно объяснил.- К сожалению, тут все не так просто, как кажется.

Вы однажды уже просили хлеба, и тогда начался поворот к земледелию и ремеслу. Вы просили любви и мира, и вам - со всей атрибутикой - дана была Нагорная проповедь. Вы просили затем личной свободы - началась Реформация, приведшая к множественности конфессий.

К сожалению, все это уже было опробовано. А каковы результаты? Хлеба, чтоб накормить голодных, по-прежнему нет, войны стали ожесточеннее, особенно за последний век, а дарованная свобода приводит к затуханию личности. Человек растворился в среде вещественных благ: погружается в быт, превращается в окультуренное животное. Искра божьего духа в нем медленно угасает. Вы, по-моему, слышали об этом на семинаре. Нет, здесь требуется что-то иное.- Зоммер неожиданно замолчал и вдруг, сморщившись, сунул руку куда-то за ворот рубашки - с наслаждением почесался и выпрямился, несколько обескураженный. Мордочка его слабо порозовела.- Пррроклятье!..- смущенно сказал он.- Досаждают слабости человеческого организма.

То одно отвлекает внимание, то - другое. Между прочим, как вы полагаете, нас здесь покормят?..

- Наверное,- сказал я.

И тут дверь открылась, и просунулась из гостиной раскрасневшаяся Жозефина.

- Тебя к телефону...

- Меня, точно? - одновременно тревожась и изумляясь, спросил я.

- Тебя, тебя, такой вежливый голос...

И Жозефина исчезла.

Я глянул на Зоммера, который пожал плечами, а затем переместился в прихожую и взял со столика трубку.

- Сергей Петрович, вы нашу передачу смотрели? - сразу же спросили меня.- Вот сейчас, она прошла по первой программе?

- Кто это? - выдавил я, внезапно похолодев от предчувствия.

А серьезный вежливый голос в трубке сказал:

- Неважно. Просто мы хотели увидеться с вами. Возвращайтесь обратно, ваша квартира свободна. Мы восстановили там всю прежнюю обстановку.

А теперь - дополнение к показанному материалу.

В трубке что-то негромко щелкнуло, и Рита, как будто из могилы, произнесла:

- Сережа, я тебя жду. У меня все в порядке, но ты поторопись, пожалуйста. Я тебя очень прошу: приходи обязательно...

И опять внутри что-то щелкнуло.

- Эй!..- растерянным шепотом сказал я.- Подождите минуточку, не разъединяйте!..- Из прихожей я видел Риту, раскладывающую в это время салфетки. Она чуть прогибалась - так, что обрисовывалась фигура. Чувствовалась в ней некоторая оживленность.

И одновременно она находилась за десять лет от меня и безжизненным ровным голосом говорила, точно под чью-то диктовку.

Повеяло сквозняком.

- Алло! Я вас слушаю!..

Трубка, однако, молчала - не было ни обычных легких потрескиваний, ни гудка. И только когда я положил ее обратно на аппарат, что-то слабенько тенькнуло, свидетельствуя, что линия заработала.

- Все в порядке? - спросил Зоммер, появляясь в прихожей.

- Да,- надеясь, что он не прислушивался, кивнул я.

- Ну и отлично! Зовут...

Зоммер что-то жевал, равномерно двигая челюстью,- проглотил и понюхал затем следующий кусок колбасы. И лицо его выразило очевидное наслаждение.

Светлые глазенки замаслились.

- Вкусно,- сказал он...

Мне казалось, что в помещении пахнет дымом. Это было довольно обширное гулкое помещение с мощным каменным нефом, поддерживающим низкий свод, совершенно без окон и находящееся, видимо, ниже земной поверхности.

Вероятно, было сделано все, чтобы придать ему некоторое подобие уюта: темным бархатом была задрапирована облезлая штукатурка стен, прикрывая кирпич, висели картины религиозного содержания, громоздился в простенке двух ниш распятый деревянный Христос, причем краска на дереве уже местами облупилась, еле слышно шуршал, по-видимому включенный, кондиционер, и ворсистый ковер растянулся от нефа до каминной решетки. Желтело медное ограждение. Полукругом стояли три кресла с широкими подлокотниками, и торчал перед ними на тумбочке прямоугольник плоского телевизора - видеоаппаратура возле него образовывала уступчатую пирамиду.

Здесь был даже высокий и узкий аквариум: в яркой-зеленой воде, между водорослями, подсвеченные люминесцентными лампами, еле-еле подрагивали плавниками лунообразные рыбы. Сплюснутые их тела походили на игрушки из дымчатого стекляруса, выделялись лишь бусины внимательных глаз и раздвоенные хвосты со слюдяными прожилками.

Дыма, вроде бы, не было.

И тем не менее, мне казалось, что горький раздражающий запах пропитывает помещение. Я сразу закашлялся. Я, наверное, уже сроднился с гарью пожаров. Дымом пахло в квартире, куда я, шагнув, переместился из прошлого, дымом пахло на лестнице, когда я спускался к "мерседесу", ожидающему меня, вдоль всей улицы слоились сиреневые густые усы: воздух был напластован, как будто в призрачной штольне. Солнце создавало ощущение миража. А когда "мерседес", прорываясь к окраинам, мягко вылетел на середину выгибающегося моста, обнаружились в открывшейся панораме проемы развалин - зубы зданий, скорлупы задранных крыш - и колышущаяся над ними поросль рыхлого дыма.

Вероятно, город был наполовину разрушен.

Даже мрачный, как мне показалось, туповатый шофер, соблюдая, по-видимому, инструкцию, не вымолвивший за всю дорогу ни слова, тут слегка покосился на догорающий универмаг и всхрапнул, будто горло его было сделано из железа:

- Сожгли город, сволочи...

- Кто? - спросил я, на всякий случай прикидываясь идиотом.

- Мы куда направляемся? И зачем? Что - вообще происходит?

Но шофер, уже взяв себя в руки, опять замолчал и молчал все то время, которое мы еще ехали. И только когда машина остановилась во дворе кирпичного монастыря, окруженного строительными лесами и, вероятно, бездействующего, открывая дверцу передо мной, он произнес неприветливо:

- Ну, приплыли...- и добавил, уже не скрывая накопившейся яростной злобы.- Шевелись, сейчас тебе все расскажут...

А затем деловито достал из багажника весь обтертый "калашников".

Так что, дымом, наверное, пахло и здесь, но особо прислушиваться к ощущениям времени не было - из ближайшего кресла поднялся навстречу мне человек и кивнул, не подавая руки, как будто боялся испачкаться:

- Наконец-то... Садитесь... А мы вас порядком заждались...

- Это вы мне звонили? - так же без какого-либо приветствия спросил я.

А человек покивал:

- Давайте по порядку. Располагайтесь...

Он был одет во все темное: гладкий черный костюм и бадлон цвета сажи, из чернеющих туфель тянулись черные шелковые носки, а фалангу его безымянного пальца охватывал черный же перстень. Бриллиант, украшавший его, казался каплей воды. И он, видимо, не привык терять время даром, потому что с ходу представился, сказав, что его зовут Флавиан, к сожалению, имя не русское, но так уж принято, усадил меня в кресло рядом с собой и, нажав какую-то кнопку на плате, включил телевизор.

- Вы город - видели? Я сейчас покажу вам еще кое-что - в том же духе, имеющее к вам непосредственное отношение...

Экран телевизора прояснел, появилась заставка: зеленые иероглифы в рамке, а потом без всякого перехода пошли документальные кадры.

Я увидел остатки знакомой деревни в Африке: пропыленную мертвую улицу и купы зонтичных на горизонте. Сохранилась даже станина грузовика - закопченная рама с торчащими электроприводами. Сам ребристый контейнер уже куда-то исчез, а от хижин остались кострища - как скопища головастиков. И по улице сгоревшей деревни равномерно трусило какое-то существо - нечто вроде мохнатого волка на коротеньких лапах. Шерсть у него отливала металлом, и, когда оператор, не дрогнув, дал крупный план, я увидел, что это не шерсть, а никелированные колючки.

Волк действительно был из металла - разинул железную пасть, и оттуда высунулся язык, дымящийся испарениями.- Поселение Бенбе, к юго-западу от Кинталы,- прокомментировал диктор.- Його-його - согласно легендам, мифическое божество. Появление його-його свидетельствует о Великой Кончине.- Картинка сменилась. Теперь это был вполне европейский пейзаж: улицы в гудроне асфальта, каменные ухоженные кварталы. Я заметил коробки автобусов, замерших перед кирхой. Только эти автобусы были безнадежно пусты, корка тротуара потрескалась, и высовывались из нее железные суставчатые растения. А от тронутых ржавчиной, лапчатых листьев их - тоже, медленно и беззвучно, отделялись коричневые испарения. Словно сами растения были разъедаемы изнутри кислотой, над зазубренными шипами ныряли чудовищные стрекозы: вероятно, с полметра, выпуская кинжалы когтей.- Любек, данные на шестое июня,- откомментировал диктор.- Апокалипсис, население город покинуло...- А затем я увидел Париж, охваченный паникой, гомерическое нашествие жаб на пригороды Миннеаполиса, вымершие кварталы Нью-Йорка, где бушевала холера, и еще какие-то города и брошенные поселения. И повсюду - железо, чудовища, вспышки болезней.

Я не знаю, сколько эта демонстрация продолжалась: вероятно, недолго, но мне показалось, что - целый час. Наконец, появился лик ведьмы, терроризирующей Афины, а затем - иероглифы, и Флавиан небрежно выключил телевизор.

- Прекрасная операторская работа,- сказал он.- Цвет, изображение, панорамы, японцы это умеют. Между прочим, во время съемок погиб режиссер. Пожран його-його, не успели подхватить с вертолета.

Он беззвучно похлопал ладонью по подлокотнику.

- Патриарх о вашей деятельности осведомлен? - спросил я.

- Патриарх, разумеется, знает о том, что мы существуем. Но с другой стороны, мы по статусу - довольно независимое подразделение.

Служба безопасности церкви - так это называется. Свои методы, свои магические приемы. Интересно, что некоторые идут еще со времен Царства Израилева. Ведь с так называемыми Пришествиями приходилось бороться еще тогда. И тогда еще разработаны были определенные ритуалы: заклинания, заговоры, разная мистическая дребедень. И потом это все копилось и отшлифовывалось тысячелетиями. Ничего, как видите, оправдывают себя. Ну а сам Патриарх - зачем ему знать подробности...- Флавиан улыбнулся мне, точно сообщнику, поведя ладонью по воздуху, сделал обтекаемый жест и, нажав пару клавиш на элегантной панели селектора, как о чем-то давно обговоренном, распорядился.- Люций? Давайте...

Дверь сразу же отворилась, и, как заключенная, держа руки сцепленными за спиной, по ступенькам спустилась Рита, сопровождаемая громоздким шофером. Выглядела она довольно прилично: в джинсах, в блузке, с немного отрешенным лицом, посмотрела на кресло, которое было, наверное, для нее подготовлено, но прошла не к нему, а к стулу, стоящему в отдалении.

Села и тут же нагнулась вперед - изучая меня, как будто раньше не видела.

Глаза ее заблестели.

- Я это так и представляла себе,- сказала она.- Разумеется, дьявол и не похож на черта с рогами. Человек - вызывающий симпатию и любовь. И однако, печать Сатаны на нем явственно различима...- Она вдруг вся напряглась и выбросила вперед правую руку. Пальцы, стиснувшиеся в щепоть, прочертили пылающий крест по воздуху. А под кожей лица набрякли синие вены.- Изыди, Сатана!..- Она совершенно преобразилась: кости носа и челюстей заострились, точно в агонии, выступили изогнутые клыки над нижней губой, и начесы волос зашевелились, как черви.- Изыди!.. Сгинь!.. Развейся!.. Провались в огнедышащую геенну!..

Ногти, видимо, покрытые чем-то, немного светились. И казалось, что она сейчас бросится на меня. Жестяные острые плечи, во всяком случае, выдвинулись.

- Достаточно,- сказал я.

Флавиан тут же звонко и как-то замысловато пощелкал пальцами. Точно высыпал короткую ксилофонную трель. И тогда Рита остановилась, распрямившись на стуле, а потом вдруг осела, как будто полностью выключенная.

Глаза ее потускнели.

Клочья огненного креста догорали в воздухе.

А ничуть не взволнованный Флавиан повернулся ко мне - с приветливой выразительностью.

- Вы можете побеседовать с ней,- любезно разрешил он.- Не стесняйтесь, поговорите, она ответит на все ваши вопросы.

Он медленно улыбнулся.

И однако, улыбка его застыла, потому что я спокойно положил ногу на ногу.

И в свою очередь медленно улыбнулся.

- А теперь послушайте меня, Флавиан. Вы подходите к этому делу не так, как надо. Некрасиво, да и бессмысленно прибегать к шантажу.

Это только ухудшит и без того тяжелую ситуацию. Что вы заложили в нее, какие программы? "Ненависть", "любовь" и, наверное, еще "подчинение". Вы напрасно это сделали, Флавиан. Вы не представляете все-таки, с чем конкретно столкнулись. Я заранее чувствую ваши оперативные разработки. Вы сначала продемонстрировали мне знаки Пришествия, Флавиан, и, наверное, будете теперь убеждать, что это - катастрофа для человечества. Что служу я не Богу, а Дьяволу, поддавшись на искушение, и что мой человеческий долг - теперь сотрудничать с вами. Вы, конечно, особенно будете настаивать на сотрудничестве.

И, по-видимому, у вас самая благородная цель: Царство Божие на земле, сошествие благодати. А с другой стороны - давление, типичное для спецслужб. Слежка, шантаж, угрозы. Так, Флавиан? - Флавиан, по-моему, намеревался что-то сказать, но я быстро поднял ладонь, остановив возражения.- Так вот, начинать надо с себя, Флавиан. И учтите, я не предлагаю вам теологический диспут. Я не собираюсь с вами ничего обсуждать, а тем более торговаться по какому бы то ни было поводу. Я сейчас заберу эту женщину, и мы просто уйдем. Понимаете, мы уйдем, а вы не будете нам препятствовать. И тогда вы, быть может, останетесь живы. В противном случае - вряд ли...

Во мне все дрожало.

Флавиан, как будто в задумчивости, опустил глаза.

- Не советую,- очень тихо и вежливо сказал он.- Вы еще не представляете всех наших возможностей. Мы ведь тоже не мальчики, у нас - тысячелетняя практика.

Он как-то странно, точно младенец, причмокнул. Просияла огнем голубоватая капля на перстне. Тут же каменная плита за спиной его повернулась, и из ниши выскочили два человека в зеленых одеждах. Это были, наверное, специально подготовленные монахи: капюшоны, веревки, охватывающие тренированные тела. И у каждого на груди, точно кровь, алела звезда Соломона. Вероятно, как средство против дьявольского наваждения. Они оба сейчас же, пригнувшись, ринулись на меня, и зеленые рясы на спинах вздулись бычьими пузырями: - Й-й-й-е-го-о-о!.. А-а-а!..- Но красивый прыжок их замедлился, точно в воде, и они поплыли по воздуху, колебля рукава облачения.

Будто рыбы в аквариуме.

- Как включается "подчинение"? - сухо спросил я.

Флавиан не мог оторваться от страшноватых фигур, зависших над полом.

Губы его шевелились.

- Вам все равно не уйти - монастырь окружен, подтягиваются части спецназа...

Впрочем, поймав мой взгляд, он нацарапал что-то в открытом блокноте.

Слово было знакомое.

- Фата-моргана...- негромко сказал я Рите.

И она немедленно вспрянула, вытянувшись по стойке "смирно".

- Да, господин учитель.

Глаза у нее были пустые.

- Пойдешь со мной - не отставать, более ничьих приказов не слушать.

- Да, господин учитель.

Флавиан потряс головой.

- Зря вы это,- сказал он с гримасой откровенной досады.- У вас все равно не получится. Очень жаль, могли бы договориться...

Кажется, он был искренен.

Мы поднялись на первый этаж и прошли сквозь паноптикум выдвигающихся навстречу охранников. Все они были в просторных зеленых одеждах и держали кто автомат, а кто - меч с коротким расширенным лезвием.

Непонятно, зачем им такие мечи понадобились. Нам они не мешали. Я лишь время от времени сторонился, чтоб не напороться на кончик. Рита тоже лавировала достаточно ловко. Она двигалась быстро, упруго и, кажется, без тени сомнения. Я сказал: - Не называй меня "господин учитель", просто Сергей.- Слушаюсь, господин Сергей, - ответила Рита.- И без "слушаюсь", и без "господина", пожалуйста,- Да, Сергей, я вас поняла...- Удивительная безмятежность чувствовалась во всем ее облике. Я немного напрягся и как бы ее глазами увидел себя: ослепительный, властный великолепный хозяин, тот, кто обладает правом и миловать и казнить, и кому так легко и сладостно подчиняться. Вероятно, следовало ее тут оставить.

Она была безнадежна.

Я скомандовал, касаясь ее плеча:

- Быстрее!..

Снаружи уже стемнело. Летние крупные звезды горели над монастырем.

Выделялись на фоне их ровные крепостные стены. Двор был полон людьми, одетыми в комбинезоны. Заползал неизвестно откуда взявшийся транспортер, и, как пух одуванчиков, с него тихо соскальзывали солдаты.

Вероятно, спецназ, обещанный Флавианом.

Ерунда, я не боялся никакого спецназа. Две секретные службы соперничали из-за меня в Париже, и потуги обеих распались, как дряхлая паутина.

И здесь будет - то же.

Я абсолютно не волновался.

Но когда мы пересекли этот зачарованный двор и уже миновали ворота, распахнутые навстречу еще одному бронированному чудовищу, над громадой монастыря вдруг раздался тягучий медный удар, и хлестнули сквозь вечернюю тишину несколько выстрелов.

Рита сразу остановилась.

- Бежим!..- крикнул я.

Флавиан, вероятно, не хвастал. Они действительно многому научились.

Я не знаю, как ему удалось разодрать пелену колдовства, но какая-то чугунная тяжесть обрушилась мне на спину. Шлепнул прямо в лицо мелкий гравий покрытия, резь железных когтей распространилась по легким.

Я едва смог вздохнуть, чтобы не погрузиться в беспамятство. А когда я кое-как приподнялся под грохот пальбы, то увидел, что Рита лежит, как будто обнимая дорогу, руки у нее раскинуты по комковатому грунту, а тряпичное тело расслаблено и безжизненно скомкано.

Рита была мертва. Я это сразу же понял. И, наверное, я что-то крикнул в эту минуту. Я, наверное, крикнул что-то отчаянное, не помню. Но я помню, что со всего размаха ударил кулаком по земле, и земля тут же треснула, как корочка теста. Черная зигзагообразная впадина устремилась к монастырю - она слабо гудела внутри и на глазах расширялась, торопливо потек из нее едкий дым, и вдруг глыба строения как будто сложилась посередине. Купола со стуком ударились друг о друга, палец звонницы отчетливо заколебался. А затем монастырь провалился, точно его дернули снизу - донесся протяжный взрыв, огненное тусклое облако поднялось над местом провала, колыхнулась земля, и буран, перемешанный с пеплом, швырнул меня на обочину...

Здесь было тихо. Ласкали воду черные ивы, свежестью дышала река, и подрагивал в зыбкой ее глубине изогнутый ясный месяц. Теплый звездный шатер раскинулся над равниной. Звезд, казалось, было какое-то немыслимое количество - ярких, чистых, как будто промытых дождями. Они складывались в изломы созвездий и чуть меркли, спускаясь до кромки дальнего леса.

Удивительное ночное безмолвие, пряный запах травы. И лишь с темного горизонта докатывалась возня фырчащих моторов - вялый стук, и, как спицы, ощупывали небосвод прожекторные лучи.

Вероятно, там разворачивались сейчас воинские подразделения.

- Танки, кажется,- сказал я, невольно прислушиваясь.

А поднявший голову Зоммер равнодушно ответил:

- Да, по-моему, десятка полтора или два. Но пока они еще сюда доползут, пока разберутся. Успеете скрыться. У вас вся ночь впереди.- Он внезапно чихнул и поежился, видимо, от речной прохлады. А потом извлек из кармана мятый платок и прижал его к опухшему дряблому носу.

Глаза у него заслезились.- Кажется, простудился,- невнятно сказал он.- Знобит что-то, этого еще не хватало.- Посмотрел на платок и издал трубный звук носовыми проходами.- Ладно, все равно уже недолго осталось.- Он засунул платок в карман.- Вы, однако, теперь не слишком полагайтесь на промысл Божий. Танки танками, с ними вы, наверное, справитесь, но в дальнейшем вам следует избегать таких ситуаций. Потому что возможности ваши будут несколько меньше.

- Несколько - это насколько? - без особого интереса спросил я.

Зоммер пожал плечами.

- Откуда я знаю? Я уйду, и, соответственно, магический источник ослабнет. Разумеется, вы сможете творить какие-то чудеса, но, как я понимаю, довольно-таки ограниченного масштаба. Там - пройти по воде, воскресить, быть может, кого-нибудь. В общем, разные мелочи, не слишком существенно...- Он слегка на меня покосился, почуяв, наверное, промелькнувшую мысль, и лицо его выразило некоторое удивление. Вздернулись белесые брови.- Нет, мон шер, этого как раз не получится. И психические и телесные повреждения слишком уж велики. К вам вернется безумная больная уродина. Подождите немного, встретитесь на Страшном суде. Там физический облик не будет иметь значения. Да и зачем это вам?..

Он снова звонко чихнул. Его белый летний костюм чуть светился, казалось, на фоне обрыва. Пух волос окаймлял нежную детскую лысинку.

Прожужжало над головой какое-то насекомое.

- Действительно,- сказал я.- Вероятно, вы правы, не следует цепляться за прошлое. Вы мне лучше ответьте вот на такой вопрос: разумеется, физическое бессмертие теперь отменяется, - меня можно убить, меня можно теперь действительно уничтожить.

Ну а все-таки - что случится потом? Я воскресну, как Иисус, или, может быть, смерть является окончательной? Чем я лично располагаю в Царстве Земном, как мне быть и на что мне теперь надеяться?

Зоммер немного подумал.

- Каждый раз одна и та же история,- сказал он.- Для того, чтоб хоть что-то понять, приходится вочеловечиваться. А вочеловеченность, в свою очередь, приводит к мученическому финалу.

В лучшем случае - к отторжению, к одиночеству среди людей. И такая судьба, по-видимому, неизбежна. Я не знаю, по правде, что вам сказать.

Вы, наверное, можете стать основоположником новой религии. Стать пророком, ведущим фанатичные толпы на штурм, и, быть может, воздвигнуть в итоге еще одну земную Империю. Например, Империю Братства и Справедливости...- Зоммер скривился.- К сожалению, это все уже было. А с другой стороны, вы можете и просто угаснуть. И никто никогда не узнает о вас. Только странные слухи, только некие путаные легенды. Между прочим, такой исход гораздо правдоподобнее. Но и в том и в другом варианте то, что вы на своем языке называете нетленной душой и что, в сущности, представляет собой прикосновение Бога, неизбежно вольется в космическую пустоту - став и частью и целым, и Богом и Человеком одновременно.

В этом смысле вы, конечно, бессмертны. Впрочем, как и все остальные.

Он махнул, отгоняя от себя что-то зудящее.

- Так, наверное, в этом и заключается наше предназначение? - спросил я.- Чтобы стать и Человеком и Богом одновременно? Чтоб отдать свою душу вечности, которая - пустота? То есть, Богу, как мы ее называем...

- Может быть,- сказал Зоммер, оглядываясь.- Только надо учесть, что вечность к этому равнодушна. И не следует неизбежность считать выбором осмысленного пути. Вы, наверное, понимаете, что выбора как такового не существует.- Он потрогал мизинцем, по-видимому, вспухший укус и добавил, непроизвольно передернув плечами.- Собственно, мне пора. Сыро, холодно, комары совсем одолели...

Звучно шлепнул себя по шее раскрытой ладонью.

- Прощайте,- сказал я.

Зоммер на меня даже не посмотрел,- он зевнул, опять непроизвольно поежился, и вдруг тело его начало стремительно истончаться - провалились глаза и щеки, сморщились дряблые уши. Что-то хрупнуло, наверное, отслоившись в скелете, соскочил, будто тряпка, излишне свободный пиджак, съехала клетчатая рубашка - высохшая тощая мумия, скаля зубы, опрокинулась с валуна, и ее подхватили, спружинив, густые заросли иван-чая. Чернели дыры в области носа, а на край желтой кости, очерчивающей глазной провал, осторожно уселась ночная серая стрекоза и задергала пленками крыльев, по-видимому, приспосабливаясь.

Шумный протяжный вздох прокатился над луговыми просторами. Задрожал в реке месяц, и бурно вырвались из ивняка какие-то птицы.

Даже комары отлетели.

Я зачем-то потрогал коричневую спеклость предплечья, и оно развалилось, как будто источенное тысячелетиями. А качнувшийся череп осел глубже в заросли.

И все стихло.

Тогда я поднялся и неторопливо побрел по песчаному берегу. Сонно струилась вода, чуть морщинила гладь высовывающаяся лапа коряги, доносилось издалека рычание мощных двигателей - это выдвигалась из района монастыря танковая колонна.

Вероятно, она уже приняла походный порядок, и сейчас могучий бронированный клин надвигался на замершую в обмороке речную излучину.

Меня это, впрочем, не волновало.

Впереди была ночь, и я знал, что она укроет меня от преследования.

Времени было достаточно.

Потому что над лесом, чернеющим в отдалении, затмевая все остальное, как над новым Вифлеемом, загорелась утренняя живая звезда...

Андрей Столяров.

Взгляд со стороны

Данное художественное произведение распространяется в

электронной форме с ведома и согласия владельца авторских

прав на некоммерческой основе при условии сохранения

целостности и неизменности текста, включая сохранение

настоящего уведомления. Любое коммерческое использование

настоящего текста без ведома и прямого согласия владельца

авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

По вопросам коммерческого использования данного произведения

обращайтесь к владельу авторских прав или в литературное

агенство "Классик" по адресу:

sander@stirl.spb.su (Александр Кривцов)

(с) Андрей Столяров, 1993

Еженедельник "Ночная жизнь" NN 1-2, 1993, г. Санкт-Петербург __________________________________________________________________________

Выстрел ударил рядом, за неровным кирпичным уступом, который загораживал человека, прячущегося в тени. Человек этот вздрогнул и мгновенно отпрянул. Но стреляли, по-видимому, наугад. Пули он не услышал. Только на противоположном конце двора что-то лопнуло, посыпались звякающее осколки, вероятно, попали в окно первого этажа, свет там погас, а к квадратам стекла прилипла гладкая непроницаемая чернота.

И сразу же за кирпичным выступом прошипели:

- Что ты делаешь? Ты с ума сошел?..

- Показалось, - ответил второй, гораздо более спокойный голос.

- Показалось, - раздраженно сказал первый. - Хобот велел взять его живым. Если ты его хлопнешь, то Хобот тебя самого - хлопнет...

Невидимый собеседник еле сдерживался.

- Возьмем, возьмем, - так же спокойно ответил второй. - Не волнуйся, некуда ему деться. Ладно, пойдем, посмотрим. Ты - по правой стороне, а я - по левой...

Человек, который прятался в темноте, увидел, как из-за выступа появилась жуткая, будто слепленная из мрака фигура, осторожно перебежала открытое пространство и, прильнув к стене, снова исчезла в кромешном сумраке.

Ему показалось, что в правой ее руке блеснул пистолет.

Значит, они вооружены, подумал он. Они вооружены, но убивать меня не собираются.

Это обнадеживало.

Впрочем, не особенно.

Он протиснулся мимо баков, крышки которых стояли торчком от наваленного мусора, и, обогнув громоздкий, распаренный сыростью пузатый буфет, выброшенный, наверное, еще в прошлом веке, очутился перед косым закутком, ограниченном частью этого буфета и горой очень старых гвоздистых досок, облепленных штукатуркой. За досками начинался проход в соседний двор - такой же темный и неприветливый, с беспорядочно разбросанными по воздуху желтыми прямоугольниками окон. Света от них почти не было, и тем не менее в углу двора угадывалась черная впадина арки, судя по всему, ведущей на параллельную улицу.

Можно было рискнуть и перебежать туда. Но рисковать он не хотел. И поэтому, всматриваясь до боли, стараясь ни на что не наступить, перелез через хаос этих досок и, нащупав руками кирпич стены, присел за громадой буфета, так что фанерная туша совсем загородила его.

Кажется ему удалось уйти.

Кажется удалось.

Он облегченно вздохнул. И тут же замер - потому что дыхание вырвалось, как у тифозного больного: сиплое, нечеловеческое, булькающее горячими пленочными мокротами. Омерзительное было дыхание.

Его даже затрясло.

Боже мой, подумал он. Боже мой, почему именно со мной? В чем я виноват? Я не хочу, не хочу! Сделай что-нибудь, чтобы они от меня отвязались. Боже мой - если только ты существуешь...

Он знал, что все мольбы бесполезны. Ему никто не поможет. Разве что произойдет настоящее чудо. Но чудо уже произошло. Чудо заключалось в том, что когда он свернул на улицу, ведущую к дому, и увидел напротив своей парадной двух мужчин в расстегнутых синих рубашках и в поношенных джинсах, как будто специально протертых по всей длине наждаком, то какое-то внутреннее озарение подсказало ему, что это пришли за ним. Мужчины были совершенно обыкновенные, незнакомые, молодые, даже, по-видимому, не очень крепкие, и они, казалось, не обращали на него никакого внимания: оживленно переговариваясь и показывая куда-то в другую сторону, но он сразу же все понял. И побежал - чувствуя, как слабеют ватные ноги. А мужчины тоже - обернувшись - побежали за ним.

Собственно, кто они такие?

Человек шевельнулся, чтобы переменить неудобную позу. Он не знал, кто они такие. Скорее всего, это были "люмпены". Леон рассказывал. Последнее время "люмпены" сильно активизировались. Правда, доказать что-либо определенное не удалось, но буквально за три недели исчезли двое серьезных работников. Исчез Фонарщик, отвечающий за экстренную связь, и исчез Аптекарь, который в своей лаборатории пытался наладить какую-то химиотерапию. Кустарно пытался, в одиночку, но всетаки пытался. И, кажется, даже получил обнадеживающие результаты. Теперь химиотерапией заниматься некому. Но исчезновение Фонарщика было особенно неприятно. Фонарщик знал клички, секретные коды и адреса. Вся структура таким образом оказывалась засвеченной. Если только Фонарщик не проявил стойкость и не ушел из жизни молча. Но это - маловероятно. Так что, скорее всего - именно "люмпены". Между прочим, об этом свидетельствует и кличка "Хобот". Ведь "люмпены" кто? Уголовники. Соответственно и клички у них - "Хобот", "Корыто"... Однако, не факт. Здесь могла работать и сама Система. Это тоже рассказывал Леон. Правда, не очень внятно. Якобы Система чрезвычайно чувствительна к отклонениям. И пытается отрегулировать эти отклонения самыми различными средствами. Сначала - слабо, потом - сильнее. Честно говоря, не слишком в это верится. Как это, например, Система чувствует? Она, что, живая? Или, может быть, у нее существуют какие-то специальные методы наблюдения? Но тогда это уже не Система, а Государство. Разумеется, можно отождествлять Государство с Системой, но тогда не требуется особой терминологии. Государство есть Государство. И оно имеет законное право на регуляцию отклонений. Чтобы обеспечить стабильность. Чтобы обеспечить безопасность граждан. К тому же Государство вряд ли будет действовать такими примитивными способами: уголовники, пистолет. Государство может сделать тоже самое вполне официально. Через милицию, например, или через органы госбезопасности. Нет, Леон здесь явно что-то напутал. Система не при чем. Скорее уж можно предположить, что здесь работают сами "гуманисты". А что? Вполне правдоподобно. Он ведь с "гуманистами" не договорился? Помогать им не будет? Никакого желания. А кое-какими сведениями о "гуманистах" он располагает. Скажем, о том же Леоне: внешний вид, место работы. Довольно ценные сведения. Ведь Леон занимает в организации не последнее место. И, конечно, должен бояться, что его расшифруют. Так что получается очень логично. А впрочем, не все ли равно? "Люмпены", "гуманисты", Система. Какая разница? Важно, что все это навалилось на него и загнало в тупик, из которого он не может выкарабкаться.

Человек насторожился, потому что до него донеслись невнятные голоса. Собственно, голоса доносились уже некоторое время назад, но, поглощенный мыслями, он не отдавал себе в этом отчета. А теперь они стали несколько громче - такие же невнятные, бултыхающиеся, но отдельные слова разобрать было можно. Что-то вроде: "Положи"! А затем, через секунду: "Займись своим делом"!.. И одновременно раздавался лязг, как будто от металлических соприкосновений. Было непонятно, откуда они доносились. Видимо, из помещения, наружная стена которого выходила во двор. Но тогда здесь должно быть какоенибудь боковое окно. Иначе странно. Однако, никакого бокового окна не было. Во всяком случае в темноте он его не видел. В конце концов, какое это имеет значение? Окно - не окно. Разве об этом сейчас надо думать? Надо думать о том, как жить дальше. Как отсюда выбраться и как вообще существовать. Вот о чем сейчас надо думать.

Наверное, он потерял осторожность, пытаясь что-нибудь разглядеть под низкими темными сводами, так как куча досок слева от него неожиданно покачнулась - он почувствовал, что зацепил ее рукавом - там что-то поехало, заскрипело и вдруг с шумом обрушилось, ломая фанеру. А поверх этого шума, дребезжа жестяными боками, выкатилась на середину двора пустая консервная банка.

Человек сразу же вскочил, чтобы бежать. Нет, не сразу же: он сначала опять за что-то зацепился, растянулся треск рвущейся материи, были потеряны какие-то доли секунды и поэтому, когда он выпрямился, то было уже поздно. Вспыхнул яростный свет фонаря, направленного в лицо, и знакомый уже, уверенный голос произнес:

- Ну вот видишь, я же говорил: некуда ему деться. А ты - Хобот, Хобот... Ничего, все в порядке. Хобот будет доволен, - и добавил, по-видимому, обращаясь к ослепленному обеспамятевшему человеку, который только моргал, не пытаясь закрыться. - Ну зачем ты бегаешь, дурачок? Не надо бегать. Мы же тебя все равно найдем...

- Ладно. Хватит болтать! - прервал его первый голос. По-прежнему такой же раздраженный. - Болтаешь, болтаешь, нарвешься когда-нибудь... Поменьше болтовни! Убедись - тот ли это и подгони машину!

- Да тот, тот, - проникновенно сказал второй. - Я его узнал, вон - морда инженерская...

- Я тебе говорю: проверь!

Человек почувствовал, как чьи-то быстрые руки ощупывают его, залезают в карман, вытаскивают оттуда институтское удостоверение - на мгновение, заслонив огненный круг фонаря, выплыло чудовищное лицо, где кости, точно у рыбы, были неровно состыкованы под сухой прилипшей к ним кожей, а глаза переполнены слизистыми выделениями.

Он инстинктивно вздрогнул.

И сразу же тот, кто его обыскивал, сжав плечо, сочувствующе сказал:

- Стой, дурачок, не дергайся... Будешь дергаться, я сделаю тебе больно, - судя по всему, открыл удостоверение, потому что добавил радостным возбужденным тоном. - Ну вот, все правильно. Конкин Геннадий Васильевич. И фотография есть...

- Ладно, - опять сказал первый голос. - Ладно. Хорошо. Давай машину...

А второй голос поинтересовался:

- Сразу к Хоботу его повезем?

- Не твое дело...

- Понял.

Произошло какое-то шевеление. Свет фонаря немного переместился, наверное, его передавали из рук в руки, послышались торопливые удаляющиеся шаги.

А затем оставшийся преследователь нехотя объяснил:

- Сейчас мы отвезем тебя... к одному человеку... Расскажешь ему все, что знаешь. Абсолютно все, до мельчайших подробностей. Потом мы тебя отпустим. Но если ты попытаешься что-то скрыть - смотри. Ты об этом сразу же пожалеешь...

Он, по-видимому, говорил что-то еще - наверное, запугивал, угрожал в случае отказа немыслимыми мучениями - человек, облитый светом фонаря, не слушал его, словно таким же фонарем, пронизанный внезапным холодным ужасом: слова не доходили до сознания, воспринимался только безжизненный картонный голос.

Вдруг над самым его ухом приглушенно, но внятно сказали:

- Сначала - в соду, а затем уже - в мыльный раствор. Я же тебе тысячу раз объясняла...

И еще более внятно:

- Ну - помню, помню...

- А помнишь, так - делай!...

Голоса раздавались из окна у него за спиной. Правда, никакого окна у него за спиной не было. Но человек об этом не знал. И поэтому, вряд ли отдавая себе отчет в том, что делает, изо всех сил ударил назад - кулаками, локтями, напряженным одеревеневшим затылком. Это была чисто инстинктивная попытка вырваться. Успеха он не ожидал. Однако вместо каменной тверди тело его проломило что-то очень непрочное, посыпалась штукатурка, мелкие дробные камешки и, сделав по инерции пару шагов, он неожиданно оказался в довольно большом помещении, наверное в посудомоечной, потому что там в нескольких огромных чанах бурлил кипяток и возвышались на длинных столах беспорядочные груды тарелок, а два странных существа в халатах, с закатанными рукавами, не выпуская посуды из рук, медленно пятились, точно завороженные.

