Автор :
Жанр : фэнтази

Урсула ле Гуин

Хайнский цикл (весь)

Изд. "Полярис", 1997 г.

Слово для "Леса" и "Мира" одно ЗА ДЕНЬ ДО РЕВОЛЮЦИИ Город иллюзий Король планеты Зима ОБШИРНЕЙ И МЕДЛИТЕЛЬНЕЙ ИМПЕРИЙ? Планета изгнания ЕЩЕ ОДНА ИСТОРИЯ, ИЛИ РЫБАК ИЗ ВНУТРИМОРЬЯ ТАНЦУЯ ГАНАМ ПРЕДАТЕЛЬСТВА ИСТОРИЯ "ШОБИКОВ"

Слово для "Леса" и "Мира" одно

Глава 1

В момент пробуждения в мозгу капитана Дэвидсона всплыли два обрывка вчерашнего дня, и несколько минут он лежал в темноте, обдумывая их. Плюс: на корабле прибыли женщины. Просто не верится. Они здесь, в Центрвилле, на расстоянии двадцати семи световых лет от Земли и в четы- рех часах пути от Лагеря Смита на вертолете - вторая партия молодых и здоровых колонисток для Нового Таити, двести двенадцать первосортных баб. Ну, может быть, и не совсем первосортных, но все-таки? Минус: сооб- щение с острова Свалки - гибель посевов, общая эрозия, полный крах. Ве- реница из двухсот двенадцати пышногрудых соблазнительных фигур исчезла, и перед мысленным взором Дэвидсона возникла совсем другая картина: он увидел, как дождевые струи рушатся на вспаханные поля, как плодородная земля превращается в грязь, а потом в рыжую жижу и потоками сбегает со скал в исхлестанное дождем море. Эрозия началась еще до того, как он уе- хал со Свалки, чтобы возглавить Лагерь Смита, а зрительная память у него редкая - что называется, эйдетическая, потому он и видит это так живо, с мельчайшими подробностями. Похоже, умник Кеес прав - на земле, отведен- ной под фермы, надо оставлять побольше деревьев. И все-таки, если вести хозяйство по научному, кому нужны на соевой ферме эти чертовы деревья, которые только отнимают землю у людей? В Огайо по-другому: если тебе нужна кукуруза, так и сажаешь кукурузу, и никаких тебе деревьев и прочей дряни, чтоб только зря место занимать. Но, с другой стороны, Земля - об- житая планета, а о Новом Таити этого не скажешь. Для того он сюда и при- ехал, чтобы обжить ее. На Свалке теперь одни овраги и камни? Ну и черт с ней. Начнем снова на другом острове, только теперь основательней. Нас не остановишь - мы люди, мужчины! "Ты скоро почувствуешь, что это такое, эх ты, дурацкая. Богом забытая планетишка!" - подумал Дэвидсон и усмехнулся в темноте, потому что любил брать верх над трудностями. Мыслящие люди, подумал он, мужчины? женщины? и снова перед его глазами поплыла вереница стройных фигур, кокетливые улыбки?

- Бен! - взревел он, сел на постели и спустил босые ноги на пол. - Горячая вода, быстро-быстро!

Собственный оглушительный рев окончательно пробудил его. Он потянул- ся, почесал грудь, надел шорты и вышел на залитую солнцем вырубку, нас- лаждаясь легкими движениями своего крупного мускулистого, тренированного тела. У Бена, его пискуна, как обычно, закипала в котле вода, а сам он, как обычно, сидел на корточках, уставившись в пустоту. Все они, пискуны, такие - никогда не спят, а только усядутся, замрут и смотрят невесть на что.

- Завтрак. Быстро-быстро! - скомандовал Дэвидсон, беря бритву с доща- того стола, на который пискун положил ее вместе с полотенцем и зеркалом.

Дел сегодня предстояло много, потому что в самую последнюю минуту, перед тем как спустить ноги с кровати, он решил слетать на Центральный и посмотреть женщин. Хоть их и двести двенадцать, но мужчин-то больше двух тысяч, и им недолго оставаться свободными. К тому же, как и в первой партии, почти все они, конечно, "невесты колонистов", а просто подзара- ботать приехало опять двадцать-тридцать, не больше. Но зато девочки классные, и уж на этот раз он отхватит какую-нибудь штучку позабористее. Дэвидсон ухмыльнулся левым уголком рта, энергично водя жужжащей бритвой по неподвижной правой щеке.

Старый пискун копошился у стола - целый час идиоту надо, чтобы при- нести завтрак из лагерной кухни!

- Быстро-быстро! - рявкнул Дэвидсон, и шаркающая вялая походка Бена немного ускорилась.

Бен был ростом около метра. Мех у него на спине из зеленого стал поч- ти белым. Совсем старик и глуп даже для пискуна, ну да ничего! Уж он-то умеет с ними обращаться и любого выдрессирует, если понадобится. Только зачем? Пришлите сюда побольше людей, постройте машины, соберите роботов, заведите фермы и города - кому тогда понадобятся пискуны? Ну и тем луч- ше. Ведь этот мир, Новое Таити, прямо-таки создан для людей. Расчистить его хорошенько, леса повырубить под поля, покончить с первобытным сумра- ком, дикарством и невежеством -- и будет тут рай, подлинный Эдем. Получ- ше истощенной Земли. И это будет его мир! Ведь кто он такой. Дон Дэвид- сон, в сущности говоря? Укротитель миров. Он не хвастун, а просто знает себе цену. Таким уж он родился. Знает, чего хочет, знает, как этого до- биться, и всегда добивается.

От завтрака по животу разливалось приятное тепло. И его благодушное настроение не испортилось, даже когда он увидел, что к нему идет толс- тый, бледный, озабоченный Кеес ван Стен, выпучив маленькие глазки, точно два голубых шарика.

- Дон! - сказал Кеес, не поздоровавшись. - Лесорубы опять охотились за Просеками. В задней комнате клуба прибито восемнадцать пар рогов!

- Покончить с браконьерством еще никому не удавалось, Кеес!

- А вы обязаны покончить. Для того мы тут и подчиняемся законам воен- ного времени, для того управление колонией и поручено армии. Чтобы зако- ны исполнялись неукоснительно.

Ишь ты, умник пузатый! В атаку пошел! Обхохочешься!

- Ну ладно, - невозмутимо сказал Дэвидсон, - покончить с бра- коньерством я, предположим, могу. Но послушайте, я ведь обязан думать о людях. Для того я и тут, как вы сами сказали. А люди важнее животных. Если немножко противозаконной охоты помогает моим ребятам выдерживать эту поганую жизнь, я зажмурюсь, и дело с концом. Нужно же им как-то по- развлечься.

- У них развлечений хватает! Игры, спорт, коллекционирование, кино, видеозаписи всех крупнейших спортивных состязаний за последние сто лет, алкогольные напитки, марихуана, галлюциногены, поездки в Центр. Они просто-напросто избалованы, эти ваши герои-первопроходцы. Могли бы "развлекаться" чем-нибудь другим, а не истреблять редчайшее местное жи- вотное. Если вы не примете меры, я вынужден буду подать капитану Госсе рапорт о грубейшем нарушении экологической конвенции.

- Валяйте подавайте, Кеес, если считаете нужным, - сказал Дэвидсон, который никогда не терял власти над собой. Не то что бедняга Кеес - просто жалко смотреть, как евро багровеют. - В конце-то концов, это ваша обязанность. Я на вас не обижусь: пусть они там, на Центральном, спорят и решают, кто прав. Беда в том, Кеес, что вы хотите сохранить тут все как есть. Устроить из планеты сплошной заповедник. Чтоб любоваться, чтоб изучать. Вы специал, вам так и положено. Но мы-то - простые ребята, нам нужно дело делать. Земле нужны лесоматериалы, вот так нужны. Мы нашли лес на Новом Таити. И стали лесорубами. Разница между нами одна: для вас Земля - так, в стороне, а для меня она - самое главное.

Кеес покосился на него своими голубыми шариками:

- Вот как? Вы хотите превратить этот мир в подобие Земли? В бетонную пустыню?

- Когда я говорю "Земля", Кеес, я имею в виду людей. Землян. Вас вол- нуют олени, деревья, фибровник - и отлично. Это ваша область. Но я люблю все рассматривать в перспективе. С самой вершины, а вершиной пока оста- ются люди. Мы здесь, и, значит, этот мир пойдет нашим путем. Хотите вы или нет, но это факт. Смотрите правде в глаза, Кеес. Вам от этого никуда не деться. Да, кстати, я собираюсь в Центр посмотреть на новых колонис- точек. Хотите со мной?

- Нет, благодарю вас, капитан Дэвидсон, - отрезал специал и зашагал к полевой лаборатории.

Совсем взбеленился. И все из-за этих проклятых оленей. Ну, они и вер- но красавцы, ничего не скажешь! Перед глазами Дэвидсона тотчас всплыл первый олень, которого он увидел здесь, на острове Смита, - солнечно-ры- жий великан, двух метров в холке, в венце ветвистых золотых рогов, гор- дый и стремительный. Редкостная дичь! На Земле теперь даже в Скалистых горах и в Гималайских парках тебе предлагают выслеживать оленей-роботов, а настоящих оберегают как зеницу ока. Да и много ли их осталось! О та- ких, как здесь, охотники могут только мечтать. Вот потому на них и охо- тятся. Черт, даже дикие пискуны охотятся на них со своими дурацкими хлипкими луками. На оленей охотились и будут охотиться - для того они и существуют. Но слюнтяю Кеесу этого не понять. В сущности, он неглупый парень, только практичности ему не хватает, твердости. Не понимает, что надо играть на стороне победителей, не то останешься с носом. А побежда- ет Человек - каждый раз. Человек-Завоеватель.

Дэвидсон широким шагом пошел по поселку, залитому солнечным светом. В теплом воздухе приятно пахло опилками и древесным дымом. Обычный лагерь лесорубов, а выглядит очень аккуратно. За какие-нибудь три земмесяца двести человек привели в порядок приличный участок дикого леса. Лагерь Смита - два купола из коррупласта, сорок бревенчатых хижин, построенных пискунами, лесопильня, печь для сжигания мусора и голубой дым, висящий над бесконечными штабелями бревен и досок, а выше, на холме, - аэродром и большой сборный ангар для вертолетов и машин. Вот и все. Но когда они сюда явились, тут вообще ничего не было. Только деревья - темная, дрему- чая, непроходимая чащоба, бесконечная, никому не нужная. Медлительная река, еле текущая в туннеле из стволов и ветвей, несколько запрятанных среди деревьев пискуньих нор, солнечные олени, волосатые обезьяны, пти- цы. И деревья. Корни, стволы, сучья, ветки, листья - листья над головой, листья под ногами, всюду листья, листья, листья, бесчисленные листья на бесчисленных деревьях.

Новое Таити - это мир воды, теплых мелких морей, кое-где омывающих рифы, островки, архипелаги, а на северо-западе дугой в две с половиной тысячи километров протянулись пять Больших островов. И все эти крошки и кусочки суши покрыты деревьями. Океан и лес. Другого выбора на Новом Та- ити нет: либо вода и солнечный свет, либо сумрак и листья.

Но теперь тут обосновались люди, чтобы покончить с сумраком и превра- тить лесную чащу в звонкие светлые доски, которые на Земле ценятся доро- же золота. В буквальном смысле слова, потому что золото можно добывать из морской воды и из-под антарктического льда, а доски добывать неотку- да, доски дает только лес. Земля нуждается в древесине, давно уже став- шей предметом первой необходимости и роскошью. И вот инопланетные леса превращаются в древесину. Двести человек с роботопилами и робото-трейле- рами за три месяца проложили на острове Смита восемь просек шириной по полтора километра. Пни на ближайшей к лагерю просеке уже стали серыми и трухлявыми. Их обработали химикалиями, и к тому времени когда остров Смита начнут заселять настоящие колонисты - фермеры, они рассыплются плодородной золой. Фермерам останется только посеять семена и смотреть, как они прорастают.

Все это один раз уже было проделано. Странно, как подумаешь, но ведь это - явное доказательство, что Новое Таити с самого начала предназнача- лось для человеческого обитания. Все тут завезено с Земли около миллиона лет назад, и эволюция шла настолько сходными путями, что сразу узнаешь старых знакомых - сосну, каштан, дуб, ель, остролист, яблоню, ясень, оленя, мышь, кошку, белку, обезьяну. Гуманоиды на Хайне-Давенанте, ясное дело, утверждают, будто это они все тут устроили - тогда же, когда коло- низировали Землю, но если послушать этих инопланетян, так окажется, что они заселили все планеты в Галактике и изобрели вообще все, начиная с баб и кончая скрепками для бумаг. Теории насчет Атлантиды куда правдопо- добнее, и вполне возможно, что тут когда-то была колония атлантов. Но люди вымерли, а на смену им из обезьян развились пискуны - ростом в метр, обросшие зеленым мехом. Как инопланетяне они еще так-сяк, но как люди? Куда им! Недотянули, и все тут. Дать бы им еще миллиончик лет, мо- жет, у них что и получилось бы. Но Человек-Завоеватель явился раньше. И эволюция теперь не тащится со скоростью одной случайной мутации в тысячу лет, а мчится, как звездные корабли космофлота землян.

- Э-эй! Капитан!

Дэвидсон обернулся, опоздав лишь на тысячную долю секунды, но и такое снижение реакции его рассердило. У, чертова планета! Золотой солнечный свет, дымка в небе, ветерок, пахнущий прелыми листьями и пыльцой, - все это убаюкивает тебя прямо на ходу. Размышляешь о завоевателях, о пред- назначениях, о судьбах и уже еле ноги волочишь, обалдев, точно пискун.

- Привет, Ок, - коротко поздоровался он с десятником.

Черный, жилистый и крепкий, как проволочный канат, Окнанави Набо внешне был полной противоположностью Кеесу, но вид у него был не менее озабоченный.

- Найдется у вас полминуты?

- Конечно. Что тебя грызет, Ок?

- Да мелюзга чертова!

Они прислонились к жердяной изгороди, и Дэвидсон закурил первую сига- рету с марихуаной за день. Подсиненные дымом солнечные лучи косо проре- зали теплый воздух. Лес за лагерем - антиэрозийная полоса в полкилометра шириной - был полон тех же тихих, неумолчных, шуршащих, шелестящих, жуж- жащих, звенящих, серебристых звуков, какими по утрам полны все леса. Эта вырубка могла бы находиться в Айдахо 1950 года. Или в Кентукки 1830 го- да. Или в Галлии 50 года до нашей эры. "Тью-уит", - свистнула в отдале- нии какая-то пичуга.

- Я бы предпочел избавиться от них, капитан.

- От пискунов? Ты, собственно, что имеешь в виду, Ок?

- Отпустить их, и все. На лесопилке от них все равно никакого проку. Даже свою жратву не отрабатывают. Они у меня вот где сидят. Не работают, и все тут.

- Надо уметь их заставить! Лагерь-то они построили. Эбеновое лицо Ок- нанави насупилось.

- Ну, у вас к ним подход есть, не спорю. А у меня нет. - Он помолчал. - Когда я проходил обучение для работы в космосе, читали нам курс прак- тической истории. Так там говорилось, что от рабства никогда толку не было. Экономически невыгодно.

- Верно! Только какое же это рабство, Ок, детка? Рабы ведь люди. Ког- да коров разводишь, это что - рабство? Нет. А толку очень даже много.

Десятник безразлично кивнул, а потом добавил:

- Это же такая мелюзга! Я самых упрямых пытался голодом пронять, а они сидят себе, ждут голодной смерти и все равно ни черта не делают.

- Ростом они, конечно, не вышли, Ок, только ты на эту удочку не попа- дайся. Они жутко крепкие и выносливые, а к боли нечувствительнее людей. Вот ты о чем забываешь, Ок. Тебе кажется, что ударить пискуна - это словно ребенка ударить. А на самом деле это как робота ударить, можешь мне поверить. Послушай, ты ведь наверняка попробовал их самок, значит, заметил, что все они - колоды бесчувственные. Наверное, у них нервы не- доразвиты по сравнению с человеком, ну как у рыб. Вот послушай. Когда я еще был на Центральном, до того как меня сюда послали, один прирученный самец вдруг на меня кинулся. Специалы, конечно, говорят, будто они ни- когда не дерутся, но этот совсем спятил, взбесился. Хорошо еще, что у него не было оружия, не то бы он меня прикончил. И, чтобы он угомонился, мне пришлось его почти до смерти измордовать. Все бросался и бросался на меня. Я его под орех разделал, а он даже не почувствовал ничего - просто поразительно. Ну словно жук, которого бьешь каблуком, а он не желает за- мечать, что уже раздавлен. Вот погляди! - Дэвидсон наклонил коротко ост- риженную голову и показал бесформенную шишку за ухом. -.Чуть меня не ог- лушил. И ведь я ему уже руку сломал, а из морды сделал клюквенный ки- сель. Упадет - и опять кинется, упадет - и опять кинется. Дело в том, Ок, что пискуны ленивы, глупы, коварны и не способны чувствовать боль. Их надо держать в кулаке и кулака не разжимать.

- Да не стоят они того, капитан. Мелюзга зеленая! Драться не хотят, работать не хотят, ничего не хотят. Только одно и могут - душу из меня выматывать.

Ругался Окнанави без всякой злобы, но под его добродушным тоном кры- лась упрямая решимость. Бить пискунов он не будет - слишком уж они ма- ленькие. Это он знал твердо, а теперь это понял и Дэвидсон. Капитан сра- зу переменил тактику - он умел обращаться со своими подчиненными.

- Послушай, Ок, попробуй вот что. Выбери зачинщиков и скажи, что впрыснешь им галлюциноген. Назови какой хочешь, они все равно в них не разбираются. Зато боятся их до смерти. Только не слишком перегибай пал- ку, и все будет в порядке. Ручаюсь.

- А почему они их боятся? - с любопытством спросил десятник.

- Откуда я знаю? Почему женщины боятся мышей? Здравого смысла ни у женщин, ни у пискунов искать нечего, Ок! Да, кстати, я сегодня думаю слетать на Центральный, так не приглядеть ли для тебя девочку?

- Нет уж! Лучше до моего отпуска поглядите в другую сторону, - отве- тил Ок, ухмыльнувшись.

Мимо понуро прошли пискуны, таща длинное толстое бревно для клуба, который строился у реки. Медлительные, неуклюжие, маленькие, они вцепи- лись в бревно, словно муравьи, волочащие мертвую гусеницу. Окнанави про- водил их взглядом и сказал:

- По правде, капитан, меня от них жуть берет.

Такой крепкий, спокойный парень, как Ок, и на тебе!

- В общем-то я с тобой согласен, Ок, - не стоят они ни возни, ни рис- ка. Если бы тут не болтался этот трепло Любов, а полковник Донг поменьше молился бы на Кодекс, так, не спорю, куда легче было бы просто очищать районы, предназначенные для заселения, вместо того чтобы тянуть волынку с этим их "использованием добровольного труда". Ведь все равно рано или поздно от пискунов мокрого места не останется, так чего зря откладывать? Таков уж закон природы. Первобытные расы всегда уступают место цивилизо- ванным. Или ассимилируются. Но не ассимилировать же нам кучу зеленых обезьян! И ты верно заметил: у них мозгов хватает как раз на то, чтобы им нельзя было доверять. Ну вроде тех больших обезьян, которые прежде водились в Африке, как они назывались?

- Гориллы?

- Верно. И мы бы прекрасно обошлись тут без пискунов, как прекрасно обходимся без горилл в Африке. Только под ногами путаются. Но полковник Динг-Донг требует: используйте добровольный труд пискунов, вот мы и ис- пользуем труд пискунов. До поры до времени. Ясно? Ну до вечера, Ок.

- Ясно, капитан.

Дэвидсон зашел в штаб Лагеря Смита, записать, что он берет вертолет. В дощатой четырехметровой кубической комнате штаба, где стояли два стола и водоохладитель, лейтенант Бирно чинил радиотелефон.

- Присмотри, чтобы лагерь не сгорел, Бирно.

- Привезите мне блондиночку, капитан. Размер эдак восемьдесят пять, пятьдесят пять, девяносто.

- Всего-навсего?

- Я предпочитаю поподжаристей. - И Бирно выразительным жестом начер- тил в воздухе свой идеал.

Все еще ухмыляясь, Дэвидсон поднялся по холму к ангару. С воздуха он снова увидел лагерь - детские кубики, ленточки троп, длинные просеки с кружочками пней. Все это быстро проваливалось вниз, и впереди уже раз- вертывалась темная зелень нетронутых лесов большого острова, а дальше, до самого горизонта, простиралась бледная зелень океана. Лагерь Смита казался теперь желтым пятнышком, пылинкой на огромном зеленом ковре.

Вертолет проплыл над проливом Смита, над лесистыми крутыми грядами холмов на севере Центрального острова и в полдень пошел на посадку в Центрвилле. Ну чем не город! Во всяком случае, после трех месяцев в ле- су. Настоящие улицы, настоящие дома - ведь его начали строить четыре го- да назад, сразу же, как началась колонизация планеты. Смотришь и не за- мечаешь, что, в сущности, это только паршивый поселок первопроходцев, а потом взглянешь на юг - и увидишь над вырубкой и над бетонными площадка- ми сверкающую золотую башню, выше самого высокого здания в Центрвилле. Не такой уж большой космолет, хотя здесь он кажется огромным. Просто челнок, посадочный модуль, корабельная шлюпка, а сам корабль, "Шеклтон", кружит по орбите в полумиллионе километров над планетой. Челнок - это всего лишь намек, всего лишь крупица огромности, мощи, хрустальной точ- ности и величия земной техники, покоряющей звезды.

Вот почему при виде этой частицы родной планеты на глаза Дэвидсона вдруг навернулись слезы. И он не устыдился их. Да, ему дорога Земля, так уж он устроен.