- Ох! - растерянно сказало то из них, которое выглядело постарше.

А молодая посудомойка швырнула в него чашку, разлетевшуюся на тысячу осколков и, завизжав, замахав ладонями, опрометью бросилась куда-то в глубь помещения, где за стойкой с блестящими латками распахнулась щербатая дверь. Вслед за ней он проскочил в эту дверь и заметался в коротком тупиковом коридорчике, из которого не было выхода, а были еще две двери - обе запертые и не поддающиеся никаким усилиям. Он напрасно тряс их и наваливался всем телом. Лампы дневного света горели на потолке. Слышалась веселая разухабистая музыка. И одновременно - крик, распирающий посудомоечную. Вероятно, "люмпены" пролезли в дыру вслед за ним.

Выбора не оставалось.

Он поднял над головой сцепленные полусогнутые руки и, как дровосек, ударил ими в стенку перед собой. Он ждал непробиваемой твердости, он ждал боли в отбитых костяшках. Но боли не было. Стенка легко проломилась и двумя-тремя движениями он расширил отверстие. А затем - протиснулся в него, успев заметить волокнистую рыхлость разлома. Картон, всюду картон, подумал он. Эта мысль почему-то принесла спокойствие и он достаточно хладнокровно вылез с другой стороны. И пошел между столиками ресторанного зала. Вокруг него царила паника. Карикатурные, похожие на людей существа вскакивали, вопили, указывали на него конечностями, шарахались от него, спотыкались, падали, точно куклы, опрокидывая на себя других - он не обращал на это внимания, лишь смотрел под ноги, чтобы ни на кого не наступить. И даже когда одно из этих существ в форменном костюме, обшитом по обшлагам желтой лентой, в фуражке, в лаковых туфлях, вероятно швейцар, неуверенно двинулось ему навстречу, делая попытку перехватить, то он не стал применять появившуюся в нем силу.

Он просто сказал:

- Не надо, отец...

И швейцар, громадным опытом своим почувствовав, что действительно не надо, в растерянности остановился. А он толкнул стеклянные двери и очутился на улице, где накрапывал мелкий дождь, и пошел по этой улице вдоль громадных, задернутых шторами окон ресторана. Оттуда сочились крики, звон битой посуды, но он не оглядывался. Он даже не посмотрел, бегут за ним или нет.

Ему было все равно.

Сначала они отыскали слона. Слон стоял на площадке, несколько приподнятой для обзора, окруженный барьерчиком и широкой полосой железных шипов. Был он какой-то вялый, точно не выспавшийся, тупо смотрели маленькие красные глазки, в складках морщинистой кожи скопилась серая пыль, а безвольные уши, как тряпки, свисали по бокам головы. Возникло ощущение, что все это ему уже надоело - и горячее солнце, заливающее округу весенней голубизной, и галдящие нахальные стаи грачей, по-видимому кормящиеся возле зоопарка, и ленивый блеск зеленоватой воды во рву, и слоновник, и глупо таращащиеся посетители, и куски сладкой булки, которые несмотря на запреты нет-нет да и летели к нему через ограду. Он ни разу не пошевелился. Застарелое непробиваемое уныние исходило от него, и, наверное, это уныние подспудно чувствовалось теми, кто на него смотрел, потому что Витюня, первоначально рвавшийся именно в эту часть зоопарка, довольно быстро поскучнел, завертел головой и вдруг капризным ноющим тоном заявил, что ему хочется мороженного.

- Где ты видишь мороженное? - спросил его Конкин.

Но Витюню не так-то легко было озадачить. Он повлек Конкина по асфальтовому проходу, накопившему за ограждениями семейства животных, похожих на безрогих оленей, протащил мимо обшарпанной низкой стены, за которой в глубине бетонного ложа что-то плескалось, дернул, заворачивая, к птичнику, выделяющемуся орлом на голой скале, и, наконец, вывел на сравнительно просторный участок, где под репродуктором, извергающим из нутра что-то праздничное, действительно сворачивалась в кольцо небольшая разомлевшая очередь.

- Вот мороженное!..

Конкин посмотрел на Таисию. Таисия кивнула.

Они отстояли эту очередь - причем Витюня непрерывно вертелся - и взяли три одинаковых плоских эскимо, ядовито-желтых и блестящих, точно лакированные.

Конкин проглотил кусок и его сразу же замутило.

Может быть, в этом виноват был звериный запах, который невидимыми миазмами пропитал воздух, или желтая лакированная корочка эскимо, сразу же не понравившаяся Конкину и казавшаяся совершенно несъедобной, или же просто день был утомительный, жаркий: давка в вагонах метро, давка за билетами в зоопарк - так или иначе, но Конкин почувствовал, что проглоченная им липкая сладость неприятно пучится внутри, разбухает, давит на стенки желудка - душный тошнотворный комок подвигается к горлу.

Опять, тоскливо подумал он.

Да, действительно, было - опять. Было - муторно, плохо, прилегающий мир выпирал жуткими режущими углами. Избавиться от них можно было только одним способом.

Конкин это знал.

И хрипловато бросив Таисии: Я сейчас!.. - мелкими торопливыми шагами пересек открытое место, повернул за угол - там, где это представлялось возможным, и, уловив боковым зрением, как подрезанный, склонился над первой же попавшейся урной.

Его вывернуло.

Его вывернуло, и на некоторое время он утратил способность что-либо воспринимать, беспощадно давясь и откашливаясь едкой желудочной желчью, но когда желчь прошла и, утеревшись платком, он бросил его туда же, в урну, то вдруг почувствовал, что его деликатно тянут за локоть.

- Вам плохо, сударь?..

- Нет-нет, - быстро ответил Конкин. - Все в порядке. Пожалуйста, не беспокойтесь.

Тем не менее, он чувствовал, что человек за его спиной не уходит: переминается с ноги на ногу, чем-то там шебуршит, послышался звук рвущейся бумаги и вдруг твердая уверенная рука, протянувшаяся откуда-то слева, сунула в нагрудный карман рубашки сложенный вдвое листок, наверное, вырванный из блокнота.

- Меня зовут Леон, - сказал человек. - Если вы почувствуете себя плохо, если такие приступы будут повторяться - вообще, если вам покажется, что происходит нечто странное, то позвоните мне. Я в некотором роде - врач. Прошу вас: отнеситесь к этому серьезно...

Он был невысокий, щуплый, одетый в джинсы и клетчатую рубашку с закатанными рукавами, а над темным, будто раз и навсегда загоревшим лицом кучерявились пружинными завитушками коротко остриженные африканские волосы.

Очень характерная была внешность.

Беспокоящаяся какая-то.

- Да-да, конечно, - невразумительно ответил ему Конкин. - Благодарю вас, и обязательно воспользуюсь... - И, чувствуя себя неловко, даже немного помахал рукой. - Большое вам спасибо... - А затем, отвернувшись и ощущая на себе колючий внимательный взгляд, зашагал обратно, на площадку с мороженицей, где Таисия, уже беспокоясь за него, поднималась на цыпочки и вытягивала прорезанную мышцами шею.

Как будто так было лучше видно.

- Что случилось? - спросила она. - Тебе плохо? Вернемся домой?

- Нет, - ответил Конкин.

- Но я же вижу: ты весь позеленел...

- Я сказал тебе: нет, - ответил Конкин.

Не могло быть и речи о том, чтобы вернуться домой. Вернуться домой - означало признать свое поражение.

Он это понимал.

К тому же Витюня, услышав о такой малоприятной перспективе, немедленно вцепился ему в руку и слезливым, как будто девчоночьим голосом заныл, что, вот, обещали ему сводить в зоопарк, а сами, как приехали, так сразу и собираются обратно, и на медведей еще не посмотрели, и на карусели не покатались. Ты же мне сам обещал, что обязательно покатаемся на карусели...

Сегодня он ныл как-то особенно противно. И ладонь, которая вцепилась в Конкина, была холодной. А на пальцах ее ощущались острые твердые ноготки.

Этакий ласковый капризный звереныш.

Конкин его очень любил.

И поэтому, не отнимая руки, позволил провести себя мимо клеток с злобновато хрипящими зебрами к прямо выстроенной под теремок, раскрашенной бревенчатой будочке, за которой, визжа несмазанными деталями, постепенно останавливалось деревянное колесо и цветастые вымпелы на крыше его обвисали матерчатыми языками.

Краем глаза он заметил, что человек, подходивший к нему около урны, держится поблизости, точно следит, но сейчас же забыл о нем, потому что карусель остановилась и благообразная тихая очередь, томившаяся в ожидании, неожиданно переломилась где-то посередине и, как бешеная напирая, начала возбужденно продавливаться сквозь узкую калитку ограды. Все размахивали билетами, в том числе и Конкин, другой рукой сжимая маленькую ладонь Витюни, он боялся, что их здесь совсем затолкают, но раздраженная, остервенело жестикулирующая женщина-контролер выхватила у него билеты и привычным движением замкнула цепь, перегородив таким образом толпу надвое.

Они проскочили последними.

Однако, оглядываясь, Конкин снова заметил невысокого щуплого человека с африканскими волосами и темным лицом - тот стоял у ограды, прижатый толпой, безразличный, спокойный, и спокойствием своим как бы отъединенный от клокочущего вокруг неистовства. Кожа его казалась еще смуглее, вместо глаз почему-то синели фиолетовые провалы, а запястья, высовывающиеся из рукавов рубашки, при прямом освещении выглядели угольно-черными.

Словно это был не человек, а какое-то загробное существо.

Конкину вообще почудилось, что и остальные - вопящие, поднимающие над ограждением руки с билетами - также абсолютно не похожи на людей: странно высохшие потемневшие, с выпирающими сквозь кожу костями. Лица у многих были как бы покрыты густой паутиной и прилипшие нити ее блестели, точно обмазанные слюной, а из плещущих яростных ртов торчали черные зубы.

Он даже зажмурился.

Впрочем, наваждение продолжалось недолго. Уже в следующую секунду просияла небесная синь, как подброшенные выпорхнули грачи, торопящиеся куда-то за кормом, и послышался раздраженный, но в данный момент успокаивающий и привычный крик контролера:

- Куда прете?!..

Жизнь вернулась в обычное русло.

Заскрипел, завизжал суставами механизм карусели, деревянный круг мелко дрогнул и пошел вперед, набирая скорость, окружающее пространство начало поворачиваться, размазываясь удлиненными пятнами, радостно вскрикнул Витюня, вцепившийся в гриву лошади, плотный, пропитанный звериными запахами воздух шарахнул в лицо - Конкин так же судорожно вцепился в деревянную гриву. Он не понимал, что происходит. Травма? Травма была месяц назад. И какая там травма - толкнуло боком автобуса. Он ведь даже по-настоящему не упал. Просто мягко и сильно ударился о "жигули", стоящие у тротуара. Полежал всего один день, а потом как ни в чем не бывало пошел на работу. Правда, с этого все и началось. Отвращение к жизни, отвращение к привычному миру. Будто в сознании у него что-то сдвинулось. Может быть действительно что-то сдвинулось в сознании? Сотрясение мозга или что-нибудь в этом роде? Может быть, в самом деле имеет смысл показаться врачу? Одно время Таисия на этом настаивала. Но явиться к невропатологу - значит признать болезнь. И в дальнейшем всю жизнь за тобой потащится комплекс неполноценности. Нет, к врачу обращаться не стоит. Это - мелочи, ерунда, это, конечно, пройдет. Надо просто очень серьезно взять себя в руки. Надо взять себя в руки и не отчаиваться. Не отчаиваться - тогда все будет хорошо.

- Все будет хорошо! - крикнул Конкин.

Крик пропал, сорванный встречным потоком воздуха. Чтото взвизгнул в ответ сияющий от восторга Витюня. Что именно - Конкин не расслышал: вспыхнули краски и загремела бьющаяся о купол карусели бодрая неутомимая музыка.

Все действительно было хорошо.

Из аттракциона они вышли, расплываясь улыбками. Витюня держал Конкина за мизинец - подпрыгивал, чтобы обратить на себя внимание, и непрерывно, как маленький телевизор, тараторил, всем своим телом изображая недавние переживания - что, вот, видишь, нисколько не испугался, ты говорил, что я испугаюсь, а я нисколько не испугался, ну - совсем нисколько, ну, ни на вот чуть-чуть, и даже глаза не закрывал, а все вокруг - вертится, вертится, и мама тоже - вертится, вертится, а он взлетает выше всех, и ему ничуть, ни на вот столько не страшно...

- Молодец, - одобрительно сказал Конкин.

Он был рад, что все уже позади. И Таисия, глядя на них, тоже непроизвольно заулыбалась - крепко взяла Конкина под руку немного прижавшись. Со стороны они, наверное, напоминали рекламный плакат: "Папа, мама и я". Но Конкину было все равно. Он тряхнул головой и втянул ноздрями дразнящую майскую свежесть:

- Великолепный сегодня день... Правильно сделали, что - поехали...

- Ну вот, а ты не хотел, - сказала Таисия.

И Конкин, признавая свою ошибку, кивнул:

- Виноват, виноват...

Ему по-прежнему было хорошо. Чувство это даже усилилось, когда они вышли к площадке молодняка, представляющей собой громадную квадратную клетку без крыши, сверхъестественными размерами создающую иллюзию полной свободы и, тем не менее, обнесенную по периметру толстой садовой решеткой. Пятеро взъерошенных медвежат играли внутри. Они ползали по бревну, перекинутому между двумя массивными чурбанами, карабкались на распиленное сучковатое дерево, основание которого уходило в бетон, неуклюже боролись друг с другом, плескались в огромной лохани, взбрыкивали, толкались или, наконец, просто пытались подрыть затоптанную до каменной глади, плоскую сухую землю. Витюня искренне смеялся, глядя на них. Особенно ему понравился шестой медвежонок, который, держась несколько в стороне, пробовал на излом железные прутья клетки. Забавный был медвежонок. Он сначала обхватывал один их прутьев, тряс, пихал и недоуменно рычал на него, потом старался согнуть, напрягаясь так, что вздувались бугры круглых мускулов на спине, затем грыз неподатливое железо, как бы надкусывая белыми, неожиданно яркими зубами, и, наконец, рассердившись, бил по нему лапой и переходил к следующему. Так - раз за разом. Неутомимо. Конкин, точно загипнотизированный, наблюдал за ним. Было в его движениях нечто привлекающее внимание. Может быть, та почти человеческая настойчивость, с которой он пытался вырваться на свободу.

- Бедный. Так и не привык, - сказала про него Таисия. Опять взяла Конкина под руку и, наклонившись к плечу, шепнула, заранее напрягаясь. - У тебя все в порядке? Я прямо-таки испугалась, когда ты позеленел. Думала - приступ, рецидив болезни. Честное слово, уже хотела бежать за врачом. - И не дождавшись ответа, потому что Конкин лишь недовольно поморщился, вздохнув, добавила. - Они ведь, по-моему, и рождаются в зоопарке? Настоящего леса никогда не видели - откуда такое упорство?

- От бога, - неприязненно сказал Конкин.

- Ну знаешь ли: бог - в медведе...

Конкин пожал плечами:

- Я же не говорю: Христос. Бог - как нечто. Как субстанция, отличающая живое от неживого.

- То есть, душа? - сказала Таисия.

- Называть можно, как угодно.

Таисия опять вздохнула.

- Мне иногда кажется, что ты - верующий. Но не просто верующий, а из секты - еретиков. Из такой маленькой, яростной, тайной секты, абсолютно непримиримой к обычной религии и признающей только свою правоту...

- Так оно и есть, - сказал Конкин.

- Что же это за секта?

- Это - секта людей...

Он еще хотел добавить, что это действительно - очень маленькая и очень яростная, тайная секта, но неукротимая ярость ее обращена не на других, а прежде всего - на себя, однако в эту минуту медвежонок, пробующий клетку на прочность, дошел до них и, просунул сквозь непоколебимость ограждения остренькую фиолетовую мордочку, посмотрел ему прямо в глаза.

И такая тоска светилась в остекленевшем, как бы не от мира сего, отсутствующем взгляде, что Конкин даже сощурился, не перенеся печали его, а когда снова открыл глаза, то все уже изменилось.

Тусклое коричневое солнце, надрывающееся, словно через ворсистую ткань, еле-еле, с трудом озаряло окрестности. Воздух был сумеречен и пропитан звериными испарениями. Он скорее походил на студень: красное переливающееся желе и, размытые струями, проступали в нем какие-то дикие сооружения - в перекошенной арматуре, сплетенные колючей проволокой - а за ржавой и страшной, окопанной преградой ее, будто змеи шипя и посверкивая осатанелыми глазами, пережевывая челюстями сиреневую слюну, бесновались и маялись фантастические уроды.

Они были в крокодильей коже или, наоборот, покрытые шерстью с головы до ног, ощетиненные клешнями, щупальцами и когтистыми образованиями, все они шевелились - выламываясь, вытягиваясь вперед - а над бородавками, изъязвившими многих из них, пузырилась фосфоресцирующаяся слизь.

Картина была чудовищная. Но главное заключалось не в этом. Главное заключалось в том, что вокруг Конкина опять находились те самые загробные существа, что, как в бреду горячечного больного, чудились ему совсем недавно. И одно из этих существ держало его под руку, а другое, значительно меньших размеров, вдруг схватилось за палец и пронзительно запищало:

- Во дает!.. Во, папа, куда забрался!..

Вместо голоса раздавалось кошачье мяуканье. Конкин едва различал слова. А затем третье существо, обросшее чем-то вроде мелких густых пружинок, неожиданно выступило из толпы и, приблизив растрескавшееся, как глина в жару, лицо, прошипело, покачиваясь и приседая:

- Вам, плохо, сударь?..

Губы у него были из вывернутого живого мяса.

Конкин отшатнулся.

И тогда то существо, которое держало его под руку, - бледно-розовое, обмотанное тряпками с ног до головы - с неестественной силой повернуло его к себе и, вонзившись ногтями в предплечье, мучительно проурчало:

- Все, все, уходим!..

Звонок он услышал, когда пересекал школьный двор, и уже в вестибюле ему пришлось посторониться, чтобы пропустить хлынувшую наружу, галдящую и размахивающую портфелями, растекающуся ораву школьников. Вероятно, занятия на сегодня кончились, потому что мальчики беззаботно тузили друг друга, затевая, еще не выйдя из здания, уличную игру, а пищащие, гримасничающие, сбивающиеся в стайки девчонки с облегчением сдергивали банты, распуская таким образом волосы по плечам.

Чувствовалось, что всех охватывает настроение отдыха и веселья.

Впрочем, не всех.

Мрачный учитель, якобы просматривающий вывешенное на доске расписание, а на самом деле, как сразу же понял Конкин, незаметно наблюдающий за вестибюлем, шагнул к нему и, быстро опустив руку в карман пиджака, сухо, неприязненно спросил его:

- Что вам угодно, сударь?

Уже по одному этому "сударь" можно было догадаться, что он - "гуманист". Конспираторы хреновы, подумал Конкин. Однако вида подавать не стал, а напротив, тихо и значительно, как его учили, произнес:

- Четырнадцать...

- Второй этаж по коридору направо, - расслабившись, сказал учитель. - Постучать трижды. Вычитание.

Последнее число означало, что из сегодняшнего числа надо вычесть двенадцать. Конкин так и сделал, получив в уме минус пять, но математические способности ему не пригодились, потому что приемная директора была пуста, дверь распахнута, пароля никто не спросил, и он сразу же прошел в кабинет, где лицом к открытому входу, перегнувшись, прямо на канцелярском столе сидел Леон и, ужасно сморщившись, цедил в притиснутую к щеке телефонную трубку:

- Нет!... Я сказал тебе: нет!.. Нет, старейшины еще не собирались... Я, пойми ты, не знаю, что может произойти... Позвони через час. Нет, какие-либо акции я запрещаю!..

Резким движением он опустил трубку на рычаги и, пронзая Конкина безумным всепроникающим взглядом, но однако в то же время и как бы не видя его, сообщил:

- Убит Пересмешник...

Конкин похолодел.

А Леон, как пружинный чертик, соскочив со стола, обогнул его по левому краю и, плюхнувшись в кресло, начал быстро-быстро перебирать раскиданные перед собой бумаги. Он просматривал их сверху вниз, дико комкал и отшвыривал в угол, так что вскоре там собралась изрядная куча, а отдельные документы складывал в несколько раз и распихивал по карманам.

Одновременно он кусал губы и отрывисто, невнятно говорил Конкину:

- Вчера исчез Музыкант... Тоже, наверное, убили... Вероятно, они объявили нам войну... Во всяком случае, Конвенция нарушена... Теперь нас будут убивать одного за другим... Школа засвечена, надо уходить отсюда... Что вы стоите? Не стойте: займитесь документами...

Он указал Конкину на лепной камин, вероятно оставшийся еще со времен царизма, и Конкин, буквально ощущая, как опустевает школа, как она наполняется громадной нежилой тишиной, перетащил туда ворох бумаг, кое-как сложил его пирамидкой, пододвинул, поправил и, нащупав в кармане спички, неловко чиркая, поджег с ближней стороны. Пламя пыхнуло, немного поколебалось и вдруг, как хищник, бросилось внутрь - пожирая добычу, с гудением уходя в трубу.

Тогда Конкин выпрямился.

- А что будет со мной? - спросил он. - Вы меня убьете или все-таки отпустите?

И Леон тоже выпрямился.

- Нет, - после паузы сказал он. - Мы никого не убиваем. Мы вообще не принуждаем никого сотрудничать с нами. Сотрудничество - дело добровольное. С другой стороны, поскольку объявлена война, то ситуация, конечно, резко ухудшилась. Мы теперь не сможем защищать абсолютно всех. Вы меня понимаете? Раз вы не с нами, то вы не можете рассчитывать на нашу помощь. Это - логично. Вам придется рассчитывать только на самого себя. - Поменяйте работу, переедьте на другую квартиру. Запасных документов у вас, конечно, нет? - Чуть запнулся и сам ответил. - Ну, конечно, откуда? Впрочем, может быть, они и не понадобятся. Начнется суматоха, пальба - скорее всего будет не до вас. По крайней мере в ближайшее время. Недели две или три, а там - посмотрим... Я все-таки не верю, что они с нами справятся...

Он вдруг замер и даже поднял, предостерегая, смуглый указательный палец - несколько секунд, прислушиваясь, стоял в этой позе, а потом облегченно вздохнул:

- Нет, показалось... - нетерпеливо поскреб ногтями по лакированной крышке стола. - Ну что же он не звонит, ему уже пора звонить...

Темное лицо его снова ужасно сморщилось.

- Послушайте меня, - нервно сказал Конкин. - Я ничего не знаю о ваших делах. Не знаю и не хочу знать. Они меня не интересуют... Воспитание нового поколения... Истинно существующая реальность... Так, чтоб мир был для них - невыносим... Это, по-моему, бред собачий... Ладно. Я не собираюсь оспаривать. Но в свое время вы обещали, что поможете мне. Помните - тогда, в зоопарке? Собственно, поэтому я сюда и пришел. Существует же, в конце концов, обычная человеческая порядочность...

Он в растерянности замолчал, чувствуя, что говорит очень путано. На него давила оцепенелость школьного здания. Где-то неподалеку журчала в трубах вода. Доносилась скороговорка невыключенного радио.

- Да-да, конечно, - рассеянно ответил Леон. - Честно говоря, вам еще повезло. Большинство людей, очнувшихся от летаргии, просто гибнет, так и не разобравшись, что именно происходит. Не выдерживают ужаса окружающего. А мы вас заметили, поддержали в какой-то мере. - Он опять замер, подняв палец. И вдруг глаза его блеснули, как у питона. - Нет, не показалось...

- Что? - одними губами спросил Конкин.

Но Леон уже совершенно бесшумно выпрыгнул из кресла, дернув ящичек секретера, выхватил из глубины его пистолет и спросил также, как и Конкин, одними губами:

- Стрелять умеете?

Конкин затряс головой.

- Берите, берите! - нетерпеливо сказал Леон. - Что вы думаете, они вас в живых оставят? - А поскольку Конкин лишь пятился и делал протестующие жесты, то, пожав плечами, сунул пистолет в карман и, извлекши из секретера второй, осторожно, чтобы не издавать громких звуков, передернул затвор. - Ну как хотите... Можете вообще здесь оставаться... Я вам не нянька... - Тем не менее, открывая дверь, призывно махнул ему рукой. - Пошли...

Они перебежали коридор, сквозь пустынные окна которого светило солнце, завернули на лестницу, широкими ступенями ведущую вниз, и чуть не споткнулись о распростертое на лестничной площадке мешковатое нескладное тело. Мертвец лежал, весь обмякнув, неестественно вывернув голову, прижатую к бетону, грязноватое лицо его было сплющено, но Конкин узнал учителя, который подходил к нему в вестибюле. И от того, что этот учитель был только что жив, а сейчас уже мертв, ему стало совсем нехорошо.

- Назад! - шепотом крикнул Леон.

И сейчас же стеклянный плафон у них над головой разлетелся на множество мелких осколков. Кажется, перед этим Конкин услышал какой-то характерный хлопок. Или не услышал. Определить было трудно. Леон сразу же выстрелил в нижний пролет и громовое эхо, отразившись от стен, ударило Конкина по ушам.

- Есть один! - радостно сказал Леон.

Они вернулись обратно в кабинет, причем Леон судорожными, но точными движениями запер двери, приговаривая: Картон, но все-таки задержит... - с удивительной для хилого сложения силой протащил вдоль стены книжный шкаф, чтобы загородить предбанник, а затем отомкнул дверь черного хода на противоположной стороне - показалась узенькая винтовая лестница, тускло освещенная тремя лампочками, висящими на скрученных проводах.

- Старая застройка... Хорошо, что сохранили... - Он опять достал пистолет и почти насильно втиснул его в холодную, скользкую от нервного пота руку Конкина. - Держите, держите! Вы же видите, что происходит. Стреляйте в любого, кого заметите. Наших людей в здании нет. И не дожидайтесь команды. Командовать будет некогда. Только, пожалуйста, меня не убейте...

Бесноватая пугающая ирония прозвучала в голосе. Он засмеялся.

И в тоже время за стенками кабинета что-то рухнуло. Рухнуло, посыпалось и покатилось - дребезжа металлом, взрываясь ламповым стеклом.

- Это - в приемной, - вздрогнув, сказал Леон. Вытолкнул Конкина на лестницу и опять запер дверь, укрепленную с внутренней стороны деревянными брусьями. - Осторожно, здесь куча ступенек, можно упасть... - Вдруг, как помешанный, ударил кулаком по железным перилам. - У них - пистолеты с глушителями! Вы - слышали? Оружие спецотделов! Неужели они договорились с властями? Если они договорились с властями, то нам - хана!..

Кое-как они скатились по лестнице, гудящей под их ногами, ступеньки и в самом деле были очень неудобные, закручивающиеся винтом, Конкин дважды споткнулся, едва не полетев вниз, удержался, только до боли вывернув пальцы, Леон рукояткой пистолета рубил теплящиеся над головой лампочки, так что к концу спуска их охватила кромешная темнота и тем неожиданнее показался свет, хлынувший из-за двери наружу. Конкин не разобрался, как это получилось, но он почему-то оказался первым и когда выскочил в убогий садик на задниках школы, представляющий собой лишь два ряда безлиственных колючих кустов, облепленных мусором, то в слепящем, опаляющем глаза дневном сиянии увидел расплывчатый черный силуэт, чрезвычайно медленно поворачивающийся в их сторону. Он не знал, почему силуэт поворачивается так медленно, вероятно, само время остановилось, но, едва ли понимая, что делает, машинально нажал курок и, получив вдоль руки отдачу, чуть было не вывернувшую из ладони дернувшийся пистолет, заметил, как силуэт этот сгибается, словно поймав животом футбольный мяч, а потом становится на колени и мягко тычется головой в землю, забросанную хабариками.

Он еще успел подумать: Неужели это я выстрелил? Боже мой, я же этого не хотел!.. - но силуэт, будто кукла заваливающаяся на бок, уже куда-то исчез, прыгнула под самые руки чугунная решетка сада, тело как бы само собой перекатилось через нее, распахнулась странная, будто перекошенная улица, дома казались обглоданными, перемолотым хламом зияли между ними чумные страшные пустыри, окна многих этажей были заколочены фанерой, невероятного вида экипаж двигался по мостовой: совершенно проржавевшая, облупленная железная коробка, покореженная в столкновениях, с выбитыми стеклами, от которых кое-где сохранились только режущие края, с сорванными дверями, чадящая мазутным дымом - вообще, точно сошедшая с картинки пошлого века - она дребезжала, переваливаясь сбоку на бок, порождая ощущение, что вот-вот рассыпется, а из выломанных дверных коробок, через дыры в корпусе и даже, кажется, из вогнутой крыши торчали руки и ноги сплюснутых пассажиров.

Конкин не сразу догадался, что - это автобус.

А когда догадался, то побежал, огибая его спереди и стараясь заслониться ползущей, как черепаха, нелепой, тухлой громадиной.

Он надеялся, что ему удалось оторваться, но сейчас же кто-то выкрикнул из-за его спины: Молодец!.. - и Леон, указывая дорогу, обгоняя, дернул его за рубашку. - Туда!.. Направо!..

Вдоль щеки его кровоточила багровая полоса. Смуглое лицо вообще как-то изменилось. Но - как именно - Конкин не уловил.

Времени не было.

Они проскочили длинный, сворачивающий под углом рукав парадной и, перелезши через балки проваливающегося этажа, очутились перед массивной плитой, перехваченной дужками, на которых висели, наверное, сразу четыре замка. И Леон припал к ним, точно пытаясь выдрать, а потом обернулся, пронзая Конкина гневным испепеляющим взглядом:

- Сударь, скажите мне правду: вы сейчас в нирване или в реальности?

Конкин сначала не понял вопроса, но через секунду, различив его и в самом деле изменившееся чужое лицо - в мокрых язвах, с сиреневыми костяшками вместо носа, догадался о чем идет речь и, безнадежно посмотрев на свои ладони, также покрытые язвами и червоточинами, потрясенно, обретая сознание, тихо ответил:

- В реальности...

- Тогда пройдем, - напрягаясь, сказал Леон. - Главное, ничего не бойтесь, сударь...

Он ударил ребром ладони по дужкам и они вместо того, чтобы отозваться лязганьем непробиваемого металла, смялись, точно бумажные, - разодрал образовавшуюся щель - и, протиснувшись сквозь нее, они вылезли на пустырь, тянувшийся, казалось, до самого горизонта.

Собственно, это был не пустырь, а скорее луг, поросший жесткими дурманными травами. Серые метелки их качались выше колен, трепетали вкрапления лютиков и ромашек, мощные заросли иван-чая вздымались из старых рытвин, а за маревом смога, на другой стороне, словно горы, угадывались призрачные очертания зданий. Видимо, луг находился внутри городского квартала. И дома опоясывали его по периметру.

Бутафория. Всюду бутафория, с горечью подумал Конкин.

Ему не хотелось жить. Мир открылся такими отталкивающими подробностями, что существовать в нем не имело смысла.

Секта - людей.

Конкин даже замедлил шаги.

Однако, Леон, дожидавшийся его у кустов крапивы, нетерпеливо помахал рукой.

- Все в порядке, - сквозь горловые хрипы сказал он. - Здесь владения Цветика, сюда они не сунутся. Потому что Цветик очень не любит "люмпенов". А кстати, вот и он сам...

Вынырнув откуда-то из-за бурьянов, мерной тяжелой поступью, словно при каждом шаге проваливаясь по щиколотку в дерн, подходило к ним чрезвычайно грузное, низкорослое, буро-коричневого окраса существо, представляющее собой нечто среднее между медведем и человеком. От человека у него было лицо - правда, фиолетового оттенка, с выдающимися надбровными дугами, а от медведя - толстое, покрытое шерстью туловище, сильно раздающееся на бедрах и поэтому формой своей напоминающее мешок. Уши торчали, как у зверя, и он, точно зверь, похрапывал на вдохе и выдохе.

- Люди, - густым басом сказал он. - Люди. Зачем - люди? Давно не видел.

От него распространялся мясной непереносимый смрад. А могучие лапы начали медленно подниматься.

Тогда Леон очень ловко сунул ему сигарету, утонувшую среди когтей, и, в свою очередь прикусив кончик фильтра пластинками безгубого рта, произнес с искусственным лихорадочным оживлением:

- Здравствуй, Цветик. Мы у тебя немного побудем? Если ты, конечно, не возражаешь...

Наступила тишина. Медведь посмотрел на Конкина, а потом на Леона. Затем - снова на Конкина и опять - на Леона. Щеки его вдруг ужасно надулись.

- Скучно. Живите, - тем же густым басом сообщил он.

И нагнувшись к огню зажигалки, протянутой Леоном, глубоко, сразу на полсигареты, втянул едкий табачный дым.

Пока Таисия приводила в порядок дачу, пока она распечатывала окна, чтобы проветрить от затхлости старого воздуха, пока она протирала отсыревшую мебель и пока споласкивала посуду, с ее точки зрения недостаточно чистую после зимы, Конкин с Витюней разожгли костер.

День сегодня был теплый и солнечный, но последние двое суток моросило, преющая прошлогодняя трава была пропитана влагой, с веток, которые натаскал Витюня, сочилась вода, для костра они, естественно, не годились, но в сарае, укрытые листами толи, еще сохранились дрова: Конкин нащипал березовой коры, сворачивающейся завитушками, маленьким топориком наколол ворох лучинок, вдруг обнаруживших свежий древесный запах, соорудил из всего этого легкий шатер, придавил его несколькими тоненькими полешками, подсунул снизу газету и, уступая дрожащему нетерпению Витюни, который прямо-таки пристанывал от желания, позволил ему самому поднести к газете горящую спичку.

Огонь вспыхнул сразу же и, обхватив корежащуюся чернеющую бересту, бодро попыхивая, разбрасывая веселые искры, начал пробиваться сквозь переплетения лучинок - на секунду затих и, вдруг обретя дыхание, вырвался над связкой поленьев уверенным ярким пламенем.

- Ура-а-а!.. - самозабвенно закричал Витюня.

И Конкин, вторя ему, тоже закричал:

- Ура-а-а!..

Он, как будто даже забыл, что буквально минут десять тому назад, искоса и совершенно случайно глянув через плечо на дачу, он увидел не симпатичный одноэтажный домик, желтизной своей сияющий сквозь заросли влажной черемухи, а какуюто перекошенную мрачную изъеденную нищетой хибару, больше напоминающую собачью конуру, кое-как составленную из гнилых липких досок, крытую дерюгой, с дырами, затянутыми полиэтиленом, вместо окон.

Продолжалось это не более секунды и сразу же прекратилось. Конкин не хотел вспоминать об этом. Не было ничего лучше горячего хрустального дня, клейкой зелени, не успевшей еще потускнеть в начале лета, запахов мокрой, пробуждающейся от зимнего обморока земли и веселого костра, громким треском своим как бы разговаривающего с ними обоими. Витюня все-таки бросил туда охапку веток и, распрямляясь от закипевшей во внутренних порах воды, они зашипели - поглотив собой верхний огонь и подняв загибающийся по небу изумительный серый хобот дыма.

Витюня даже запрыгал от восхищения:

- Ура-а-а!..

Впрочем, Таисия несколько охладила их восторги, озабоченно посмотрев на этот хобот и предположив, что уже через две минуты прибежит жаловаться сосед. Дескать, задымили ему весь участок. Сами будете с ним объясняться.

- Ну и объяснимся! - легкомысленно сказал Конкин.

Таисия спорить не стала, а с обычной своей логикой, как бы приводя следующий аргумент, напомнила им, что они обещали начистить для обеда картошки. Начистите полведра - будет вам обед. Не начистите - соответственно обеда не будет.

Настроение, разумеется, ощутимо испортилось. Витюня даже высказался в том смысле, что лично ему никакого обеда не требуется. Если, конечно, лично ему выдадут десять пряников и бутылку лимонада. Делать, однако, было нечего. Конкин набрал воды в эмалированное ведро, поставил меж двух чурбаков сетку с бугристой картошкой, которая уже кучерявилась проростками, вручил маленький нож Витюне, нож побольше и поострее взял себе, и они, скучновато поглядывая друг на друга, принялись за работу.

Картошка была вялая, прошлогодняя, клубни ее морщинились, не поддаваясь ножу, приходилось выковыривать многочисленные глазки, безобразно чернеющие в желтом неаппетитном теле, шелуха налипала на руки, Витюня мгновенно перемазался с головы до ног, недовольно сопел, отмахивался от комаров, толку от него было мало, в конце концов он решил, что удобнее сначала нарезать клубни кубиками, а потом уже счищать с них мягкую кожуру, чем и занялся увлеченно покряхтывая. Конкин ему не препятствовал, он прикидывал - удастся ли ему отсидеться на даче, предположим взять на работе две недели за свой счет, подготовиться, запастись той же картошкой, попросить Таисию, чтобы никому не давала адрес, две недели - это ведь громадный срок, за две недели может произойти все, что угодно, например, "люмпены" сожрут "гуманистов" и тогда, может быть, Конкин им не понадобится, или, наоборот, "гуманисты" перещелкают "люмпенов" и тогда, вероятно, удастся договориться с Леоном, может быть, это вообще образуется как-то само собой, может быть, он выздоровеет, превратится в нормального человека, правда, непонятно, можно ли это называть выздоровлением, так же, как непонятно, что именно следует принимать за норму.