А вскоре, шагая по новым улицам, в конце которых разворачивалась па- норама вырубки, он начал улыбаться. Девочки! И сразу видно, что только сейчас прибыли, - на всех длинные юбки в обтяжку, большие туфли вроде ботиков, красные, лиловые или золотые, а блузы золотые или серебряные, все в кружевах. И никаких тебе "грудных иллюминаторов". Значит, мода из- менилась, а жаль! Волосы взбиты в пену - наверняка обливают их этим сво- им клеем, не то рассыпались бы. Редкостное безобразие, но все равно действует, потому что проделывать такое со своими волосами способны только бабы. Дэвидсон подмигнул маленькой грудастой евроафре: вот уж прическа - на голове не умещается! Ответной улыбки он не получил, но удаляющиеся бедра покачивались, яснее слов приглашая: "Иди за мной, иди за мной!" Однако он не принял приглашения. Успеется. Он направился к Центральному штабу - стандартные самотвердеющие блоки, пластиплаты, со- рок кабинетов, десять водоохладителей, подземный арсенал - и доложил о своем прибытии новотаитянскому административному командованию. Переки- нулся двумя-тремя словами с ребятами из экипажа модуля, заглянул в Лес- ное бюро, чтобы оставить заявку на новый полуавтомат для слущивания ко- ры, и договорился со своим старым приятелем Юю Серенгом встретиться в баре "Луау" в четырнадцать часов по местному времени.

В бар он пришел на час раньше, чтобы подзаправиться перед серьезной выпивкой, и увидел за столиком Любова с двумя типами во флотской форме - какие-нибудь специалы с "Шеклтона", спустились на челноке? Дэвидсон пре- зирал флот и флотских - чистоплюи, прыгают от солнца к солнцу, а всю черную, грязную, опасную работу подкидывают армии. Но все-таки не штатс- кие крысы? А вообще-то, смешно - Любов чуть не лижется с ребятами в фор- ме. Треплется о чем-то, руками размахивает, как всегда.

Проходя мимо, Дэвидсон хлопнул его по плечу:

- Привет, Радж, дружище! Как делишки? - И прошел дальше. Жалко, ко- нечно, что нельзя остановиться поглядеть, как он скукожится. Смешно, до чего Любов его ненавидит. Просто завидует, хлюпик интеллигентный, насто- ящему мужчине: и сам бы рад, да рылом не вышел. А ему на Любова плевать: такого ненавидеть - только зря время тратить.

Оленье жаркое в "Луау" подают - пальчики оближешь! Что бы сказали на старушке Земле, если бы увидели, как один человек уминает кило мяса за один обед? Это вам не соя! А вот и Юю. И конечно, новых девочек подце- пил, молодчина. Штучки с перчиком, не коровы-невесты, а законтрактован- ные подружки. Что ж, и у старикашек в департаменте по развитию колоний бывают просветления!

День был долгий и жаркий.

Он летел назад через пролив Смита на одной высоте с солнцем, заходив- шим в золотое марево за морем. Развалившись поудобнее, он весело распе- вал. Показался остров Смита, подернутый легким туманом. Над лагерем ви- сел дым - черная полоса, словно в печь для сжигания мусора попал мазут. Густой, черт, ничего внизу не разглядишь, даже лесопилки.

И только приземлившись на аэродроме, Дэвидсон увидел обугленный остов реактивного самолета, разбитые вертолеты, черные развалины ангара.

Он снова поднялся в воздух и прошел над поселком так низко, что чуть не зацепил высокий конус печи. Только она и торчала над землей. А больше там ничего не было: лесопильня, котельная, склады, штаб, хижины, казар- мы, бараки пискунов - все исчезло. Еще дымящиеся черные груды, и больше ничего. Но это был не лесной пожар. Лес вокруг стоял зеленый, как раньше.

Дэвидсон повернул назад к аэродрому, приземлился, выпрыгнул из верто- лета и огляделся - не уцелел ли какой-нибудь мотоцикл. Но все мотоциклы превратились в такой же обгоревший железный лом, как и остальные машины среди тлеющих развалин ангара. Черт, ну и вонища!

Он побежал по тропе к поселку. Поравнявшись с тем, что утром еще было радиостанцией, он вдруг опомнился и, даже не замедлив шага, свернул с тропы за уцелевшую стену. Там он остановился и прислушался.

Никого! И полная тишина. Огонь давно погас, и только огромные штабеля бревен еще дымились, рдея под слоем пепла и золы. Длинные кучи углей - все, что осталось от древесины, стоящей дороже золота. Но над черными скелетами казарм и хижин не поднималось ни струйки дыма. В золе лежали кости?

Дэвидсон скорчился за развалинами радиостанции. Его мозг работал с предельной ясностью и четкостью. Может быть только два объяснения. Во-первых, нападение из другого лагеря. Какой-нибудь офицер на Кинге или Новой Яве спятил и решил стать властителем планеты. Во-вторых, нападение из космоса. Перед его глазами всплыла золотая башня на космодроме Цент- рального острова. Но если уж "Шеклтон" занялся пиратством, на кой шут ему понадобилось начинать с уничтожения дальнего поселка, вместо того чтобы сразу захватить Центрвилл? Нет, если из космоса, то только инопла- нетная раса. Никому не известная. А может, таукитяне или хайнцы задумали прибрать к рукам колонии Земли. Недаром он никогда не доверял этим жули- кам-гуманоидам. Сюда, наверное, сбросили суперзажигалку. Ударным силам с реактивными самолетами, аэрокарами и всякими ядерными штучками ничего не стоит укрыться на острове или атолле в любом месте юго-западной части планеты. Надо вернуться к вертолету и дать сигнал тревоги, а потом про- извести разведку, чтобы представить штабу точную оценку ситуации. Он ос- торожно выпрямился и тут услышал голоса.

Не человеческие. Пискливое негромкое бормотание. Инопланетяне?

Упав на четвереньки за деформированной жаром пластмассовой крышей, которая валялась на земле, точно крыло огромного нетопыря, он напряженно прислушивался.

В нескольких шагах от него по тропе шли четыре пискуна, совсем голые, если не считать широких кожаных поясов, на которых болтались ножи и ки- сеты. Значит, дикие. Ни шорт, ни кожаных ошейников, которые выдаются ручным пискунам. Рабочие-добровольцы, по-видимому, сгорели в бараках, как и люди.

Они остановились, продолжая бормотать, и Дэвидсон затаил дыхание. Лучше, чтобы они его не заметили. И какого дьявола им тут нужно? А-а! Шпионы и лазутчики врага!

Один показал на юг и повернулся так, что стало видно его морду. Вот, значит, что! Все пискуны выглядят одинаково, но на морде этого он оста- вил свою подпись. Еще и года не прошло. Тот, что взбесился и кинулся на него тогда на Центральном, - одержимый манией человекоубийства, выкормыш Любова! Он-то что тут делает, черт его дери!

Мозг Дэвидсона работал с полным напряжением. Все ясно! Быстрота реак- ции ему не изменила - одним стремительным движением он выпрямился, держа пистолет наготове.

- Вы, пискуны! Ни с места! Стоять! Стоять смирно!

Его голос прозвучал как удар хлыста. Четыре зеленые фигурки замерли. Тот, чье лицо было изуродовано, уставился на него (через черные развали- ны) огромными глазами, пустыми и тусклыми.

- Отвечать! Кто устроил пожар?

Они молчали.

- Отвечать! Быстро-быстро! Не то я сожгу одного, потом еще одного, потом еще одного. Ясно? Кто устроил пожар?

- Лагерь сожгли мы, капитан Дэвидсон, - ответил пискун с Центрально- го, и его странный мягкий голос напомнил Дэвидсону кого-то, какого-то человека? -Люди все мертвы.

- Вы сожгли? То есть как это - вы?

Почему-то ему не удавалось вспомнить кличку Битой Морды.

- Здесь было двести людей. И девяносто рабов, моих соплеменников. Де- вятьсот моих соплеменников вышли из леса. Сначала мы убили людей в лесу, где они валили деревья, потом, пока горели дома, мы убили тех, кто был здесь. Я думал, вас тоже убили. Я рад вас видеть, капитан Дэвидсон.

Бред какой-то и, конечно, сплошное вранье. Не могли они перебить всех - Ока, Бирно, ван Стена и остальных! Двести человек! Хоть кто-то должен же был спастись! У пискунов нет ничего, кроме луков и стрел. Да и в лю- бом случае пискуны этого сделать не могли! Пискуны не дерутся, не убива- ют друг друга, не воюют. Так называемый неагрессивный, врожденно мирный вид. Другими словами, божьи коровки. Их бьют, а они утираются. И уж ко- нечно, двести человек разом они поубивать не способны. Бред какой-то!

Тишина, запах гари в теплом вечернем воздухе, золотом от заходящего солнца, бледно-зеленые лица с устремленными на него неподвижными глазами - все это слагалось в бессмыслицу, в нелепый страшный сон, в кошмар.

- Кто это сделал, кроме вас?

- Девятьсот моих соплеменников, - сказал Битый своим поганым псевдо- человеческим голосом.

- Я не о том. Кто еще? Чьи приказы вы выполняли? Кто сказал вам, что вы должны делать?

- Моя жена.

Дэвидсон уловил внезапное напряжение в позе пискуна, и все-таки пры- жок был таким стремительным и непредсказуемым, что он промахнулся и только опалил ему плечо, вместо того чтобы всадить весь заряд между глаз. Пискун повалил его на землю, хотя был вдвое ниже его и вчетверо легче. Но он потерял равновесие, потому что полагался на пистолет и не был готов к нападению. Он схватил пискуна за плечи, худые, крепкие, пок- рытые густым мехом, попытался отбросить его. Пискун вдруг запел.

Он лежал навзничь, притиснутый к земле, без оружия. Сверху на него смотрели четыре зеленые морды. Битый все еще пел - та же писклявая нев- нятица, но вроде бы есть какой-то мотив. Остальные трое слушали, скаля в усмешке белые зубы. Он ни разу прежде не видел, как пискуны улыбаются. И никогда не смотрел на них снизу вверх. Всегда сверху вниз. Только свер- ху. Надо лежать спокойно, вырываться пока нет смысла. Хоть они и коро- тышки, их - четверо, а Битый забрал его пистолет. Надо выждать, улучить минуту? Но в горле у него поднималась мучительная тошнота, и он дергался и напрягался против воли. Маленькие руки прижимали его к земле без осо- бых усилий. Маленькие зеленые морды качались над ним, ухмыляясь.

Битый кончил петь. Он нажал коленом на грудь Дэвидсона, сжимая в од- ной руке нож, а в другой держа пистолет.

- Вы петь не можете, капитан Дэвидсон, верно? Ну так бегите к своему вертолету, летите на Центральный и скажите полковнику, что тут все сож- жено, а люди убиты.

Кровь, такая же ярко-алая, как человеческая, смочила шерсть на правом плече пискуна, и нож в зеленых пальцах дрожал. Узкое изуродованное лицо почти прижималось к лицу Дэвидсона, и теперь он увидел, что в угольно-черных глазах прячется странный огонь. Голос пискуна был по-прежнему мягким и тихим.

Державшие его руки разжались.

Он осторожно поднялся с земли. Голова отчаянно кружилась - сильно стукнулся затылком, спасибо Битому! Пискуны отошли. Знают, что руки у него вдвое длиннее. Ну а что толку? Вооружен-то не один Битый. Вон и другой тычет в него пистолетом. Да это же Бен! Его собственный пискун, серый облезлый паршивец - и, как всегда, выглядит идиотом. Да только в руке у него пистолет.

Не так-то просто повернуться спиной к двум наведенным на тебя писто- летам, но Дэвидсон повернулся и зашагал к аэродрому.

Позади него голос громко и визгливо выкрикнул какое-то пискунье сло- во. Другой завопил:

- Быстро-быстро! -- и раздались странные звуки, словно птицы зачири- кали.

Наверное, они так смеются. Хлопнул выстрел, и рядом в землю зарылся снаряд. Черт, подлость какая! У самих пистолеты, а он безоружен! Надо прибавить шагу. В беге не пискунам с ним тягаться. А стрелять они толком не умеют.

- Беги! - донесся издали спокойный голос.

Битая Морда! А кличка у него - Селвер. Они-то звали его Сэмом, пока не вмешался Любов, не спас его от заслуженной взбучки и не начал с ним цацкаться. Вот тут его и стали звать Селвером. Черт, да что же это? Бред, кошмар.

Дэвидсон бежал. Кровь грохотала у него в ушах. Он бежал сквозь золо- тую дымку вечера. У тропы валялся труп, а он и не заметил, когда шел ту- да. Совсем не тронут огнем, словно белый мяч, из которого выпустили воз- дух. Голубые выпученные глаза? А его, Дэвидсона, они убить не посмели. И больше по нему не стреляли. Еще чего! Где им его убить! А вот и верто- лет! Блестит, миленький, как ни в чем не бывало. Одним прыжком он ока- зался внутри и сразу поднял вертолет в воздух, пока пискуны чего-нибудь не подстроили. Руки дрожат? Ну да, чуть-чуть. Все-таки шок порядочный. Его им не убить!

Он сделал круг над холмом, а потом повернул и стремительно пошел поч- ти над самой землей, высматривая четырех пискунов. Но среди черных куч внизу не было заметно ни малейшего движения.

Сегодня утром тут был лагерь лесорубов. Двести человек. А сейчас туг только четверо пискунов. Не приснилось же ему это! И они не могли исчез- нуть. Значит, они там, прячутся? Он начал бить из носового пулемета. Вспарывая обожженную землю, пробивал дыры в листве, хлестал по обгорелым костям и холодным трупам своих людей, по разбитым машинам, по гниющим белесым пням, заходя на все новые и новые круги, пока не кончилась лента и судорожная дробь пулемета не оборвалась.

Руки Дэвидсона больше не дрожали, его тело ощущало легкость умиротво- рения, и он твердо знал, что не бредит. Теперь надо доставить известия в Центрвилл. Он повернул к проливу. Мало-помалу его лицо принимало обычное невозмутимое выражение. Свалить на него ответственность за катастрофу им не удастся -- его ведь там даже не было! Может, они сообразят, что пис- куны не случайно дождались, чтобы он улетел. Знали ведь, что у них ниче- го не выйдет, если он будет на месте и организует оборону. Во всяком случае, хорошо одно: теперь они займутся тем, с чего следовало начать, - очистят планету для человеческого обитания. Даже Любов теперь не сможет помешать полному уничтожению пискунов, раз все подстроил его любимчик! Некоторое время теперь придется посвятить уничтожению этих крыс, и, мо- жет быть? может быть, эту работку поручат ему. При этой мысли он чуть было не улыбнулся. Однако сумел сохранить на лице невозмутимость.

Море внизу темнело в сгущающихся сумерках, а впереди вставали проре- занные невидимыми речками холмы Центрального острова - крутые волны мно- голистного леса, тонущего во мгле.

Глава 2

Оттенки ржавчины и закатов, кроваво-бурые и блекло-зеленые, непрерыв- но сменяли друг друга в волнах длинных листьев, колышимых ветром. Толс- тые и узловатые корни бронзовых ив были мшисто-зелеными над ручьем, ко- торый, как и ветер, струился медлительно, закручиваясь тихими водоворо- тами, или словно вовсе переставал течь, запертый камнями, корнями, купа- ющимися в воде ветками и опавшими листьями. Ни один луч не падал в лесу свободно, ни один путь не был прямым и открытым. С ветром, водой, сол- нечным светом и светом звезд здесь всегда смешивались листья и ветви, стволы и корни, прихотливо перепутанные, полные теней. Под ветвями, вок- руг стволов, по корням вились тропинки - они нигде не устремлялись впе- ред, а уступали каждому препятствию, изгибались и ветвились, точно нер- вы. Почва была не сухая и твердая, а сырая и пружинистая, созданная неп- рерывным сотрудничеством живых существ с долгой и сложной смертью листьев и деревьев. Это плодородное кладбище вскармливало тридцатиметро- вые деревья и крохотные грибы, которые росли кругами поперечником в сан- тиметр. В воздухе веяло сладким и нежным благоуханием, слагавшимся из тысяч запахов. Далей не было нигде - только вверху, в просвете между ветвями, можно было увидеть россыпь звезд. Ничто здесь не было однознач- ным, сухим, безводным, простым. Здесь не хватало прямоты простора. Взгляд не мог охватить всего сразу, и не было ни определенности, ни уве- ренности. В плакучих листьях бронзовых ив переливались оттенки ржавчины и закатов, и невозможно было даже сказать, какого собственно цвета эти листья - красно-бурого, рыжевато-зеленого или чисто-зеленого.

Селвер брел по тропинке вдоль ручья, то и дело спотыкаясь о корни ив. Он увидел старика, ушедшего в сны, и остановился. Старик поглядел на не- го из-за длинных ивовых листьев и увидел его в своих снах.

- Где мне найти ваш Мужской Дом, владыка-сновидец? Я прошел долгий путь.

Старик сидел не двигаясь. Селвер опустился на корточки между тропин- кой и ручьем. Его голова упала на грудь, потому что он был измучен и нуждался во сне. Он шел пять суток.

- Ты в яви снов или в яви мира? -- наконец спросил старик.

- В яви мира.

-- Ну так пойдем! - Старик поспешно встал и по вьющейся тропке повел Селвера из ивовых зарослей в более сухое сумрачное царство дубов и тер- новника. - А я было подумал, что ты Бог, - сказал он, держась на шаг впереди. - И мне кажется, я тебя уже видел. Может быть, в снах.

-- В яви мира ты меня видеть не мог. Я с Сорноля и здесь никогда раньше не бывал.

- Это селение зовется Кадаст. А я - Коро Мена. Сын Боярышника.

- Меня зовут Селвер. Сын Ясеня.

- Среди нас есть дети Ясеня. И мужчины, и женщины. Дочери твоих брач- ных кланов - Березы и Остролиста - тоже живут среди нас. А дочерей Ябло- ни у нас нет. Но ведь ты пришел не для того, чтобы искать жену, так?

- Моя жена умерла, - сказал Селвер.

Они подошли к Мужскому Дому на пригорке среди молодых дубов, согну- лась и на четвереньках проползли по узкому туннелю во внутреннее помеще- ние, освещенное отблесками огня в очаге. Старик выпрямился, но Селвер бессильно скорчился на полу. Теперь, когда помощь была рядом, его тело, которому он столько времени беспощадно не давал отдыха, отказалось ему повиноваться. Руки и ноги расслабились, веки сомкнулись, и Селвер с бла- годарным облегчением соскользнул в великую тьму.

Мужчины Дома Кадаста бережно уложили его на скамью, а потом в Дом пришел их целитель и смазал снадобьями рану у него на плече. Когда нас- тупила ночь, Коро Мена и целитель Торбер остались сидеть у огня. Почти все мужчины удалились в свои жилища к женам, а двое юношей, еще не нау- чившихся уходить в сны, крепко спали на скамьях.

- Не понимаю, откуда у человека могут взяться на лице такие рубцы, -- сказал целитель. - И уж совсем не понимаю, чем он мог так поранить пле- чо. Странная рана!

- А на поясе у него была странная вещь, - сказал Коро Мена. - Я видел ее и не увидел ее.

- Я положил ее под его скамью. Словно бы отшлифованное железо, но не похоже на работу человеческих рук.

- Он сказал, что он с Сорноля.

Некоторое время оба молчали. Коро Мена вдруг почувствовал, что на не- го наваливается необъяснимый страх, и ушел в сон, чтобы найти объяснение этому страху, - ведь он был стариком и умелым сновидцем. Во сне были ве- ликаны, тяжеловесные и страшные. Их сухие чешуйчатые конечности и туло- вища были завернуты в ткани. Глаза у них были маленькие и светлые, точно оловянные бусины. Позади них ползли огромные непонятные махины, сделан- ные из отшлифованного железа. Они двигались вперед, и деревья падали пе- ред ними.

Из-за падающих деревьев с громким криком выбежал человек. Рот его был в крови. Тропинка, по которой он бежал, вела к Мужскому Дому Кадаста.

- Почти наверное, - сказал Коро Мена, выходя из сна, - он приплыл по морю прямо с Сорноля, а может быть, пришел с берега Келм-Дева на нашем острове. Путники говорили, что великаны есть и там и там.

- Пойдут они за ним или нет, - сказал Торбер, но он не спрашивал, а взвешивал возможность, и Коро Мена не стал отвечать. - Ты один раз видел великанов, Коро?

- Один раз, - сказал старик.

Он опять ушел в сны. Теперь потому, что он был очень стар и уже не так крепок, как прежде, он часто погружался в сон. Наступило утро, мино- вал полдень. За стенами Дома девушки ушли в лес на охоту, чирикали дети, переговаривались женщины - словно журчала вода. У входа голос, не такой влажный и журчащий, позвал Коро Мена. Он выполз наружу под лучи заходя- щего солнца. У входа стояла его сестра. Она с удовольствием вдыхала аро- матный ветер, но лицо у нее оставалось суровым.

- Путник проснулся, Коро?

- Пока еще нет. За ним присматривает Торбер.

- Нам надо выслушать его рассказ.

- Наверное, он скоро проснется.

Эбор Дендеп нахмурилась. Старшая Хозяйка Кадаста, она опасалась, что селению грозит опасность, но ей не хотелось беспокоить раненого, и она боялась обидеть сновидцев, настояв на своем праве войти в их Дом.

- Ты бы не мог разбудить его, Коро? - все-таки попросила она. - Что, если? за ним гонятся?

Он не мог управлять чувствами сестры, как управлял собственными, и ее тревога его обожгла.

- Разбужу, если Торбер позволит, - сказал он.

- Постарайся поскорее узнать, какие он несет вести. Жаль, что он не женщина, а то давно бы рассказал все попросту?

Путник очнулся сам. Он лежал в полумраке Дома, и в его лихорадочно блестевших глазах плыли беспорядочные сны болезни. Тем не менее он при- поднялся, сел на скамье и заговорил ясно. И пока Коро Мена слушал, ему казалось, что самые его кости сжимаются, стараясь спрятаться от этого страшного рассказа, от этой новизны.

- Когда я жил в Эшрете, на Сорноле, я был Селвером Теле. Ловеки нача- ли рубить там деревья и разрушили мое селение. Я был среди тех, кого они заставили служить себе, - я и моя жена Теле. Один из них надругался над ней, и она умерла. Я бросился на ловека, который убил ее. Он убил бы ме- ня, но другой ловек спас меня и освободил. Я покинул Сорноль, где теперь все селения в опасности, перебрался сюда, на Северный остров, и жил на берегу Келм-Дева, в Красных рощах. Но туда тоже пришли ловеки и начали рубить мир. Они уничтожили селение Пенле, поймали почти сто мужчин и женщин, заперли их в загоне и заставили служить себе. Меня не поймали, и я жил с теми, кто успел уйти из Пенле в болота к северу от Келм-Дева. Иногда по ночам я пробирался к тем, кого ловеки запирали в загоне. И они сказали мне, что там был тот. Тот, которого я хотел убить. Сначала я хо- тел попробовать еще раз убить его или освободить людей из загона. Но все это время я видел, как падают деревья, как мир рушат и оставляют гнить. Мужчины могли бы спастись, но женщин запирали крепче, и освободить их не удалось бы, а они уже начинали умирать. Я поговорил с людьми, которые прятались в болотах. Нас всех мучил страх и мучил гнев, и нам было не избавиться от них. А потому после долгих разговоров и долгих снов мы придумали план, пошли в Келм-Дева днем, стрелами и охотничьими копьями убили ловеков, а их селение и их машины сожгли. Мы ничего там не остави- ли. Но тот утром уехал. Он вернулся один. Я спел над ним и отпустил его.