Конкин бросил в ведро очередную картошину, и картошина эта почему-то всплыла, закачавшись среди шелухи, которую туда по ошибке ссыпал Витюня, но вылавливать шелуху Конкин не стал, - он вдруг с ужасающей, коверкающей сознание ясностью понял, что, конечно, отсидеться на даче ему не дадут. С чего это он решил, что ему дадут отсидеться? Идет война. Идет скрытая беспощадная война на истребление. Конвенция разорвана. Цель войны - абсолютная победа одной из сторон. А победят в этой войне, конечно, "люмпены". Просто потому, что "люмпены". Просто потому, что "люмпены" - всегда побеждают. И к тому же они пользуются явной поддержкой государственных органов. Наверху у нас кто? Наверху у нас те же самые "люмпены". И ничто не мешает им объединять усилия. "Люмпены" -политики и "люмпены" -исполнители. Речь идет прежде всего о борьбе за власть. С какой стати они будут оставлять в живых нейтрального наблюдателя? Наблюдатель - это для них источник опасности. Потому что наблюдатель видит реально существующий мир. А отсюда - полшага до оппозиции и сопротивления. Разумеется, они не оставят его в живых. Бесполезно надеяться - это пустые иллюзии...

Ясность понимания была настолько сильной, что от очевидной жестокости ее, или, может быть, от гнилостного прелого запаха намокших очисток, Конкина замутило и он не сразу услышал Таисию, которая, бесшумно возникнув за спиной, ядовито, но с легким удовлетворением произнесла:

- Ну вот, я вас предупреждала. Ты хотел объясняться? Теперь - объясняйся...

И, судя по звуку шагов, направилась к дому. Витюня тоже благоразумно исчез.

Поэтому, когда Конкин, подняв отяжелевшую голову, торопливо сглотнул, борясь с тошнотой, то он увидел, что остался один на один с коренастым, лохматым, по внешности чрезвычайно веселым человеком, одетым в тельняшку и брезентовые штаны, сквозь карманы которых обрисовывались две поллитровки. Глаза у человека были навыкате, а под несколько отекшей бульбой синюшного носа топорщились обрубленные кошачьи усы. Словно у злодея из фильма для малышей.

Это был сосед.

- Дык, это самое, - увесисто сказал он. - Это я, значит, по такому вопросу. По вопросу, значит, что оно на меня дымит.. Это самое, значит, чтобы оно на меня не дымило... - Распрямляя грудь, он очень шумно втянул воздух носом, а затем, не выдыхая, икнул, как бы усвоив его целиком. Тем не менее, распространился запах водочного перегара. А сосед заключил. - Это самое, значит, - по обоюдной договоренности...

Он имел в виду дым от костра, который тянулся в сторону его участка. Жалоба была уже не первой, Конкин знал, как вести себя в этих случаях, но едва он, вымученно улыбаясь, попытался подняться навстречу усатой, недоуменно-обиженной физиономии, как она вдруг качнулась, заваливаясь набок, - мелькнуло синее небо, угол крыши с кирпичной трубой ноги Конкина неожиданно подогнулись, и он со всего размаху шлепнулся обратно, чуть не промахнувшись мимо широкого березового чурбана.

Наверное, он даже на какое-то время потерял сознание, потому что, очнувшись, увидел, что сосед, как-то странно, сбросив привычную маску веселья, необычно нахмурившись и даже подвернув от напряжения губы, одной рукой придерживает его на чурбане, а другой подносит взявшийся неизвестно откуда граненый стакан, на две трети наполненный прозрачной жидкостью:

- На вот, выпей... Выпей, говорю, легче будет...

По запаху было ясно, что в стакане - водка.

- Я не пью, - разлепив вязкие губы, с трудом объяснил Конкин.

Однако сосед силой отвел его протестующую ладонь и, будто клещами, стиснул все тело:

- Пей! Не надо мне ничего доказывать! Я же биохимик, я знаю, что делаю...

Та его рука, что поддерживала Конкина на чурбане, быстро переместилась и оттянула волосы, запрокинув лицо, а другая прижала стакан к зубам. Конкин не мог противиться: водка сама собой потекла в горло, от спиртового жгучего вкуса он было задохнулся, но сейчас же вслед за водкой в горло полилась колодезная вода и вдруг стало значительно легче. Точно лопнула пленка дурноты, обволакивающая его. Хлынул упоительный воздух и туманное свежее солнце, как будто спрыснуло бодрость в артерии.

Конкин откинулся.

- Так это вы - Аптекарь? - ошеломленно спросил он. - Вот не ожидал. А я слышал, что вас убили...

- От кого слышали? - сразу же спросил Аптекарь.

- Леон говорил...

- А сам он жив?

- Не знаю, не уверен...

Тогда Аптекарь отпустил Конкина и, нащупав позади себя второй чурбан, привалился к нему, усаживаясь прямо на землю, посмотрел, сколько остается в бутылке - там еще было на два пальца - закрутил этот остаток винтом и одним глотком хряпнул прямо из горлышка - не закусывая, только на секунду задержал дыхание.

- Вот так, - чуть осипшим голосом сказал он. - Рекомендую на будущее. По сто пятьдесят грамм ежедневно, и вы - в нирване. Химиотерапия. Вероятно, многие это подспудно чувствуют...

- А у нас есть будущее? - спросил Конкин.

Аптекарь пожал плечами.

- Трудно сказать... С одной стороны, если вы все время в нирване, то особой опасности ни для кого не представляете, с другой стороны - память о реальном мире все-таки сохраняется. Я думаю, все будет зависеть от конкретного расклада сил. На их месте я бы на нас просто плюнул. Что мы, в конце концов, решаем? Слизняки. Мир таков, каким мы хотим его видеть. Неизвестно еще, кто здесь по-настоящему прав. Может быть, как раз они - неизлечимо больные. И не забывайте: три раза по сто пятьдесят. Вот увидите, уже через месяц все это нормализуется. Я ведь знаю, я пробовал на себе.

Ужасно закряхтев, Аптекарь поднялся, оглядевшись вокруг, сунул пустую бутылку в кусты и довольно вяло помахал рукой на прощание.

- Пойду, пожалуй, - сообщил он. - Крыша за зиму подгнила, надо ремонтировать. Извините, что беспокоил насчет костра, но, вы знаете, астма, просто замучила, выворачивает от дыма, я даже не курю...

Еще раз помахав на прощанье, он, по-видимому уже возвращаясь в образ, лихим движением подтянул штаны, шмыгнул, цыкнул и, переваливаясь, направился к боковой калитке. Левой рукой - отмахивал, а правой - придерживал поллитровку в кармане. Ни дать ни взять - классический люмпен. Черные смоляные пятна красовались на сгибах колен.

Появилась Таисия и сразу же спросила:

- Ну как?

- Все в порядке, - ответил Конкин.

Он действительно успокоился. Да и о чем было волноваться? - разливалось кругом сумасшедшее щебетание птиц, чуть покачивались сережки на черных березах, в небе плыли красивые блистающие облака, подсыхали низины и молоденькая просвечивающая трава обметала пригорки. Настроение было отличное. Подбежал Витюня и, схватив за рукав, требовательно поинтересовался, когда они пойдут в лес. Договаривались же, что - пойдут.

- После обеда, - ответил ему Конкин.

Он по-прежнему смотрел за боковую калитку.

Там был луг, в прошлом году перекореженный гусеницами тракторов, выдавленная ими земля затвердела и уже покрылась мощными сорняками. А на другой стороне луга находилась дача Аптекаря: островерхая, заделанная шифером крыша высовывалась из кустов сирени. Сирени было очень много, Аптекарь, вероятно, любил сирень, и между жесткими встопорщенными массивами ее неторопливо перетекали пласты синеватого дыма. Костер, который Конкин разжег вместе с Витюней, уже прогорел, а они по-прежнему перетекали, вздымаясь холмами - пучились, увеличивались в размерах, и в увеличении этом было что-то зловещее.

Вдруг - всю толщу их прорезал красноватый неожиданный всплеск огня.

И за ним сразу же - второй, третий...

- Пожар... - не своим, севшим голосом сказала Таисия.

Конкин и сам видел, что - пожар. Сердце у него как будто болезненно съежилось. Похолодело в груди. Он было двинулся - чтобы бежать. Но бежать было некуда. А главное - незачем. И кричать, предупреждая, наверное, тоже было бесполезно. Потому что Аптекарь, уже проделавший к этому времени большую часть пути, остановился, как-то беспорядочно замахал руками, а затем повернулся и припустил обратно - сгибаясь, нелепо подпрыгивая на рытвинах.

Однако, ушел он недалеко, - точно подкошенный, рухнув посередине луга.

Более не шевелился.

И словно подчеркивая, что все уже кончено, треснул, проваливаясь, шифер на крыше, и освободившееся грозное пламя рвануло вверх.

Зонтик черного дыма расцвел над участком.

- Здорово горит! - восхищенно сказал Витюня.

Конкин ему не ответил. Он тянулся туда, где, точно живые, начинали корчиться от жара подагрические кусты сирени. Выстрелов он не слышал, вероятно, оружие опять было с глушителями, но он ожидал, что к телу Аптекаря сейчас подойдут, и тогда он их увидит.

Однако, никто не подошел, стояла неправдоподобная тишина, лишь пощелкивание огня доносилось через просторы луга. А с ветвей черемухи над его головой вдруг порхнула какая-то птица и, метнувшись зигзагами, растворилась в небесной голубизне...

Слежку он заметил, когда переходил через улицу.

Крепкий, стандартного вида мужчина в поношенном сером костюме, державшийся метрах в пятнадцати позади него, вдруг не очень естественно дернулся - споткнулся, заволновался - и, тревожно оглянувшись по сторонам, как бы что-то соображая, тоже проследовал через трамвайные рельсы. Мужчину он случайно запомнил еще с предыдущего перекрестка, когда тот, точно также, не очень естественно дернувшись, вслед за ним пересек улицу на красный свет. Так что это вовсе не выглядело совпадением. Скорее - тревожащая закономерность. Тем более, что и другой мужчина, шедший до этого несколько впереди, не в костюме, а в куртке и в каких-то немыслимых шароварах, но такой же стандартный, не запоминающегося облика, неожиданно замер и тут же шагнул к стене, как бы страшно заинтересовавшись выцветшими газетами на стенде. В отличие от первого, он не стал переходить через улицу, а так и остался на месте - полуобернувшись и, наверное, стремительно оценивая ситуацию.

В общем, все было ясно.

На всякий случай Конкин проверил еще раз - сделав вид, что собирается идти к проспекту, а на самом деле свернув и решительно двинувшись в другом направлении. При этом он выявил еще одного наблюдателя, который до сих пор держался на противоположной стороне, а теперь был вынужден развернуться и следовать впереди Конкина. Значит, на нем "висели" по крайней мере трое.

Это было плохо. Это означало, что его телефон все-таки прослушивается. Неделя прошла спокойно, Конкина никто не трогал, лишь однажды, в середине ночи ему позвонили и панический незнакомый голос, сбиваясь от волнения, сообщил, что буквально три часа назад провалился Телефонист. Абсолютно точно, сведения из первых рук. И поэтому Смотритель распорядился, чтобы все, кто замкнут на Телефониста, немедленно сменили координаты. Прямо сейчас, не дожидаясь утра. Дальнейшую связь будет осуществлять Батарейщик. Следовало также уничтожить все документы, находящиеся на руках, и в ближайшее время не проявлять никакой активности. В случае опасности вообще уходить из города.

Голос сообщил эти сведения залпом - в суматохе, в невнятице слов, наталкивающихся друг на друга. А затем звонивший повесил трубку, вероятно не желая отвечать ни на какие вопросы.

Впрочем, вопросов у Конкина не было. Собственно, какие у него могли быть вопросы? Мир открылся пугающей своей реальностью и, как спрут, затаскивал Конкина в черную глубину. Конкин уже захлебывался в жутковатой бездонной пучине. Судя по всему, "гуманисты" были разгромлены. Фонарщик, Аптекарь, Телефонист. И другие, неведомые ему фигуры. Конкин не знал их и не хотел знать. Чем меньше знаешь, тем спокойнее. За эти дни он несколько раз звонил Леону, разумеется из автоматов, и рабочий телефон Леона не отвечал. Вероятно, вся школа была расформирована. Вот и воспитали новое поколение. Тех, кто будет видеть мир таким, как он есть. Глупая, идиотская затея. А ведь в школе были сконцентрированы их лучшие силы. Видимо, теперь никого из педагогов уже не осталось. А случайно уцелевшие - мечутся, не зная, куда податься. Хаос, паника, суета. Конкин надеялся, что в этой суете о нем действительно позабудут. Тем более, что и Леон, скорее всего, погиб. Если Леон погиб, значит, забрезжило освобождение. Правда, это только в том случае, если Леон погиб.

Но Леон, оказывается, не погиб. Сегодня утром он позвонил Конкину и назначил встречу. "Явка номер четыре". Напротив гостиницы. Вот откуда у него появились "хвосты". Телефон в его квадрате прослушивается.

Конкин не представлял, как выбраться из этой ситуации. Мне нельзя играть против профессионалов, подумал он. Против профессионалов я, конечно, проиграю. У него возникло тоскливое чувство обреченности. Разумеется, можно было нырнуть в ближайшую подворотню, добежать до стенки последнего, крайнего в данной застройке двора и, пробив непрочный картон, лишь расцветкой своей имитирующий несокрушимый камень, оказаться на одном из пустырей, составляющих, по-видимому, большую часть города. А затем, пересекши его, выйти за несколько улиц отсюда. На пустырь они не сунутся. Цветик не любит "люмпенов". Он их убивает, а потом закапывает на Могильном холме. Так что в смысле безопасности здесь можно не волноваться. Но Конкин знал, что не сделает этого. И не только потому что там - Цветик, который ревниво охраняет свою территорию от посторонних - Цветик его, наверное, помнит, и, может быть отнесется, нормально - но прежде всего потому, что помимо Цветика там еще и - Жиган. И Хвороба, и Мымрик, и Недотыкомка. Целая компания печальных тихих уродов. Он не знает, как с ними разговаривать. Леон намекал, что пустырники - это вообще не люди. И к тому же, чтобы попасть на пустырь, надо обязательно находиться в реальности. А реальности он больше не хочет. Он боится ее, она для него просто невыносима.

Кстати, насчет реальности.

Конкин достал из кармана узенькую согревшуюся бутылочку пепси-колы и привычным движением, сняв автоматический колпачек, прямо на ходу сделал два обжигающих мелких глотка. Он уже привыкал. Водка не казалась такой противной, как раньше. Быстрой тяжестью скатилась она в желудок и почти сразу же отозвался по всему телу стремительный легкий жар. Сознание прояснилось. Молодец Аптекарь, подумал он. Молодец, молодец. Действительно - как лекарство.

Тем не менее, пустыри отпадали. К сожалению, ничего иного Конкин придумать не мог и поэтому он поступил так, как обычно поступали герои виденных им детективных фильмов. То есть, он подождал на ближайшей остановке, когда подойдет автобус, и сначала изобразил, будто не собирается в него садиться, он даже отвернулся, присматривая за пассажирами лишь краем глаза, и только в самый последний момент, когда двери гармошкой уже закрывались, неожиданно втиснулся внутрь, - проехал в давке и в духоте несколько извилистых остановок, также неожиданно выскочил и пересел на трамвай, идущий в противоположную сторону. А затем очень быстро нырнул в метро и проделал этот же самый трюк с электричками - непрерывно меняя их, переходя с одной линии на другую. Операция заняла около получаса. Конкина толкали, ругали за нерасторопность, дважды его довольно чувствительно прищемило дверями, а один раз он сам, промахнувшись, ударился костяшками пальцев о поручень. К исходу этого получаса он чувствовал себя так, словно его пропустили через гигантскую мясорубку - ныл придавленный локоть, гудели ноги - но зато когда он, наконец, выбрался из метро и, опять же меняя транспорт, проехал для страховки несколько разнонаправленных остановок, то сойдя на просторном безлюдном проспекте, тянувшемся к месту назначения от собора, он с удовлетворением констатировал, что замеченные им прежде мужчины, по-видимому отстали. И даже не по-видимому, а - совершенно точно. Во всяком случае, по близости их не наблюдалось.

Вот тебе и профессионалы, подумал Конкин. Значит, я все-таки могу играть против профессионалов.

Эта мысль почему-то его не обрадовала. Вероятно потому, что он чувствовал мизерность данной победы. Что она значила по сравнению с безумием мира - по сравнению с жуткой и грубой реальностью, которая обволакивала его. Он пугался этой реальности и вместе с тем, было в ней нечто завораживающее. Некая жестокая правда. Горькая и единственная правда бытия. И если отказаться от этой правды, если опрометью захлопнуть двери, лишь чуть-чуть пока приоткрывшееся перед ним, то тогда реальность мира ускользнет навсегда и останется только нирвана - муторная, привычная, успокаивающая нирвана, безнадежная нирвана - нирвана во веке веков. И еще останется сожаление о другой, непохожей жизни - то мучительное сожаление, которое заставляет человека маяться долгие годы, порождая тоску и болезненное ощущение собственного ничтожества - что, вот, мог бы когда-то все изменить, но не решился. Не решился, а теперь уже слишком поздно. Момент упущен, никакой другой жизни не будет.

Другой жизни не будет. Нирвана и сожаление. Конкин прекрасно это понимал. И поэтому - все ускорял и ускорял шаги, перейдя, в конце концов, на трусцу задыхающегося, непривычного к бегу человека.

Он безбожно опаздывал, но он все-таки надеялся, что Леон его дождется.

И Леон его дождался.

Потому что когда Конкин, лавируя между потоками транспорта, перебежал широкий гремящий проспект, точно механическая стремнина, отсекающий данную часть города от привычного центра, и, притормаживая, вылетел на площадку, образованную с одной стороны гостиницей, вздымающей к небу стеклянные этажи, а с другой стороны - полноводной, коричневой от промышленных стоков, дымящейся гладкой рекой, то, задерживая рвущееся дыхание, он сразу же увидел, как в тени гранитного постамента, который на пирамидальной стеле своей держал медный шар, пылающий ярким солнцем, что-то невразумительно шевельнулось, и оттуда, очерченный плавящей летней жарой, неторопливо выступил Леон и, по-видимому, приветствуя его, сдержанно поднял руку.

Он был в сером рабочем комбинезоне, затянутом почти до подбородка, и, как показалось Конкину, в серых же спортивных высоких ботинках - то есть, вообще весь серый, очень органично выглядящий в задымленной солнечной пелене, не удивительно, что он практически растворялся в тени постамента - между ними было, наверное, метров сто, Конкин тоже поднял вялую руку, приветствуя, и в ту же секунду раздались частые отчетливые хлопки.

Словно откупоривалось вокруг множество бутылок с шампанским.

Конкин сразу же понял, что это означает и, остановившись, с каким-то тупым равнодушием наблюдал, как с краев забетонированной площадки медленно и даже красиво, равномерно стягиваясь к центру, продвигаются трое крепких мужчин, и в протянутых сцепленных их руках подпрыгивают удлиненные пистолеты, а у самого подножия постамента, на пересечении линий огня, превратившись в комок, конвульсирует неживое тело Леона - вздрагивает при каждом попадании, и на сером комбинезоне расплываются влажные темные пятна.

Так это было.

Один из мужчин прошел совсем рядом, и Конкин увидел его напряженное сосредоточенное лицо: блеск прищуренных глаз, сведенные к переносице брови. Он не обратил на Конкина никакого внимания - двигаясь и двигаясь вперед, словно притягиваемый магнитом. Воротник пиджака у него на спине - топорщился. Блестела круглая потная лысинка на затылке. Конкин тупо смотрел на эту лысинку, точно сейчас не было дела важнее. Все-таки мне нельзя играть против профессионалов, подумал он. Профессионалы меня, конечно же, переиграют.

Ничего другого не оставалось.

Поэтому Конкин достал из кармана бутылочку с водкой, быстро, почти не ощущая вкуса, сделал последний глоток и отбросил бутылочку, - которая разлетелась, ударившись о бетонные плиты.

Сверкнули осколки стекла.

А затем он побрел куда-то в сторону набережной. Ему хотелось оглянуться, но он не оглянулся.

Андрей Столяров.

Странный человек

© Copyright Андрей Столяров

Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

С автором можно связаться через email

sander@stirl.spb.su

alexanderkrivtsov@usa.net

Изд: "Знание-сила" #8-1984

OCR: van@labor.ru

Я расплатился с шофером. Он сунул деньги в карман, весело оскалился:

-- Получайте ваш Неустрой. Если захотите выбраться, так вечером пойдет автобус. А то -- до завтрашнего дня.

Сел поплотнее. Облепленный грязью грузовик прокрутил на месте колесами, бросил назад ошметья глины и тронулся, разделяя неимоверную лужу.

Я пересек площадь, пошел по широкой пыльной улице. Аккуратные одноэтажные дома серого кирпича с белыми занавесками на окнах были окружены садами. Под глянцевыми листьями, сгибая ветви, наливались яблоки. Малина перемахивала через забор.

Спрашивать дорогу не стоило. Деревню со странным именем Неустрой я знал наизусть. Позавчера оперативная группа под видом геодезистов сфотографировала ее вдоль и поперек. Окрестные леса в радиусе пятидесяти километров уже вторые сутки фиксировались авиаразведкой. Я ночь просидел над снимками и теперь мог идти с закрытыми глазами.

Улица спускалась к деревянному мостику. На обкатанных камешках пенилась вода. Я как бы невзначай обернулся. Из кустов вылезла сонная собака, через силу тявкнула на меня, легла мордой в толстую пыль. Слежки не было. Во всяком случае явной. Да и глупо было бы ожидать, что станут следить за каждым приехавшим. Оперативники, работавшие два дня, говорили, что на них никто не обращал внимания. Они вообще не заметили ничего подозрительного. Деревня как деревня. Полторы сотни домов, четыреста жителей, клуб, школа.

Школа находилась на пригорке. Белое здание с большими окнами. Я поднялся на второй этаж. Директор -- полный, сурового вида мужчина с глубокими залысинами -- скульптурным лицом кивнул на диван. Он сидел за столом без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами.

Перед ним, понурив стриженые головы, стояли два школьника пятого-шестого классов.

-- Я слушаю, Вохминцев, -- сказал директор.

Тот школьник, что пониже, еле слышно сказал:

- Мы пошли посмотреть...

- В час ночи, -- уточнил директор. -- Дальше.

-- А он засветился.

-- Кто он?

-- Привидение.

-- Ага, привидение, -- директор выразительно посмотрел на меня.

-- И Петька побежал, и я побежал...

-- Врешь, это ты побежал, -- сказал школьник повыше.

-- До тебя еще дойдем, Иванов, -- пообещал директор. -- Потерпи немного. -- Указал мне на них. -- Вот полюбуйтесь: чудо двадцатого века. У обоих пятерки по физике -- верят в привидения. Три дня назад пошли выслеживать. Ночью. В лесу. Разумеется, заблудились. Искали их всем селом. Сколько людей пришлось отрывать от работы. К летчикам обращались за помощью.

-- Это Петька, -- сказал школьник пониже. -- Если бы он не побежал... Что я -- Харлама боюсь?

-- Врешь все, -- не очень убедительно возразил второй.

-- Каково? Привидения! -- сказал директор. -- Ты, Вохминцев, может быть, и в бога веришь?

-- Бога нет, -- - сказал школьник и шмыгнул носом.

-- А что есть?

-- Материя...

-- Привидения -- это очень интересно, -- сказал я.

Директор изумленно уставился на меня. Он, видимо, обращался ко мне в чисто педагогических целях, как к взрослому, не ожидая никакого ответа.

-- Простите... я что-то не припомню? -- сказал он.

Я назвался. Директора это не обрадовало. Он смотрел недоверчиво.

-- Вот мои документы, -- я протянул удостоверение, где честь честью было сказано, что Соломин Игорь Игнатьевич является инспектором областного отдела народного образования.

-- Что вы, зачем вы, я вам верю, -- сказал директор, но удостоверение взял. Распорядился: -- Иванов, Вохминцев, быстро на урок. Завтра -- с родителями.

-- Минутку, -- остановил я извиняющимся тоном. -- Это же так интересно -- привидения. Я вот сколько живу, ни разу их не видел. Позвольте расспросить?

-- Пожалуйста, -- неохотно сказал директор.

Ему явно не хотелось разбирать эту историю в присутствии инспектора облоно.

-- Ребята, -- сказал я. -- Значит, вы видели привидение? Удивительно. И какое же оно?

Школьники переглянулись, тот, что пониже, сказал:

-- Известно, какое... Синенькое. -- Он вообще был посмелее.

-- Синенькое. Светилось, значит?

-- Да.

-- И сильно светилось?

-- Нет. Так, чуть-чуть, между деревьями. А когда по улице шло, то почти и не видно, -- сказал высокий, впервые подняв лицо.

-- Это что же, был скелет? -- шепотом сказал я.

-- Зачем скелет? -- недоверчиво спросил школьник.

-- Так уж положено привидению. Оно должно появляться в виде скелета, закованного в цепи, -- греметь ими и дико завывать.

Я подмигнул директору, но он моей шутки не принял -- страдая, вытирал лоб платком.

-- Ничего там не завывало, -- решительно заявил низкий школьник. -- Правда, Петька? -- Петька слегка кивнул. -- Он тихо шел. А в лесу два раза застонал, жалобно так. Нормальный Харлам, только синенький.

-- Кто? -- не понял я.

-- Харлам.

Директор неловко пояснил:

-- Тут недалеко от поселка, километра четыре, стоит избушка. Харламов скит. Говорят, что лет двести назад там жил монах, отшельник -- Харлам. Будто бы был страшный разбойник: купцов проверял на большой дороге, ну а потом, к старости, раскаялся, построил скит и ушел замаливать грехи. Оттого и зовется -- Харламов скит. Говорят еще, что этот Харлам перед тем, как раскаяться, зарыл награбленное в землю, а где -- не помнил. Вот теперь, после смерти, ходит, ищет зарытое. Чепуха, конечно, но избушка в самом деле древняя -- наполовину в землю ушла. Я так думаю, что ее промысловики когда-то поставили. А Харлама уже потом приплели.

-- А ты как думаешь? -- спросил я низкого школьника.

Он упрямо дернул головой:

-- Чего думать? Харлам и есть. Ищет свое золото. А мы с Петькой, значит, решили подсмотреть, где он золото спрятал, и, значит, выкопать.

Мне, вероятно, следовало немедленно разоблачить религиозный дурман, но я не был педагогом и поэтому спросил только:

-- Страшно было ночью?

-- Подумаешь, -- сказал школьник, -- Что я, Харлама боюсь, что ли. Это вот Петька.

-- Ладно, идите, ребята...

Школьники обрадованно затопали к выходу, в дверях низкий обернулся:

-- Пойдете Харлама выслеживать?

-- Да вряд ли, зачем он мне, -- сказал я.

-- Не спугните его, -- серьезно предупредил школьник. -- Он всего боится. От нас с Петькой так и зачесал в другую сторону...

-- Не спугну, -- пообещал я. -- Он когда выходит на промысел?

-- Да в двенадцать...

-- Каждый день?

-- Когда неделю его нет. А когда да к каждый...

Дверь за школьниками закрылась, и директор развел руками:

-- Откуда это? И ведь учатся оба неплохо. Занимаются в авиамодельном кружке...

-- А вы в детстве никогда не искали кладов? -- спросил я. -- Вы не лазали по подвалам, по чердакам, не хотели обнаружить потайной ход к спрятанным сокровищам?

-- Я в их возрасте уже работал, -- сухо сказал директор. -- Тогда была война. Я пошел на завод учеником слесаря. -- Он спохватился. -- Вы только не подумайте, что у нас запущена атеистическая работа. Напротив. И мы этот случай не оставим без внимания: проведем лекцию о суевериях... и... что-нибудь о космосе...

-- Удостоверение, -- напомнил я.

-- Что? Ах, да! -- директор вернул удостоверение, которое до сих пор вертел в руках. -- Простите. Так что вас, собственно, интересует?

-- Так сказать, вообще, -- ответил я.

-- Учебные планы?

- Да.

-- Идеологическая, культмассовая работа?

-- Разумеется.

-- Факультативы?

-- Конечно.

-- Побываете на уроках?

-- Хотелось бы.

-- Только месяц назад у нас была областная инспекция, -- задумчиво сказал директор. -- Вадим Борисович остался доволен.

-- Он болеет, -- твердо сказал я, отсекая все вопросы о неведомом мне Вадиме Борисовиче.

-- Опять печень, -- посочувствовал директор.

-- Да, печень.

-- Или, кажется, сердце?

-- Кажется, сердце, -- уже несколько раздраженно сказал я.

Директор всплеснул руками:

-- Впрочем, что я? Ведь у него обширнейшая язва желудка!

Не люблю, когда из меня делают идиота. Я демонстративно постучал удостоверением по столу.

-- Чем же мы займемся в первую очередь? -- спросил директор.

-- Уроки.

Я чувствовал, что мало похожу на инспектора. Это и неудивительно: на подготовку легенды у меня было всего полдня. Я едва успел зазубрить структуру облоно и некоторые общие принципы педагогики.

-- Я могу говорить с вами откровенно? -- вдруг спросил директор.

-- Разумеется.

Он включил вентилятор, внимательно посмотрел на белый, полупрозрачный круг и повернулся ко мне всем телом.

-- Вас интересует учитель Зырянов?

Надеюсь, что на моем лице ничего ни отразилось. Да, меня интересовал учитель Зырянов. Но директору не следовало знать об этом. Никому в поселке не следовало об этом знать.

-- Я так и думал, -- сказал директор. -- В конце концов я буду жаловаться. Если сам Зырянов не будет, то буду я. Дайте же человеку спокойно работать. Ну да, он дает материал сверх программы. Много материала. Но вы посмотрите -- его ученики берут грамоты на всех областных олимпиадах. А двое даже на всесоюзной... Я понимаю, были времена, когда любое отклонение от программы... Я и сам... Но ведь все уже позади. В позапрошлом году Зырянов получил звание заслуженного учителя.

-- Очень рад за него.

-- А вы знаете, что его приглашали в Москву, на кафедру? Говорят, его метод -- это готовая докторская.

-- Неужели?

-- Отказался, -- торжествующе сказал директор. -- Не поехал ни в какую Москву. Потому что Учитель. -- Директор так и произнес это слово -- с большой буквы. -- Мы, конечно, все учителя, что там говорить, -- он махнул рукой, -- я, например, вот вы. Но Зырянов от бога Учитель. Вы слышали о Крапивине?

-- Ну как же...

-- Его ученик. А Дементьев, а Логачев, а Болдин...

Совсем недавно я тщательно изучил длинный список этих имен. Причем против каждого из них стояло очень высокое звание.

-- Его ученики любят, -- почему-то шепотом сказал директор. -- Вы преподавали?

-- Немного.

-- Ну все равно. Это очень трудно, чтобы ученики любили. Меня, например, не любят. Честное слово. Меня только уважают, боятся, а его -- любят.

-- Несколько дней назад я даже не слышал о Зырянове, -- вполне искренне сказал я.

-- Я хочу, чтобы его оставили в покое, -- сказал директор. -- Есть же обычная деликатность. Вы не поверите: после каждой комиссии, после каждой проверки он день-два болеет. Да. Мне приходится переносить уроки. Он и так часто болеет.

Директор посмотрел на меня, словно ожидая, что после этих слов я извинюсь и уйду. Но я сидел.

-- Хотите побывать на уроке у Зырянова? -- безнадежно спросил он.

-- Да.

Он вздохнул.

-- Хорошо, я провожу вас. Но одна просьба: понимаете, в детстве Зырянов попал в аварию... Едва выжил... У него сейчас несколько... необычный вид. Мы-то привыкли, а вы -- человек новый...

-- Я все понял.

-- Фу... какая жара, -- сказал директор, дополнительно к вентилятору обмахиваясь руками. -- Сколько здесь живу, не помню такого жаркого октября. Да вы оставьте пиджак -- совсем распаритесь, повесьте вот тут, на стуле.

-- Спасибо, мне не мешает, -- сказал я. Это было не так. Но у меня под пиджаком, поверх рубашки, сбоку в кобуре на ремнях висел тяжелый двенадцатизарядный армейский пистолет с навинченным глушителем.

Мы прошли по пустому солнечному коридору. У дверей в класс директор как-то заколебался, но постучал. Школьники дружно встали. Директор назвал меня, попросил разрешения присутствовать.

-- Пожалуйста, -- клекочущим, как у птицы, необычайно высоким голосом сказал некто, сидящий за учительским столом.

Я прошел в задние ряды. Головы поворачивались мне вслед. Не знаю, в чем дело, но я сразу почувствовал острую враждебность. Меня не хотели. Весь класс не хотел.

-- Продолжай, Егоров, -- проклекотал учитель.

У доски, испещренной непонятными символами, стоял длинный нескладный парень. Он в раздумье почесал нос -- костлявые запястья далеко высунулись из рукавов, -- отрешенно поглядел на доску, сказал ломающимся баском:

-- Топологические пространства, являющиеся подмножествами хаусдорфовых бикомпактных пространств, называются вполне регулярными, или тихоновскими пространствами. -- Он запнулся, опять почесал нос и зачастил, будто прорвало: -- Их тоже можно охарактеризовать некоторой аксиомой отделимости, а именно: аксиомой, требующей, чтобы для любой точки и любого не содержащего ее замкнутого множества существовала непрерывная функция, равная нулю в "икс" и единице в "игрек".

Я осторожно посмотрел по сторонам -- не валяют ли дурака? Класс напряженно слушал. Кое-кто быстро писал в тетради. Мой сосед по парте морщил лоб и беззвучно шевелил губами -- повторял. Оставалось думать, что с тех пор, как я окончил школу, преподавание математики сильно шагнуло вперед.

-- А топологические пространства, являющиеся открытыми подпространствами хаусдорфовых компактных пространств, можно считать локально компактными пространствами, -- частил парень.

На меня больше никто не обращал внимания. Меня это устраивало. Я смотрел на учителя. Директор ошибался. Вид у него не был необычным. Это был просто другой вид. А фотографии его не удалось получить. Учитель походил на первоклассника -- маленький и худой. Если бы он встал, то ненамного возвышался бы над партами. И на этом детском теле сидела непропорционально большая шишковатая голова с редкими волосами -- череп казался голым. Но когда учитель поворачивался, то белесые, как у новорожденного, волосы вдруг вспыхивали мелкими разноцветными искрами, словно были сделаны из хрусталя. Глаза его по-лягушачьи резко выдавались вперед и казались еще больше из-за очков с сильными стеклами -- зрачок растекался во всю линзу, а тяжелые веки периодически смыкались, будто створки раковины. Рот безгубый -- до ушей, звонко чмокал, вздувая в углах зеленые пузыри.

Он был похож на какое-то земноводное животное. Я поднял ручку -- словно рассматривал перо, и сфотографировал его несколько раз. Парень у доски тем временем замолчал, пригладил желтые космы. Учитель, не оборачиваясь, выгнул за спину руку без костей, зачеркнул что-то на доске, искрошив мел.

-- Вот так будет правильно, - пискляво сказал он. Спросил: -- Сам?

-- Сам, -- подтвердил парень.

-- Свистит он, Яков Иванович, - сказали из середины класса. -- Вычитал в "Проблемах топологии".

Парень набычился, сказал сквозь зубы:

-- А когда я врал? Вы не верьте ему, Яков Иванович. Я давно хотел додумать подпространства Хаусдорфа. И додумал. Вчера копал свеклу на огороде и все время думал. А никакую топологию я не смотрел.

Мой сосед по парте сказал себе в нос: "Есть" -- и поднял руку.

-- Слушаю, Антипов, -- просвистел учитель.

-- Я думаю, что локально компактные пространства в классе хаусдорфовых пространств, -- звенящим голосом сказал мой сосед, -- можно охарактеризовать тем, что каждая их точка обладает окрестностью с компактным замыканием. -- Он споткнулся, мучительно сморщился, проговорил торопливо: -- Сейчас, сейчас. -- В классе стояла мертвая тишина. Выпалил: -- Пример -- евклидово пространство. То есть любое такое пространство дополняется одной точкой до компактного. Пример: присоединением одной точки из плоскости получается сфера комплексного переменного, а из "эр -- эн" сфера "эс -- эн".

Он внезапно замолчал. Учитель пошлепал огромным ртом:

-- Молодец, Антипов. Это -- правильная характеристика.

Мой сосед сразу сел, попытался сдержаться, но улыбка расползлась у него во все лицо.

Класс загудел. Взметнулся лес рук. Кто-то говорил, что он дополнил аксиому Хаусдорфа для каких-то особых случаев, толстяк справа от меня, похожий на батон, прямо стонал, что нельзя же замыкаться: нехаусдорфовы пространства еще интересней, а очень стройная девушка со строгим лицом, по внешности типичная отличница, встав, попросила разрешения рассказать о каких-то гомотопических классах, так как она считает, что можно изучать лишь гомотопически инвариантные функторы.

Несколько голосов закричали ей, что алгебраическая топология будет на следующем уроке. Девушка заспорила, сдвинув непримиримые брови.

Прозвенел звонок.

Учитель поднял тонкую руку. Кожа на ней блестела будто лаковая. Шум мгновенно стих. Только запоздалый голос умоляюще протянул:

-- Давайте поговорим на перемене, Яков Иванович...