Селвер замолчал.

- А потом? - прошептал Коро Мена.

- Потом с Сорноля прилетела небесная лодка, и они разыскивали нас в лесу, но никого не нашли. Тогда они подожгли лес, но шел дождь, и огонь скоро погас, не причинив вреда. Люди, спасшиеся из загонов, и почти все другие ушли дальше на север и на восток, к холмам Холли, потому что мы думали, что ловеки начнут нас разыскивать, Я пошел один. Ведь они меня знают, знают мое лицо, и поэтому я боюсь. И боятся те, у кого я укрыва- юсь.

- Откуда твоя рана? - спросил Торбер.

- Эта? Он выстрелил в меня из их оружия, но я спел над ним и отпустил его.

- Ты в одиночку взял верх над великаном? - спросил Торбер с широкой усмешкой, не решаясь поверить.

- Не в одиночку. С тремя охотниками и с его оружием в руке. Вот с этим.

Торбер испуганно отодвинулся.

Некоторое время все трое молчали. Наконец Коро Мена сказал:

- То, что мы от тебя услышали, - черно, и дорога ведет вниз. В своем Доме ты сновидец?

- Был. Но Дома Эшрета больше нет.

- Это все равно, мы оба говорим древним языком. Под ивами Асты ты первый заговорил со мной и назвал меня владыкой-сновидцем. И это верно. А ты видишь сны, Селвер?

- Теперь редко, - послушно ответил Селвер, опустив изуродованное, воспаленное лицо.

- Наяву?

- Наяву.

- Ты хорошо видишь сны, Селвер?

- Нехорошо.

- Ты держишь свой сон в руках?

-Да.

- Ты плетешь и лепишь, ведешь и следуешь, начинаешь и кончаешь по своей воле?

- Иногда, но не всегда.

- Идешь ли ты дорогой, которой идет твой сон?

- Иногда. А иногда я боюсь.

- Кто не боится? Для тебя еще не все плохо, Селвер.

- Нет, все плохо, - сказал Селвер. - Ничего хорошего не осталось. - И его затрясло.

Торбер дал ему выпить ивового настоя и уложил его. Коро Мена еще не задал вопроса Старшей Хозяйке и теперь, опустившись на колени рядом с больным, неохотно спросил:

- Великаны, те, кого ты называешь ловеками, они пойдут по твоему сле- ду, Селвер?

- Я не оставил следа. Между Келм-Дева и этим местом меня никто не ви- дел, а это шесть дней. Опасность не тут. - Он с трудом приподнялся. - Слушайте, слушайте! Вы не видите опасности. И не можете видеть. Вы не сделали того, что сделал я, вы не видели этого в снах - принести смерть двумстам людям. Меня они выслеживать не будут, но они могут начать выс- леживать всех нас. Устраивать на нас облавы, как охотники - на зайцев. Вот в чем опасность. Они могут начать нас убивать. Чтобы перебить всех нас.

- Лежи спокойно?

- Нет, я не брежу. Это и явь и сон. В Келм-Дева было двести ловеков, и они все мертвы. Мы убили их. Мы убили их, словно они не были людьми. Так неужели они не сделают того же? До сих пор они убивали поодиночке, а теперь начнут убивать, как убивают деревья - сотнями, и сотнями, и сот- нями.

- Успокойся, - сказал Торбер. - Такое случается в лихорадочных снах, Селвер. В яви мира такого не бывает.

- Мир всегда остается новым, - сказал Коро Мена, - какими бы старыми ни были его корни. Селвер, но эти существа - кто же они? Выглядят они как люди и говорят, как люди, - так разве они не люди?

- Не знаю. Разве люди, если только не безумны, убивают людей? Разве звери убивают себе подобных? Только насекомые. Ловеки убивают нас равно- душно, как мы - змей. Тот, который учил меня, говорил, что они убивают друг друга в ссоре или группами, как дерущиеся муравьи. Этого я не ви- дел. Но я знаю, что они не щадят того, кто просит о жизни. Они наносят удар по склоненной шее? Это я видел! В них живет желание убивать, и по- тому я счел справедливым предать их смерти.

- И теперь сны всех людей изменятся, - сказал Коро Мена из сумрака. - И никогда уже не будут прежними. Больше я никогда не пройду по той тро- пе, по которой прошел с тобой вчера из ивовой рощи, по которой ходил всю жизнь. Она изменилась. Ты прошел по ней, и она стала другой. До нынешне- го дня то, что мы делали, было правильным, дорога, по которой мы шли, была правильной, и она вела нас домой. Но где теперь наш дом? Ибо ты сделал то, что должен был сделать, но это не было правильным. Ты убил людей! Я их видел пять лет тому назад в Лемганской долине. Они сошли там с небесной лодки. Я спрятался и следил за великанами. Их было шестеро, и я видел, как они говорили, как разглядывали камни и растения, как гото- вили пищу. Они люди. Но ты жил среди них, Селвер, - скажи мне, они видят сны?

- Как дети - только когда спят.

- И не проходят обучения?

- Нет. Иногда они рассказывают свои сны, целители пытаются лечить с их помощью, но обученных среди них нет, и никто не умеет управлять сно- видениями. Любов - тот, который учил меня, - понял, когда я показал ему, как надо видеть сны, но даже он назвал явь мира "реальной", а явь снов "нереальной", словно в этом разница между ними.

- Ты сделал то, что должен был сделать, - после молчания повторил Ко- ро Мена, и в сумраке его глаза встретились с глазами Селвера.

Судорожное напряжение изуродованного лица смягчилось, рваные губы по- луоткрылись, и он снова лег, ничего больше не сказав. Вскоре он уснул.

- Он бог, - сказал Коро Мена. Торбер кивнул почти с облегчением.

- Но он не такой, как другие боги. Не такой, как Преследователь, и не такой, как Друг, у которого нет лица, или Женщина Осиновый Лист, которая проходит по лесам сновидений. Он не Привратник и не Змей. Не Флейтист, не Резчик и не Охотник, хотя, как и они, приходит в яви мира. Может быть, последние годы Селвер нам снился, но больше он сниться не будет. Он ушел из яви снов. Он идет в лесу, он идет через лес, где падают листья, где падают деревья, - бог, который знает смерть, бог, который убивает, а сам не возрождается вновь.

Старшая Хозяйка выслушала рассказ Коро Мена, его пророчества и приня- лась за дело. Она объявила тревогу и проверила, все ли семьи Кадаста го- товы покинуть селение по первому сигналу, - собраны ли припасы на доро- гу, сделаны ли носилки для стариков и больных. Она послала молодых раз- ведчиц на юг и восток узнать, что делают ловеки. Она все время держала в селении один вооруженный охотничий отряд, хотя остальные, как обычно, ночью уходили на охоту. А когда Селвер окреп, она потребовала, чтобы он вышел из Мужского Дома и рассказал свою историю - о том, как ловеки уби- вали и обращали в рабство людей на Сорноле и вырубали леса, как люди Келм-Дева убили ловеков. Она заставила мужчин-сновидцев и женщин, кото- рые не могли понять этого сразу, слушать снова и снова. Наконец они по- няли и испугались. Эбор Дендеп была практичной женщиной. Когда Великий Сновидец, ее брат, сказал ей, что Селвер - бог, творец перемены, мост между явью и явью, она поверила и начала действовать. Сновидец должен быть осторожным, должен тщательно убедиться в верности своего вывода. А она должна принять этот вывод и поступить соответственно. Его обязан- ность - увидеть, что надо сделать. Ее обязанность - присмотреть, чтобы это было сделано.

- Все селения в лесу должны услышать, - сказал Коро Мена. А потому Старшая Хозяйка разослала своих молодых вестниц, и Старшие Хозяйки дру- гих селений выслушивали их и рассылали своих вестниц. Рассказ о резне в Келм-Дева и имя Селвера обошли Северный остров и другие земли, передава- ясь изустно или письменами - не очень быстро, потому что для передачи вестей у Лесного народа есть только пешие гонцы, но все же достаточно быстро.

Народ, обитавший в Сорока Землях мира, не составлял единого целого. Языков было больше, чем земель, и они распадались на диалекты - каждое селение говорило на своем. Нравы, обычаи, традиции, ремесла различались множеством деталей, да и физические типы на Пяти Великих Землях были разными. Люди Сорноля отличались высоким ростом, светлым мехом и умели торговать; люди Ризуэла были низкого роста, мех у многих казался почти черным, и они ели обезьян. И так далее, и так далее. Однако климат всюду был почти одинаков, и лес тоже, а море и вовсе было одно. Любозна- тельность, торговля, поиски жены или мужа своего Дерева заставляли людей странствовать от селения к селению, а потому общее сходство объединяло всех, кроме обитателей самых далеких окраин, полумифических диких остро- вов на крайнем юге и крайнем востоке. Во всех Сорока Землях селениями управляли женщины, и почти в каждом селении был свой Мужской Дом. В его стенах сновидцы говорили на древнем языке, который во всех землях был един. Язык этот редко выучивали женщины или те мужчины, которые остава- лись охотниками, рыбаками, ткачами, строителями, - те, кто видел лишь малые сны за стенами Дома. Письменность тоже принадлежала древнему язы- ку, а потому, когда Старшие Хозяйки посылали с вестями быстроногих деву- шек, Дома обменивались письмами, и сновидцы истолковывали их Старым Жен- щинам, как и все слухи, загадки, мифы и сны. Но за Старыми Женщинами ос- тавалось право верить или не верить.

Селвер находился в маленькой комнатке в Эшсене. Дверь не была запер- та, но он знал, что стоит отворить ее, и внутрь войдет что-то плохое. Пока же она остается закрытой, все будет хорошо. Но дело заключалось в том, что дом окружали саженцы: не фруктовых деревьев и не ореховых, он не помнил - каких. Он вышел посмотреть, что это за деревья, а они все валялись на земле, вырванные с корнем, сломанные. Он поднял серебристую веточку, и на сломанном конце выступила капля крови. "Нет, не здесь, нет, Теле, не надо, - сказал он. - Теле, приди ко мне перед своей смертью!" Но она не пришла. Только ее смерть была здесь - сломанная бе- резка, распахнутая дверь. Селвер повернулся, быстро вошел в дом и уви- дел, что он весь построен над землей, как дома ловеков, - очень высокий, полный света. В конце высокой комнаты - еще одна дверь, а за ней тяну- лась длинная улица Центра, селения ловеков. У Селвера на поясе висел пистолет. Если придет Дэвидсон, он сможет его застрелить. Он ждал у отк- рытой двери, глядя наружу, на солнечный свет. И Дэвидсон появился - он бежал так быстро, что Селверу не удавалось взять его на прицел. Огром- ный, он кидался из стороны в сторону на широкой улице, все быстрее, все ближе. Пистолет был очень тяжелый. Селвер выстрелил, но из дула не выр- вался огонь. Вне себя от ярости и ужаса он отшвырнул пистолет, а с ним и сновидение.

Его охватили отвращение и тоска. Он плюнул и тяжело вздохнул.

-- Плохой сон? - спросила Эбор Дендеп.

- Они все плохи и все одинаковы, - сказал он, но мучительная тревога и тоска немного его отпустили.

Сквозь мелкие листья и тонкие ветки березовой рощи Кадаста нежаркие лучи утреннего солнца падали крошечными бликами и узкими полосками. Старшая Хозяйка сидела у серебристого ствола и плела корзинку из черного папоротника - она любила, чтобы пальцы были заняты работой. Селвер лежал рядом с ней, погруженный в полусон и сновидения. Он жил в Кадасте уже пятнадцать дней, и его рана почти совсем затянулась. Он по-прежнему мно- го спал, но впервые за долгие месяцы вновь начал постоянно видеть сны в яви, не два-три раза днем и ночью, а в истинном пульсирующем ритме сно- видчества, с десятью-четырнадцатью пиками на протяжении суточного цикла. Хотя сны его были плохими, полными ужаса и стыда, он радовался им. Все это время он опасался, что его корни обрублены и он так далеко забрел в мертвый край действия, что никогда не сумеет отыскать пути назад к ис- точникам яви. А теперь он пил из них вновь, хотя вода и была невыносимо горькой.

На краткий миг он снова опрокинул Дэвидсона на золу сожженного посел- ка, но, вместо того чтобы петь над ним, ударил его камнем по рту. Зубы Дэвидсона разлетелись кусками, и между белыми обломками заструилась кровь.

Это сновидение было полезным, оно давало выход желанию, однако он тут же оборвал его, потому что уходил в него много раз и до того, как встре- тился с Дэвидсоном на пепелище Келм-Дева, и после. Но этот сон не давал ничего, кроме облегчения. Глоток свежей воды. А ему нужна горькая! Надо вернуться далеко назад, не в Келм-Дева, а на ту длинную страшную улицу в городе пришельцев, который они называют Центр, где он вступил в бой со Смертью и был побежден.

Эбор Дендеп плела свою корзину и напевала. Возраст давно посеребрил шелковистый зеленый пушок на ее худых руках, но они быстро и ловко пе- реплетали стебли папоротника. Она пела песню про то, как девушка собира- ет папоротник, - песню юности: "Я рву папоротник и не знаю, вернется ли он?" Ее слабый голос звенел, точно цикада. В листьях берез дрожало солн- це. Селвер положил голову на руки.

Березовая роща находилась в центре селения Кадаст. Восемь тропок вели от нее, петляя между деревьев. В воздухе чуть пахло дымом. Там, где вет- ви редели, ближе к южной опушке, видна была печная труба, над которой поднимался дым - словно голубая пряжа разматывалась среди листьев. Вни- мательно вглядевшись, можно было заметить между дубами и другими де- ревьями крыши домов, возвышающиеся над землей на полметра. Может быть, сто, а может быть, двести - пересчитать их было очень трудно. Бревенча- тые домики, на три четверти вкопанные в землю, ютились между могучими корнями, точно барсучьи норы. Сверху была настлана кровля из мелких ве- ток, сосновой хвои, камыша и мхов. Такие крыши хорошо хранили тепло, не пропускали воду и были почти невидимы. Лес и восемьсот жителей селения занимались своими обычными делами повсюду вокруг березовой рощи, где си- дела Эбор Дендеп и плела корзину из папоротника. "Ти-уит", - звонко свистнула птичка на ветке над ее головой. Человечьего шума было больше обычного, потому что за последние дни в селение пришло много чужих, не меньше пятидесяти человек. Почти все это были молодые мужчины и женщины, и они искали Селвера. Одни пришли из других селений севера, другие вмес- те с ним убивали в Келм-Дева. Они пришли сюда, следуя за слухами, потому что дальше хотели следовать за ним. Но перекликающиеся там и сям голоса, и болтовня купающихся женщин, и смех детей у ручья не заглушали утренне- го хора птиц, жужжания насекомых и неумолчного шума живого леса, частью которого было селение.

По тропинке бежала девушка, молодая охотница, нежно-зеленая, как листва березы.

- Устная весть с южного берега, матушка, - сказала она. - Вестница в Женском Доме.

- Пришли ее сюда, когда она поест, - шепотом сказала Старшая Хозяйка. - Ш-ш-ш, Толбар, разве ты не видишь, что он спит?

Девушка нагнулась, сорвала широкий лист дикого табака и бережно поло- жила его на глаза спящего, к которым, падая все круче, подбирался яркий солнечный луч. Селвер лежал, раскрыв ладони, и его изуродованное, покры- тое рубцами лицо было повернуто вверх, с выражением простым и беззащит- ным, - Великий Сновидец, уснувший, точно маленький ребенок. Но Эбор Ден- деп смотрела на лицо девушки. В игре трепетных теней оно светилось жа- лостью, ужасом и благоговением.

Толбар стремительно убежала. Вскоре появились две Старые Женщины и вестница. Они шли гуськом, бесшумно ступая по солнечному узору на тро- пинке. Эбор Дендеп подняла руку, предупреждая, чтобы они молчали. Вест- ница тотчас устало растянулась на земле. Ее зеленый мех с буроватым от- ливом был пропылен и слипся от пота - она бежала быстро и долго. Старые Женщины сели на солнечной прогалине и замерли, точно два обомшелых серых камня с ясными живыми глазами.

Селвер, борясь с не подчиняющейся ему явью сна, вскрикнул, объятый ужасом, и проснулся.

Он пошел к ручью и напился, а когда вернулся назад, его сопровождали пятеро или шестеро из тех, кто все время ходил за ним. Старшая Хозяйка отложила недоплетенную корзинку и сказала:

- Теперь привет тебе, вестница. Говори.

Вестница встала, поклонилась Эбор Дендеп и объявила свою весть:

- Я из Третата. Мои слова пришли из Сорброн-Дева, а прежде - от море- ходов Пролива, а прежде из Бротера на Сорноле. Они для всего Кадаста, но сказать их следует человеку по имени Селвер, который родился от Ясеня в Эшрете. Вот эти слова: "В огромном городе великанов на Сорноле появились новые великаны, и многие из них - великанши. Желтая огненная лодка то улетает, то прилетает в месте, которое звалось Пеа. На Сорноле известно, что Селвер из Эшрета сжег селение великанов в Келм-Дева. Великий Снови- дец изгнанников в Бротере видел в сновидении больше великанов, чем де- ревьев на всех Сорока Землях". Вот слова вести, которую я несу.

Она кончила свою напевную декламацию, и наступило молчание. Неподале- ку какая-то птица прощебетала: "Вет-вет?", словно проверяя, как это зву- чит.

- Явь мира сейчас очень плохая, - сказала одна из Старых Женщин, по- тирая ревматическое колено.

С большого дуба, отмечавшего северную окраину селения, взлетел серый коршун и, развернув крылья, лениво повис на восходящем потоке теплого утреннего воздуха. Возле каждого селения обязательно было гнездо этих коршунов, исполнявших обязанности мусорщиков.

Через рощу пробежал толстый малыш, за которым гналась сестра, немно- гим его старше. Оба пищали тоненькими голосами, точно летучие мыши. Мальчик упал и заплакал. Девочка подняла его, вытерла ему слезы большим листом, и, взявшись за руки, они убежали в лес.

- Среди них был один, которого зовут Любов, - сказал Селвер, повер- нувшись к Старшей Хозяйке. - Я говорил про него Коро Мена, но не тебе. Когда тот убивал меня, Любов меня спас. Любов меня вылечил и освободил. Он хотел знать про нас как можно больше, и потому я говорил ему то, о чем он спрашивал, а он говорил мне то, о чем спрашивал я. И один раз я спросил его, как его соплеменники продолжают свои род, если у них так мало женщин. Он сказал, что там, откуда они прилетели, половина его соп- леменников - женщины, но мужчины привезут их сюда, только когда пригото- вят для них место на Сорока Землях.

- Только когда мужчины приготовят место для женщин? Ну, им долгонько придется ждать! - сказала Эбор Дендеп. - Они похожи на людей из Вязовых Снов, которые идут спиной вперед, вывернув головы. Они делают из леса сухой песок на морском берегу (в их языке не было слова "пустыня") и го- ворят, будто готовят место для женщин! Лучше бы женщин выслали вперед. Может быть, у них Великие Сны видят женщины, кто знает? Они идут вперед спиной, Селвер. Они безумны.

- Весь народ не может быть безумным.

- Но ты же сказал, что они видят сны, только когда спят, а если хотят видеть их наяву, то принимают отраву, и сны выходят из повиновения, ты же сам говорил? Есть ли безумие больше? Они не отличают яви сна от яви мира, точно младенцы. Может быть, убивая дерево, они думают, что оно вновь оживет!

Селвер покачал головой. Он по-прежнему говорил со Старшей Хозяйкой, словно они с ней были в роще одни - тихим, неуверенным, почти сонным го- лосом.

- Нет, смерть они понимают хорошо? Конечно, они видят не так, как мы, но о некоторых вещах они знают больше и разбираются в них лучше, чем мы. Любов понимал почти все, что я ему говорил. Но из того, что он говорил мне, я не понимал очень многого. И не потому, что я плохо знаю их язык. Я его знаю хорошо, а Любов научился нашему языку. Мы записали их вместе. Но часть того, что он мне говорил, я не пойму никогда. Он сказал, что ловеки не из леса. Он сказал это совершенно ясно. Он сказал, что им ну- жен лес: деревья взять на древесину, а землю засеять травой. - Голос Селвера, оставаясь негромким, обрел звучность. Люди среди серебристых стволов слушали как завороженные. - И это тоже ясно тем из нас, кто ви- дел, как они вырубают мир. Он говорил, что ловеки - такие же люди, как мы, что мы в родстве, и, быть может, в таком же близком, как рыжие и се- рые олени. Он говорил, что они прилетели из такого места, которое больше не лес: деревья там все срубили. У них есть солнце, но это не наше солн- це, а наше солнце - звезда. Все это мне не было ясно. Я повторяю его слова, но не знаю, что они означают. Но это неважно. Ясно, что они хотят наш лес для себя. Они вдвое нас выше и гораздо тяжелее, у них есть ору- жие, которое стреляет много дальше нашего и изрыгает огонь, и есть не- бесные лодки. А теперь они привезли много женщин, и у них будут дети. Сейчас их здесь две-три тысячи, и почти все они живут на Сорноле. Но ес- ли мы прождем поколение или два, их станет вдвое, вчетверо больше. Они убивают мужчин и женщин, они не щадят тех, кто просит о жизни. Они не ищут победы пением. Свои корни они где-то оставили - может быть, в том лесу, откуда они прилетели, в их лесу без деревьев. А потому они прини- мают отраву, чтобы дать выход своим снам, но от этого только пьянеют или заболевают. Никто не может твердо сказать, люди они или нелюди, в здра- вом они уме или нет, но это неважно. Их нужно изгнать из леса, потому что они опасны. Если они не уйдут сами, их надо выжечь с Земель, как приходится выжигать гнездо жалящих муравьев в селениях. Если мы будем ждать, выкурят и сожгут нас. Они наступают на нас, как мы - на жалящих муравьев. Я видел, как женщина? Это было, когда они жгли Эшрет, мое се- ление? Она легла на тропе перед ловеком, прося его о жизни, а он насту- пил ей на спину, сломал хребет и отшвырнул ногой, как дохлую змею. Я сам это видел. Если ловеки - люди, значит, они не способны или не умеют ви- деть сны и поступать по-людски. Они мучаются и потому убивают и губят, гонимые внутренними богами, которых пытаются вырвать с корнем, от кото- рых отрекаются, вместо того чтобы дать им свободу. Если они люди, то плохие - они отреклись от собственных богов и страшатся увидеть во мраке собственное лицо. Старшая Хозяйка Кадаста, выслушай меня! - Селвер встал и выпрямился. Среди сидящих женщин он казался очень высоким. - Я думаю, для меня настало время вернуться в мою землю, на Сорноль, к тем, кто изгнан, и к тем, кто томится в рабстве. Скажи всем, кому в снах видится горящее селение, чтобы они шли за мной в Бротер.