-- Мы не одни, -- сказал учитель. Все повернулись ко мне, и я снова ощутил нетерпеливую, острую неприязнь в ожидающих лицах.

-- У вас есть какие-нибудь вопросы? -- просвистел учитель. Расширенные зрачки его впервые обратились на меня: будто воткнули в сердце ледяную иглу.

-- Благодарю за урок, -- сказал я и встал. Школьники тут же хлынули к столу. В суматохе пронзительных голосов учителя не было слышно.

Директор уже шел по коридору мне навстречу.

-- Ну как?

-- Завидую, -- ответил я. -- Я математику терпеть не мог.

-- Все так говорят, -- печально сказал директор. -- А потом приходит бумага -- из гороно, или из облоно, или еще выше -- с распоряжением: учесть и больше не повторять.

-- Бумаги не будет, -- пообещал я.

-- Хорошо бы, -- сказал директор. Он мне не поверил. -- Какие у вас планы? Еще один урок? Педсовет мы на сегодня не назначали, но если вы считаете нужным...

-- Не стоит, -- сказал я. -- Лучше завтра. Или послезавтра. Успеется.

-- Тогда вам лучше отдохнуть. У нас есть квартира для приезжих. Я провожу вас. Это недалеко.

Воздух на улице обдал нас банным жаром. Выступил пот. Ноги утопали в густой пыли.

Директор вяло рассказывал о школе. Я оглядывался с безразличным любопытством приезжего -- деревянные изгороди, заросли крапивы, канавы, наполненные лопухами.

Ничего особенного.

Месяц назад в створе этой деревни сгорел боевой английский спутник типа "Ангел" -- полуавтономный спутник слежения, снабженный всеми новейшими системами обороны. Он вспыхнул на высоте сорока тысяч километров и сразу же начал падать: орбита была нестабильной. Я видел фотографии останков. Если это можно назвать останками. Специалисты единодушно утверждали, что горела даже титановая броня.

С другой стороны, они не менее единодушно не понимали, как такая броня вообще может гореть.

Впрочем, о деревне, называемой Неустрой, речи тогда не было.

Но еще через неделю в этой же зоне сгорел американский "муравей". А на следующий день -- второй английский спутник. Довольно быстро выяснилось, что орбитальные системы поражаются в одном и том же секторе над территорией СССР в промежутке от нуля до двух часов ночи.

Начались осложнения. Ряд западных правительств обвинил Советский Союз в применении нового оружия космического масштаба. В ответ Советский Союз предложил создать международную комиссию для расследования инцидентов -- нам скрывать было нечего. Одновременно два советских спутника были перемещены на орбиты, пересекающие сектор поражения. Оба сгорели за две ночи, но успели передать данные о сильнейшем излучении. Природа его была неясна. Уточнили створ, стержнем которого оказалась обычная сибирская деревня с печальным именем Неустрой.

Что могло означать излучение такого рода, все понимали. План блокады области был разработан с впечатляющей быстротой.

Дом действительно оказался недалеко. Квартира находилась на первом этаже -- стандартная однокомнатная.

-- Располагайтесь, -- сказал директор. -- Столовая -- по улице и налево.

-- А кто соседи? -- полюбопытствовал я, кивнув на стенку.

-- Зырянов, -- с запинкой сказал директор. -- Имейте в виду, он очень не любит, когда его беспокоят. Если вам что-нибудь понадобится, лучше обратитесь ко мне. Вон тот дом с синими наличниками. И вообще, в любое время, милости прошу -- вы мой гость.

После душа я отдернул занавески. Кусты в палисаднике поникли. Солнце вжало их в землю. На утрамбованной площадке торчали одинокие качели. Шаркая в пыли, прошла женщина с тяжелой сумкой.

Трудно было представить, что послезавтра именно здесь должна будет начаться операция по устранению опасности из космоса.

Я достал из пиджака рацию, повалился на нагретую тахту, вызвал штаб. Доложил обстановку и данные на Зырянова.

-- Это он, -- сказал я.

-- Ты уверен? -- спросили меня после паузы.

-- Почти.

-- Ладно. С Зыряновым никаких контактов. Чистое наблюдение. Смотри, не спугни его там.

Я спросил насчет операции. Мне ответили, что начнется завтра к вечеру. Для задержания Зырянова мне будет придана специальная группа. Таким образом в моем распоряжении были еще сутки. Я дал отбой.

Что ж, деревня как деревня. Обычная. А в деревне существует школа, которая славится своими учениками. Среди них -- три академика, двое -- с мировым именем, и более двадцати докторов наук по математике и физике, некоторые в перспективе также академики. Причем все эти знаменитости учились у одного и того же человека -- Якова Ивановича Зырянова. Он окончил Томский педагогический институт, добровольно приехал в этот поселок и преподает здесь непрерывно уже двадцать пять лет.

Но по нашим данным Яков Иванович Зырянов ни Томский, ни какой-либо другой педагогический институт не кончал. Более того, двадцать пять лет назад Яков Иванович Зырянов вообще не существовал. Он нигде не родился. семья его неизвестна, он не жил ни в одном городе, он не учился ни в одной школе, он нигде не работал, он не служил в армии. Его просто не было. Он возник ниоткуда.

Я спрятал рацию. Следовало немного поспать -- ночью мне предстояла работа.

Проснулся я, как и заказывал, в десять. Было уже темно. Прошел дождь, из открытого окна тянуло сырой свежестью, запахом листьев и земли. От столбов с погашенными фонарями тянулись через дорогу черные тени.

Я махнул в сад прямо через окно. Постоял, послушал. Согнувшись, побежал к ограде. Кусты малины окатили меня теплой водой. Под ногами хлюпало. Вслед, передавая меня, как эстафету, затявкали собаки.

Лес начинался сразу за поселком. Луна из фольги приклеилась над зубчатой, нарисованной кромкой его. Боюсь, что первые полчаса я производил довольно много шума. К лесу надо привыкнуть. Это дается не сразу. Но скоро я привык и быстро понял, что за мной кто-то идет. Человек двигался, когда двигался я, и останавливался вместе со мной. Он не был профессионалом: каждый раз опаздывал на какую-то долю

секунды.

Оглядываться и прислушиваться в таких случаях -- последнее дело, только спугнешь. Я поступил иначе. Растворился. Так, как нас учили. Нырнул за низкие ели и, прикрываясь ими, без единого звука отошел назад по дуге.

Все оказалось правильно. Он стоял между мною и луной -- в синеватом мертвенном свете, у ствола, вцепившись в белую бороду лишайника. Рослый, плечистый мужчина в тренировочном костюме и тяжелых ботинках. Я рассчитывал увидеть другого. Мое исчезновение, видимо, обеспокоило преследователя. Он выдержал недолго -- тронулся от дерева к дереву, облитый луною по голове и плечам. Я бесшумно последовал за ним. Уйти можно было запросто, но, в конце концов, я решил, что поскольку это не Зырянов, то контакт с ним мне не запрещен, и когда человек приблизился к пушистым елям, в которых я исчез, и наклонился, всматриваясь, я на него прыгнул.

Прыгнул я хорошо, но реакция у него оказалась еще лучше. Он успел выставить локоть, мой удар пришелся по кости. Мы оба вскрикнули -- я от боли, он от неожиданности, -- повалились в колючие ветви, меня будто молотком стукнули по виску: в голове на мгновение вспыхнули разноцветные пятна. Этого мгновения хватило. Когда я очнулся, он уже сидел на мне, заламывая руку, надсадно дыша и приговаривая: "А вот так не хочешь?! А вот так не нравится?! "

Я лежал, уткнувшись в сухие иголки. Сильно пахло смолой. Боль в скрученной руке вынимала душу. В таком положении мало что можно было сделать, но я все-таки сделал, и мы покатились, поочередно оказываясь наверху. Мужчина был тяжелым и сильным, но, на мое счастье, совсем не умел драться грамотно, надо было только ждать, когда он раскроется...

А потом я достал фонарик и осветил его лицо. Директор!

-- Не надо шума, -- сказал я и осветил себя. Больше всего я боялся, что он закричит. Харламов скит находился где-то рядом, и если бы он закричал, то на наблюдении можно было бы поставить крест. Но он не закричал -- дернул щекой, спросил:

-- Вы? Откуда?

Шепотом я объяснил, кто я такой и откуда, разумеется, не упоминая о задании.

-- Пустите меня, -- сказал директор.

Я погасил фонарик. Директор сел, покрутил головой.

-- Фу, черт... Вы сломали мне шею... Между прочим, я сразу понял, что вы не из облоно.

-- Что вы делали в лесу? -- спросил я.

-- Выслеживал Харлама. Решил, нужно самому посмотреть, какие тут у нас завелись призраки.

-- Видели его?

-- Нет.

-- А зачем пошли за мной?

-- Я же не знал, что это вы, -- сердито сказал директор.

-- А вы вообще этого Харлама когда-нибудь видели? -- спросил я.

-- Да.

-- Когда?

-- Например, сейчас вижу, -- хладнокровно сказал директор.

Я обернулся. Между деревьями недалеко от нас передвигалась мерцающая тень. Я быстро прикрыл директору рот рукой. Тень была мне по грудь и напоминала карикатурного человечка, какого рисуют дети, -- круглая голова, а вместо рук и ног -- черточки. Свет от нее исходил фосфорный, ничего не освещающий. Смотреть было жутковато. Я расстегнул кобуру.

-- Пойдем за ним? -- высвободившись, прошелестел директор.

Я колебался всего секунду. Кем бы это привидение ни было, упускать его нельзя.

-- Только без моего приказа ничего не делать.

Привидение вовсе не плыло по воздуху, как мне показалось. Оно то и дело спотыкалось, неразборчиво бормотало, шуршали иглы, иногда хрустела ветка. Это меня успокаивало: меньше шансов, что нас услышат.

Идти пришлось недолго. Деревья поредели. Лунный свет, как вода, встал между ними. Появилась поляна -- небольшая, круглая, в высокой голубой траве. Из нее, как из озера, поднималась черная, покосившаяся избушка, крытая дерном. Крыша ее съезжала до земли.

Привидение пересекло поляну -- почти невидимое в голубой траве, -- вспыхнув в проеме, прикрыло дверь. Ни искры не мелькнуло в низких оконцах.

-- Будем брать? -- предложил директор. -- Теперь оно от нас никуда не денется.

Я молчал. Взять привидение сейчас, неожиданно, представлялось очень заманчивым. Конечно -- деться ему было некуда. Но я не имел на это разрешения. И сомневался, что получу его, связавшись со штабом. У штаба была своя правота: в такой операции нельзя рисковать ничем, а идти в одиночку, даже вдвоем, против того, кто мог оказаться в избушке, было все-таки рискованно.

Директор нетерпеливо покашлял.

-- Когда вы уходили, где был Зырянов? -- спросил я.

-- Зырянов? При чем здесь Зырянов? -- удивился он. -- Наверное, дома. Он по вечерам не выходит. Боится темноты. Каждый вечер запирается в квартире.

-- А к нему кто-нибудь заходил вечером?

-- Нет, он этого не любит.

Разговор мы вели торопливым шепотом, не сводя глаз с избушки. Я прикинул расстояние и окончательно решил, что туда мы не пойдем: в голубой траве нас бы сразу заметили.

-- Объясните, при чем здесь Зырянов? -- сердито сказал директор, Ответить я не успел. Из избушки раздался звук, будто нажали клавишу рояля. Мы переглянулись.

-- Вперед? -- спросил директор.

-- Нет, -- сказал я.

-- Пять секунд, и мы там.

-- Нет.

Звук повторился, такой же одинокий, тоскующий, повис в воздухе. Из трубы избушки поднялся ослепительно-белый луч, очень тонкий, как вязальная спица; постоял и заметался, выписывая сложную фигуру.

Звуки -- все на одной ноте -- посыпались дождем, слились в жалобный стон и погасли. Луч беззвучно плясал над крышей. Я заметил, что он вовсе не достает до неба -- свечение заканчивалось внезапно, словно упираясь в невидимую преграду. Директор смотрел как зачарованный.

-- Ну и Харлам, -- протянул он.

В тишине над светлой поляной возник очень чистый, детский голос, выводящий какую-то странную горькую мелодию. Луч метался в такт переливам. Трава пошла волнами, хотя ветра не было. На голубых метелках ее появились крошечные розовые огоньки. Директор обхватил еловый ствол -- застыл. У меня поджались пальцы ног, кожа пошла пупырышками, словно по телу поползли сотни холодных скользящих мокриц.

Мелодия была чужой, совсем чужой, нечеловеческой. Она раздирала меня изнутри, скручивала каждый нерв, каждую клетку.

Директор закричал, замахал руками, побежал прочь, похожий в лунном свете на большую черную бабочку. Я тоже сорвался с места. Розовые огоньки на траве вспыхнули -- желтым, ослепляющим. Прямо в глаза. Я опомнился, остановился.

Рядом застонали. Я сразу присел, вытащил пистолет:

-- Кто?

-- Я, -- сказал директор.

Он сидел в неглубоком сыром овраге, обеими руками сжимая колено. Раскачивался, подворачивал губы от боли.

-- Что это было? -- спросил он. И не дожидаясь ответа: -- Проклятая музыка! Омерзительная! -- Коротко застонал. -- О, черт! Посмотрите, я, кажется, вывихнул ногу.

По-моему, это был не вывих, а закрытый перелом. Во всяком случае, идти он не мог.

Я связался со штабом и доложил о случившемся. Сообщение принял сам генерал.

-- Харламов скит, говоришь? -- в наушник было слышно, как он разворачивает карту. -- Есть такой. Значит, луч и музыка?

-- Мне кажется, это попытка связи, -- сказал я. -- Очень мощные позывные. В них и горят спутники.

-- Хорошие дела! Как считаешь, он вас заметил?

-- Не знаю.

Генерал долго молчал, а потом сказал:

-- Операцию я переношу на сегодня, -- покряхтел в микрофон. -- Ничего не готово! Начнем в четыре, когда рассветет. К этому времени

ты должен выйти из леса. Группу захвата получишь немедленно. Задача прежняя.

Я ответил: "Есть! " -- и отключился. Директор по-прежнему держался за колено. Поймал мой взгляд, сказал, морщась:

-- Идите в поселок. Я подожду здесь -- пришлете кого-нибудь. Идите -- я ж вижу, что вам нужно!

Я не стал возражать.

Когда я вышел к деревне, воздух уже посинел. Неотчетливо проступили сырые темные дома. Светилось лишь одно окно -- мое.

Я хорошо помнил, что не зажигал свет.

Дверь в квартире была не заперта, в комнате -- тоже. Я осторожно вошел. На тахте, под торшером, не доставая короткими ногами до пола, сидел учитель -- Яков Иванович Зырянов.

-- Я вас ждал, -- своим тонким, клекочущим голосом сказал он.

-- Физкультпривет! -- сдержанно ответил я и просунул руку под пиджак, на кобуру. Было около четырех. Группа захвата могла прибыть с минуты на минуту.

-- Вы были в лесу, -- сказал учитель. Он не спрашивал, он утверждал. Я посмотрел на свои заляпанные грязью ботинки и выключил свет. Сразу же на тахте появилось карикатурное изображение человека из белых фосфорных линий. Я включил свет.

-- Садитесь, -- спокойно сказал учитель.

Я сел.

-- Вы следили за мной? - спросил он.

- Да.

-- Вы знаете, кто я?

- Да,

-- С каких пор?

Я сказал, с каких.

-- Трое суток... Установили по ученикам?

-- Первоначально по спутникам.

Он не понял. Я объяснил, что спутники горят в створе поселка. Он сидел напротив меня -- щуплый, с непомерной головой. На дне выпуклых лягушачьих глаз вспыхивали зеленые искры.

-- О спутниках я не подумал, -- сказал он. -- Действительно. Вы наблюдали мою связь в лесу?

-- Да.

-- Что вы теперь собираетесь предпринять?

Я не имел права говорить. Я не хотел говорить. Но зеленые искры стали гуще -- и я сказал.

-- Неужели я так мешаю? -- горько спросил он. -- Я ведь совершенно не вмешиваюсь в вашу жизнь -- ни в политику, ни в экономику. Я лишь чуть-чуть, совсем не существенно ускоряю прогресс.

-- Человечество не может допустить, чтобы кто-то чужой, тайно, с неизвестной целью вмешивался в его дела. Весь мир...

-- В основах земной морали я разбираюсь, -- сказал он.

-- Вам следовало прийти открыто, -- сказал я. -- При Контакте допустимы лишь равноправные отношения.

Зеленоватые искры потускнели, клекот стал глуше.

-- Была авария, -- сказал он. -- Мы не виноваты. Мы не собирались высаживаться. Мы не собирались входить в Солнечную систему. Была авария. Я попал к вам случайно.

Губы у него двигались, как у куклы в мультфильме -- не в такт словам.

-- Я здесь один, -- сказал он. -- Я даже не специалист по Контакту. Я рядовой инженер. Я не имею права. Были случаи, когда Контакт кончался планетным шоком для одной из сторон. Цивилизация должна быть подготовлена. Я вообще не уверен, что будет решение о целесообразности Контакта с вами.

Он вздохнул.

-- Нужно идти. Если я сейчас исчезну, меня станут разыскивать?

-- Да, -- сказал я.

Он встал. Глаза погасли. Поправил толстые очки.

-- Не надо меня разыскивать. Постарайтесь объяснить это. Ваши спутники в безопасности: у меня больше нет энергии для связи. Я копил ее долго, но отдал -- всю. Если сигнал услышали, то меня заберут. А если нет...

Лес горел. Насколько хватало глаз. Широкий, густой дым волновался под нами, как море в непогоду. При порывах ветра волны распахивались и показывалось дно, наполненное желтым бушующим огнем. Значит, у него все-таки оставалась энергия...

Даже в вертолете ощущался сильный запах гари.

-- Мы над местом, -- сказал пилот, оборачиваясь от штурвала.

Генерал показал ему ладонь -- вниз.

-- Опасно, товарищ генерал.

-- Приказываю садиться!

Тон у генерала был металлический. Пол начал проваливаться у нас под ногами. В кабину пополз дым. Окна ослепли. Вертолет окунулся в белый туман.

-- Седьмой передает: в квадрате никого не обнаружено, -- сказал майор из группы захвата. На коленях у него лежала развернутая карта.

Рядом сидели еще пятеро -- такие же высокие, плечистые, чем-то похожие друг на друга. Машину вдруг кинуло куда-то вправо. Я вцепился в ускользающий подлокотник. Совсем рядом, в метре от кабины, пронеслась облитая пламенем, корчащаяся, машущая ветвями ель. Вертолет сильно ударился колесами -- раз, другой. Меня чуть не выбросило из кресла. Генерал морщился. Широкоплечие ребята сидели как влитые. Майор продолжал разглядывать карту.

Тряхнуло еще, но уже слабее. Умолк мотор. Винт со свистом замедлил вращение.

Пилот повернул к нам серое мокрое лицо:

-- Прибыли, товарищ генерал.

Снаружи оказалось гораздо спокойнее, чем можно было предполагать, гляда на пожар сверху. Огонь трехэтажной лавой обтекал нашу поляну. Лава дышала жаром -- трещало, рушилось, но сюда огонь не перекидывался. Дым проносило над головами.

По границе поляны, почти в самом пламени, редкой цепью чернели люди в огнеупорных комбинезонах. Они держали на бедрах короткие и толстые противопожарные пушки с расширяющимся дулом. Время от времени пушки отрывисто бухали, и пламя там, куда они стреляли, разом опадало, рассыпаясь на багровые тлеющие угли. Выступали древесные стволы, покрытые коростой сажи.

Недалеко от вертолета в непринужденных позах лежали на земле трое, одетые в костюмы усиленной защиты. Шлемы у них были отвинчены.

Подбежал человек в мундире с желтыми нашивками, отдал честь. На закопченном лице его блестели одни глаза.

-- Что? -- спросил генерал.

-- Возвратились, -- четко повернулся на полоборота -- к лежащим.

Они медленно, словно нехотя, поднялись. Стало видно, что под ними все выгорело. И от пылающего леса к ним тянулась цепочка черных дымящихся следов.

Один из них, видимо командир, помотал головой:

-- К Харламову скиту не пройти. Горит земля. Защита не выдерживает.

У генерала между бровей легла глубокая морщина. Тогда командир стащил с руки толстую перчатку, бросил. Трава под ней сразу же вспыхнула, торопливо побежали веселые желтые огоньки.

Майор из группы захвата осторожно потрогал перчатку носком сапога..

Здоровенная ель, проскрипев, легла на поляну, раскидав головешки. Буря искр пронеслась в воздухе. Мне стрельнуло угольком прямо в ладонь. Неожиданно и больно.

-- Вам лучше вернуться в поселок, товарищ генерал, -- сказал майор. Рукав его комбинезона слегка дымился.

Генерал посмотрел на него и вдруг рявкнул.

-- Что там со связью? Почему не докладываете!

У майора потемнели глаза. Он сказал подчеркнуто официально:

-- Доложились все десять групп, товарищ генерал. Результаты нулевые. Зырянов не обнаружен.

-- Продолжать поиск! Расширяйте зону. Если вам нужны люди, -- запросите. Вне всякой очереди!

-- Нам его все равно не найти, -- сказал я, дуя на обожженную руку. -- Нам не обнаружить его, пока он сам этого не захочет. Генерал повернул ко мне гневное лицо. Не находил слов.

Начальник спецкоманды тревожно оглядывался. -- Кончаются заряды, -- сказал он. Цепь людей в комбинезонах медленно пятилась. -- Может быть, он погиб в скиту? -- очень нейтрально предположил майор. -- Вряд ли, -- отчетливо сказал генерал. Я подумал, что весь наш поиск бесполезен. Наверное, сейчас где-то далеко за границей области в обычном поезде едет маленький, тихий, похожий на подростка человек, терпеливо переносит любопытство соседей -- шевелит безгубым ртом, круглыми, лягушачьими глазами провожает зеленые леса чужой ему планеты.

Завтра он сойдет на какой-нибудь крохотной станции и постучится в любой дом. Огонь подступал вплотную.

Андрей Столяров.

Сурки

© Copyright Андрей Столяров

Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

С автором можно связаться через email

sander@stirl.spb.su

alexanderkrivtsov@usa.net

Авт.сб. "Аварийная связь".

OCR & spellcheck by HarryFan, 27 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Сержант, шедший впереди, поднял руку. Все остановились.

- Что? - одними губами спросил капитан.

- Поляна и дом, - сержант двумя пальцами отвел ветку от глаз.

- Сурки в дома не заходят, - сказал стажер. Они с доктором подтянулись сзади.

- Тихо, - одернул сержант. - Тихо. Дом на карте обозначен?

- Да. Сторожка лесника, - сказал капитан.

- Жилая?

- Да.

- Не похоже.

- Сурки никогда не остаются в домах, - сказал стажер.

- Тихо! - на этот раз приказал капитан.

Сержант несколько секунд изучал поляну.

- Пойду посмотрю, - сообщил он.

- Стажер вправо, доктор влево. На двадцать метров, - сказал капитан. - Лечь. Автоматы к бою. Стрелять без предупреждения по любому движущемуся предмету. Повторяю - по любому. Ну - без шума.

Без шума не получилось. У стажера трещало под ногами. Ветви, полные листьев, били по лицу. Двадцать метров - это тридцать шагов. Здесь! Он залег. Земля была сырая. Локти сразу намокли. Поляна не просматривалась. Он перекатился боком, как его учили. Перед глазами качалась ломкая сныть [растение семейства зонтичных], дрожали багровые зерна костяники.

Было очень стыдно. Так и не научился передвигаться в лесу. Сержант даже когда бежит, ни одна ветка не шелохнется. А тут - шум, треск. Выговор обеспечен. Ну и ладно. В конце концов он не десантник, не разведчик, его включили в группу как специалиста-зоолога. Он должен дать описание сурков. Если, конечно, здесь есть сурки, что очень сомнительно: третьи сутки в лесу - и ни одного следа. Может быть, они вообще здесь не обитают. Может быть, они за двести километров отсюда. А тут рой землю носом. Если на то пошло, то его задача в группе главная. Он принесет квалифицированные сведения. По существу, все остальные - его охрана.

Капитан залег предусмотрительно - на пригорке, где посуше. Надломил мешавшую ветку, она опустилась с тихим шелестом, упер локти для стрельбы. Кривые, низкорослые березы смыкались над ним, образуя шатер. Поляна была хорошо видна - солнечная, шелковая. Посередине ее за поваленными жердями вросла в землю сторожка. Зеленел мох на крыше. Поблескивало из травы перекошенное окно.

Он не случайно выбрал центральную позицию. Отсюда просматривалась вся поляна. В случае необходимости он мог прикрыть отход сержанта один. На стажера надежда слабая, а доктор - только что название военврач - из десяти выстрелов девять в небо.

Капитан был недоволен. В группу входили всего два опытных поисковика, он сам и сержант. Вот результат компромиссов. Надо было настоять, чтобы дали еще хотя бы двоих из биологического десанта. С десантниками можно работать. Их учат стрелять в прыжке, в кувырке, с закрытыми глазами. С ними можно не бояться даже открытых мест. А зачем, спрашивается, доктор? Первую помощь они окажут и сами. Если же случится что-то серьезное, то оказывать помощь будет просто некому. Не надо забывать: где-то в этом лесу исчезла группа Колица. Сообщили, что вышли на сурков, и все - никаких известий, никаких следов, даже тела до сих пор не обнаружены. А ведь у Колица опыта было не меньше, чем у него. Именно Колиц еще до нападения на зерновые фермы Юга подал докладную об опасности сурков. Он же первый установил, что сурки нападают организованными стаями, и предположил существование центра репродукции.

Капитан не заметил, когда сержант появился на поляне - гот просто возник, постоял секунду и тронулся, держа автомат наготове. Трава доходила ему до колен. Капитан взял прицел на угол.

Было тихо. В лесу не шевелился ни один лист.

Сержант дошел до сторожки, рванул дверь, грамотно отскочил вбок. Дверь повисла на одной петле. Уже безбоязненно он вошел внутрь и сразу появился, замахал руками над головой.

- Вперед, - сказал капитан в микрофон.

Стажер выскочил первый. Пришлось его вернуть: незачем топтать поляну лишний раз. Доктор завозился в кустах, как медведь, вылез помятый, словно спал, автомат болтался на спине.

- Дом пустой, - доложил сержант. - Заброшен месяца два-три назад. Следов нет.

- Привал, - скомандовал капитан. С удовольствием распустил лямки вещмешка. Стажер тут же растянулся на спине, бросил автомат - мальчишка.

- В доме нет никаких продуктов, - сказал сержант. Он один остался стоять.

Капитан поднял голову.

- У нас своих достаточно, - сказал доктор. Достал из мешка банку тушенки, подкинул. - Поделиться можем.

- Забрал лесник? - предположил капитан.

- Я бы не делал здесь привала, - упрямо сказал сержант.

Доктор уронил банку.

- У меня лично уже ноги не ходят, - сказал он.

- А чем это место плохое? - спросил стажер. - Тихо, спокойно.

- Обычно сурки, побывав в доме, забирают все продукты, - пояснил капитан.

- Легенды, - сказал стажер. - Они же травоядные.

- Возможно, - сухо ответил капитан. Сержант, игнорируя остальных, упорно смотрел на него. - Задержимся здесь. Один час ничего не изменят, даже если нас засекли. - Приказал: - Доктор занимается обедом, стажер - наблюдатель. Сержант! Запроси остальные группы, что у них?

Сержант неохотно выкрутил из вшитой рации антенну, защемил мочку наушником, неодобрительно посмотрел на вытянувшегося во весь рост стажера, который браво водил дулом из стороны в сторону.

- Сядь! - Тот сел. - И не крутись: голова заболит. Если они выскочат с того конца, мы их успеем увидеть. Наблюдай ближний лес. И не дергай автомат, еще убьешь кого-нибудь.

Капитан достал карту, отметил привал, глянул на обиженного стажера. Зря сержант одергивает его так грубо. Хотя с другой стороны, не в детском саду, за ручку водить никто не будет. И с местом он тоже прав. Неудачное место. Открытое. Правда, кто сказал, что сурки любят открытые места? Оба нападения на станции произошли в лесу. И ферму они разгромили на границе лесной зоны. Так что еще неизвестно. О сурках вообще ничего не известно.

Полгода назад зерновые хозяйства Юга сообщили, что на их пограничные фермы регулярно нападают какие-то неустановленные животные, похожие на обезьян, - вытаптывают поля, в больших количествах похищают семенное зерно. Предполагалось, что это Волна - спонтанная вспышка размножения. Центр выслал рабочую группу сразу же: боялись прохлопать. Как прохлопали, например, муравьиную Волну. Спохватились лишь тогда, когда черный, огненный поток хлынул из сельвы, затопляя поля, оставляя за собой выеденную скорлупу поселков. Колонны шли шириною в километр. Капитан видел фотографии. В Южной Америке до сих пор сохранились заброшенные селения, кладбища обглоданных дочиста скелетов животных, города, окруженные кирпичными стенами с бойницами для огнеметов. Сельва на тысячи километров стояла голая - здесь прошли муравьи. Люди дрались за места на пароходах, спасались на плотах, на автомобильных камерах. Вертолеты Красного Креста эвакуировали целые области.

А на следующий год началась воробьиная Волна - миллионы погибших от голода птиц устлали асфальт городов.

И вот теперь - сурки.

Рабочей группе, высланной на Юг, было предписано собрать информацию. Информации оказалось достаточно. В первый же день, развернув стационары, группа перестреляла несколько десятков сурков. А ночью сурки предприняли ответное нападение.

Капитан задержал дыхание, словно и сейчас тошнотворный, сладкий запах крови полез в ноздри. Четырнадцать человек. Некоторых он хорошо знал.

- Есть связь, - доложил сержант.

Капитан открыл глаза. Стационар с беспорядочно лежащими телами исчез. Был полдень. Зеленели клейкие березы. Солнце стояло над головой.

- Запроси обстановку, - сказал он.

Доктор, обжигаясь, вытащил банку из нагревателя.

- Готово.

Сержант свернул рацию.

- Никаких следов, - мрачно сказал он. - Завтра выходят из леса.

Стажер первый полез в банку с тушенкой.

- Ты все-таки присматривай.

Стажер насупился, бросил ложку, взял автомат.

- Эх, братцы, люблю поесть, - сказал доктор. Он удобно устроился на животе.

- Почему их назвали сурками? - спросил капитан.

- Считается, что они генетически связаны с этим видом, - неохотно ответил стажер. Он переживал обиду. - Полагают, что сурки - наши, степные - под влиянием каких-то факторов трансформировались в новый вид. Вообще видообразование процесс длительный, но тут что-то дало толчок. Разумеется, это одна из гипотез, - добавил он.

- Ги-по-те-за, - сказал сержант.

- Их только начали исследовать, - глядя на лес, сказал стажер.

- Эх, жизнь... Таскаешься по лесу, как... как сурок, мокнешь, не спишь. - Убедился, что съел половину, отставил банку. - Вот послушайте, стажер, а правда, что сурки гипнотизируют людей? Если сурок посмотрит в глаза, то как бы задеревенеешь, не сможешь пошевелиться. А он подойдет и перегрызет горло.

- Тебе, Генчо, тушенка в голову ударила, - сказал сержант.

- Нет, вы как хотите, братцы, а я не согласен попасться этим тварям. Я видел, что они делают на Южных фермах.

- Все видели, - сказал капитан. - Хватит об этом.

- Я слышал насчет "черного взгляда", - сказал стажер. - По-моему, это ерунда. Не надо переоценивать сурков. Они - животные. Правда, профессор Левин говорит о зачатках коллективного разума, но это лишь гип... предположение. Настоящего человеческого разума у них нет, в лучшем случае - организованный инстинкт, как, например, у муравьев. Может быть, в будущем, когда они эволюционируют... тогда... Это будет любопытно.

- Я человек не любопытный, - сказал доктор. - И предпочитаю держаться от них подальше. Ты меня защитишь в случае чего? - обратился он к сержанту.

Сержант не ответил: подхватив с коленей автомат, вглядывался в кусты. Доктор проворно перевернулся, щелкнул предохранителем.

- Ну-ка, - сказал сержант.

Капитан кинул туда пустой банкой. Кусты проглотили ее, не шелохнувшись.

- Померещилось, - сержант опустил автомат. - Надо идти, командир. Не нравится мне этот лес.

- Лес как лес, - сказал доктор.

- Стажер! Говорят, что сурки на своей территории - там, где живут, - истребляют все живое. Или это тоже гипотеза?

- Гипотеза. Но многие животные охраняют свою территорию. Например...

С вышины донесся слабый стрекот. В синем небе плыл крохотный вертолет.

- Наш. Беспокоятся, - сказал сержант. - А чего беспокоиться? Я утром сообщил - все в порядке.

- Дать ему ракету? - спросил доктор.

- Нет, - сказал капитан. - Они нам ничем не помогут. Только привлекут внимание сурков.

- Если здесь есть сурки, - сказал стажер.

- Есть, не беспокойся, - ответил сержант.

Капитан скомандовал:

- Так. Доктор - приборка. Я наблюдаю. Сержант и стажер - быстро обедать. Выходим.

- Нет, это не жизнь, - со вздохом сказал доктор.

Капитан шел замыкающим. Впереди бесшумной тенью скользил сержант, за ним тащились доктор и стажер, этих было слышно за километр, и затем - он.

После того, как сержант спросил, он и сам видел, что лес не такой. Мертвый. Не было даже птиц. Тихо стояли осины. Жались друг к другу темные, колючие ели. Сверху прямыми лучами просвечивало солнце. Пустота. Тишь. Словно не лес, а картонная декорация.

Судя по карте, до границы со степью еще двое суток. У них самый северный маршрут. Остальные должны выйти из леса гораздо раньше. И, конечно, тоже ни с чем. Кто их придумал - поисковые группы. Они имеют смысл при зарождении Волны: забрасывается несколько групп, они оперативно устанавливают очаг репродукции и ликвидируют его своими силами или вызывают спецкоманду, точно указывая ей район поражения.

Совершенно бессмысленно ставить поисковикам задачу на прочесывание. Что мы можем - пять групп, двадцать человек в тысячекилометровом лесу. А все политика Биоцентра: локализация активных Волн в локусах репродукции малыми силами. Политика сдерживания. Расчет на то, что амплитуда популяций, от которых вот уже сорок лет лихорадит природу, будет уменьшаться. Надежды на постепенную стабилизацию. И, как выясняется, напрасные надежды. Нет, господа, никакой спонтанной стабилизации не будет. Теперь это ясно. Генофонд природы расшатан настолько, что самостоятельно он не нормализуется. А если так, то и выводы надо делать соответствующие. Раз мы вынуждены вступить в войну с природой, то это должна быть именно война. И не надо бояться этого слова, не надо прятаться за термины - точечная регуляция, коррекция генетических аномалий. Война. И она должна вестись именно военными средствами. Не поисковые группы Биологического центра - армия, две армии, три - сколько понадобится. Оцепить _весь_ лес, наглухо блокировать и прочесать, проверить каждую травинку. Уничтожить _всех_ сурков. Всех до единого. Никаких изучений, даже в вивариях, никаких исследований, никакой зоологии, морфологии, этологии - вымести эту мразь до последнего. Земля - для человека. Война до полной победы, до тех пор, пока природа не будет подавлена, подчинена, поставлена на свое место. Только так.

Они шли уже больше часа. Лес мрачнел. Деревья раздавались вширь. Стали попадаться лиственницы с могучими вывороченными корнями, темные пещеры под ними неприятно действовали на нервы, казалось, в черноте их сидит кто-то, скрючившись, блестя осатанелыми глазами, - ждет момента.

Сержант, почти невидимый в пятнистом комбинезоне, остановился меж двух больших деревьев. Группа подтянулась. Доктор хрипел горлом, сразу полез за флягой с водой. Стажер вытирал пот. Последние километры через бурелом дались нелегко.

- Надо выходить из леса, командир, - сказал сержант. - Я что-то совсем сдал. Мерещится всякое. А приглядишься - ничего нет.

- Мы можем повернуть прямо на юг, - сказал капитан. - Тогда до границы будет километров пятьдесят. Завтра выйдем.

- Нет, вызывай вертолет, командир. Вызывай, я зря не скажу. - Сержант быстро повернулся к плотным, низкорослым елям. - Ну вот опять! А, черт!..

И вдруг дал длинную, захлебывающуюся очередь.

С елей полетели верхушки, тоненькое деревце, простонав, наклонилось вперед.

И тут же с высоких лиственниц, с широких вековых лап на них обрушилась горячая, меховая, визжащая лавина.

Жилистые пальцы схватили капитана за горло, вцепились в подбородок, с невероятной силой потащили его вверх, запрокидывая голову. Карабкались сразу трое, вонзая когти до мяса. Автомат сержанта плюнул короткой очередью и замолк. Краем глаза капитан увидел, что коричневые юркие тела накрыли его, копошащийся клубок покатился по поляне, на секунду показалось лицо...

- Стреляй, командир, стреляй! - ...и опять исчезло, захлестнутое обросшими шерстью лапами.

Капитан рвал пальцы с горла - сорвал - тут же вцепились еще. На нем висело пять или шесть сурков. Только бы не упасть. Упадешь - конец. Почему никто не стреляет? Ловушка! Как глупо попались. Где автомат? Почему никто не стреляет? Так же, наверное, попалась группа Колица. И никто не узнает, что с нами случилось. Почему никто не стреляет?

Темное лицо - неправдоподобно человеческое, карикатурное - с желтыми, бездонными от злобы глазами, покрытое фиолетовым мехом, возникло перед ним. Алый рот был разинут в визге.

Капитан все-таки упал - дернули за ноги, задохнулся в горячем, остро пахнущем мехе, его тянули за волосы вверх, он застонал от боли - чудом, невозможным движением вывернул автомат, вслепую дал одну очередь, вторую - вереща, посыпались сурки, он вскочил на ноги, вертясь как юла, короткими очередями лупил в отскакивающие, дергающиеся тела.

И все кончилось. Сурки исчезли. Трое валялись рядом, шерсть была мокрая от крови, еще один - навзничь - скреб землю когтями, изо рта его шла пена.

Место было незнакомое. Он не мог сообразить, откуда скатился - кажется, оттуда: кусты примяты. И почему так тихо? Не должно быть так тихо. Даже визга не слышно.

Капитан вставил новый магазин. Запасная обойма была в кармане - не так уж плохо. Ветви сбоку чуть заметно дрогнули, он бросился на землю, локоть пронзило током.

- Не стреляй, командир!

Он едва удержал палец. Из узорчатого орешника, пригибаясь, вылез сержант.

- Жив, командир?

- Да, - сказал капитан, поднимаясь, массируя локоть. - У тебя кровь на лице. Где остальные?

Сержант утерся, посмотрел на ладонь.

- Сволочи! Ничего не знаю, командир. Пять сволочей застрелил, так и лежат на поляне. Больше никого. - Он оторвал висящий на нитке рукав, бросил. - Надо вызывать вертолет.

- Ты же таежник, следопыт, - сказал капитан.

- К черту! - сержант длинно выругался. - Там не следы - каша. Вызывай десант. Все равно вдвоем ни хрена не сделаем. - Сел, зубами разорвал индивидуальный пакет. - Давай перевяжу, командир.

Капитан только сейчас заметил, что у него из рукава на траву капает темная кровь...

Стажеру повезло. Во время нападения он оказался в стороне и видел, как визжащая орда накрыла доктора, потащила - только руки мелькнули в воздухе, видел, как вырвался сержант - уложил одного, другого, и через секунду снова был погребен под сурками, видел, как покатился командир, сдирая дерн сапогами.

Он словно оцепенел, даже не подумал, что надо стрелять. Сурков были десятки. С деревьев соскакивали новые - ощерившись, кидались в схватку.

А потом сразу трое повернулись к нему, стали заходить кольцом - медленно. На фиолетовых мордах горели янтарные жадные глаза. Стажер закричал, бросил в них чем-то - захлестали ветки. Он бежал, вряд ли сознавая, что делает - зацепился за корягу, растянулся во весь рост, мешок перелетел через голову, на четвереньках пополз, запутался в приземистом ельнике, всхлипывая, выдирался из колючих игл.

Остановился он, когда подкосились ноги. Сел на валун. Сердце выскакивало, в груди не было ни капли воздуха.

Он находился в глубоком овраге. Склоны были без травы - земляные. По дну тек черный ручей. Стажер припал к нему, пил, пока не заломило зубы.

Было невыносимо душно. Кажется, вырвался. Он вдруг вскочил - автомат! Где автомат? Автомата не было. Вещмешок также исчез. Стажер бессильно опустился на холодный камень. Он готов был заплакать. Дурак! Тупица! Потерял автомат. Что он теперь без оружия?

Лиственницы высоко по краю оврага покачивали верхушками в бездонном небе.

Дурак! Ему теперь не выбраться из этого леса. Стажер все-таки заплакал в кулак, тут же испуганно оглянулся.

Карта! Он попытался вспомнить карту. По маршруту до границы со степью нужно было пройти еще сто километров. Эго слишком много. Этого ему никогда не осилить. Но капитан говорил - если свернуть на юг, то до границы километров пятьдесят. Так. Уже легче. Пятьдесят километров он как-нибудь пройдет. Он проползет их, если нужно. Стажер опять вскочил. Дурак! Самый настоящий дурак! У него же есть рация!

Он лихорадочно ощупал комбинезон. Рация, вшитая на груди, была на месте. Плотно сел зажим наушника. Он послал вызов. Это было просто - нажимай кнопку и все. В наушнике появился фон, рация работала. Он давил кнопку, никто не отвечал.

Ну конечно! Личные рации бьют на четыреста метров. А он отмахал километров пять или больше. Его никто не услышит.

Но все-таки рация немного успокоила. В конце концов все не так страшно. Сержант уже, наверное, связался с базой. Им немедленно вышлют подмогу.

Если только сержант жив.

От этой мысли стажера замутило.

- Ничего, ничего, - сказал он себе и осекся.

В просвете лиственниц на недоступной высоте застрекотал вертолет.

Стажер закричал, замахал руками, полез вверх - сорвался, посыпались сырые комья, опять полез, выбрался. Вертолет скрылся за деревьями.

Он застонал от досады. Надо было выйти на открытое место и ждать. Скорее! Может быть, они еще вернутся. Он кинулся туда, где лес был пореже.

Под широкой, в три обхвата, позеленевшей от времени лиственницей стоял сурок. Жилистые коричневые лапы его с кривыми когтями болтались ниже колен. Желтые глаза по бокам острой морды, не мигая, смотрели на человека.

У стажера опустело в груди. Звонко щелкнула ветка. Он сделал шаг назад. И сурок заверещал, но не неистово, как я схватке, а скорее жалобно, тонко, словно ножом провели по стеклу.

Откуда-то из чащи откликнулись такие же жалобные, тонкие голоса.

Стажер оглянулся. Из-за деревьев вышли еще четверо.

Его втолкнули в хижину. Там было темно. Он сразу же споткнулся обо что-то.

У стены завозились, поднялась неясная фигура, насмешливый голос сказал:

- Веселая собирается компания.

Стажер отшатнулся, но сурки опять толкнули его вперед.

- Из группы "Сунни"? - спросил человек.

- Да.

- Будем знакомы. Я - Колиц.

- Колиц! Из группы Колица?

- Да. Колиц из группы Колица.

- А разве вы не...

- В том-то и дело, что "не". Во всяком случае, пока. Ну-ка, погодите. - Колиц отрывисто свистнул. - Фу, черт, никак не привыкну. - Свистнул еще раз.

В ответ сурки разразились целой какофонией длинных и коротких свистов, то повышая, то понижая тон. Колиц слушал, сильно сморщившись.

- Ни хрена не понимаю, - сказал он и опять свистнул.

Сурки затрясли мордами, и стажер почувствовал, как влажные клыки скользнули по кистям рук сзади. Он дернулся. Его крепко схватили.

- Не валяй дурака, - сказал Колиц. - Тебя развяжут.

Рябиновые прутья соскочили с запястий. Стажер поспешно вытащил руки, избегая мокрых прикосновений.

Сурки посвистели. Колиц свистнул в ответ. Они вышли, закрыли дверной проем плотным щитом.

- Располагайся, - сказал Колиц. - Это, конечно, не курорт, но жить можно. Особенно если жить тихо.

Глаза привыкали. Хижина была небольшая, без окон, с плетеными стенками. Сквозь них пробивалось солнце. Пол - земляной. В углу навалены еловые лапы - постель. Там зашевелились, громко застонали. Колиц нагнулся.

- Кто это? - испуганно спросил стажер.

- Ваш доктор. Принесли полчаса назад. Голова разбита. Наверное, сотрясение мозга - заговаривается.

- Доктор! - обрадованно крикнул стажер.

- Пи-ить... - слабо откликнулись в углу.

Колиц присел, поднял глиняный кувшин.

- Его надо в больницу. Немедленно! - сказал стажер.

- Правильно, молодой человек, - насмешливо ответил Колиц.

- Стажер, где мы? - простонал доктор. - Голова горит...

- Лежи, лежи, лучше всего усни, - Колиц накрыл доктора какой-то тряпкой, сказал сухо: - Он не так плох, как кажется. Ему надо отлежаться, вот и все.

Стажер привалился к стене. Хижина зашаталась.

- У вас оружие есть? - спросил он.

- Что?

- Ну - автомат.

- Есть хочешь? - сказал Колиц.

- Нельзя же так сидеть! - возмутился стажер. - Надо что-то делать.

- Например?

- Бежать. Сообщить на базу. А рации у вас нет?

Колиц положил перед ним большую беловатую лепешку.

- Давай заправься. Вкус у нее, конечно... Но другого, извини, нет.

- А я в Биоцентре слышал чуть ли не легенды о капитане Колице, - зло сказал стажер. - Вы там чуть ли не герой.

- Да? - без интереса сказал Колиц. - Врали, наверное.

Стажер задохнулся, сжиная кулаки, шагнул к щиту у входа.

- Куда? Назад! - Голос Колица прозвучал, как выстрел.

Тон его был таким, что стажер повиновался против воли. Сел, спросил сквозь зубы:

- Охрана большая? Кто нас сторожит? Сколько сурков в поселке?

- Не советую, - спокойно сказал Колиц. - Куда ты побежишь? Поймают через пять минут. Они же в лесу как дома. - Добавил неохотно: - Тут сидел один до тебя. С Южных ферм, что ли. Побежал. Знаешь, что они с ним сделали?

- Из вашей группы кто-нибудь остался? - опять сквозь зубы спросил стажер.

- Я один, - не сразу ответил Колиц. - На базе что слышно - никого не нашли? Молчишь? Понятно. - Он вздохнул. - Есть, значит, не хочешь. Ну тогда, извини, я. Рацион здесь того... Такая лепешка на весь день. Хорошо, хоть воду приносят.

- Бежим, бежим... - застонал доктор. - Пустите меня! Командир, где ты?

- Они нас убьют, - сказал стажер.

- Вполне возможно.

- И вы так спокойно говорите об этом?

- Я просто объективен, юноша. Ведь мы первые напали на них.

- Вы сравниваете! Мы и _эти_ - твари, уроды, выродки!

- Они тоже люди, юноша.

- Что?

- Ну не люди. Если не нравится термин - другие разумные существа. Как сурок по-латыни?

- Мармота, - машинально сказал стажер.

- Значит, мармота сапиенс. Сурок разумный. Смешно - ищем иной разум в космосе, а он, оказывается, тут, у нас под боком, на Земле.

Стажер сидел пораженный. Иной разум. Ему и в голову не приходило. Организованный инстинкт, говорил профессор Левин. Зачатки специализации типа "муравейник".

- Меня другое пугает, - задумчиво сказал Колиц. - Уж слишком быстро они развиваются. Я ведь здесь третью неделю. Наблюдаю. Дней десять назад они, по-моему, еще не знали огня. А сейчас появились костры. Человеку на этот путь потребовалось гораздо больше времени. Или взять оружие...

Стажер не слушал его. Сурки - разумные существа. Те, кого человечество ищет уже десятки лет, посылая корабли к звездам, прощупывая космос радиолокацией.

- Они же явные мутанты, - сказал он. - Ошибка природы. Скачок эволюции.

- Среди животных человек тоже мутант, - ответил Колиц. - Тоже скачок эволюции. Не так все просто, юноша. Хотим мы этого или не хотим, но на Земле появился новый вид разумных существ. - Он повторил: - Мармота сапиенс.

- Вы не видели, что эти ваши разумные существа делают с людьми! - крикнул стажер. - Вы не были на Южных фермах. Просто слышать об этом - бесполезно.

В темноте, в углу, зашевелился доктор, громко задышал. Колиц намочил тряпку, положил ему на лоб.

- Я думаю, юноша, что человечеству надо договориться с сурками. И по возможности скорее. Чтобы не было новых жертв. - Он помолчал. За стеной хижины пересвистывались сурки. - А что касается Южных ферм... Я был на Южных фермах. Как вам объяснить, юноша. Представьте, что у вас появился младший брат, и этот брат сделал вам больно - чисто случайно, неосознанно, даже не понимая, что именно он делает, - только потому, что он еще слишком молод. Так вот. Сурки - это наши младшие братья. Жестокие младшие братья.

Колиц вдруг поднял голову. Прислушался. Стажер вскочил.

- Что случилось?

- Тихо! - сказал Колиц.

За плетеной стенкой горохом посыпалась беготня, пересвист стал частым, тревожным, - и мгновенно возник и заколотился в воздухе яростный, леденящий визг, который стажер уже слышал при нападении. Одновременно затрещало, будто разрывали материю.

- Наши, - не веря, прошептал стажер. - Это наши.

Толкнул щит, тот повалился, выбежал на пыльную улицу. Вдоль нее по обеих сторонам стояли десятка два таких же плетеных хижин. Из них, вереща, выскакивали сурки.

- Назад, стажер! - загремел Колиц.

Было уже поздно. Толпа сурков навалилась на них, потащила. Стажер локтями закрыл горло, свирепые когти взбороздили кожу. Он закричал. Длинная пулеметная очередь насквозь прошила улицу. Сурки рассыпались. Стажер вскочил. Рядом никого не было - метнулся за ближайшую хижину.

Усиленный мегафоном голос капитана проревел:

- Людям лечь на землю! Людям немедленно лечь на землю!

И сейчас же снова затрещали выстрелы. Откуда-то выбежали двое сурков - покатились в пыли, дергаясь, оставляя кровяные отпечатки. На краю поселка низкорослые фигурки метались между деревьями, падали.

За хижиной лежал Колиц. Горло у него было разодрано.

- Людям лечь на землю! - ревел мегафон.

Стажер попятился.

Кто-то вцепился ему в комбинезон. Небольшой сурок прижимался к ноге, скулил. Стажер пнул его. Сурок откатился, согнув сухие лапы, поднял острую фиолетовую морду. Он держал совсем маленького, голого детеныша, пытался закрыть его. Детеныш был слепой: тыкался головой в грудь.

Глаза у сурка были жалобные, пронзительные. Он тонко засвистел в пополз к стажеру, волоча перебитую ногу.

- Мармота сапиенс. Младший брат! - безумно сказал стажер. Выглянул из-за хижины. По улице мели пыльные фонтанчики. Сурок свистел, упорно полз ближе.

- Людям лечь!

Стажер глубоко вздохнул и шагнул вперед, на улицу, пряло в эти низкие, пляшущие фонтанчики - поднял руки над головой.

- Не стрелять! - закричал он, срывая голос.

Пули чмокались около ног. Сурок за хижиной свистел все громче.

- Не стреля-ать!

Наступила тишина.

Андрей Столяров.

Давайте познакомимся

-----------------------------------------------------------------------

© Copyright Андрей Столяров

Авт.сб. "Аварийная связь".

Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома

и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

С автором можно связаться через email

sander@stirl.spb.su

alexanderkrivtsov@usa.net

OCR & spellcheck by HarryFan, 27 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Его привезли поздно - в двенадцатом часу.

Старшая сестра постучала в дверь.

- Иду, иду, - сказал Полозов.

Очень не хотелось вставать. Глаза слипались. Так всегда в первую половину дежурства. Он затянулся в последний раз, бросил окурок.

Коридор был пуст. Двери в палаты открыты. Окна зияли чернотой. По холодной лестнице Полозов сбежал вниз, к операционной. Варвара уже ждала его - затянутая в халат, со сжатыми губами: злилась, что приходится дежурить в ночь.

Вторая сестра, совсем молоденькая, нерешительно стояла поодаль. Он ее на знал. Вероятно, из новеньких.

Пол в предбаннике был кафельный, белый. Нестерпимо светили лампы под потолком. Полозов сунул руки под кран в кипяток, начал тереть щетками.

Варвара за спиной держала полотенце - молчала.

- Ну что там? - наконец спросил Полозов.

- Мужчина. Лет двадцать пять - тридцать, - сухо ответила Варвара. - Попал под грузовик. Перелом ноги. Сломаны два ребра. Кровотечение. Трещина в черепе. Пьяный, конечно...

- Просто несчастный случай, - вдруг сказала вторая сестра. - Ведь мог быть просто несчастный случай.

- Ты, Галина, еще навидаешься, - сказала Варвара. - А я знаю - напьется и лезет напролом. Море ему по колено.

"Ее зовут Галя", - отметил Полозов.

- Нальется так, что глаза врозь, а нам работа - заделывать...

Полозов скреб руки. Варвара бурлила. Все это он слышал уже тысячу раз. Ворчать она умела. Что, впрочем, не удивительно: разведенная, за сорок лет, никаких перспектив.

Галя ответила чистым голосом:

- Медицина, Варвара Васильевна, помогает вне зависимости от социального, юридического или психологического состояния больного.

"Она, наверное, студентка, - подумал Полозов. - Излагает, как по учебнику".

Зато Варвара просто вскипела.

- А вот я - будь моя власть - и не лечила бы таких. Навился - подыхай на панели!..

Это было уже слишком. Полозов приказал:

- Полотенце.

Варвара фыркнула, но замолчала. Полозов вытирал руки...

В операционной неистово светил рефлектор. Привезенный лежал на столе, на тонкой блестящей пленке. Грудь у него выступала. Гладкая, будто полированная, кожа натянулась на ребрах. Багровели длинные ссадины. Ниже, под бинтами и ватой, громадным пятном запеклась кровь. Голова у него была запрокинута, подбородок торчал вверх.

- А молодой, - вдруг сказала Варвара. - Жаль, когда молодой.

Полозов одним взглядом прогнал ее на место.

Анестезиолог - шапочка у него съехала, халат был мятый - сообщил:

- Пульс пятьдесят пять, падает. Наполнение слабое.

- Крови потерял много? - спросил Полозов.

Анестезиолог равнодушно пожал плечами.

- Я спрашиваю: он много потерял крови?

- Порядочно, - сказал анестезиолог. Глаза у него были воспаленные, усталые.

- Группа?

- Вторая.

- Есть у нас вторая группа?

Анестезиолог опять пожал плечами.

- Я вас выгоню, - с бешенством сказал Полозов. - Я вас завтра же - на утренней конференции...

- Безобразие, - добавила Варвара.

Галя ничего сказать не решилась, но глаза у нее возмущенно сверкали.

- А это не мое дежурство, - спокойно объяснил анестезиолог. - Я уже отмотал сколько положено. Сменный заболел. Я бы вообще мог не оставаться.

Полозов сдержался. Что тут поделаешь. Формально он прав. Его смена закончилась. А что остался на вторую - подменить коллегу, так это даже благородно.

- Виктор Борисович, - сказала Варвара. - У нас есть два литра первой. Правда, консервированная...

Полозов только дернул головой - она заторопилась к холодильнику.

Несколько секунд все молчали. Полозов пытался успокоиться. Работать с таким настроением нельзя. Это он знал по опыту. Если сразу не заладится, то и дальше пойдет наперекос.

В операционной было тихо. Привезенный парень, судорожно дыша, лежал под рефлектором. Кожа на груди то натягивалась, то опадала.

Спокойствие давалось трудно. Анестезиолог отвернулся - мол, меня это не касается, я свои обязанности выполняю, остальное - дело ваше.

Галя смотрела то на одного, то на другого.

Вернулась Варвара.

- Полтора литра, - сообщила она.

- Хорошо, - сказал Полозов. - Будем делать. - Шагнул к столу. Варвара сразу же стала напротив. Галя робко подошла сбоку.

- Петр Сергеевич, - сказал Полозов анестезиологу. - Я вас прошу - пульс, сердце и вообще.

Анестезиолог пожал плечами. Варвара возмущенно мотнула головой, хотела что-то сказать, Полозов быстро остановил ее.

- Начинаем!

Картина была отвратительная. Перелом - черт с ним. От переломов еще никто не умирал. Нога обождет. Трещина в черепе? Еще неизвестно, есть ли она. Написать все можно. Ударился он, конечно, сильно: все-таки самосвал - не велосипед, но определить трещину на улице - это вряд ли. Во всяком случае, с головой тоже горячиться не следует. А вот грудная клетка и полость - сплошной кошмар. Два ребра сломаны. Концы их ушли внутрь и, наверное, проткнули диафрагму. Кишечник, конечно, тоже задет, сосуды порваны - вон сколько крови потерял. И брюшная стенка - в клочья, одни лоскутья. Вероятно, сперва его сшибло, отсюда трещина в черепе, а потом грузовик наехал на ногу и на грудь.

Полозов выпрямился. Варвара одним движением вытерла ему лоб. В операционной было жарко.

Хуже всего, что дыра бог знает какая. Грязи - центнер. Пока приехала "скорая" да пока перевязали... Перитонит обеспечен. Если даже этот парень и перенесет операцию... Так или иначе, работы здесь часов на шесть. Не меньше.

Он сеял бинты. Сразу же пошла кровь - обильно, широко. Варвара ловко убирала ее, не давая стекать внутрь.

- Пульс пятьдесят пять, - сказал анестезиолог. - Учащается.

- Приходит в себя, - предупредила Варвара.

Действительно, спекшиеся губы на белом лице дрогнули, распахнулись глава - большие, серые, недоуменные, из горла вылетел слабый хрип.

- Наркоз, - приказал Полозов.

Варвара обернулась, но, к счастью, промолчала. Анестезиолог нехотя взял маску. Полозову казалось, что он двигается нарочно медленно.

Парень все пытался что-то выговорить, оторвал голову, с натугой мигнул раз, другой, но тут маска закрыла лицо.

Полозов медлил. Ему очень не хотелось вскрывать стенку. Два ребра и кровотечение. Можно представить, какая там каша. Он вообще не любил операций на брюшной полости. И места вроде много, и поле крупное, а чуть что не так - воспаление, острый процесс, и вся работа насмарку.

Но делать было нечего.

Варвара сосредоточенно смотрела на его руки - ждала. Анестезиолог убрал маску, вернулся на свое место, спина его ясно выражала - а провалитесь вы все. После Полозова он был здесь самый опытный, но при таком настрое вряд ли можно было ожидать от него серьезной помощи. Ну а Галя - что Галя? - студентка. Побледнела вся, напряглась. Наверное, в первый раз на операции. Того и гляди самой станет плохо.

В общем, рассчитывать можно только на Варвару. У нее стажа - дай бог. Ну я на себя, конечно.

Варвара подняла на него удивленный взгляд.

- Вскрываем, - сказал Полозов и взял ножницы.

Он взрезал кожу, расслоил мышцы. Внутри было, как и думал. Каша. Прорвались крупные сосуды. И, вероятно, прорвались уже давно, еще при наезде - кровь частично свернулась, диафрагма висела лохмотьями, к кишечнику страшно было прикоснуться.

Варвара посмотрела на него. И Полозов понял, что она хотела сказать. Бесполезно. Никаких шансов. Проще оставить, как есть. Полозову тоже этого хотелось. На мгновение он даже пожалел, что парень не умер по дороге в клинику. Ему самому было бы лучше.

- Пульс сорок. Наполнение слабое, - неторопливо сказал анестезиолог.

Полозов вздохнул, и работа началась.

Сначала все шло хорошо. Полость удалось очистить быстро. Варвара в таких случаях была просто незаменимой. И повреждений, особенно в кишечнике, оказалось меньше, чем он ожидал, - поражение все равно было смертельным, во работа ее такая тяжелая. Полозову удалось довольно быстро закрыть слизистую, теперь за желудок можно было не опасаться, и Варвара это оценила, кивала одобрительно, но потом вдруг что-то сдвинулось, дернулось, он даже не успел понять - что, все сместилось, хлынула кровь - густо, горячо. Варвара замелькала отсосом, даже Галя пыталась что-то сделать тампонами - ничего не помогало: кровь выходила толчками, заливала полость. Наверное, прорвало воротную вену. Да - "вена порта". Скорее всего, она уже была повреждена, стенка держалась чуть, и теперь, когда Полозов начал копаться, лопнула. Он сунулся с лигатурой, ничего не было видно, нитки крутились в держателе, Галя не вовремя лезла под руки. Полозов про себя ругался черными слоями. Пот заливал глаза. Он усиленно моргал, помогало это плоха.

- Пульса нет, - вдруг сказал анестезиолог.

Полозов поднял голову.

- Сердце стоит.

- Адреналин, - хрипло сказал Полозов.

Варвара будто ждала - подала шприц. Игла вошла меж ребер. Поршень медленно пополз вниз.

- Ну?

- Стоит, - сказал анестезиолог.

- Дефибриллятор!

Варвара покачала головой.

- Виктор Борисович...

- Быстро! - гаркнул Полозов. Он и сам знал, что бесполезно. - Запускай!

Анестезиолог щелкнул тумблером. Сердце дернулось. Тут же он сказал:

- Остановка.

- Еще раз!

- Остановка.

- Еще раз!

Анестезиолог пожал плечами - мое дело маленькое, приказывают, я выполняю.

Так продолжалось минут десять. Запустить сердце не удалось. Реакция была все слабее и слабее. Варвара покашливала. Анестезиолог откровенно морщился.

- Ладно, все, - сказал Полозов. - Все. Закончили.

Стащил перчатки. Варвара сунула чистую марлю - вытер лицо, подумал: "Сделать-то все равно ничего было нельзя".

Сильно хотелось курить.

- Он умер? - нерешительно спросила Галя.

Ей никто не ответил. Анестезиолог свертывал провода. Полозов все-таки достал сигарету. Варвара смотрела неодобрительно - прямо в операционной.

- Он умер? - снова спросила Галя.

- Надо будет заполнить историю болезни, - сказал Полозов.

Варвара закивала.

- Да-да, Виктор Борисович, я помогу.

В лице ее не чувствовалось никакой усталости. Железная была женщина.

- Смотрите, смотрите! - вдруг сказал анестезиолог.

Все обернулись.

- Сердце!

- Что - сердце?

- Есть сердце!

- Что за ерунда... - начала Варвара. Полозов, отстранив ее, шагнул к экрану. В темно-серой стеклянной глубине вспыхивала серебряная звездочка.

- Я уже хотел выключать, - возбужденно сказал анестезиолог. - Вот уже за ручку взялся и вдруг - заработало.

- Дышит! - воскликнула Варвара. - Виктор Борисович, дышит!

- Это обморок был, - сказала Галя.

Полозов даже не обругал ее за глупость - натягивал перчатки, пусть не стерильные, теперь не до этого.

В груди было холодно. Ничего себе - так залететь. Принять живого за мертвого. Может быть, шок? Хотя вроде, не с чего. Или аллергия к наркозу? Он слыхал о таких случаях: некоторые не переносят. Вплоть до летального исхода. Вдруг и здесь - дали маску, отключился. В любом случае это позор. Грубейший промах. Выговор обеспечен. А могут и вообще погнать. Слава богу, еще заметили. А если бы очнулся в морге?

У Полозова даже в горле перехватило.

- Наркоза больше не давать! - крикнул он. - Следите за пульсом.

Варвара замерла у стола. Лицо у нее было какое-то странное.

- Шевелись! - закричал Полозов. - Отсос, лигатуру! Галя, тампоны - живо!

Галя мотнулась к столику с инструментами.

- Не надо, - спокойно сказала Варвара.

- Что не надо? С ума сошла!

- Посмотрите, Виктор Борисович, - так же спокойно сказала Варвара.

Полозов посмотрел. Кровь больше не текла.

- Ну и что, - сказал он. - Тромб. - Поторопил ее: - Не стой, Варвара, не стой.

- Вы глядите, глядите, - сказала она.

Кровь не просто остановилась, а как бы спеклась, ссохлась, ее вдруг стало меньше.

- На желудок посмотрите, Виктор Борисович.

Полозов не верил. Там, где он с такой быстротой и блеском зашил порез, теперь появился рубец - плотный, бугристый, надежно схватывающий края, словно операция была сделана не полчаса, а по меньшей мере месяц назад.

Суматошно подлетела Галя с тампонами. Полозов, не глядя, поймал ее за руку.

- Пульс пятьдесят. Ровный. Наполнение среднее, - сказал анестезиолог.

- И здесь, - Варвара осторожно показала пальцем.

Диафрагма, которая только что висела клочьями, вдруг начала зарастать. Именно зарастать. Лохмотья еще остались, но сморщились, съежились, прилипли к ткани и потихоньку рассасывались. Между ними прямо на глазах появлялась молодая розовая пленка.

- Вы помните Анциферова? - шепотом спросила Варвара.

Полозов быстро повернулся. Варвара смотрела напряженно, желая сказать и не решаясь при посторонних.

Он, конечно, помнил. Еще бы!

Пленка закрыла всю диафрагму. Она была тонкой, просвечивающей, в нее миллиметр за миллиметром вползали капилляры.

- Что это такое? - очень тихо спросила Галя где-то за спиной.

- Приходит в себя, - предупредила Варвара.

Парень открыл глаза, повел по сторонам, с трудом сглотнул - сейчас заговорит.

- Наркоз! - рявкнул Полозов.

Анестезиолог подскочил.

- Вы же запретили.

- Наркоз! Наркоз! Быстрее!

Маска легла на лицо. Анестезиолог прижимал ее обеими руками, поглядывая с некоторым испугом.

- Он, значит, живой, - шепотом сказала Галя.

Диафрагма совсем заросла. Ясно проступали мышцы и сухожилия. Рубец на желудке рассосался - никаких следов. И кровь, заливавшая волость, исчезла: отдельные черно-краевые сгустки с каждой секундой бледнели и таяли.

- Ох, так и растак, - сказал анестезиолог. Он заглянул через плечо.

Варвара уничтожающе посмотрела на него. Он крутил головой.

- Ох, этак и разэтак.

- Надо зашивать, - нарочито громко сказала Варвара.

Полозов очнулся.

- Да-да, конечно...

- Виктор Борисович, - протянула Галя, - я ничего не понимаю.

- Я тоже, - мрачно отозвался он.

- Ох, так-так и еще раз так, - сказал анестезиолог.

Зашили быстро, хотя Полозов не торопился - накладывал стежки машинально.

Потом он бросил держатель, задумчиво стащил перчатки.

- Остальное - сами.

Варвара понимающе кивнула.

- И снимите повязку с ноги. Она ни к чему. - Взгляд его остановился на лице парня. Тот дышал спокойно, ровно. - Голова, я думаю, в порядке. Трогать не надо. Варвара Васильевна, закончите - зайдите ко мае.

- Елки-палки, - сказал анестезиолог, видимо, исчерпав словарный запас.

Затем они сидели в дежурке. Полозов курил. Варвара принесла чай. За окном была плотная ночь. На столе вод лампой лежала история болезни.

Молчали долго. Наконец Варвара спросила:

- Что будем писать, Виктор Борисович?

Он вяло ответил:

- А что писать? Характер травм, характер операции в полости и на конечностях.

- Он уже завтра будет ходить, - сказала Варвара. - Вспомните Анциферова.

Полозов прищурился. Варвара поспешно добавила:

- Нет-нет, фамилия другая. Я смотрела. И кроме того, Анциферову за сорок, а этот совсем молодой.

Полозов криво усмехнулся.

- Значит, так. Запишем полость... Запишем, что голова в порядке. Ошиблись на "скорой". А перелом... Запишем не перелом, а вывих...

Варвара отхлебнула чай.

- И правильно, Виктор Борисович. Хватит с нас Анциферова. Три объяснительных. Четыре комиссии. Рентген, анализы, протоколы... И кто поверил?

- Я бы на их месте ни за что не поверил, - сказал он.

- Только... Мы были не одни...

Полозов махнул рукой.

- Обойдется. Эта... Галя... вообще отпадает. Кто она? Студентка?

- Да.

- Ну вот... А тот фрукт... - Он сморщился. - Ну расскажет, ну потреплется в курилке, будет клясться. Поболтают и перестанут.

Помолчав, помешал ложечкой в стакане.

- Интересно, кто-нибудь еще видел нечто подобное? Или только вам везет? Надо будет осторожненько порасспрашивать.

- Я вот что думаю, - сказала Варвара. - А ведь их, наверное, много - таких. Ведь за два года - второй случай. И опять у нас. А если и у других хирургов? А сколько больниц в городе? Нет, этих людей много, Виктор Борисович.

- Это не люди, - устало сказал Полозов.

- А кто? - она спросила испуганно.

- Не знаю, - сказал Полозов. - Не знаю. Но только это - не люди...

Галя шла по тихому коридору. Свет был притушен. Больница спала. За столиками клевали носами ночные сестры.

Сегодняшний случай не выходил у нее из головы. Странная какая-то история. Ничего не понять. И Виктор Борисович не объяснил. Тоже - врач, принял живого за мертвого. Называется, практика.

Она повернула за угол.

У окна стоял парень. Тот самый, которого оперировали. Курил в форточку, сильной струей выдувая дым.

Увидел ее, подмигнул:

- Спокойной ночи, доктор.

У него было очень приятное лицо - серые глаза, прямой нос, шапкой светлые волосы. Рослый, плечистый. Наверное, спортсмен, может быть, даже мастер.

Но удивительно: тяжелейшая операция, а он ходит.

- А здесь нельзя курить, - сказала Галя.

- Да? - Он улыбнулся беззаботно. - Я только одну, напоследок.

- И вам нужно лежать, - сурово добавила Галя, вспомнив про операцию.

Он бросил окурок в форточку, засмеялся.

- Почему вы такая строгая? Не надо... Вы еще дежурите?

- Да, - сказала Галя.

Он опять подмигнул - весело.

- Вот и хорошо. Давайте познакомимся.

Андрей Столяров.

Аварийная

-----------------------------------------------------------------------

© Copyright Андрей Столяров

Авт.сб. "Аварийная связь".

Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома

и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

С автором можно связаться через email

sander@stirl.spb.su

alexanderkrivtsov@usa.net

OCR & spellcheck by HarryFan, 27 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Локаторы засекли стаю вечером. Оператор прибавил увеличение, удивленно сказал:

- Птицы!

- А ты ожидал нападения с воздуха? Готовность "ноль" в секторе поражения? - спросил его помощник.

- Большая стая, - откликнулся оператор. - Интересно. Сейчас не время для перелетов.

- Думай лучше, как отыграться, - посоветовал помощник. - Пусковики чистят нас, как хотят. Лично я больше не намерен выкладывать по десять монет на каждом покере.

- Такие стаи - признак, - сказал оператор. - Птицы зря не полетят. Они чувствуют бедствия. Будет засуха или землетрясение.

- Землетрясение в степи?

Подошел дежурный офицер.

- Птицы, сэр! - доложил оператор. - Большая стая направлением на базу. Будут над нами через двадцать минут.

- Отлично, - сказал офицер, вглядываясь в колеблющийся черный треугольник на экране. - Проведем учебную тревогу. Объявить: ракеты противника в квадрате три, сектор четырнадцать, сближение по локатору.

Операторы переглянулись.

- Вы-пол-нять! - с тихой непреклонностью произнес офицер, не сгибая ног, зашагал к командному пункту.

- Наш покер, кажется, накрылся, - резюмировал оператор.

- Выслуживается, сволочь, - боязливо прошептал помощник, включая микрофоны.

Над головами их замигала красная лампочка - тревога. Надрывая сердце, завыла сирена. Грохая по кафелю коваными сапогами, побежал взвод охраны...

Когда завыла сирена, часовой на вышке снял предохранитель с карабина. Сверху ему было хорошо видно, как на пустынном полигоне дрогнули массивные стальные крышки - поднялись, и из черных шахт, словно змеи, выглянули красные головки ракет. Как допотопные ящеры, выползли из ангаров самоходные установки, настраиваясь на цель, завертели решетчатыми локаторами.

По рации ему приказали наблюдать западную часть неба. Солнце уже село, но горизонт светился. Бледную зелень его рассекали фиолетовые тучи. Из-за них часовой не сразу заметил стаю. Она быстро перемещалась. Как журавлиный клик - треугольником. Верхушки наземных ракет, упершись в нее, тихо поползли, держа траекторию, готовые в любую секунду рвануться в небо.

Стая увеличивалась. Птиц в ней было - сотни. Она нырнула - раз, другой, словно воздух не держал ее, и вдруг плещущим, живым одеялом накрыла шахты.

Снова дико, короткими гудками, захлебываясь, закричала сирена. Вспыхнули зенитные прожекторы. В их голубоватом свете часовой увидел, как по бетонным плитам к шахтам побежали черные фигурки, поехал "джип", захлопали игрушечные выстрелы, прожужжала очередь, вторая, и раздраженно, над самым ухом, захрипели тяжелые пулеметы.

Словно спугнутая этой паникой, стая поднялась - белая, сверкающая, неправдоподобная в слепящих прожекторах, - стянулась воронкой и винтом ушла вверх.

Часовой не верил своим глазам: вместо аккуратных красных головок межконтинентальных ракет из шахт торчали серые, неровные, будто изъеденные кислотой тупоносые тела.

Сирена продолжала кричать. В голубом свете метались люди, сталкивались, падали. Часовой уронил бинокль, трясущимися руками нащупал спусковой крючок карабина и стал садить в небо патрон за патроном, пока не кончилась обойма.

Ночью разбудили президента. Он, в халате, вслед за дежурным охранником по полутемному коридору прошел в рабочий кабинет.

Его ждали. За столом переговаривались военный министр в начальник генерального штаба. Напротив молча курил советник по международным вопросам.

Четвертый человек, на диване, молотой, неприветливый, в тяжелых роговых очках, был ему незнаком.

Президент, смущаясь своего вида, сел, убрал голые ноги под стол.

- Мы бы не стали будить вас, Гиф, - сказал военный министр, - но обстоятельства чрезвычайные.

- Догадываюсь, - сказал президент.

- Во-первых, мы поймали "Летучего Голландца". Поймали, конечно, громко сказано, но, во всяком случае, удалось его отснять.

Начальник генштаба притушил свет, нажал кнопку на плоской коробочке проектора.