Он поклонился Эбор Дендеп и пошел по тропинке, ведущей из березовой рощи. Он все еще хромал, и его плечо было перевязано, но шаг его был быстрым и легким, а голова гордо откинута, и казалось, что он сильнее и крепче здоровых людей. Юноши и девушки безмолвно пошли следом за ним.

- Кто это? - спросила вестница из Третата, провожая его взглядом.

- Тот, для кого была твоя весть, Селвер из Эшрета, бог среди людей. Тебе когда-нибудь доводилось видеть богов, дочка?

- Когда мне было десять лет, в наше селение приходил Флейтист.

- А, старый Эртель! Да-да. Он был сыном моего Дерева и, как я, родом из Северных долин. Ну, так теперь ты увидела еще одного бога, и более великого. Расскажи о нем в Третате.

- А какой он, этот бог, матушка?

- Новый, - ответила Эбор Дендеп своим сухим старческим голосом. - Сын лесного пожара, брат убитых. Он тот, кто не возрождается. Ну а теперь ступайте отсюда, все ступайте. Узнайте, кто уходит с Селвером, соберите им на дорогу припасы. А меня пока оставьте тут. Меня томят дурные пред- чувствия, точно глупого старика. Мне надо уйти в сны?

Вечером Коро Мена проводил Селвера до того места среди бронзовых ив, где они встретились в первый раз. За Селвером на юг пошло много людей, больше шестидесяти - редко кому доводилось видеть, чтобы столько людей вместе шли куда-то. Об этом будут говорить все, и потому еще многие и многие присоединятся к ним по дороге к морской переправе на Сорноль. Но на эту ночь Селвер воспользовался своим правом Сновидца быть одному. Ос- тальные догонят его утром, и тогда в гуще людей и поступков у него уже не будет времени для медленного и глубокого течения Великих Сновидений.

- Здесь мы встретились, - сказал старик, останавливаясь под пологом плакучих ветвей и поникших листьев, - и здесь расстаемся. Люди, которые будут потом ходить по нашим тропам, наверное, назовут эту рощу рощей Селвера.

Селвер некоторое время ничего не говорил и стоял неподвижно, как дре- весный ствол, а серебро колышущихся листьев вокруг него темнело и темне- ло, потому что на звезды наползали тучи.

- Ты более уверен во мне, чем я сам, - наконец сказал он. Только го- лос во мраке.

- Да, Селвер? Меня хорошо научили уходить в сны, а кроме того, я стар. Теперь я почти не ухожу в сны ради себя. Зачем? Что может быть но- во для меня? Все, чего мне хотелось от моей жизни, я получил, и даже больше. Я прожил всю мою жизнь. Дни, бесчисленные, как листья леса. Те- перь я дуплистое дерево, живы лишь корни. И потому я вижу в снах только то, что видят все. У меня нет ни грез, ни желаний. Я вижу то, что есть. Я вижу плод, зреющий на ветке. Четыре года он зреет, этот плод дерева с глубокими корнями. Четыре года мы все боимся, даже те, кто живет далеко от селений ловеков, кто видел ловеков мельком, спрятавшись, или видел только их летящие лодки, или смотрел на мертвую пустоту, которую они ос- тавляют на месте мира, или всего лишь слышал рассказы об этом. Мы все боимся. Дети просыпаются с плачем и говорят о великанах, женщины не ухо- дят торговать далеко, мужчины в Домах не могут петь. Плод страха зреет. И я вижу, как ты срываешь его. Ты. Все, что мы боялись узнать, ты видел, ты изведал - изгнание, стыд, боль. Крыша и стены мира обрушены, матери умирают в страданиях, дети остаются необученными, непригретыми? В мир пришла новая явь - плохая явь. И ты в муках изведал ее всю. И ушел дальше всех. В дальней дали, у конца черной тропы, растет Дерево, а на нем зреет плод. И ты протягиваешь к нему руку, Селвер, ты срываешь его. А когда человек держит в руке плод этого Дерева, чьи корни уходят глуб- же, чем корни всего леса, мир изменяется весь. Люди узнают об этом. Они узнают тебя, как узнали мы. Не нужно быть стариком или Великим Сновид- цем, чтобы узнать бога. Там, где ты проходишь, пылает огонь, только сле- пые не видят этого. Но слушай, Селвер, вот что вижу я и чего, быть мо- жет, не видят другие, и вот почему я тебя полюбил: я видел тебя в снови- дениях до того, как мы встретились здесь. Ты шел по тропе, и позади тебя вырастали юные деревья - дуб и береза, ива и остролист, ель и сосна, ольха, вяз, ясень в белых цветках, все стены и крыши мира, обновленные и вовеки обновляющиеся. А теперь прощай, мой бог и мой сын, и да не кос- нется тебя опасность. Иди.

Селвер шел, а мрак сгущался все плотнее, и даже его глаза, привыкшие видеть ночью, уже не различали ничего, кроме сгустков и изломов черноты. Начал сеяться дождь. Он отошел от Кадаста всего на несколько километров, а надо либо зажечь факел, либо остановиться. Он решил остановиться и ощупью нашел удобное место между корнями гигантского каштана. Он сел, прислонившись к кряжистому стволу, который словно еще хранил частицу солнечного тепла. Мелкие дождевые капли, невидимые в темноте, стучали по листьям сверху, падали на его плечи, шею и голову, защищенные густым шелковистым мехом, на землю, на папоротники и кусты вокруг, на все листья в лесу и близко, и далеко. Селвер сидел так же неподвижно и тихо, как и серая сова на суку над ним, но он не спал и широко открытыми гла- зами вглядывался в шелестящий дождем мрак.

Глава 3

У капитана Раджа Любова болела голова. Боль возникала где-то в мышцах правого плеча и нарастающей волной прокатывалась вверх, разрешаясь гро- мовым ударом над правым ухом. Центр речи расположен в коре левого полу- шария головного мозга, подумал он, но сказать это вслух не смог бы. У него не было сил ни говорить, ни читать, ни спать, ни думать. Кора - ды- ра. Мигрень - шагрень, о-о-о! Да, конечно, его еще в университете лечили от головных болей, и потом, когда он проходил в армии обязательный про- филактический психотерапевтический курс, но, улетая с Земли, он захватил с собой несколько капсул эрготамина - на всякий случай. И уже принял две, а также анальгетик "ангел-цветик", и транквилизатор, и пищевари- тельную таблетку, чтобы нейтрализовать действие кофеина, нейтрализующего действие эрготамина, однако сверло по-прежнему вгрызалось в череп изнут- ри, над правым ухом, под буханье литавр. Ухо, муха, боль, станиоль. Гос- поди помилуй, пойди по мылу? Что делают атшияне, когда у них мигрень? Да не может у них быть мигрени! Они бы еще за неделю сняли напряжение, уйдя в сны. И ты попробуй? попробуй уйти в грезы. Начни, как учил тебя Сел- вер. Хотя Селвер ничего не знал об электричестве и потому не мог понять принципов энцефалографии, стоило ему услышать об альфа-волнах и о том, когда они возникают, как он сразу сказал: "Ну да - ты ведь об этом?" И на ленте, фиксировавшей то, что происходило в этой крошечной голове, покрытой зеленым мхом, сразу появился типичный альфа-график. И за полча- са он научил Любова, как включать и отключать альфа-ритмы. В сущности, проще простого. Но не сейчас - сейчас мир слишком давит на нас? о-о-о, над правым ухом бьет, и чутким слухом слышу, как Колесница Времени летит вперед, потому что атшияне сожгли позавчера Лагерь Смита и убили двести человек. Двести семь, если быть точным. Всех до единого, кроме капитана. Неудивительно, что капсулы не могут добраться до источника его головной боли - для этого нужно вернуться на два дня назад, очутиться на острове в трехстах километрах отсюда. За горами, за долами. Пепел, пепел, все рассыпалось пеплом. И в этом пепле - все, что он знал о высокоразумных существах мира, значащегося под номером сорок один. Прах, вздор, хаос неверных сведений и ложных гипотез. Пробыл здесь почти полных пять зем- лет и верил, что атшияне не способны убивать людей - ни его расы, ни своей собственной. Он писал длинные доклады, объясняя, отчего они не способны убивать людей. И ошибся. Как ошибся!

Чего он не сумел увидеть и понять?

Пора было собираться на совещание в штабе. Любов осторожно поднялся на ноги, стараясь не качнуть головой, чтобы ее правая сторона не отвали- лась. С медлительной плавностью человека, плывущего под водой, он подо- шел к столу, плеснул в стакан порционной водки и выпил ее. Водка встрях- нула его, рассеяла, привела в нормальное состояние. Ему стало легче. Он вышел, решил, что не вынесет тряски мотоцикла, и зашагал по длинной и пыльной Главной улице Центрвилла к зданию штаба. Поравнявшись с баром "Луау", он с жадностью представил себе еще рюмку водки, но в дверь как раз входил капитан Дэвидсон, и Любов пошел дальше.

Представители с "Шеклтона" уже ждали в конференц-зале. Коммодор Янг, которого он знал, на этот раз захватил с собой с орбиты новых людей. На них не было летной формы, и несколько секунд спустя Любов с некоторой растерянностью сообразил, что это не земляне. Он сразу же подошел позна- комиться с ними. Первый, господин Ор, был волосатый таукитянин, тем- но-серый, коренастый и угрюмый. Второй, господин Лепеннон, был высок, белокож и красив, как большинство хайнцев. Здороваясь, оба посмотрели на Любова с живым интересом, а Лепеннон сказал:

- Я только что прочел ваш доклад о сознательном управлении парадок- сальным сном у атшиян, профессор Любов.

Это было приятно. И было приятно услышать свой собственный честно заслуженный титул. По-видимому, они прожили несколько лет на Земле и, возможно, были какими-то специалистами по врасу. Но коммодор, представ- ляя их, не сказал, кто они и какое положение занимают.