- Изображение плохое, съемки велись на пределе, - сказал он.

На экране в густоте синего цвета появилось черное каплевидное пятно, границы его были нерезкие, колебались, будто капля пульсировала.

- Западная Атлантика, триста километров от Бермуд, - пояснил военный министр.

Черная капля подрожала несколько секунд и исчезла. Экран погас.

- Это все? - скривив губы, спросил президент.

- По крайней мере мы теперь знаем, что "Летучий Голландец" существует, - сказал военный министр. - До сих пор доказательств не было. Кроме того, параллельно обычной съемке велась другая - в инфракрасных лучах. Пожалуйста.

Опять зажегся экран. Теперь фон был белым и капля отчетливо выделялась на нем.

- Если инфракрасная съемка, то, значит, что-то живое? - предположил президент.

Военный министр повернулся к человеку на диване.

- Профессор?

- Мне такое животное неизвестно, - сидящий даже не поднял головы, рассматривал перламутровые ногти под миниатюрной настольной лампой.

- Профессор Малинк, наш крупнейший зоолог, - представил его военный министр.

Президент кивнул. Профессор тоже кивнул.

- Профессор придерживается несколько странных политических убеждений...

- Не трогайте мои убеждения, генерал, - быстро, неприятным голосом, сказал профессор.

- Но тем не менее является, пожалуй, единственным специалистом, к которому мы можем сейчас обратиться, - невозмутимо закончил военный министр.

- Что же это за убеждения? - осведомился президент.

- Я сторонник социализма, - вызывающе сказал профессор.

Президент опять кивнул. Этот человек ему не нравился. И вовсе не из-за социализма. В конце концов все эти высокооплачиваемые эксперты - социалисты только на словах, бог с ними. Президент знал, что профессор презирает его. И в первую очередь за то, что он, не имеющий ни ученой степени, ни званий и абсолютно не разбирающийся во всей их пауке, волею случая занял этот пост.

- Кто-нибудь нам скажет определенно: животное это или нет? - неожиданно высоким голосом спросил начальник генштаба.

- Достаньте приличные снимки - скажу, - отрезал профессор. И откинулся обратно, под настольную лампу.

Военный министр и начальник генштаба посмотрели на президента. Они уже вторые сутки смотрели на него вот так - как голодные волки. Президент знал, чего они хотят, опустил глаза.

- Может быть, меня поставят в известность? - глядя в пространство, сказал советник по международным вопросам.

Президент спохватился.

- Простите, Дэн, мы недавно занимаемся этим делом. Генерал, проинформируйте советника.

Военный министр сказал:

- Сутки, точнее - тридцать часов назад, в водах Атлантического океана была обнаружена подводная лодка неустановленной государственной принадлежности. Она получила условное название "Летучий Голландец". Внешний вид, размеры и скорость, с которой лодка уклоняется от контактов, позволяют предположить, что мы имеем дело с новой конструкцией огромной мощности, способной резко изменить сложившийся баланс сил. Интересно, что лодка, упорно уклоняясь от сближения с нашими кораблями, не менее упорно держится в определенной акватории - западнее Бермуд.

Министр указал на карте красный квадрат.

- Это район, где производится захоронение отходов ядерного производства. Мы сделали съемку мест захоронения.

На экране возникла серебристая шевелящаяся каша.

- В настоящий момент все затопленные контейнеры окружены громадными стаями рыб неизвестного вида, - сказал военный министр.

Изображение подалось вперед. Перебирая плавниками, из сумрака выплыла длинная рыба с расщепленным хвостом, повисла над какой-то ровной, бурой поверхностью. Вокруг нее мелькали тени. Рыба вильнула хвостом и вошла безглазой мордой прямо в эту бурую поверхность.

- Проходит стенку контейнера, - бесстрастно сказал военный министр. - Титановый сплав особой прочности. Теперь вы понимаете, Гиф?

- Профессор, что это за рыбы? - резко спросил президент.

- Это не рыбы.

- Вот как?

- Профессор полагает, что "Летучий Голландец" не что иное, как космический корабль, - недовольно сказал военный министр. - Так сказать, звездные гости.

- Забавно, - уронил президент.

Профессор вздернул голову.

- Эти так называемые рыбы и птицы не имеют аналогий ни с одним живым существом на земле, - надменно сказал он. - Судя по снимкам, они полностью лишены зрения, у них нет рта, зубов. Вообще непонятно, как они ориентируются в пространстве.

- Э... спасибо, профессор.

Профессор осекся на полуслове, с ненавистью поглядел на президента, потом на генерала, отвернулся, стал демонстративно рассматривать ногти.

- А вот съемки наземных баз, - сказал военный министр.

Сменяя друг друга, потянулись однообразные бетонные полигоны. Из открытых шахт торчали ракеты с изъеденными носами. Лохматился тусклый металл.

- В настоящее время мы потеряли тридцать процентов стратегических ракет и до сорока - тактического ядерного оружия, - продолжил военный министр. - При таком темпе через сутки армия лишится возможности наносить эффективные удары.

Он выпрямился.

- Решайтесь, Гиф.

- Гиф, вы запрашивали русских? Что у них? - быстро спросил советник.

- Нет, - нерешительно сказал президент.

- Почему?

Военный министр высоко поднял брови, как всегда, если разговаривал с гражданской администрацией.

- Мы не можем сообщать русским о потере боеспособности. Это равносильно измене.

Советник искривил губы.

- Генерал, я не хуже вас понимаю свой долг.

- Есть конкретный план, Гиф, - раздельно сказал военный министр.

- Гиф, я прошу вас - никаких поспешных действий, - воскликнул советник. Умоляющий голос его не вязался с холодным высокомерным лицом.

- Начальник генерального штаба! Доложите! - провозгласил военный министр.

Начальник генштаба встал.

- Я предлагаю, - сказал он, и голос его зазвенел, - первое: немедленно объявить тревогу всех сухопутных войск, военно-воздушного и военно-морского флотов. Второе: немедленно сосредоточить Седьмую, Восьмую и Девятую эскадры атомных подводных лодок по периметру района западнее Бермуд, двинуть их к центру и, невзирая на потери, уничтожить "Летучего Голландца". Третье: немедленно поднять в воздух Первую особую дивизию истребительной авиации, поставив ей задачу на уничтожение всех обнаруженных стай. Частям охраны ракетных баз отдать приказ расстреливать без предупреждения любой объект, приближающийся к системе базирования.

Он перевел дыхание, наклонился к президенту, сказал в упор:

- Четвертое: если данные меры в ближайшие часы окажутся неэффективными, то обеими дивизиями стратегических бомбардировщиков нанести массированный ядерный удар в квадрате пребывания "Летучего Голландца".

- Боже мой! - ошеломленно сказал советник.

Наступила тишина. Все смотрели на президента.

- Решайтесь, Гиф, - повторил военный министр.

- Командир, наблюдатели передают: большая стая - триста километров на юго-запад. Направление на "Лотос", - сказал радист.

- Отвечай: "Вас понял. Иду на сближение". - Командир включил микрофон. - Всей эскадрилье: разворот на юго-запад, курс шесть-девять, высота прежняя.

- Отдохни пока, я поведу, - предложил второй пилот.

- Не стоит, уже заканчиваем. Да и не хочется пропускать развлечения: никогда не стрелял по птицам.

- А почему, собственно, такая паника вокруг этих птичек? - спросил радист. - Или они несут ядерные заряды?

- Свяжись с базой, - вместо ответа приказал командир. - Передай наш курс и предупреди, чтобы не вздумали стрелять, Знаю я наземников. Не хватало получить попадание от своих.

- В самом деле, командир, - сказал второй пилот, - почему им придается такое значение?

- А ты следи за курсом.

Второй пилот тоже отвернулся.

Они шли над облаками. Командир смотрел на снежные горы. В кабине молчали. Экипаж обиделся. Но что он мог сказать, если сам знал ровно столько же. Он мог лишь повторить приказ: "Патрулировать район баз "Лотос" и "Дракон", уничтожать все птичьи стаи, встреченные в этой зоне. Соблюдать максимальную осторожность".

Молчание длилось минут двадцать. Потом второй пилот сказал:

- Сближение - сто. Они идут ниже облаков, командир.

- Снижаемся. Всей эскадрилье - снижение до тысячи.

Окна кабины застлала белая пелена. Летели словно в молоке. Затем пелена лопнула, открылась земля - коричневая и зеленая с серыми прожилками дорог.

- Сближение восемьдесят, - сказал второй пилот. - Вот они!

Против дымного солнца темнела длинная изогнутая черточка.

- Прошьем с двух сторон, - сказал командир. - Первое звено, за мной. Второе - Джордж, зайдешь справа. Стреляем в перекрест. Залп по команде. После залпа уходим в облака и выныриваем через двадцать километров.

- Есть, командир!

Шесть истребителей отделились и, как приклеенные друг к другу, пошли вправо.

- Готовность три минуты, - сказал командир.

Второй пилот включил таймер, начал отсчет.

- Две сорок... две двадцать... две...

Стая стремительно вырастала - алая в утреннем солнце, вытянутая, переламывающаяся.

- Детский сад, - сказал командир. - Не понимаю, зачем понадобились особые части.

- Одна тридцать... одна двадцать... - повторял второй пилот.

- Командир! - крикнул радист. - Прошли над "Лотосом". Они требуют, чтобы мы ни в коем случае не возвращались с юго-запада, чтобы описали дугу и вышли в район старым курсом.

- Перестраховщики, - сказал командир. - Вот за что всегда не любил противовоздушные войска - за перестраховку.

- Пятьдесят... тридцать... десять... пять... Ноль, командир!

- Залп!

Мгновенно самолет тряхнуло, вспыхнул белый дым, отлетел назад. Далеко справа сверкнуло ослепительное облако - выстрел лило второе звено.

- Вверх! - приказал командир.

- Жаль, не увидим попадания, - сказал второй пилот. - Наверное, красивая картинка.

В кабине громко хрустнуло, будто раскусили орех.

- Черт возьми, свет! - закричал командир. - Почему нет света?

Наружные стекла почернели.

- Падаем, командир! - сообщил второй пилот.

Командир вслепую - не светилась даже приборная доска - потянул штурвал на себя: его словно приварили к корпусу. Самолет затрясся, заскрежетал рвущийся металл, и через расходящиеся трещины в кабину хлынуло пламя.

Наблюдатели наземной службы видели, как сближались стая и эскадрилья. Видели, как отделилось второе звено, четко, словно на параде, пошло вправо. Затем от каждого самолета рванулись белые шлейфы - залп ракетами "воздух - воздух". А затем очи увидели, что все двенадцать самолетов лучшей в полку эскадрильи разом вспыхнули, как картонные, и закувыркались в светлеющем небе.

Новости поступали ежеминутно. Машина, прямым кабелем соединенная с телетайпом, извергала бесконечную ленту. Президент сидел за столом все еще в халате; лицо его за ночь пожелтело, под глазами появились мешки. Он молча просматривал ленту, перебрасывал ее через стол - советнику.

...От командующего Первой особой дивизией истребительной авиации:

Первый полк особой дивизии истребительной авиации в шесть часов пятнадцать минут вышел этажеркой на объект "Птицы" в районе 17-11 (Харлан). Имея приказ на уничтожение объекта, полк произвел послойный ракетный залп системами "воздух - воздух", после чего связь с ним была прервана. По сообщениям наблюдателей, ракеты, пройдя объект поражения "Птицы", не взорвались. Самолеты полка через десять секунд после выстрела были атакованы с применением неизвестного оружия. Из ста восьми человек летного состава в живых остались двое. В настоящее время в зоне инцидента ведется интенсивный поиск уцелевших. Одновременно предпринимаются попытки выяснить судьбу невзорвавшихся ракет системы "воздух - воздух".

...От командующего Первой особой дивизией истребительной авиации:

Второй полк особой дивизии, последовательно с первым выйдя на объект "Птицы" и открыв огонь с предельной дистанция, потерял в первые же секунды боя до шестидесяти процентов машин. Оставшимся экипажам приказано немедленно вернуться на базу. Уточняю потери в первом полку: погибло девяносто человек, судьба еще десяти неизвестна. В связи с имеющимися потерями прошу подтвердить приказ о продолжении атаки на объект "Птицы".

...От командующего Вторым Атлантическим подводным флотом:

Сегодня к шести часам Седьмая, Восьмая и Девятая эскадры атомных подводных лодок сосредоточились в указанном районе (западнее Бермуд) и начали продвижение к центру возможного пребывания "Летучего Голландца". В восемь тридцать командиры эскадр сообщили о появлении цели. В восемь тридцать две связь была прервана и не восстанавливается уже в течение часа. Самолеты ВМФ обнаружили в атом районе множество плавающих обломков. Принимаются меры для спасения экипажей подводных лодок. Четвертой, Пятой и Шестой эскадрам отдан приказ аварийным ходом выдвинуться в указанный район (западнее Вермуд).

- Гиф, - сказал советник, держа ленту в дрожащих руках, - это надо немедленно прекратить. Мы останемся без армии.

Костюм советника был помят, галстук развязан, безупречные волосы рассыпались.

Президент перевел на него ничего не выражающий взгляд.

...От командующего вооруженными силами в Европе:

Английская истребительная авиация при атаках объекта "Птицы" потеряла около половины всех самолетов. Эсминец "Оксфорд", высланный в район западнее Вермуд для произведения глубинного бомбометания, пропал без вести. Итальянский генеральный штаб заявил, что Италия прекращает боевые действия. Западногерманские летчики после гибели полка "Вестхоф" отказываются совершать вылеты.

...Справка от группы военных экспертов:

Немедленному уничтожению подвергаются лишь те самолеты (подлодки), действия которых представляют непосредственную опасность для объекта "Птицы" ("Рыбы").

...От командующего Первой особой дивизией истребительной авиации:

Прошу срочно подтвердить приказ о продолжении атак на объект "Птицы". В случае неполучения ответа военные действия прекращаю.

- Очнитесь, Гиф. Надо остановить бойню, - сказал советник. - Гиф, вы понимаете меня?

Шаркающей походкой вошел военный министр, повалился в кресло, поднял на президента венозные глаза.

- Конец, - прохрипел он.

Железного генерала было не узнать: из-под расстегнутого кителя выбилась мятая рубашка, лицо обросло седой щетиной.

"Он совсем старик", - с удивлением отметил президент.

Военный министр достал из кармана флягу, открутил колпачок.

- Не желаете? А мне надо. - Сделал глоток. Ощутимо запахло спиртным. - Все. Разбиты. Разгромлены. Уничтожены. Капитулируем на милость победителя. А вы знаете, что передают русские? Они передают, что давно предлагали разоружиться. - Он сделал еще глоток. - Интересно, нас всех убьют или часть поселят в зоопарках? Я лично согласен на зоопарк. Буду бегать на четвереньках и рычать.

Прогудел зуммер. Президент взял трубку, послушал.

- Давайте.

Загорелся экран на стене. Возникла уже знакомая картина: ракетный полигон, черные шахты, атомные головки, накрытые белым, шевелящимся одеялом.

- Пытаются отловить "птиц", - сказал президент.

- Птички, птички, - спотыкаясь на согласных, произнес военный министр. - Всегда ненавидел птиц. У нас дома была канарейка. Однажды, когда все ушли, я свернул ей голову. Я тогда был маленький, - добавил он, подумав.

- Возьмите себя в руки, генерал, - очень холодно сказал советник.

Военный министр повернулся в его сторону, долго изучал, оказал горлом:

- Презираю, - и замолчал.

Президент смотрел на экран. Над полигоном появилась четверка легких вертолетов. Они несли мелкоячеистую металлическую сеть. Зависли над шахтами, поплыли вниз, на секунду коснулись земли и тут же прыгнули обратно. Сеть накрыла стаю.

"Птицы" на это никак не реагировали. Изображение застыло. Прошла минута. Стая взлетела. Сеть осталась лежать. Под ней ничего не было.

- Все? - спросил президент в селектор.

- Момент, сейчас дадим крупным планом, - сказал молодой голос.

Вернулся кадр: сеть на "птицах". Ячейки придвинулись - копошился белый шар с нелепыми короткими крыльями. Он прошел сквозь сеть, проволока разрезала его, но части слиплись - миг, и целая птица замахала культями, полетела.

Тот же молодой голос вдруг взволнованно сказал:

- Президент, они уходят.

- Что? - президент выпрямился.

- Они уходят. Случайное сообщение. Аргентинский траулер оказался в зоне. Экипаж видел их взлет. Четыре часа назад.

- Четыре часа! - крикнул президент.

- У нас нет кораблей в зоне, - на тон ниже сказал голос.

Над президентом кто-то стоял. Он поднял голову. Стоял военный министр. Он был застегнут на все пуговицы, тверд, молод.

- Запросите КС, - лязгнув голосом, сказал он.

Президент потянулся к спецсвязи, но, опережая его, на пульте зажглась лампочка, резкий голос произнес:

- Сообщение службы космического наблюдения. Четыре часа назад космический корабль неизвестной государственной принадлежности пересек орбиты спутников-наблюдателей и вышел в открытое пространство.

- Почему не доложили раньше? - подхлестываемый взглядом военного министра, яростно спросил президент.

- Корабль пеленгацией не фиксировался, - невозмутимо ответил голос. - Определили по косвенным признакам. Проверяла. В момент прохода орбит корабль выбросил спутник.

- Ну?!

- Спутник в течение трех часов ведет непрерывную передачу. Текст дешифрован. Слово профессору Лундквисту.

Сухой академический голос сказал:

- Здравствуйте, президент. Собственно, дешифровка не доставила особых трудностей. Язык очень прост. Нечто вроде вашего эсперанто. Создается впечатление, что он сознательно упрощен, чтобы была возможность использовать его в качестве универсального для различных языковых сообществ.

- Текст! - металлическим тоном сказал военный министр.

- Пожалуйста. Не расшифрованы лишь специальные термины. Значит, так... М...м...м... Всем кораблям Круга. Система звезды. - Дальше координаты. - Третья планета. Белковая жизнь. Разумная форма. - Дальше термин. - Техническая цивилизация. Первый ядерный уровень. Противостояние социальных систем. Контакт запрещен. Повтор. Противостояние социальных систем. Контакт запрещен. Кризис экологии. Полная очистка планеты. - Дальше термин. - Беспилотный аварийный корабль. - Дальше термин, предположительно, имя собственное. - Регулярная очистка каждые пятьдесят лет. Это все, президент. Дешифровать термины мы не сможем. Сообщение передается с интервалом в пять минут. У меня есть определенные соображения...

- Изложите их в письменной форме, - приказал военный министр. Выключил селектор.

Президент оглянулся на советника. Тот облизал сухие губы. Военный министр сверху вниз смотрел на них обоих.

- Все не так плохо, Гиф, - снисходительно сказал он. - У нас есть целых пятьдесят лет.

Андрей Столяров.

Учитель

-----------------------------------------------------------------------

© Copyright Андрей Столяров

Авт.сб. "Аварийная связь".

Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома

и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

С автором можно связаться через email

sander@stirl.spb.su

alexanderkrivtsov@usa.net

OCR & spellcheck by HarryFan, 27 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

Я расплатился с шофером. Он сунул деньги в карман, весело оскалился.

- Получайте ваш Неустрой. Если захотите выбраться, так вечером пойдет автобус. А то - до завтрашнего дня. - Сел поплотнее. Облепленный грязью грузовик прокрутил на месте колесами, бросил назад ошметья глины и тронулся, разделяя неимоверную лужу.

На другой стороне площади, справа от магазина, в тени под яблонями сидели на деревянной скамейке несколько женщин.

Обогнув лужу, я подошел к ним.

- А здравствуйте, товарищи колхозники.

- А здравствуйте, - охотно ответили женщины.

- Это что же, у вас церковь - действующая? - Я показал туда, где из густых садов выплеснулось к небу белое здание с широким синим куполом.

- Веруете? - с напускным участием сказала самая молодая. - Или попом к нам направили? Нам без батюшки, конечно, не прожить: прости, господи, сколько уж не исповедовалась, грехов-то, грехов...

- Будет, Мария, - сказала та, что постарше. - Человек невесть что подумает.

- Так он же интересуется.

- Я в основном по школьным делам, - сказал я. - А церковь - для разговора.

Тут магазин открылся, сразу стало людно, женщины заторопились.

- А школа, она вон там, справа от церкви, по улочке, - обернувшись в дверях, сказала молодая.

Я пошел мимо правления, свернул. Улица была широкая, пыльная. Аккуратные одноэтажные дома серого кирпича с белыми занавесками на окнах были окружены садами. Под глянцевыми листьями, сгибая ветви, наливались яблоки. Малина перемахивала через забор.

Я мог бы и не спрашивать дорогу. Деревню со странным именем Неустрой я знал наизусть. Позавчера оперативная группа под видом геодезистов сфотографировала ее вдоль и поперек. Окрестные леса в радиусе пятидесяти километров уже вторые сутки фиксировались авиаразведкой. Я ночь просидел над снимками и теперь мог идти с завязанными глазами.

Улица спускалась к деревянному мостику. На обкатанных камешках пенилась вода. Я как бы невзначай оглянулся. Из кустов вылезла сонная собака, через силу тявкнула на меня, легла мордой в толстую пыль. Слежки не было. Во всяком случае, явной. Да и глупо было бы ожидать, что станут следить за каждым приезжим. Оперативники, работавшие два дня, говорили, что на них никто не обращал внимания. Они вообще не заметили ничего подозрительного. Деревня как деревня - полторы сотни домов, четыреста жителей, клуб, школа.

Но еще вчера, перед самой моей заброской, утвердили план: блокировать область воинскими частями, высадить в ключевых пунктах десантные группы и сходящимися концентрическими кругами выйти на Неустрой.

От речки веяло сыростью. Ободранные жерди моста чуть подрагивали. Могучие лопухи, вздев малиновые цветы в колючках, победным потоком сбегали вниз. Под их широкими листьями, у самой воды, в тугой тишине трещали синие стрекозы. Я шевельнулся, и они исчезли.

Школа находилась на пригорке - белое здание с большими окнами. Я поднялся на второй этаж. Директор - полный, сурового вида мужчина с глубокими залысинами кивнул мне, качнув головой в сторону дивана. Сам он сидел за столом без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами.

Перед ним, понурив стриженые головы, стояли два школьника пятого-шестого классов.

- Я слушаю, Вохминцев, - сказал директор.

Тот школьник, что пониже, еле слышно произнес:

- Мы пошли посмотреть...

- В час ночи, - уточнил директор. - Дальше.

- А он засветился.

- Кто "он"?

- Привидение.

- Ага, привидение, - директор выразительно посмотрел на меня.

- И Петька побежал, и я побежал...

- Врешь, это ты побежал, - сказал школьник повыше.

- До тебя еще дойдем, Иванов, - пообещал директор. - Потерпи немного. - Указал мне на них. - Вот полюбуйтесь: чудо двадцатого века. У обоих пятерки по физике - верят в привидения. Три дня назад пошли выслеживать. Ночью. В лесу. Разумеется, заблудились. Искали их всем поселком. Сколько людей пришлось оторвать от работы. К летчикам обращались за помощью.

Оба "чуда" донельзя опустили головы.

- Это Петька, - сказал школьник пониже. - Если бы он не побежал... Что я - Харлама боюсь?

- Врешь все, - не очень убедительно возразил высокий.

- Каково? Привидения! - сказал директор. - Ты, Вохминцев, может быть, и в бога веришь?

- Бога нет, - сказал школьник и шмыгнул носом.

- А что есть?

- Материя.

- Привидения - это очень интересно, - произнес я.

Директор изумленно уставился на меня. Он, видимо, обращался ко мне в чисто педагогических целях, как к взрослому, не ожидая никакого ответа.

- Простите, я что-то не припомню, - сказал он.

Я назвался. Директора это не обрадовало. Он смотрел недоверчиво.

- Вот мои документы, - я протянул удостоверение, где черным по белому было написано, что Соломенцев Игорь Игнатьевич является инспектором областного отдела народного образования.

- Что вы, зачем вы, я вам верю, - сказал директор, но удостоверение взял. Распорядился. - Иванов, Вохминцев, быстро на урок. Завтра - с родителями.

- Минутку, - остановил я извиняющимся голосом. - Это же так интересно - привидения. Я вот сколько живу, ни разу их не видел. Позвольте расспросить?

- Пожалуйста, - неохотно сказал директор. Ему явно не хотелось разбирать эту историю в присутствии инспектора облоно.

- Ребята, - сказал я. - Значит, вы видели привидение. Удивительно. И какое же оно собой?

Школьники переглянулись. Тот, что пониже, сказал!

- Известно какое... Синенькое.

Он вообще был посмелее.

- Синенькое. Светилось, значит?

- Да.

- И сильно светилось?

- Нет. Так - чуть-чуть, между деревьев. А когда по улице шло, то почти и не видно, - сказал школьник, впервые подняв лицо.

- Это что же, был скелет? - шепотом спросил я.

- Зачем скелет? - недоверчиво спросил школьник.

- Так уж положено привидению. Оно должно появляться в виде скелета, закованного в цепи - греметь ими и дико завывать.

Я подмигнул директору, но он моей шутки не принял - страдая, вытирал лоб платком.

- Ничего там не завывало, - решительно заявил низкий школьник. - Правда, Петька? - Петька кивнул. - Он тихо шел. А в лесу два раза застонал, жалобно так. Нормальный Харлам, только синенький.

- Кто? - не понял я.

- Харлам.

Директор неловко пояснил:

- Тут недалеко от поселка, километра четыре, стоит избушка. Харламов скит. Говорят, что лет двести назад там жил монах-отшельник - Харлам. Будто бы был страшный разбойник: купцов проверял на большой дороге, ну а потом, к старости, раскаялся, построил скит и ушел замаливать грехи. Оттого и зовется - Харламов скит. Говорят еще, что этот Харлам перед тем, как раскаяться, зарыл награбленное в землю, а где - не помнит. Вот теперь, после смерти, ходит, ищет зарытое. Чепуха, конечно. Но избушка в самом деле древняя - наполовину в землю ушла. Я так думаю, что ее промысловики поставили, еще до революции. А Харлама уже потом приплели.

- А ты как думаешь? - спросил я низенького школьника. Он упрямо дернул головой.

- Чего - думать. Харлам и есть. Ищет свое золото. - Директор хотел что-то сказать, даже открыл рот, но сдержался. - А мы с Петькой, значит, решили подсмотреть, где он золото спрятал, и, значит, выкопать.

Мне, вероятно, следовало немедленно разоблачить религиозный дурман, но я не был педагогом и поэтому спросил только:

- Страшно было ночью?

- Подумаешь, - сказал школьник. - Что я, Харлама боюсь, что ли? Это вот Петька.

- Ладно, идите, ребята...

Школьники обрадованно затопали к выходу, в дверях низкий обернулся:

- Пойдете Харлама выслеживать?

- Да вряд ли, зачем он мне, - сказал я.

- Не спугните его, - серьезно предупредил школьник. - Он всего боится. От нас с Петькой так и зачесал в другую сторону.

- Не спугну, - пообещал я. - Он когда выходит на промысел?

- Да в двенадцать.

- Каждый день?

- Когда неделю его нет. А когда дак каждый...

Дверь за школьниками закрылась, и директор развел руками:

- Откуда это? И ведь учатся оба неплохо. Занимаются в кружке - в авиамодельном...

- А вы в детстве никогда не искали кладов? - спросил я. - Вы не лазали по подвалам, по чердакам, не хотели обнаружить потайной ход к спрятанным сокровищам?

- Я в их возрасте уже работал, - сухо сказал директор. - Тогда была война. Я пошел на завод учеником слесаря. - Он спохватился. - Вы только не подумайте, что у нас запущена атеистическая работа. Напротив. И мы этот случай не оставим без внимания: проведем лекцию о суевериях... и... что-нибудь о космосе...

- Удостоверение, - напомнил я.

- Что? Ах, да! - директор вернул удостоверение, которое до сих пор вертел в руках. - Простите. Так что вас, собственно, интересует?

- Так сказать, вообще, - ответил я.

- Учебные планы?

- Да.

- Идеологическая, культмассовая работа?

- Разумеется.

- Факультативы?

- Конечно.

- Побываете на уроках?

- Хотелось бы.

Наверное, я отвечал как-то не так, потому что директор поглядывал на меня очень странно.

- Только месяц назад у нас была областная инспекция, - задумчиво сказал он. - Вадим Борисович остался доволен.

- Он болеет, - твердо сказал я, отсекая все вопросы о неведомом мне Вадиме Борисовиче.

- Опять печень, - посочувствовал директор.

- Да, печень.

- Или, кажется, сердце?

- Кажется, сердце, - уже несколько раздраженно сказал я.

Директор всплеснул руками.

- Впрочем, что я? Ведь у него обширнейшая язва желудка.

Не люблю, когда из меня делают идиота. Я демонстративно постучал удостоверением по столу.

- Ваше право, - сказал директор. - Чем мы займемся в первую очередь?

- Уроки.

Я чувствовал, что мало похожу на инспектора. Это и не удивительно: на подготовку легенды у меня была всего половина дня. Я едва успел зазубрить структуру облоно и некоторые общие принципы педагогики.

- Я могу говорить с вами откровенно? - вдруг спросил директор.

- Разумеется.

Он включил вентилятор, внимательно посмотрел на белый полупрозрачный круг и повернулся ко мне всем телом.

- Вас интересует учитель Зырянов?

Надеюсь, что на моем лице ничего не отразилось. Да, меня интересовал учитель Зырянов. Но директору не следовало знать об этом. Никому в поселке не следовало об этом знать.

- Я так и думал, - сказал директор. - В конце концов я буду жаловаться. Если сам Зырянов не будет, то буду я. Дайте же человеку спокойно работать. Ну да - он дает материал сверх программы. Много материала. Но вы посмотрите - его ученики берут грамоты на всех областных олимпиадах. А двое - даже на всесоюзной. Я понимаю, были времена, когда любое отклонение от программы... Я и сам... Но ведь все уже позади. В позапрошлом году Зырянов получил звание заслуженного учителя.

- Очень рад за него.

- А вы знаете, что его приглашали в Москву, на кафедру? Говорят, что его метод - это готовая докторская.

- Неужели?

- Отказался, - торжествующе сказал директор. - Не поехал ни в какую Москву. Потому что - Учитель. - Директор так и произнес это слово - с большой буквы. - Мы, конечно, все учителя, что там говорить, - он махнул рукой, - я, например, вот вы. Но Зырянов - именно Учитель. Вы слышали о Крапивине?

- Ну как же...

- Его ученик. А Дементьев, а Логачев, а Болдин...

Директор называл имена, не подозревая, что мне они прекрасно известны. Совсем недавно я тщательно изучил длинный список этих имен. Причем против каждого из них стояло очень высокое звание.

- Его ученики любят, - почему-то шепотом сказал директор. - Вы преподавали?

- Немного.

- Ну все равно. Это очень трудно, чтобы ученики любили. Меня, например, не любят. Честное слово. Меня только уважают, боятся, а его - любят.

- Несколько дней назад я даже не слышал о Зырянове, - вполне искренне сказал я.

- Я хочу, чтобы его оставили в покое, - сказал директор. - Есть же обычная деликатность. Вы не поверите: после каждой комиссии, после каждой проверки он день-два болеет. Да. Мне приходится переносить уроки. Он и так часто болеет.

Директор посмотрел на меня, словно ожидая, что после этих слов я извинюсь и уйду. Но я сидел.

- Хотите побывать на уроке у Зырянова? - безнадежно сказал он.

- Да.

Он вздохнул.

- Хорошо, я провожу вас. Но одна просьба: понимаете, в детстве Зырянов попал в аварию... Едва выжил... У него сейчас несколько... необычный вид. Мы-то привыкли; а вы человек новый...

- Я все понял.

- Фу... какая жара, - сказал директор, дополнительно к вентилятору обмахиваясь руками. - Сколько здесь живу, не помню такого жаркого октября. Печет, как на юге. Да вы оставьте пиджак - совсем распаритесь, повесьте вот тут, на стуле.

- Спасибо, мне не мешает, - сказал я.

Это было не так. Но под пиджаком, поверх рубашки, сбоку, в кобуре на ремнях, у меня висел тяжелый двенадцатизарядный армейский пистолет с навинченным глушителем.

Мы прошли по пустому солнечному коридору. У дверей я класс директор как-то заколебался, но постучал. Школьники дружно встали. Директор назвал меня, попросил разрешения присутствовать.

- Пожалуйста, - клекочущим, как у птицы, необычайно высоким голосом сказал некто сидящий за учительским столом.

Я прошел в задние ряды. Головы поворачивались мне вслед. Не знаю, в чем дело, но я сразу почувствовал острую враждебность. Меня не хотели. Весь класс не хотел. Это было странно. Я специально долго устраивался: достал авторучку, блокнот, на чистой странице крупно, чтобы видел окаменевший сосед по парте, написал число, номер школы, фамилию учителя. И не ошибся: неприязненные взгляды отклеились один за других.

- Продолжай, Егоров, - проклекотал учитель.

У доски, испещренной непонятными символами, стоял длинный нескладный парень. Он в раздумье почесал нос - запястья далеко высунулись из рукавов, - отрешенно поглядел на доску, сказал ломающимся баском:

- Топологические пространства, являющиеся подпространствами хаусдорфовых бикомпактных пространств, называются вполне регулярными, или тихоновскими пространствами. - Он запнулся, опять почесал нос и зачастил, будто прорвало: - Их тоже можно охарактеризовать некоторой аксиомой отделимости, а именно: аксиомой, требующей, чтобы для любой точки и любого не содержащего ее замкнутого множества существовала непрерывная функция, равная нулю в икс и единице на эф.

Я осторожно посмотрел по сторонам - не валяют ли дурака. Класс напряженно слушал. Кое-кто быстро писал в тетради. Мой сосед по парте морщил лоб и беззвучно шевелил губами - повторял.

Оставалось думать, что с тех пор, как я окончил школу, преподавание математики сильно шагнуло вперед.

- А топологические пространства, являющиеся открытыми подпространствами хаусдорфовых компактных пространств, можно считать локальными компактными пространствами, - частил парень.

На меня больше никто не обращал внимания. Меня это устраивало. Я смотрел на учителя.

Директор ошибался. Вид его не был необычным. Это был просто _другой_ вид. Учитель походил на первоклассника - маленький и худой. Если бы он встал, то ненамного возвышался бы над партами. И на этом детском теле сидела непропорционально большая, очень круглая, шишковатая голова с редкими волосами - череп казался голым. Но когда учитель поворачивался, то белесые, как у новорожденного, волосы вдруг вспыхивали мелкими разноцветными искрами, словно были сделаны из хрусталя.

Глаза его по-лягушечьи резко выдавались вперед и казались еще больше из-за очков с сильными стеклами - зрачок растекался во всю линзу, а тяжелые веки периодически смыкались, будто створки раковины. Безгубый рот до ушей звонко чмокал, вздувая в углах зеленые пузыри.

Он был похож на какое-то земноводное животное. Я поднял ручку, словно рассматривая перо, сфотографировал его несколько раз.

Парень у доски тем временем замолчал, пригладил желтые космы. Учитель, не оборачиваясь, выгнул за спину руку без костей, зачеркнул что-то на доске, искрошив мел.

- Вот так будет правильно, - пискляво сказал он. Спросил: - Сам?

- Сам, - подтвердил парень.

- Свистит он, Яков Иванович, - сказали из середины класса. - Вычитал в "Проблемах топологии".

Парень набычился, сказал сквозь зубы:

- А когда я врал? Вы не верьте ему, Яков Иванович. Я давно хотел додумать подпространства Хаусдорфа. И додумал. Вчера копал свеклу на огороде и все время думал. А никакую топологию я не смотрел.

Терминология, которой он пользовался, очень не вязалась с его внешностью - соломенными волосами и носом картошкой. Ему бы работать на тракторе, а не рассуждать о каких-то там подпространствах.

Мой сосед по парте сказал себе в нос: "Есть!" - и поднял руку.

- Слушаю, Антипов, - просвистел учитель.

- Я думаю, что локальные компактные пространства в классе хаусдорфовых пространств, - звенящим голосом сказал мой сосед, - можно охарактеризовать тем, что каждая их точка обладает окрестностью с компактным замыканием. - Он споткнулся, мучительно сморщился, проговорил торопливо: - Сейчас, сейчас. - В классе стояла мертвая тишина. Выпалил: - Пример - евклидово пространство. То есть любое такое пространство дополняется одной точкой до компактного. Пример - присоединением одной точки из плоскости получается сфера комплексного переменного, а из эр - эн сфера эс - эн.

Он внезапно замолчал. Учитель пошлепал огромным ртом:

- Молодец, Антипов. Это правильная характеристика.

Мой сосед сразу сел, попытался сдержаться, но улыбка расползлась у него во все лицо.

Класс загудел. Взметнулся лес рук. Кто-то говорил, что он дополнил аксиому Хаусдорфа для каких-то особых случаев, толстяк справа от меня, похожий на батон, прямо стонал, что нельзя же замыкаться: нехаусдорфовы пространства еще интересней, а очень стройная девушка со строгим лицом, по внешности типичная отличница, встав, попросила разрешения рассказать о каких-то гомотипических классах, так как она считает, что можно изучать лишь гомотипически инвариантные функторы.

Несколько голосов закричали ей, что алгебраическая топология будет на следующем уроке. Девушка заспорила, сдвинул непримиримые брови.

Прозвенел звонок.

Учитель поднял тонкую руку. Кожа на ней блестела, будто лаковая. Шум мгновенно стих. Только запоздалый голос умоляюще протянул:

- Давайте поговорим на перемене, Яков Иванович...

- Мы не одни, - сказал учитель.

Все повернулись ко мне, и я снова ощутил нетерпеливую, острую неприязнь в ожидающих лицах.

- У вас есть какие-нибудь вопросы? - просвистел учитель. Расширенные зрачки его впервые обратились на меня: будто воткнули в сердце ледяную иглу.

- Благодарю за урок, - сказал я и встал.

Школьники тут же хлынули к столу. В суматохе пронзительных голосов самого учителя не было слышно.

Директор уже шел по коридору мне навстречу.

- Ну как?

- Завидую, - ответил я. - Я математику терпеть не мог. А учителя просто ненавидел.

- Все так говорят, - печально сказал директор. - А потом приходит бумага из облоно, или из гороно, или еще выше - с распоряжением: учесть и больше не повторять.

- Бумаги не будет, - пообещал я.

- Хорошо бы, - сказал директор. Он мне не поверил, взял под руку. Школьники младших классов носились как угорелые - приближаясь к нам, неестественным усилием переходили на шаг. Мы шли в тихом кольце.

- Какие у вас планы. Еще один урок? - спросил директор. - Педсовет мы на сегодня не назначали, но если вы считаете нужным...

- Не стоит, - сказал я. - Лучше завтра. Или послезавтра. Успеется.

- Тогда вам лучше отдохнуть. У нас есть квартира для приезжих. Я провожу вас. Это недалеко.

Воздух на улице обдал нас банным жаром. Выступил пот. Ноги утопали в густой пыли.

Директор вяло рассказывал о школе. Я оглядывался с безразличным любопытством приезжего. Деревянные изгороди, заросли крапивы, канавы, наполненные лопухами.

Месяц назад в створе этой деревни сгорел боевой английский спутник типа "Ангел" - полу автономный спутник слежения, снабженный всеми новейшими системами обороны. Он вспыхнул на высоте сорока тысяч километров и сразу же начал падать: орбита была нестабильной. Я видел фотографии останков. Если это можно назвать останками. Специалисты единодушно утверждали, что горела даже титановая броня. С другой стороны, они не менее единодушно не понимали, как такая броня вообще может гореть.

Впрочем, о деревне, называемой Неустрой, речи тогда не было.

Но еще через неделю в этой же зоне сгорели четыре американских "муравья". Они шли серией, в пределах визуальной локации, и вспыхивали один за другим, с интервалами в пятнадцать секунд.

А на следующий день сгорел второй английский спутник.

Довольно быстро выяснилось, что орбитальные системы поражаются в одном и том же секторе над территорией СССР в промежутке от нуля до двух часов ночи.

Начались осложнения. Ряд западных правительств поспешили обвинить Советский Союз в применении нового оружия космического масштаба. В ответ Советский Союз предложил создать международную комиссию для расследования инцидентов - нам скрывать было нечего. Одновременно одиннадцать советских спутников были перемещены на орбиты, пересекающие сектор поражения. Все одиннадцать сгорели за две ночи, но успели передать в центр наблюдения данные об излучении огромной силы. Природа его была неясна - нечто вроде гравитационных всплесков, пакетов тяготения. Был уточнен створ, стержнем которого оказалась обычная сибирская деревня с печальным именем - Неустрой.

Что означало появление излучения такого рода, все понимали. План военной блокады области был разработан с впечатляющей быстротой...

Дом действительно оказался недалеко. Квартира находилась на первом этаже - стандартная однокомнатная.

- Располагайтесь, - сказал директор. - Столовая - по улице и налево.

- А кто соседи? - полюбопытствовал я, кивнув на стенку.

- Зырянов, - с запинкой сказал директор. - Имейте в виду, он очень не любит, когда его беспокоят. Если вам что-нибудь понадобится, лучше обратитесь ко мне - вон тот дом с синими наличниками. И вообще в любое время - милости прошу: вы мой гость.

Я принял это к Сведению. Мы попрощались. Первым делом я распахнул окно - воздух в квартире был застоявшийся. Затем разделся, повесил сохнуть насквозь мокрую рубашку и принялся за работу.

Вряд ли здесь могла оказаться микроаппаратура, но рисковать я не хотел и поэтому добросовестно прощупал обои, простукал шкаф, лазал под тахту, собирая на себя многомесячную пыль.

Разумеется, я ничего не обнаружил. Впрочем, микрофоны, поставленные специалистами, я бы обнаружить и не смог. Оставалось надеяться, что их просто нет.

После душа я отдернул занавески на окне. Кусты в палисаднике поникли. Солнце вжало их в землю. На утрамбованной площадке торчали одинокие качели. Шаркая в пыли, прошествовала женщина с тяжелой сумкой.

Трудно было представить, что скоро по этой тихой улице пойдут наглухо завинченные, посверкивающие самонаводящейся оптикой, приземистые, покрытые маскировочными разводами штурмовые танки "черепаха" - замрут на перекрестках, подрагивая невыключенными моторами, а над ними в плотном воздухе через каждые пятьдесят метров зависнут тяжелые армейские вертолеты, и десантники в пятнистых комбинезонах, придерживая на груди автоматы, будут прыгать в горячую пыль.

- Пойдешь или нет? В последний раз спрашиваю, - сказал мальчишеский голос за углом.

- Не знаю, - протянул второй.

- Один пойду. Найду Харлама, и все будет мое. Тебе ни золотинки не дам.

- Поздно очень. Меня дома знаешь как караулят...

По голосам я узнал ребят, которых видел у директора в кабинете.

- Ты что, трусишь, да? Трусишь?

- Ничего не трушу, а заругают.

- Ты же обещал. Берешь слово назад?

- Ничего не беру. Мы же заблудились. Если бы не заблудились, тогда ничего. А так весь поселок смеется, говорят: Монте-Кристо.

- Ну тогда я пойду один, - пригрозил первый. - А всем скажу, что ты струсил Харлама.

- Ничего не струсил. А вот опять заблудимся.

Разговор зашел в тупик. Я громко сказал:

- Ребята! - за углом замерло. - Ребята, сегодня носа из дома не высовывать. Сидеть и смотреть телевизор. Поняли? - Мне никто не ответил. - Вечером зайду и проверю, - предупредил я.

Не раздалось ни одного звука, кусты не дрогнули, пылинка не шелохнулась в воздухе, но уже через секунду в конце улицы я заметил обоих. Они бежали сломя голову, низкий оглядывался.

Я достал из пиджака рацию, повалился на нагретую солнцем тахту и вызван штаб. Ответили без промедления. Я доложил обстановку и данные на Зырянова.

- Это он, - сказал я.

- Ты уверен? - спросили меня после паузы.

- Почти.

На другом конце подумали.

- Ладно. С Зыряновым никаких контактов. Чистое наблюдение. Смотри не спугни его там.

Я спросил насчет операции. Мне ответили, что операция начнется завтра к вечеру. Для задержания Зырянова мне будет придана специальная группа.

Таким образом в моем распоряжении были еще сутки. Я дал отбой.

Что ж, деревня как деревня. Обычная деревня. А в деревне существует школа, которая славится своими учениками. Среди них три академика, двое - с мировым именем, и более двадцати докторов наук по математике и физике, некоторые в перспективе также академики. Причем все эти знаменитости учились у одного и того же человека - Якова Ивановича Зырянова. Он окончил Томский педагогический институт, добровольно приехал в этот поселок и преподает здесь непрерывно уже двадцать пять лет.

Но самое интересное, что, по нашим данным, Яков Иванович Зырянов ни Томский, ни какой-либо другой педагогический институт не кончал.

Более того, двадцать пять лет назад Яков Иванович Зырянов вообще не существовал. Он нигде не родился. Семья его неизвестна, он не жил ни в одном городе, он не учился ни в одной школе, он нигде не работал, он не служил в армии. Его просто не было. Он возник ниоткуда.

Вот каков удивительный человек Яков Иванович Зырянов.

Я спрятал рацию. Следовало немного поспать - ночью мне предстояла работа.

Проснулся я, как и "заказывал" - в десять. Было уже темно. Прошел дождь, из открытого окна тянуло сырой свежестью, - пахом листьев и земли. Острые крыши домов казались серебряными. От столбов с погашенными фонарями тянулись через дорогу черные тени.

Рядом, где жил Зырянов, горел свет за плотными шторами.

Я махнул в сад прямо через окно. Постоял, послушал. Согнувшись, побежал к ограде. Кусты малины окатили меня теплой водой. Под ногами хлюпало. Вслед, передавая меня как эстафету, затявкали собаки.

Лес начинался сразу за поселком. Луна из фольги приклеилась над зубчатой, нарисованной кромкой его. Боюсь, что первые полчаса я производил довольно много шума. К лесу надо привыкнуть. Это дается не сразу. Но скоро я привык и быстро понял, что за мной кто-то идет. Человек двигался, когда двигался я, и останавливался вместе со мною. Он не был профессионалом: каждый раз опаздывал на какую-то долю секунды.

Оглядываться и прислушиваться в таких случаях последнее дело - только спугнешь. Я поступил иначе. Я растворился. Так, как нас учили. Нырнул за низкие ели и, прикрываясь ими, без единого звука отошел назад по дуге.

Все оказалось правильно. Он стоял между мною и луной - в синеватом мертвенном свете, у ствола, вцепившись в белую бороду лишайника.

Но это был вовсе не тот, кого я рассчитывал увидеть. Рослый, плечистый мужчина в тренировочном костюме и тяжелых ботинках. Мое исчезновение, видимо, обеспокоило его. Он выдержал недолго - тронулся от дерева к дереву, облитый луною.

Я бесшумно последовал за ним, соображая, что делать. Уйти можно было запросто, но не хотелось оставлять позади себя неизвестного. В конце концов я решил, что поскольку это не Зырянов, то контакт с ним мне не запрещен, и, когда человек приблизился к пушистым елям, в которых я исчез, и наклонился, всматриваясь, я на него прыгнул.

Прыгнул я хорошо, но реакция у него оказалась еще лучше, Он успел выставить локоть, мой удар пришелся по кости. Мы оба вскрикнули: я от боли, он от неожиданности, повалились в колючие ветви, меня будто молотком стукнули по виску - на долю секунды в голове вспыхнули разноцветные пятна. Этой доли хватило. Когда я очнулся, он уже сидел на мне, выламывал руку, надсадно дыша и приговаривая:

- А вот так не хочешь? А вот так не нравится?!

Я лежал, уткнувшись с сухие иголки. Сильно пахло смолой. Боль в скрученной руке вынимала душу. В таком положении мало что можно было сделать, но я все-таки сделал, и мы покатились, поочередно оказываясь наверху. Мужчина был тяжелым и сильным, но на мое счастье не умел драться грамотно, я лишь ждал, когда он раскроется, - он раскрылся, и сразу все кончилось.

Мне потребовалось целых пять минут, чтобы отдышаться. Он лежал без сознания. Я достал фонарик и осветил его лицо.

Это был директор. От света крупные веки его дрогнули.

- Не надо шума, - сказал я и осветил себя.

Больше всего я боялся, что он закричит. Харламов скит находился где-то рядом, и если бы он закричал, то на наблюдении можно было бы поставить крест.

Но он не закричал - дернул щекой, спросил:

- Вы? Откуда?

Шепотом я объяснил, кто я такой и откуда, разумеется, не упоминая о задании.

- Пустите меня, - сказал директор.

Я погасил фонарик. Директор сел, покрутил головой.

- Фу, черт!.. Вы сломали мне шею. - Сильно растер ее ладонями. - Между прочим, я сразу понял, что вы не из облоно.

- Что вы делали в лесу? - спросил я.

- Выслеживал Харлама.

- Привидение?

- Да. Решил, что нужно самому посмотреть, какие тут у нас завелись призраки.

- Видели его?

- Нет.

- А зачем пошли за мной?

- Я же не знал, что это вы, - сердито сказал директор.

Я думал: отправить его обратно или взять с собой. Мне не нравились оба варианта.

- А вы вообще этого Харлама когда-нибудь видели? - спросил я.

- Да.

- Когда?

- Например, сейчас вижу, - хладнокровно сказал директор.

Я обернулся. Между деревьями, недалеко от нас, передвигалась мерцающая тень. Я быстро прикрыл директору рот рукой. Тень была мне по грудь и напоминала карикатурного человечка, как его рисуют дети - круглая голова, а вместо тела, рук и ног - черточки. Свет от нее исходил фосфорный, голубовато-белый, ничего не освещающий. Смотреть было жутковато. Я расстегнул кобуру.

- Пойдем за ним? - высвободившись, прошелестел директор.

Я колебался всего секунду. Кем бы это привидение не было, упускать его было нельзя.

- Без моего приказа ничего не делать.

Директор в знак того, что понял, сжал мне руку.

Мы двинулись следом.

Привидение вовсе не плыло по воздуху, как мне сперва показалось, оно то и дело спотыкалось, неразборчиво бормотало - шуршали иглы, иногда хрустела ветка. Это меня успокаивало: меньше шансов, что нас услышат.

Идти пришлось недолго. Деревья поредели. Лунный свет, как вода, встал между ними. Появилась поляна - небольшая, круглая, в высокой голубой траве. Из нее, как из озера, поднималась черная покосившаяся избушка, крытая дерном. Крыша ее съезжала до земли.

Привидение пересекло поляну - почти невидимое в голубой траве, - вспыхнув в проеме, прикрыло дверь. Ни искры не мелькнуло в низких оконцах.

- Будем брать? - предложил директор. - Теперь он от нас никуда не денется.

Я молчал. Взять привидение сейчас, неожиданно, представлялось очень заманчивым. Конечно, деться ему было некуда. Но я не имел на это разрешения. И сомневался, что получу его, связавшись со штабом. У штаба была своя правота: в такой операции нельзя рисковать ничем, а идти в одиночку, даже вдвоем, против того, кто мог оказаться в избушке, было все-таки рискованно.

Директор нетерпеливо покашлял.

- Когда вы уходили, где был Зырянов? - спросил я.

- Зырянов? При чем здесь Зырянов? - удивился он. - Наверное, дома. Он по вечерам не выходит.

- Вообще не выходит?

- Да. У него причуды. Он боится темноты. Каждый вечер запирается в квартире.

- А к нему кто-нибудь заходил вечером?

- Нет, он этого не любит.

Разговор мы вели торопливым шепотом, не сводя глаз с избушки. Я прикинул расстояние и окончательно решил, что туда мы не пойдем: в голубой траве, под ясной луной нас бы сразу заметили.

- Объясните, при чем здесь Зырянов? - сердито сказал директор.

Ответить я не успел. Из избушки раздался звук, будто нажали клавишу рояля. Мы переглянулись.

- Вперед? - сказал директор.

- Нет, - сказал я.

- Пять секунд, и мы там.

- Нет.

Звук повторился, такой же одинокий, тоскующий, повис в воздухе. Из трубы избушки поднялся очень тонкий, ослепительно белый луч, как вязальная спица, воткнулся в небо, постоял и заметался, выписывая сложную фигуру.

Звуки - все на одной ноте - посыпались дождем, слились в жалобный стон и погасли. Луч беззвучно плясал над крышей. Я заметил, что белая часть его вовсе не достает до неба - она была очень короткой, свечение заканчивалось внезапно, словно упираясь в невидимую преграду. Директор смотрел, как зачарованный.

- Ну и Харлам, - протянул он.

В тишине над светлой поляной возник очень чистый, детский голос, выводящий какую-то странную мелодию. Я никогда не слышал такой музыки: отчаяние времени, космическое, звездное одиночество звучало в ней. Луч метался в такт переливам. Трава пошла волнами, хотя ветра не было. На голубых метелках ее появились крошечные розовые огоньки. Директор обхватил липкий еловый ствол, застыл. Подрагивали плечи. У меня поддались пальцы ног, кожа пошла пупырышками, словно по телу поползли сотни холодных, скользких мокриц.

Мелодия была чужой, совсем чужой, нечеловеческой. Она раздирала меня изнутри, скручивала каждый нерв, каждую клетку.

Дико закричал директор, замахал руками, побежал прочь, похожий в лунном свете на большую черную бабочку. Розовые огоньки на траве вспыхнули желтым, ослепляющим. Прямо в глаза. Я опомнился, остановился. От сумасшедшего бега сердце комом стояло в горле. Кругом было темно и тихо. У меня стучали зубы. Я весь был словно в клейкой паутине, хотелось вместе с кожей содрать ее с себя.

Рядом застонали. Я сразу присел, вытащил пистолет.

- Кто?

- Я, - сказал директор.

Он сидел в неглубоком сыром овраге, обеими руками сжимая колено, раскачивался, подворачивал губы от боли.

- Что это было? - спросил он. И не дожидаясь ответа: - Проклятая музыка! Омерзительная! - Коротко застонал: - О, черт! Посмотрите, я, кажется, вывихнул ногу.

По-моему, это был не вывих, а закрытый перелом. Во всяком случае, идти он не мог.

Я связался со штабом и доложил о случившемся. Сообщение принял сам генерал.

- Харламов скит, говоришь. - В наушниках было слышно, как он разворачивает карту. - Есть такой. Значит, луч и музыка?

- Мне кажется, это попытка связи, - сказал я. - Очень мощные позывные. В них и горят спутники.

- Еще как горят, - сказал генерал. - Уже четыре сгорели. Хорошие дела! Как считаешь, он вас заметил?

- Не знаю.

Генерал долго молчал, а потом сказал:

- Операцию я переношу на сегодня, - прокряхтел в микрофон. - Ничего же не готово! Начнем в четыре, когда рассветет. К этому времени ты должен выйти из леса. Группу захвата получишь немедленно. Задача прежняя - взять его любой ценой.

Я ответил: "Есть!" - и отключился. Директор по-прежнему держался за колено, поймал мой взгляд, сказал, морщась:

- Идите в поселок. Я подожду здесь - пошлете кого-нибудь. Идите - я же вижу, что вам нужно!

Я не стал возражать. Мне было действительно нужно. Я только предупредил, чтобы он оставался на месте.

Когда я вышел к деревне, воздух уже посинел. Неотчетливо проступили сырые, темные дома. Светилось лишь одно окно - мое.

Дверь в квартиру была открыта. Я вошел. На тахте, под торшером, не доставая короткими ногами до пола, сидел учитель Яков Иванович Зырянов.

- Я вас ждал, - своим тонким, клекочущим голосом сказал он.

- Физкультпривет! - сказал я и просунул руку под пиджак, на кобуру.

Было около четырех. Группа захвата могла появиться с минуты на минуту.

- Вы были в лесу, - сказал учитель.

Он не спрашивал. Он утверждал. Я посмотрел на свои заляпанные грязью ботинки и выключил свет. Сразу же на тахте возникло карикатурное изображение человечка из белых фосфорных линий. Я включил свет.

- Садитесь, - спокойно сказал учитель.

Я сел.

- Вы следили за мной? - спросил он.

- Да.

- Вы знаете, кто я?

- Да.

- С каких пор?

Я сказал - с каких.

- Трое суток... Установили по ученикам?

- Первоначально по спутникам.

Он не понял. Я объяснил, что спутники горят в створе поселка. Он сидел напротив меня - щуплый, с непомерной головой. На дне выпуклых лягушечьих глаз вспыхивали зеленые искри.

- О спутниках я не подумал, - сказал он. - Действительно. Вы наблюдали мою связь в лесу?

- Да.

- Что вы теперь собираетесь предпринять?

Я не имел права говорить. Я не хотел говорить. Но зеленые искры стали гуще, и я сказал.

- Две армии против одного человека, - горько повторил он. - Неужели я так мешаю? Я ведь совершенно не вмешиваюсь в вашу жизнь - ни в политику, ни в экономику. Я лишь чуть-чуть, совсем не существенно ускоряю прогресс.

Я не в силах был отвести глаз от его зрачков. Смотрел до того, что комнату окутал белый туман, в котором проступали лишь два этих громадных, влажных, поблескивающих шара. Я сказал прямо в них:

- Человечество не может допустить, чтобы кто-то чужой тайно, с неизвестной целью направлял его развитие.

- В основах земной морали я разбираюсь, - сказал он.

- Вам следовало прийти открыто, - сказал я. - При Контакте допустимы лишь равноправные отношения.

Зеленоватые искры потускнели, клекот стал глуше.

- Мы не виноваты, - сказал он. - Была авария. Мы не собирались высаживаться. Мы не собирались входить в Солнечную систему. Была авария. Я попал к вам случайно.

Губы у него двигались, как у куклы в мультфильме - не в такт словам.

- Я здесь один, - сказал он. - Я даже не специалист по Контактам. Я рядовой инженер. Я не имею права. Были случаи, когда Контакт кончался планетным шоком для одной из сторон. Цивилизация должна быть подготовлена. Я вообще не уверен, что будет решение о целесообразности Контакта с вами.

Он вздохнул.

- Нужно идти. Если я сейчас исчезну, меня станут разыскивать?

- Да, - сказал я.

Он встал. Глаза погасли. Поправил толстые очки.

- Не надо меня разыскивать. Постарайтесь объяснить это тем, от кого зависит. Ваши спутники в безопасности: у меня больше нет энергии для связи. Если сигнал услышали, меня заберут. А если нет... Следующее поколение учеников проявит себя лет через десять-двенадцать. Я не доживу.

Зеленые зрачки его качнулись в тумане и пропали. Я тоже хотел встать. Тело не повиновалось. Туман сгустился, стал как молоко - хлынул в лицо.

Лес горел. Насколько хватал глаз. Широкий густой дым волновался под нами, как море в непогоду. При порывах ветра волны распахивались, и показывалось дно, наполненное желтым бушующим огнем.

Даже в вертолете ощущался сильный запах гари.

- Мы над местом, - сказал пилот, оборачиваясь от штурвала.

Генерал показал ему ладонью - вниз.

- Опасно, товарищ генерал.

- Приказываю садиться!

Тон у генерала был металлический. Пилот прильнул к штурвалу. Пол начал проваливаться у нас под ногами. В кабину пополз дым. Окна ослепли. Вертолет окунулся в белый туман.

- Седьмой передает: в квадрате никого не обнаружено, - сказал майор из группы захвата. На мочке у него чисел наушник, на коленях лежала развернутая карта.

Рядом сидели еще пятеро - такие же высокие, плечистые, чем-то похожие друг на друга.

Машину вдруг кинуло куда-то вправо. Я вцепился в ускользающий подлокотник. Совеем рядом, в метре от кабины, пронеслась облитая пламенем, корчащаяся, пашущая ветвями ель. Вертолет сильно ударился колесами - раз, другой. Меня чуть не выбросило из кресла. Генерал морщился. Широкоплечие ребята сидели, как влитые. Майор продолжал разглядывать карту.

Тряхнуло еще, но уже слабее. Умолк надсадный мотор. Винт со свистом замедлял вращение.

Пилот повернул к нам серое мокрое лицо.

- Прибыли, товарищ генерал.

- Второй докладывает: в квадрате никого нет, - сказал майор.

Оперативники упруго спрыгивали на землю.

Снаружи оказалось гораздо спокойнее, чем можно было предполагать, глядя на пожар из облаков. Поляна была почти не тронута. Огонь трехэтажной лавой обтекал ее. Лава дышала жаром, в ней бушевало, трещало, рушилось, но сюда огонь не перекидывался. Дым проносился над головами. Дышать было можно.

По границе поляны, почти в самом пламени, редкой цепью чернели люди в огнеупорных комбинезонах. Они держали на бедрах короткие и толстые противопожарные пушки с расширяющимся дулом. Время от времени пушки отрывисто бухали, и пламя в направлении выстрела разом опадало, рассыпаясь на багровые тлеющие угли. Выступали стволы, покрытые коростой сажи.

Недалеко от вертолета в непринужденных позах лежали на земле трое, одетые в костюмы усиленной защиты. Шлемы у них были отвинчены.

Подбежал человек в мундире с желтыми нашивками на плече. Начальник пожарной команды. Отдал честь. На закопченном лице его блестели одни глаза.

- Что? - спросил генерал.

- Возвратились, - сказал начальник пожарников. Четко повернулся на полоборота к лежащим.

Те медленно, словно нехотя, поднялись. Стало видно, что под ними все выгорело. До корней. И к пылающему лесу тянулись цепочки черных дымящихся следов.

Один из них, видимо командир, помотал головой.

- К Харламову скиту не пройти, товарищ генерал. Горит земля. И плавится. Невозможно. Защита не выдерживает.

У генерала между бровей легла глубокая складка. Тогда командир стащил с руки толстую перчатку, бросил. Перчатка, упав на землю, развалилась по шву. Трава под ней сразу же вспыхнула, торопливо побежали веселые желтые огоньки.

Майор осторожно потрогал перчатку носком сапога.

Здоровенная ель, проскрипев, легла на поляну, раскидав головешки. Буря искр пронеслась в воздухе. Ребята из группы захвата поспешно отряхивали себя и генерала. Мне стрельнуло угольком прямо в ладонь. Неожиданно и очень больно.

- Вам лучше вернуться в поселок, товарищ генерал, - сказал майор. Рукав его комбинезона слегка дымился.

Генерал посмотрел на него и вдруг рявкнул:

- Что там со связью? Почему вы мне не докладываете?!

У майора потемнели глаза. Он сказал очень официально:

- Только что отметились все десять групп, товарищ генерал. Результаты нулевые, товарищ генерал. Зырянов не обнаружен, товарищ генерал.

- Продолжать поиск!

- Нам его все равно не найти, - сказал я, дуя на обожженную руку. - Нам не обнаружить его, пока он сам этого не захочет.

Генерал повернул ко мне гневное лицо. Не находил слов. Раздувал ноздри.

Начальник пожарных тревожно оглядывался.

- Кончаются заряды, - сказал он.

Цепь людей в пламени медленно пятилась. То один, то другой бросал бесполезные пушки. В бреши жадно устремлялся огонь.

- Может быть, он погиб в скиту? - предположил майор.

Все посмотрели в ту сторону. Полнеба закрывали дымные мечущиеся языки.

- Вряд ли, - отчетливо сказал генерал.

Я подумал, что весь наш поиск бесполезен. Наверное, сейчас где-то уже далеко за границей области в обычном поезде едет маленький, тихий, похожий на подростка человек, шевелят безгубым ртом, круглыми, лягушечьими глазами провожает зеленые леса чужой ему планеты.

Завтра он сойдет на какой-нибудь крохотной станции и постучится в любой дом.

- По машинам! - сказал генерал.

Огонь подступал вплотную.

Андрей Столяров.

Миллион зеркал

-----------------------------------------------------------------------

© Copyright Андрей Столяров

Авт.сб. "Аварийная связь".

Любое коммерческое использование настоящего текста без ведома

и прямого согласия владельца авторских прав НЕ ДОПУСКАЕТСЯ.

С автором можно связаться через email

sander@stirl.spb.su

alexanderkrivtsov@usa.net

OCR & spellcheck by HarryFan, 27 September 2000

-----------------------------------------------------------------------

1. ДАННЫЕ НА ЗЛОТНИКОВА А.П.

Родился 12 августа 1950 года в Ленинграде. Роддом N_5 Куйбышевского района ("Снегиревка"). Родители: Дугина Екатерина Васильевна, экономист, и Злотников Петр Андреевич, начальник цеха. До трехлетнего возраста воспитывался дома. Конкретных данных по этому периоду нет. Затем был отдан в детский сад N_11 Октябрьского района. В группе ничем не выделялся. Физическое и умственное развитие соответствовала возрасту. Поведение находилось в рамках стандартных детских реакций. Болел обычными болезнями - коклюш, корь, ветрянка. В возрасте пяти лет без последствий перенес легкий фронтит. Это важно, это первая индивидуальная метка. Учился в школах NN 191 и 280 Ленинграда. Отклонений не было. Развитие соответствовало возрасту. Преобладающая оценка - "четыре". В старших классах проявил заметную склонность к математике. Член школьного клуба "Тензор". Был достаточно общителен, имел друзей. Отмечалась некоторая импульсивность, эмоциональная неровность - в пределах нормы. Летом 1968 года на каникулах в деревне, неудачно спрыгнув с обрыва, сломал себе ногу. Это вторая индивидуальная метка. Перелом несложный - гипс, постельный режим. В период вынужденной неподвижности пытался рисовать. Третья индивидуальная метка. С окончанием болезни тяга к живописи исчезла.

В 1967 году поступил в Ленинградский электромеханический институт на факультет автоматики. Успеваемость средняя. Отклонений не было. Принимал участие в студенческом научном обществе. Проявил определенные технические способности: совместно с другими создал модель шагающего экипажа, получившую грамоту Всесоюзного смотра изобретателей. После окончания института распределен на работу в НИИЦАФ. Отличался аккуратностью и точностью выполнения заданий. Характеризуется положительно. Отношения в коллективе товарищеские. Через пять лет переведен на должность старшего инженера. Подал заявку на включение собственной разработки в диссертационный план института. Заявка отклонена в связи с изменением тематики исследований. Перешел на работу в НИИЦФА на должность ведущего инженера. Заведовал сектором кабельных энергоприводов. Предложил несколько оригинальных проектов энергоприводов узко целевого назначения. В 1975 году женился на Пасечниковой Ларисе Анатольевне (1952 г.р. Образование высшее. Окончила ЛЭМИ по профилю "автоматика управляющих систем". Работает в НИИЦАФ инженером. Индивидуальных отклонений нет. Родители Пасечниковой Л.А. специального интереса не представляют). Отношения в семье нормальные. В 1976 году родилась дочь Светлана. Имя здесь важно, появляется возможность сопоставления. Конституция, размеры и вес ребенка в пределах стандарта. Больше детей не было. В 1983 году внезапно развелся с женой и разменял квартиру. Причины развода неясны. Биография целиком укладывается в известный социальный стереотип и не дает материала для самостоятельного анализа.

В настоящее время проживает в Ленинграде, на проспекте Металлургов, занимая комнату в трехкомнатной квартире. Работает в НИИФЕЦ, куда перешел год назад. Заведует аналогичным сектором. Состоит членом Общества книголюбов. Поддерживает контакты с бывшей женой. Регулярно видится с дочерью. Характер неровный, излишне замкнутый. Явных увлечений нет, круг друзей ограничен сослуживцами.

Утром шестого сентября 1984 года ориентировочно в восемь часов пятнадцать минут был сбит легковой автомашиной на срединной части проспекта Металлургов. Обстоятельства происшествия исключают умышленные действия шофера. (Перебегал проспект вне зоны перехода, не видел "Жигули" за проходящим автобусом, водитель не мог предотвратить наезд.) В бессознательном состоянии был доставлен в больницу. Обследование показало, что переломов и трещин нет, внутренние органы не повреждены. Прогноз благоприятный. Довольно быстро пришел в себя. Сначала не понимал, где находится, - выпадение памяти. Когда понял, то потребовал немедленно вызвать к нему сотрудника милиции. Не слушал никаких возражений. Нервничал, пытался подняться, началась рвота и сильное головокружение. Отказался принимать лекарства. Настаивал, что у него есть сведения чрезвычайной важности, от которых зависит жизнь многих людей. Состояние ухудшалось. Позвонили в ближайшее отделение. Через полчаса приехал следователь.

Произошел следующий диалог, зафиксированный в протоколе и засвидетельствованный врачом.

Следователь. Я следователь двадцать седьмого отделения милиции Калининского района Румянцев Николай Дмитриевич. Вы хотели сообщить...

Злотников. Запишите фамилии: Гамалей, Черняк, Опольский, Климов, Цартионок...

Следователь. Записал.

Злотников. Запишите их телефоны...

Следователь. Записал.

Злотников. Покажите мне.

Следователь. Пожалуйста.

Злотников. Все правильно. Найдите этих людей, расскажите им, что со мной случилось, - они могут погибнуть каждую минуту.

Следователь. От чего?

Злотников. Скажите им, что предупреждает Пятый Близнец.

Следователь. Пятый Близнец?

Злотников. Да.

Следователь. Что это значит?

Злотников. Им грозит опасность.

Следователь, Какая?

Злотников. Здесь нет преступления. Я обратился к вам, потому что... Сотруднику милиции они поверят.

Следователь. Не могли бы вы изложить подробнее, если самочувствие вам позволяет...

Злотников. Найдите их срочно, сейчас же, немедленно, я прошу вас!

По требованию врача беседа была прервана.

Далее состоялся разговор следователя с врачом, также зафиксированный в протоколе.

Следователь. Каково положение Злотникова в настоящий момент?

Врач. Сотрясение мозга средней тяжести и сопутствующие факторы: головокружение, рвота, частичная амнезия. Опасности для жизни нет.

Следователь. Но он выздоровеет?

Врач. Разумеется. Нужен только покой, длительный покой.

Следователь. Вы слышали сообщение Злотникова. Насколько можно верить его словам? Не являются ли они следствием происшедшего с ним несчастного случая?

Врач. Вероятно, названные лица очень дороги Злотникову. В момент наезда Злотников испытал сильнейший испуг, шок... Вполне возможно, что произошло совмещение пережитого с воображаемый прогнозом для близких ему людей. Такие случаи известны...

Согласно показаниям водителя "Жигулей" Воропаева Ю.С. он не был знаком с пострадавшим и никогда не встречался с ним ранее.

2. ТЕНИ НАЕДИНЕ

Станция называлась Ижболдино. По ту сторону железнодорожного полотна пестрела малиновая россыпь домишек, стиснутых ухоженными садами. Домишки сгрудились прямо в поле, среди желтой травы, и, несмотря на осенний тусклый день, выглядели приветливо. Из кустов, где лежал Черняк с биноклем, было хорошо видно: сквозные улицы, одинокие головы подсолнухов, белые гроздья яркой кислой антоновки в пышных ветвях. Топая по длинным лужам, пробежали мальчишки с портфелями. Наверное, из школы. Через темную, похожую на ручей, воспаленную глинистую Ижболду были переброшены мостки, и на них, раскорячив сумки, балансировала женщина в платке, сошедшая с последней электрички. Больше никого не было. Ни души. Он бы не пропустил; тропинка от станции к откосу, где он лежал, просматривалась целиком. Прошло уже два часа. Видимо, хватит. Черняк поднялся и отряхнул прилипшие оранжевые листья. Засунул бинокль в кармашек рюкзака. Ужасно глупо и напоминает дешевый детектив, но зато теперь он уверен, что за ним никто не идет. Кажется, ему удалось вырваться из Круга. Хорошо, если... С мокрым стоном налетел товарняк и, обдав воздух гарью, навсегда утянулся в безрадостные просторы полей. На товарняке они не приедут. Он вскинул громоздкий рюкзак и зашагал по тропинке. Рюкзак был тяжелый. Туда свалено все нужное, не очень нужное и совсем ненужное. Что подвернулось. Собирался-то впопыхах, в страшной спешке, каждую секунду ожидая, что сейчас все рухнет. Цартионок и Злотников. Чья теперь очередь? Смертельный сквозняк потянул в Круге, выдувая одного за другим. Опольский, Климов и Гамалей. Надо же. Самый центр. Еще неизвестно, сколько придется отсиживаться. Вероятно, месяц, не меньше. Злотников и Цартионок. Потрескивает многотонная кровля над головой. Меньше нельзя. Обстоятельства должны измениться настолько, чтобы биографии близнецов успели существенно разойтись, тогда он по-настоящему выпадет из Круга. Уже окончательно. Дай-то бог. Тоже, конечно, риск - вне Круга. Непредсказуемые действия дают непредсказуемые результаты. Людмила плакала не переставая. Разбила тарелку. Притащила из магазина шестьдесят пакетов сухого супа. Совсем потеряла голову, когда погиб Цартионок. До вокзала шли чуть не целый час, хотя сто метров, загодя огибали прохожих, через улицу перевела, как ребенка, поднятой рукой остановив машины, и на платформе оберегала. Укутала и посадила в вагон. Ждала до отправления, бежала по длинному перрону. Не хотела расставаться, еле убедил, что совершенно незачем торчать на сквозняке вдвоем.

Тропинка спускалась вниз и ветвилась, отщепляя многочисленные тропки. Он забирал влево. Старуха говорила, что надо все время забирать влево, будет болотце, низина, а за ней - дом лесника. Туточки недалеко. Лесник сдает комнату. Это лучшее, что можно придумать, - в чащобе, в глуши, на случайной станции. Ткнул пальцем в карту. Подальше от всего. Ему вдруг показалось, что в лесу кто-то есть, он шарахнулся - из осыпающихся кустов, из жухлой редкой перепутанной травы выпорхнула птица и, шелестя острыми крыльями, унеслась в чащу. Нервы ни к черту. Исчез Злотняков. Вышел из дома и не пришел в институт. Он позвонил Цартионку, чтобы сообщить. Злотников откололся, но был не чужой. Трубку взяла Лидия и каким-то распадающимся голосом сказала, что Олег умер. Несчастный случай. Два часа назад. Абсолютно дикая история: побежал за хлебом - нет его и нет. Лидия думала, что задержался в очереди; вдруг перепуганная соседка звонит в дверь... Вот тогда потянуло сквозняком. Точно голый на морозе... Он тронулся дальше, оглядываясь. Мутный свет сквозил в паутине ветвей, полыхали багровые осины, пахло горькими корешками, осенним холодом и крепкой грибной сыростью. Из разноцветных листьев, покрывших землю, высовывались трухлявые пни, опушенные ломкими кривоногими опятами. Наверное, уже близко. Завтра он напишет Людмиле, что все благополучно, иначе она с ума сойдет. Лора, Лариса, Людмила, Лидия и снова Лариса. Лариса-вторая. Пять имен на "Л". Кажется, Гамалей впервые обнаружил это совпадение. Сразу после скандала в ВИНИТИ, когда начали разбираться. Невероятный был скандал. Клекотацкий до сих пор простить не может, он же рекомендовал и просил побыстрее. Черняк вспомнил тот жуткий день, когда получил письмо: "Уважаемый товарищ! Предложенная Вами работа не может быть депонирована в хранении по причинам..." И причины были указаны такие, что он сломя голову побежал в библиотеку и прочел резюме в сигнальном экземпляре, а потом всеми правдами и неправдами через полузабытых однокурсников в НИИФЕЦ достал полный текст статьи. Совпадение было убийственным, вплоть до названия: "Некоторые характеристики осевых энергоприводов в условиях..." - и так далее, буква в букву. Первая реакция - горячий стыд: что скажут? Лишь через неделю узнал о шести повторах. Уникальный случай. Только потому и замяли.

Серая тень метров на тридцать впереди него бесшумно, как привидение, вплыла в такой же серый просвет между елями, исчезла за их жесткими зелеными лапами, а потом появилась опять, плотная и бесформенная, словно сгусток дождя. На ней был плащ, отливающий сыростью, болотные сапоги и пузатый рюкзак. Наверное, тяжелый. Черняк присел на ослабевших ногах. Еще мгновение он надеялся, что это кто-нибудь из местных, может быть, сам лесник. Рюкзак решил все. Он был как две капли похож на рюкзак Черняка, вероятно, и бинокль лежал в среднем кармашке. Удивительно, что они не столкнулись на тропе. Вполне могли бы. Или на станции. Он отполз в сторону - руками по лиственной мокроте, потом, сильно согнувшись, перебежал куда-то вбок, тень растворилась в дождевом тумане. Накрапывало. Глухо шуршало по иглам. Черняк, не разбирая дороги, перепрыгивал через осклизлые стволы. Он не видел лица. Это мог быть Климов, который сорвался еще вчера неизвестно куда. Это мог быть исчезнувший Злотников. Это мог быть осторожный Штерн, тоже решивший отсидеться. Наконец, это мог быть Опольский. Нет, Опольский выше и прямее. Но это мог быть Сайкин, или Фомичев, или Зимин, или кто угодно с периферия Круга, потому что на периферии тоже, пронизывая душу, задул смертельный сквозняк, и братья-близнецы начали пугаться друг друга.

Под ногами хлюпало. Рушились ледяные капли с ветвей. В этой части леса будто пронесся ураган. Деревья были вывернуты, и косматые чудовищные земляные плиты корней торчали из торфяной воды, пронизанной стрелолистом. Стемнело. Летели в небе прозрачные черные хлопья. Шипел тугой ветер по верхушкам дерев. Скрипели фиолетовые сосны. А у разлапистого голого седого ствола, погруженного в бурую нежить, скинув рюкзак и держась за острый сук, стоял, дергаясь всем телом, Гамалей. Он был в темном плаще с капюшоном, и прорезиненная ткань блестела.

- Сапог увязил, - хрипло сообщил Гамалей. - Никак не вытащить.

- Я помогу, - освобождая лямки, сказал Черняк.

- Только не увязни сам, очень топкое место, - предупредил Гамалей.

Они вытащили сапог, но при этом Черняк все-таки увяз обеими ногами, и когда вылезал из сосущего теста, то зачерпнул воды, пришлось разуваться, и выливать, и отжимать шерстяные носки. Вода припахивала гнилью. Сеялась надоедливая тонкая морось. Одежда холодила и липла. У Гамалея багровела ссадина поперек ладони, он здорово ободрался.

- Погиб Цартионок, несчастный случай, - сказал ему Черняк.

- Я знаю, - непонятно оскалясь, ответил Гамалей.

- И еще Фомин в больнице, отравился консервами.

- Я знаю, - сказал Гамалей.

- А Злотников исчез, нигде его нету.

- Он не исчез, он попал под машину, мне звонил следователь, - объяснил Гамалей.

- А Климов уехал, - упавшим голосом сказал Черняк.

- И Зеленко уехал, - отозвался Гамалей. - Расползаемся, как тараканы. Ты знал Зеленко, он с периферии?

- Нет, не знал, - ответил Черняк. - Мне кажется, что мы больше не люди, а тени людей. Вернее, одного человека, который и не думает о нас, потому что кто же будет думать о своей тени?

Они достали сигареты. У Черняка отсырели. И у Гамалея отсырели тоже. Головки спичек крошились на коробке. Вокруг зиял неподвижный бурелом, синие пальцы стрелолиста лежали на торфяной воде.

- Почему Ижболдино? - спросил Черняк.

- Разве Ижболдино? Я сошел в Нерчиках, - ответил Гамалей.

- Это Ижболдино, дом лесника, - сказал Черняк.

- Меня подвезли со станции, и шофер посоветовал, - сообщил Гамалей.

В это время из дождевого нерезкого сумрака, чавкая по жиже болотными сапогами, прямо на них вынырнул высокий и худой человек в плаще и с рюкзаком, сбоку от которого торчал мослатый приклад ружья. Остановился, неприятно пораженный. Как лошадь, задирая голову, втянул воздух горячими ноздрями и замахал растопыренной судорожной пятерней, будто отгоняя кошмары.

- Вот и Опольский, - хладнокровно отметил Гамалей. - Удивительно совпадает время. Здравствуй, Вадим.

Опольский все тряс руками и свистел носом, а потом сдернул ружье, переломил его и одним движением вбил патрон в неумолимую черноту.

- Не подходи! - пискнул он фальцетом совершенно отчаявшегося человека.

- Напрасно, Вадим, - сказал Гамалей, - мы ведь не караулим тебя специально.

- Не подходи! - крикнул Опольский. Начал отступать спиной, держа их на прицеле. Все выше задирая голову. Ударился о ствол дерева, сел, уронил ружье и закрыл лицо ладонями - заплакал. Гамалей бросил окурок, тот коротко просипел в воде. Невесомая влага лилась с неба. Выло зябко.

- Это безнадежно, - сказал Черняк. Гамалей кивнул.

- Я возвращаюсь, от себя не убежишь, - сказал Черняк. Гамалей кивнул.

- Когда ближайшая электричка? - поднимаясь, спросил Черняк.

- Подожди немного, - отозвался Гамалей, - пусть придут остальные.

- А они придут? - спросил Черняк.

- Придут. Куда они денутся, - тоскливо ответил Гамалей.

3. ПОКАЗАНИЯ СВИДЕТЕЛЕЙ

7 сентября 1984 года в одиннадцать часов тридцать пять минут утра грузовой машиной ГАЗ-51, фургон, номерной знак 88-97 ЛОН, оборудованной для перевозки ТРЖК, на проезжей части проспекта Металлургов, в районе дома 84, был сбит неизвестный мужчина. Время и обстоятельства дорожно-транспортного происшествия точно зафиксированы дежурной ПМГ и не подлежат сомнению. Достаточно быстро, путем опроса свидетелей, удалось установить личность пострадавшего. Им оказался некто Цартионок Олег Николаевич, тридцати трех лет, проживающий по адресу: Ленинград, проспект Металлургов, д.84, кв.289, в настоящее время работающий заместителем директора по науке НИИЦФА. В связи с аналогичным происшествием, зарегистрированным в том же районе сутками раньше - 6 сентября 1984 года, помимо обычной экспертизы ГАИ, было проведено дополнительное расследование.

Водитель автомашины ГАЗ-51, фургон, номерной знак 38-97 ЛОН, шофер первой автобазы г.Петродворца Ветрунь А.Г., показал, что он совершал рейс Петергоф - Ленинград, имея целью получение жидкого азота на заводе "Химгаз" Ленинграда. Подобные поездки он совершает два раза в неделю, во вторник и четверг, для обеспечения непрерывного цикла технологических работ. Маршрут следования вписан в путевку. Машина полностью оборудована для перевозки танка с жидкими газами. Рейс в один конец занимает около полутора часов. В этот день из-за ремонта дороги на участке Стрельна - улица Маршала Жукова машине была направлена в объезд по Пионерской улице, по улице Глопина и дальше на проспект Металлургов. Скорость движения не превышала шестидесяти километров в час - у перекрестка Металлургов и Новоталлинской проезд машины зафиксировал инспектор ГАИ, об этом же свидетельствуют данные экспертизы по длине тормозного пути. Примерно на середине проспекта Металлургов (дом 84) он заметил пешехода на осевой линии проезжей части. По словам водителя, пешеход без особой спешки пересекал проспект. Ничего странного в его поведении не было. На всякий случай Ветрунь А.Г. осветил его фарами, чтобы поторопить. Дистанция была приличной. Через несколько секунд пешеход опять возник в полосе движения. Абсолютно неожиданно. Точно он вдруг попятился обратно. Выглядело это именно так. Водитель Ветрунь вторично осветил его фарами, а затем подал звуковой сигнал. Это подтверждается показаниями очевидцев происшествия. Пешеход вторично двинулся к тротуару. Оснований для беспокойства не было. Ситуация не казалась аварийной. Машина шла во втором ряду. По встречной полосе надвигался рейсовый автобус, а справа находилась черная "Волга" (автобаза Академии наук). Она ехала довольно медленно, и, по оценке Ветруня, совпадающей с оценкой водителя ПМГ, пострадавший вполне мог успеть проскочить до тротуара, но по непонятным причинам не сделал этого. Вероятно, растерялся, внезапно повернул и очутился в опасной близости от машины. Соседние полосы были заняты. Водитель Ветрунь А.Г. немедленно затормозил, асфальт был мокрый, груженую машину занесло, и она ударила в борт автобуса.

Согласно заключению экспертизы ГАИ и данным предварительного расследования, обстоятельства дорожно-транспортного происшествия исключают умышленные действия со стороны шофера. Водитель Ветрунь А.Г., по его словам, не был знаком с пострадавшим и ранее никогда не видел его. Сравнительный анализ обоих происшествий (от 6 сентября и от 7 сентября 1984 года), несмотря на ряд совпадающих признаков, не дает оснований для выявления связи между ними. До обнаружения новых фактов оба случая следует рассматривать изолированно друг от друга. Необходимо отметить, что медицинская экспертиза не нашла в крови пострадавшего никаких следов алкогольной интоксикации. Можно полагать, что в момент происшествия Цартионок О.Н. находился в здравом рассудке и полностью отвечал за свои действия.

Свидетель Синельников И.М., пенсионер, показал, что 7 сентября, примерно в половине одиннадцатого утра, совершая обычную прогулку, он обратил внимание на незнакомого мужчину, стоящего на кромке тротуара. Мужчина затравленно озирался по сторонам и осторожно, как холодную воду, пробовал ногой мостовую, словно не решаясь ступить. Улица была совершенно пустынна. Продолжалось это минут десять. Самого происшествия свидетель не видел и не может утверждать, что замеченный им мужчина и пострадавший (Цартионок О.Н.) - одно и то же лицо.

Свидетельница Вехтина Т.А., учительница, показала, что 7 сентября в начале одиннадцатого утра в парадном дома номер восемьдесят четыре по проспекту Металлургов она увидела мужчину, который стоял около входных дверей, прислонившись лбом к стене и, кажется, закрыв глаза. В мужчине она узнала Цартионка О.Н., проживающего в квартире 239 на той же лестничной площадке, что и она. Между ними состоялся примерно следующий диалог:

- Олежек, вам плохо?

- Что?

(Цартионок оборачивается.)

- Вы заболели, Олежек?

(Он смотрит, не узнавая.)

- Может быть, вас проводить до квартиры?

(Он долго думает.)

- Тамара Афанасьевна, у вас нет ощущения, что жизнь уже закончилась? Прямо сейчас, через несколько минут... Дунет черный ветер, и вас не станет. Навсегда.

- Бог с вами, Олежек, что вы такое говорите? Вы совсем больны. Вам ни в коем случае нельзя выходить на улицу.

- Черный ветер, сквозняк... Лида просила - за хлебом...

- Бог с ним, с хлебом, я вам дам...

(Он думает.)

- Добровольное заточение тоже не выход.

- Я не понимаю вас, Олежек...

(Он открывает дверь.)

- Очень не хочется идти, Тамара Афанасьевна. Просто жутко не хочется.

- Олежек, постойте!

Свидетельница Бехтина Т.А. утверждает, что пострадавший выглядел чрезвычайно странно, она хотела задержать его, но не смогла. По ее словам, Цартионок О.Н. еще некоторое время стоял на тротуаре у проезжей части, словно не зная, куда ему деваться.

В пиджаке пострадавшего обнаружено неотправленное (и, вероятно, недописанное) письмо следующего содержания: "Второй! Ты, конечно, слышал, что происходит с близнецами? Это оборотная сторона медали. Мы слишком повязаны друг с другом - один, сорвавшись в пропасть, тянет за собой остальных. Пока это коснулось лишь Пятого, но скоро захлестнет и нас. Я уезжаю, советую тебе сделать то же самое. Сегодня..."

Гражданка Цартионок Л.В., жена пострадавшего, показала, что в среду вечером ему позвонили. Кто звонил, она не знает. Разговор был короткий, но его будто ударило. Он стал сам не свой. Например, не спал всю ночь. Например, сидел на кухне и курил. Например, наорал на Светлану (дочь) - она сунулась к нему с учебником. Например, утром не пошел на работу. Например, сказал, что болен, хотя врача не вызывал. Например, был угрюмый и раздражительный. Точно все время напряженно думал о чем-то. Позже объяснил, что получил известие о несчастном случае со Злотниковым А.П. Тот лежит в больнице, и состояние тяжелое. Объявил, что должен срочно уехать. Все равно куда, лишь бы подальше. Мотивировал это невнятно. Рок, судьба, навис беспощадный меч. Абсолютное копирование личности влечет за собой абсолютное наложение биографий. Моменты жизненных кульминаций совпадают по всем координатам. Тождество полное. Возникает биографический повтор. Что-то в этом роде. Гражданка Цартионок Л.В. не уверена, что она передала точно. У них произошел небольшой спор. В конце концов согласились, что он возьмет отпуск за свой счет. Ленинградская область, две-три недели. Он стал собираться. Не оказалось хлеба. Ему почему-то очень не хотелось идти. Но он пошел. Вот и все. Через полчаса постучала перепуганная соседка. По поводу найденного письма гражданка Цартионок сообщила, что, скорее всего, оно адресовано Гамалею Ф.И., коллеге по институту.

Близнецами называют себя несколько близких друзей пострадавшего, которые учились вместе с ним и сейчас работают в одной организации (НИИЦФА). Гражданка Цартионок заявила, что ее мужу никто не угрожал, врагов у него, нет, и категорически отрицала, что он может быть замешан в каких-либо противозаконных действиях, влекущих за собой уголовную ответственность.

"Скорая помощь", вызванная по радио дежурной ПМГ, доставила пострадавшего в двадцать восьмую больницу Калининского района. У него были обнаружены множественные тяжелые повреждения внутренних органов, разрывы, кровоизлияния. Несмотря на срочно принятые меры, Цартионок О.Н. скончался через два часа, не приходя в сознание.

4. ПОПЫТКА N 2

Сзади просигналили, и Климов, взял вправо, освобождая ряд. Громыхающий самосвал, бросив в стекло струю мутной воды, резко ушел вперед. Торопится, подумал Климов. Стрелка плотно сидела на девяноста. Было слегка неприятно - мокрое шоссе, опавшие листья. Он подруливал быстрыми движениями рук. По обеим сторонам размазывалась осенняя пестрота. Если все пойдет нормально, то через двенадцать часов он будет в Москве. Пять часов езды. Час отдыха. Снова пять часов езды. Один час в резерве. П.И. ждет его к восьми вечера. Немного удивился, когда Климов позвонил и попросился на три дня. Хорошо иметь родственников в Москве. Да еще на Шаболовке. Он включил дворники. Свистнула из-под колес какая-то труха. Взрывались лужи. На шестнадцатом километре был пост ГАИ. Инспектор, вытянув полосатый, жезл, показывал: остановиться. Тот самый заляпанный грязью самосвал тормозил у обочины. Доездился, удовлетворенно отметил Климов. Вдавил педаль газа. Мелькнула гранитная скамья, поворот на Колпино. Потянулись унылые поля Московской Славянки, где мерзлыми бороздами лежала в обмороке желтая трава... Началось с письма из ВИНИТИ: "Уважаемый товарищ..." Тогда было всего шесть человек, шесть близнецов. Они потом стали центром Круга. Гамалей нашел и собрал всех. Оказывается, одноклассники, оказывается, сходные факультеты, оказывается, единая специализация - теперь везде занимаются осевыми энергоприводами. У всех - дочери, у всех - Светланы. Будто отражение в зеркалах. А может быть, не только мы? Интересно бы поискать. Миллион зеркал. Давайте поищем. Нашли Штерна, нашли Сайкина, нашли Фомичева. Штерн раскопал Зеленко, Опольский - Висигина. С восторгом устанавливали: все собирают книги, все ходят на лыжах, у женщин испанский язык и эпидемия аэробики. А вдруг и в самом деле родственники? Какое-нибудь тихое отдаленное родство, седьмая вода? Теория наследования овладела умами. Генетика Менделя и внехромосомная ДНК. Гамалей не вылезал из архивов. Выяснилось, что Лора и Лариса-вторая - троюродные сестры. Вот видите. Но с остальными не подтвердилось. И не надо. Все равно вместе. Великое дело, когда тебя понимают... Будто читали мысли друг друга. Даже иногда жутко. Вот сейчас ты думаешь о том-то. И угадывали. Назвали себя: "Братья-близнецы". Так весело все начиналось. Позже Цартионок поставил на деловую основу. А теперь Цартионка нет... Климов нервно переложил руль. Небо, как туманное зеркало, высовывалось из елей. Впереди висел "зигзаг". Он не понял, что случилось. Колеса словно отделились от асфальта. Наверное, листья. Баранка стремительно ускользала. Он навалился всем телом. Неожиданно быстро возник второй поворот. Машина плыла в воздухе, налитая жидким непослушным свинцом. Он жал на тормоза, уже чувствуя, что поздно. "Жигули" развернуло поперек дороги, в белые столбики ограждения внезапно придвинулись совсем близко...

Сзади просигналили, и Опольский взял вправо, освобождая ряд. Громыхающий самосвал, бросив в стекло струю мутной воды, резко ушел вперед. Торопится, подумал Опольский. Стрелка плотно сидела на девяноста. Выло слегка неприятно - мокрое шоссе, опавшие листья. Он подруливал быстрыми движениями рук. По обеим сторонам размазывалась осенняя пестрота. Если все пойдет нормально, то через двенадцать часов он будет и Москве. Пять часов езды. Час отдыха. Снова пять часов езды. Один час в резерве. Рома С. ждет его к восьми вечера. Немного удивился, когда Опольский позвонил и попросился денька на три. Хорошо иметь друзей в Москве. Да еще на Арбате. Он включил дворники. Свистнула из-под колес какая-то труха. Взрывались лужи. На шестнадцатом километре был пост ГАИ. Инспектор, покачивая полосатым жезлом, втолковывал что-то шоферу, который, надвинув на глаза кепку, сокрушенно чесал в затылке. Тот самый заляпанный грязью самосвал стоял у обочины. Доездился, удовлетворенно заметил Опольский. Вдавил педаль газа. Мелькнула гранитная скамья, поворот на Колпино. Потянулись унылые поля Московской Славянки, где под серым немощным солнцем лежала в обмороке мерзлая трава... Цартионок быстро поставил все на деловую основу. Если существуют моменты абсолютного тождества различных людей и таких моментов много, значит, в сходных ситуациях близнецы смогут реализовать себя сходным образом. Грубо говоря, где хорошо одному, там хорошо всем. Сам он уже заведовал сектором в НИИЦФА, то есть опередил по служебным показателям. Следовательно, надо концентрироваться в НИИЦФА. Статья вышла под шестью фамилиями. Тут повезло Гамалею: "Гамалей и др.". Через полгода получил сектор он, Опольский, а еще через полгода - Климов, Значит, оправдывало себя. Позже стало ясно, что не обязательно торчать в одном институте, аналогичные ситуации возникают где угодно. Важно найти их. Это обнаружил Штерн. И он же назвал их Кругом. Но все равно. Работалось необычайно легко. Будто читали мысли друг друга. Вот сейчас ты думаешь о том-то. И угадывали. Даже иногда жутко. Отличная получилась кормушка. Стоило одному нащупать оптимальный вариант, как все близнецы тут же использовали его. Цартионок стал замдиректора по науке, а Черняк - ученым секретарем. Золотое было времечко... Опольский нервно переложил руль. Небо, словно туманное сырое зеркало, высовывалось из острых елей. Впереди висел "зигзаг". Он не понял, что случилось. Колеса будто отделились от асфальта. Наверное, листья. Баранка стремительно ускользала. Он навалился всем телом. Неожиданно быстро показался второй поворот. Машина плыла в воздухе, налитая жидким свинцом. Он бы справился. Он почти выровнял ход. Но поперек шоссе, напрочь загораживая дорогу, стоял серый "Жигуль". Опольский давил на тормоза, чувствуя, что уже поздно. Машину занесло, и белые столбики ограждения внезапно придвинулись совсем близко...

Сзади просигналили, и Гамалей взял вправо, освобождая ряд. Громыхающий самосвал, бросив в стекло струю мутной воды, резко ушел вперед. Торопится, подумал Гамалей. Стрелка плотно сидела на девяноста. Было слегка неприятно - мокрое шоссе, опавшие листья. Он подруливал быстрыми движениями рук. По обеим сторонам размазывалась осенняя пестрота. Если все пойдет нормально, то через двенадцать часов он будет в Москве. Пять часов езды. Час отдыха. Снова пять часов езды. Один час в резерве. В.Л. ждет его к восьми вечера. Немного удивился, когда Гамалей позвонил и попросился на неделю. Хорошо иметь приятелей в Москве. Да еще на Пушкина. Он включил дворники. Свистнула из-под колес какая-то труха. Взрывались лужи. На шестнадцатом километре был пост ГАИ. Шофер в кожаной куртке, размахивая зажатой кепкой, что-то сокрушенно объяснял инспектору, который неумолимо покачивал полосатым жезлом. Тот самый заляпанный грязью самосвал стоял у обочины. Доездился, удовлетворенно заметил Гамалей. Вдавил педаль газа. Мелькнула гранитная скамья, поворот на Колпино. Потянулись унылые поля Московской Славянки, где в стылых бороздах ждала первого снега обморочная трава... Прежде всего - кто мы? Обыкновенная случайность? Маловероятно. Слитком много совпадений и слишком они однозначны. Пришельцы? Откуда-то извне? Маловероятно. Близнецы и в центре, и на периферии Круга вполне реальные земные люди. Групповое сознание? В процессе развития человечество подошло к той черте, когда для движения вперед индивидуального разума уже недостаточно, поэтому закономерно возникает коллективный разум, чтобы в конечном счете объединиться в разум всепланетный? Отказ от себя во имя всех? Маловероятно. В том-то и дело, что отказ от себя есть, а "во имя" отсутствует. Конвергенция? Внутривидовая консолидация Гомо сапиенса? Нивелирование аморфной личности, быстрый рост социальной энтропии, сведение человеческого многообразия к минимальному набору простых черт, типизация индивидуума? Вполне возможно. Вероятно, это понял Злотников, когда попытался резко выйти из Круга - сменил работу и развелся с женой. Только из Круга не уйдешь так просто. Все равно прохватило сквозняком, лежит в больнице. Можно было заранее предвидеть этот тупик. Зеркальное подобие близнецов неизбежно влечет за собой совмещение их социальных координат. Они находятся в одной и той же нише существования, эта ниша, естественно, ограничена, соответственно ограничены возможности ее освоения. Сюда же добавляется эндемия катастроф, которая вспыхнула так остро, потому что протекает в узком локусе и на однородном материале... Гамалей нервно переложил руль. Небо вогнутым кривым зеркалом отражало ели. Впереди висел "зигзаг". Он не понял, что случилось. Колеса словно отделились от покрытия. Наверное, листья. Баранка стремительно ускользала. Он навалился всем телом. Неожиданна быстро показался второй поворот. Кабина плыла в воздухе. Эй справился, хотя больно хрустнуло в костях. Колеса вновь схватили асфальт. Но поперек шоссе, загораживая всю проезжую часть, стояла разбитая машина. Он жал на тормоза, чувствуя, что уже поздно. "Жигули" занесло, и послышался скрежет спивающегося тонкого металла...

5. ОПЕРАТИВНАЯ РАЗРАБОТКА

Внимание! Городским управлением внутренних дел Ленинграда активно разыскиваются следующие лица, проходящие но делу "Близнецы" (от 8.9.84 г.): 1. Гамалей Федор Иванович, 1950 г.р., проживающий по адресу: Ленинград, пр. Металлургов, д.2, кв.619, работающий ученым секретарем НИИЦФА. Приметы... 2. Климов Сергей Никанорович, 1950 г.р., проживающий по адресу: Ленинград, пр. Металлургов, д.131, кв.1, работающий ведущим инженером НИИЦФА. Приметы... 3. Опольский Яков Ростиславович, 1950 г.р., проживающий по адресу: Ленинград, пр. Металлургов, д.106, кв.58, работающий заведующим сектором энергоприводов НИИЦФА. Приметы... Перечисленные лица находились в Ленинграде до 7 сентября и в течение части суток 8 сентября сего года. Есть основания полагать, что указанные лица выехали из Ленинграда утром 9 сентября сего года, предположительно на личном автотранспорте, предположительно в сторону Москвы. Более точные сведения отсутствуют. Данные о местонахождении их в настоящее время отсутствуют. Внимание! Всем постам ГАИ! Немедленно задержать легковые автомашины марки "Жигули" ВАЗ-2101 с номерными знаками: 16-98 ЛДГ, 45-46 ЛДГ и 20-63 ЛЕА. Установить идентичность личности водителей с фигурантами розыска ГУВД Ленинграда. Ознакомить граждан Гамалея Ф.И., Климова С.Н. и Опольского Я.Р. с выдержкой из оперативной сводки ГАИ от 8 сентября 1984 г. "...На проезжей части Пионерской улицы недалеко от пересечения ее с проспектом Металлургов грузовым такси Лентрансагентства был сбит мужчина, согласно обнаруженным документам - Черняк Игорь Александрович, 1950 г.р., сотрудник НИИЦФА. В настоящее время Черняк И.А. находится в специализированной больнице Калининского района, опасности для жизни нет, состояние удовлетворительное". Внимание! Всем постам ГАИ! Предложить указанным гражданам немедленно вернуться в Ленинград и по возвращении отметиться у дежурного районного отделения милиции Калининского района. Внимание! Учитывая высокий риск дорожно-транспортных происшествий для указанных лиц, предложить гражданам Гамалею Ф.И., Климову С.Н. и Опольскому Я.Р. вернуться в Ленинград пригородной электричкой по ветке Октябрьской железной дороги, соблюдая в пути максимальную осторожность, оставив личные автомашины на посту ГАИ под присмотром инспектора ГАИ. Рекомендовать им по прибытии в Ленинград временно не покидать свои квартиры и не появляться в местах, связанных с риском ДТП. Внимание! В случае отказа кого-либо из разыскиваемых подчиниться требованию инспектора ГАИ разрешается произвести задержание любого из перечисленных граждан на срок до одних суток, для чего связаться с районным управлением внутренних дел. При появлении указанных лиц или при получении каких-либо сведений о них немедленно сообщить дежурному ГУВД Ленинграда.

Внимание! Начальнику районного отделения милиции Калининского района Ленинграда. В дополнение к приказу от 8 сентября 1984 г. по делу "Близнецы" сообщаем вам, что ядро группы особого ряска, условно именуемой "Круг", состоит из шести человек. Список прилагается. Трое "близнецов" (Злотников А.П., Черняк И.А. и Цартионок О.Н.), упомянутые в предыдущей сводке, пострадали в дорожно-транспортных происшествиях в течение последних семидесяти двух часов. Местонахождение остальных фигурантов розыска в настоящее время неизвестно. Предполагается, что они выехали за пределы Ленинграда. Постам ГАИ и областным отделениям милиции даны соответствующие распоряжения. Согласно показаниям Злотникова А.П. ("Пятый близнец"), помимо группы особого риска, образующей "ядро Круга", существует довольно обширное число лиц, представляющих собою так называемую "периферию Круга". Список из восемнадцати человек прилагается. Все эти люди (за небольшим исключением) проживают в пределах Калининского района Ленинграда и относятся к категории лиц повышенного риска с возможной реализацией последнего достаточно быстро и в коротком интервале времени. Прилагаемый список, видимо, не исчерпывает всей глубины периферии. Внимание! По словам А.П.Злотникова, периферия имеет резко выраженную неоднородность персонификации и непостоянный состав. Заявитель обращает внимание на то, что качество риска здесь может быть существенно иным, чем в ядре Круга. Это подтверждается зарегистрированными в течение последних суток фактами несчастных случаев с гражданами Фоминым А.В. (пищевое отравление) и Зеленко Ю.С. (бытовая травма средней тяжести). Следует ожидать проявления аналогичных инцидентов в самое ближайшее время и в непредсказуемой форме. В связи с этим приказываю:

1. Немедленно установить местонахождение лиц категории повышенного риска (периферия Круга), перечисленных в упомянутом списке. Путем тщательного опроса их установить полный состав периферии.

2. Указанные лица должны быть подробно проинформированы о несчастных случаях от 6, 7 и 8 сентября с фигурантами ядра Круга и о несчастных случаях с Зеленко и Фоминым.

3. Указанные лица должны быть ясно, недвусмысленно, самым серьезным образом предупреждены о повышенной опасности, которой они подвергаются, находясь на периферии Круга, и о возможных формах проявления ее.

4. Необходимо предложить всему составу периферии соблюдать в ближайшие дни максимальную осторожность как в рабочей обстановке, так и в бытовых условиях, особенно - в местах, связанных с риском ДТП.

О ходе операции сообщайте дежурному ГУВД Ленинграда каждые два часа, а в случае каких-либо чрезвычайных происшествий - немедленно. Дополнительная информация будет вам предоставляться по мере ее поступления.

Внимание! Сравнительный анализ материалов по делу "Близнецы", проведенный экспертной группой ГУВД, позволяет заключить следующее. Все близнецы появились на свет в течение 1950 г. Обстоятельства рождения стандартные. Параметры новорожденных стандартные. Нейрофизиологические характеристики стандартные. Вариабельность родителей достаточно высока и не свидетельствует об изначально однородном генетическом материале. Принципы воспитания стандартные. Последовательно прошли ясли, детсад, начальные классы. Поведенческие реакции стандартные. Спектр детских болезней стандартный. Врожденные способности стандартные. Экспертная группа ГУВД полагает, что биографический повтор, отмечаемый в раннем периоде, не является дифференцирующим для Круга и представляет собой обычный набор элементов внеличностного характера... Все близнецы окончили школу N_280 Ленинграда. Успеваемость в старших классах стандартная. Характеристики стандартные. Аттестаты стандартные. По данным гороно, школа N_280 выпускает средний, но крепкий контингент учащихся. Личные качества стандартные. Уровень общительности стандартный. Проявляли склонность к математике. Направление интересов стандартное. Все близнецы поступили в технические вузы. Факультеты сходного профиля. Специализация по кафедрам. Кафедры сходного профиля. Защита дипломов. Дипломы сходного профиля. Общественная работа. Все - редакторы стенгазет. Распределение в ленинградские НИИ. Институты сходного профиля. Служебное продвижение: инженер, старший инженер, ведущий инженер. Все - в течение восьми лет. Разброс по времени непринципиальный. Отдельные вариации не достигают уровня значимых индивидуальных различий. Регистрация браков на протяжении 1975 г. Рождение дочерей - 1976 г. Обстоятельства рождения стандартные. Параметры новорожденных стандартные. Нейрофизиологические характеристики стандартные. Других данных по второму поколению нет. В настоящее время близнецы работают в сходных НИИ. Распределение должностей стандартное. Темы инженерных разработок стандартные. Рабочие характеристики стандартные. Проживают на проспекте Металлургов Ленинграда. Бытовые условия стандартные. Структура семей стандартная. Установленный образ жизни стандартный.

Внимание! Основываясь на материалах дела, экспертная группа ГУВД считает, что в интервале 1982-1984 гг. происходило сознательное и целенаправленное нарабатывание личного тождества (инициатор - Гамалей), которое привело к абсолютному копированию близнецов в бытовом, социальном и психологическом планах. Внимание! Анализ частоты совпадений по ключевым моментам биографий свидетельствует о полном их наложении. Близнецы индивидуально не различаются. Внимание! Анализ несчастных случаев свидетельствует о чрезвычайной степени риска для каждого члена Круга. Прогноз однозначно неблагоприятен. Внимание! Все члены Круга, независимо от их координат, должны быть отнесены к категории лиц особого риска с исключительно высокой вероятностью осуществления. Внимание! Конкретных рекомендаций по выходу из Круга и разрыву экспоненты личных катастроф экспертная группа ГУВД предложить не может.

6. ШОССЕ ЛЕНИНГРАД - МОСКВА

Они сидели на багажнике "Жигулей". Передок был смят, а багажник целый. Утреннее дождевое небо текло меж верхушками елей, дрожало, струилось, и рыхлая амальгама его выбелила шоссе. Пленки молока застряли в еловых лапах. Мутный воздух светлел. Лишь у второго поворота, где дорога понижалась, скопилась в канавах и рытвинах ночная мокрая тень.

- Повезло, - сказал Гамалей.

Он курил, глубоко и часто затягиваясь.

- Повезло, - согласился Климов, трогая сплошь перебинтованную голову. - Ну, перепугался я, когда вы начали выскакивать, будто чертики из коробки...

- Повезло, - сказал Опольский, слегка задыхаясь. - Это, вероятно, последняя жертва.

На редкоствольной прогалине, не доезжая до поворота, умяв сквозной тальник и паутину сухих кострецов, колесами вверх валялась машина Климова. Белые столбики ограждения, как выломанные зубы, были разбросаны вокруг нее. Гамалей смотрел на бесстыдно обнаженное днище в комковатых потеках грязи.

- Не уверен, - медленно произнес он.

- Что?

- Не уверен.

Опольский вздрогнул и проглотил табачную горькость во рту.

- То есть как это?

- А не уверен.

Несколько секунд Опольский, как помешанный, не видя, смотрел на него, моргая белыми ресницами, а потом резко повернулся и зашагал в лес, ни слова не говоря, будто журавль, переставляя бамбуковые ноги.

- Куда? - не повышая голоса, спросил Гамалей.

Тогда Опольский вернулся и снова сел на багажник, мелко дрожа простуженными плечами.

- Все равно уеду. Надо было сразу договориться и разъехаться в разные стороны.

Правая бровь его, крест-накрест заклеенная пластырем, все время подергивалась.

- Какая разница, попадешь ты под трамвай во Владивостоке или под автобус в Махачкале, - неохотно объяснил ему Гамалей.

И Опольский закрыл безнадежные глаза.

- Мы все обречены...

Реактивный гул расколол небо, придавил низкие облака и упругой волной перекатился дальше, за горизонт. Гамалей задрал голову. Ничего не было видно в тягучих ртутно светящихся переливах.

- Всю жизнь хотел стать летчиком, - мечтательно сказал он.

- Ну?

- Думал: возьмут в армию - обязательно попрошусь в летные части.

- Ну?

- Еще мальчишкой бегал на аэродром. Это, между прочим, типичная индивидуальная метка.

- Ну?

- Ну! Все ринулись поступать в политехнический - и я, дурак, поперся...

Упали первые капли дождя.

- Индивидуальная метка, - ежась, сказал Климов. - В девятом классе я простым ножом вырезал черта из корневища, здорово получилось - медовая стружка, запах смолы, прожилки на сосне - теплые...

- Ну?

- У меня отец профессор, - задумчиво сказал Климов. - Отец профессор, а сын, например, краснодеревщик. Впечатляющая картина социальной деградации. Мать легла на порога и не давала перешагнуть.

Он щелчком отбросил сигарету, она скользнула в траву. Было удивительно тихо. Невидимая птица чирикала в гулких осенних недрах, и от стремительного перещелка ее раздвигалось сырое пространство.

- Но что же мне делать, если я не знаю, чего я хочу! - тонким отчаянным голосом закричал Опольский. - Я могу быть инженером и только! Что же мне теперь - погибать из-за этого?!

Испуганная птица в лесу умолкла.

- Не профессиональная принадлежность замыкает человека в Круг, - тихо ответил Климов.

- Знаю!

- И не среда обитания.

- Знаю!

- Тогда не кричи, - посоветовал Климов.

На свежих бинтах его проступало слабое розовое пятно.

И Гамалей сказал:

- Человек становится личностью не благодаря обстоятельствам, а вопреки им.

Вдруг осекся прислушиваясь.

Ясный рокот мотора выплывал из-за леса. На повороте показался самосвал, заляпанный грязью по самую кабину, и, громыхая железом в кузове, мощно устремился вперед. Скорость была километров восемьдесят.

- Сейчас его занесет - и прямо на нас, - замерев с сигаретой у рта, изумленно бледнея неподвижным лицом, прошептал Опольский.

У Гамалея начали расширяться угольные глаза. Климов зачем-то быстро-быстро ощупывал свои карманы.

- Тот самый, - щурясь, ска