Зал мало-помалу наполнялся. Пришли все, кто чем-либо руководил в ко- лонии. Вслед за Госсе, главным экологом колонии, вошел капитан Сусун, глава отдела развития природных ресурсов планеты - другими словами, ле- соразработок. Его капитанский чин, как и капитанский чин Любова, был данью предрассудкам армейского начальства. Вошел капитан Дэвидсон - стройный и красивый. Его худое сильное лицо дышало суровым спокойствием. У всех дверей встали часовые. Армейские спины были бескомпромиссно вып- рямлены. Не заседание, а расследование, это ясно. Кто виноват? "Я вино- ват", - с отчаянием подумал Любов, но посмотрел через стол на капитана Дона Дэвидсона, посмотрел с брезгливостью и презрением.

Коммодор Янг заговорил очень спокойно и тихо:

- Как вам известно, господа, мой корабль сделал остановку тут, на со- рок первой планете, только чтобы высадить новых колонистов, а порт наз- начения "Шеклтона" - восемьдесят восьмая планета, Престно, входящая в хайнскую группу. Однако мы не можем игнорировать нападение на один из ваших дальних лагерей, поскольку оно произошло во время нашего пребыва- ния на орбите. Особенно ввиду некоторых новых событий, о которых при нормальном положении вещей вы были бы извещены несколько позже. Дело в том, что статус сорок первой планеты как земной колонии теперь подлежит пересмотру, а резня в вашем лесном лагере может его ускорить. В любом случае мы с вами должны что-то решить немедленно, так как я не могу дол- го задерживать здесь свой корабль. В первую очередь надо удостовериться, что относящиеся к делу факты известны всем присутствующим. Рапорт капи- тана Дэвидсона о событиях в Лагере Смита был записан на пленку, и на ко- рабле мы его все прослушали. И вы здесь тоже? Прекрасно. Если у кого-ни- будь из вас есть вопросы к капитану Дэвидсону, задавайте их. У меня воп- рос есть. На следующий день, капитан Дэвидсон, вы вернулись в сожженный лагерь на большом вертолете с восемью солдатами. Получили ли вы разреше- ние от старшего офицера здесь, в Центре, на этот полет?

Дэвидсон встал:

- Да, получил.

- Были вы уполномочены приземлиться и поджечь лес в окрестностях быв- шего лагеря?

- Нет, не был.

- Однако лес вы подожгли?

- Да, поджег. Я хотел выкурить пискунов, которые убили моих людей.

-- У меня все. Господин Лепеннон?

Высокий хайнец откашлялся.

- Капитан Дэвидсон, - начал он, - считаете ли вы, что ваши подчинен- ные в Лагере Смита были в целом всем довольны?

- Да, считаю.

Дэвидсон говорил твердо и прямо. Казалось, его не тревожило положе- ние, в котором он оказался. Конечно, этим флотским и инопланетянам он не подчинен и отчитываться за потерю двухсот человек, а также за самовольно принятые карательные меры должен только перед своим полковником. Однако его полковник присутствует здесь и слушает.

- Они получали хорошее питание и жили в хороших условиях, насколько это возможно во временном лагере? И рабочие часы у них были нормальными?

-Да.

- Дисциплина была исключительно суровой?

- Нет, конечно.

- В таком случае чем вы объясните этот мятеж?

- Я не понял вопроса.

- Если среди них не было никакого недовольства, почему часть ваших подчиненных перебила остальных и подожгла лагерь?

Наступило неловкое молчание.

- Разрешите мне, - сказал Любов. - На землян напали работавшие в ла- гере местные врасу, атшияне, объединившись со своими лесными соплеменни- ками. В своем рапорте капитан Дэвидсон называет атшиян "пискунами".

На лице Лепеннона отразились смущение и озабоченность.

- Благодарю вас, профессор Любов. Я неверно понял ситуацию. Мне представлялось, что слово "пискуны" означает категорию землян, выполняю- щих неквалифицированную работу в лесных лагерях. Считая, как и все мы, что атшияне как раса лишены агрессивности, я не мог предположить, что подразумеваются они. Собственно говоря, я даже не знал, что они вообще сотрудничают с вами в лесных лагерях? Но тогда мне тем более непонятно, чем были вызваны это нападение и мятеж?

- Я не знаю.

- Когда капитан сказал, что его подчиненные были всем довольны, под- разумевал ли он и аборигенов? - буркнул таукитянин Ор.

Хайнец тотчас спросил у Дэвидсона тем же озабоченным вежливым голо- сом:

- А жившие в лагере атшияне тоже были всем довольны?

- Насколько мне известно, да.

- В их положении там или в порученной им работе не было ничего нео- бычного?

Любов ощутил, как возросло внутреннее напряжение полковника Донга, его офицеров, а также командира звездолета - словно завернули винт на один оборот. Дэвидсон сохранял невозмутимое спокойствие.

- Ничего.

Любов понял, что на "Шеклтон" отсылались только его научные отчеты, а его протесты и даже предписываемые инструкцией ежегодные оценки "приспо- собления аборигенов к присутствию колонистов" лежат на дне ящика чьего-то стола здесь, в штабе. Эти двое неземлян ничего не знали об эксплуатации атшиян. Они - но не коммодор Янг: он успел несколько раз побывать на планете и, вероятно, видел загоны, в которые запирали писку- нов. Да и в любом случае командир корабля, облетающего колонии, не может не знать, как складываются взаимоотношения землян и врасу. Как бы он ни относился к деятельности департамента по развитию колоний, вряд ли что-нибудь могло его удивить. Но таукитянин и хайнец - откуда им знать, что творится на колонизируемых планетах? Разве что случай забрасывал их в такую колонию по пути совсем в другое место. Лепеннон и Ор вообще не собирались спускаться здесь с орбиты. Или, возможно, их не собирались спускать, но, услышав о чрезвычайном происшествии, они настояли на этом. Почему коммодор взял их сюда? По своей воле или по их требованию? Он не сказал, кто они такие, но в них чувствовалась привычка распоряжаться, от них веяло сухим опьяняющим воздухом власти. Голова у Любова больше не болела, он испытывал бодрящее возбуждение, его лицо горело.

- Капитан Дэвидсон, - сказал он, - у меня есть несколько вопросов, касающихся вашей позавчерашней стычки с четырьмя аборигенами. Вы увере- ны, что среди них был Сэм, или Селвер Теле?

- Да, кажется.

- Вы знаете, что у него с вами личные счеты?

- Не имею ни малейшего представления.

- Нет? Поскольку его жена умерла у вас на квартире сразу после того, как вы учинили над ней насилие, он считает вас виновником ее смерти. И вы не знали этого? Он уже один раз бросился на вас здесь, в Центрвилле. И вы забыли про это? Ну, как бы то ни было, личная ненависть Селвера к капитану Дэвидсону, возможно, в какой-то мере объясняет это беспреце- дентное нападение или отчасти дала ему толчок. Вспышки агрессивного по- ведения у атшиян вовсе не исключены - ни одно из моих исследований не давало материалов для подобного утверждения. Подростки, еще не овладев- шие искусством контролировать сновидения и перепевать противника, часто борются между собой или дерутся на кулаках, причем это отнюдь не всегда дружеские состязания. Но Селвер - взрослый мужчина и сновидец. Тем. не менее, когда он в первый раз в одиночку бросился на капитана Дэвидсона, им явно руководило стремление убить. Как, кстати, и капитаном Дэвидсо- ном. Я был свидетелем их схватки. В то время я счел, что это нападение - исключительный случай, минутное безумие, вызванное горем, тяжелой психи- ческой травмой, что оно вряд ли повторится. Я ошибся? Капитан, когда четверо атшиян бросились на вас из засады, как вы указали в своем рапор- те, вас в конце концов прижали к земле?

-Да.

- В какой позе?

Спокойное лицо капитана Дэвидсона напряглось, и Любова кольнула не- вольная жалость. Он хотел запутать Дэвидсона в его собственной лжи и вы- нудить хотя бы раз сказать правду, но вовсе не унижать его публично. Об- винения в изнасиловании и убийстве только поддерживали внутреннее убеж- дение Дэвидсона, что он - истинный мужчина, но теперь это лестное предс- тавление о себе оказывалось под угрозой. Любов вынудил его вспомнить, как он, профессиональный солдат, сильный, хладнокровный, бесстрашный, был брошен на землю врагами ростом с шестилетнего ребенка? Во что обош- лась Дэвидсону всплывшая в его памяти картина, как он впервые смотрел на зеленых человеков не сверху вниз, а снизу вверх?

- Я лежал на спине.

- Голова у вас была откинута или повернута?

- Не помню.

- Я пытаюсь установить определенный факт, капитан, который помог бы объяснить, почему Селвер вас не убил, хотя у него были личные счеты с вами и незадолго до этого он участвовал в истреблении двухсот человек. Я подумал, что вы могли случайно принять одну из тех поз, которые застав- ляют атшиянина сразу же оставить своего противника.

- Я не помню.

Любов обвел взглядом сидевших за столом. Все лица выражали любо- пытство, но некоторые были настороженными.

- Эти умиротворяющие жесты и позы могут опираться на какие-то врож- денные инстинкты или представлять собой рудименты реакции бегства, но они получили социальное развитие, усложнились и теперь заучиваются. Для наиболее действенной и совершенной позы покорности надо лечь навзничь, закрыть глаза и повернуть голову так, чтобы подставить противнику ничем не защищенное горло. Я убежден, что ни один атшиянин на этих островах просто физически не способен причинить вред врагу, принявшему эту позу. И прибегнет к тому или иному способу, чтобы дать выход гневу и желанию убить. Когда они вас повалили, капитан, может быть, Селвер запел?

- Что-что?

- Он запел?

- Не помню.

Стена. Непробиваемая. Любов уже хотел пожать плечами и замолчать, но тут таукитянин спросил:

- Что вы имеете в виду, профессор Любов?

Наиболее приятной чертой довольно жесткого таукитянского характера была любознательность, бескорыстное и неутомимое любопытство: таукитяне даже умирали охотно, интересуясь, что будет дальше.

- Видите ли, - ответил Любов, - атшияне заменяют физический поединок ритуальным пением. Это опять-таки широко распространенное в природе яв- ление, и, возможно, оно опирается на какие-то физиологические моменты, хотя у людей трудно предположить "врожденные инстинкты" такого рода. Но как бы то ни было, здесь у всех высших приматов существуют голосовые состязания между двумя самцами - они воют или свистят. В конце концов, доминирующий самец может дать противнику оплеуху, но чаще всего они просто около часа стараются переорать друг друга. Атшияне сами усматри- вают в этом аналогию со своими певческими состязаниями, которые также бывают только между мужчинами, однако, как они сами отмечают, у них та- кое состязание не только дает выход агрессивным побуждениям, но и предс- тавляет собой вид искусства. Победа остается за более умелым певцом. И я подумал, не пел ли Селвер над капитаном Дэвидсоном, если же пел, то по- тому ли, что не мог убить, или потому, что предпочел бескровную победу? Эти вопросы неожиданно приобрели большую важность.

- Профессор Любов, -- сказал Лепеннон, - насколько эффективны эти приемы для разрядки агрессивности? Они универсальны?

- У взрослых - да. Так говорили все те, у кого я собирал сведения, и мои личные наблюдения полностью это подтверждали? До позавчерашнего дня. Изнасилование, избиение и убийство им практически неизвестны. Конечно, не исключаются несчастные случаи. И тяжелые мании. Но последние - ред- кость.

- А как они поступают с опасными маньяками?

- Изолируют. В буквальном смысле слова. На уединенных островах.

- Но атшияне не вегетарианцы, они охотятся на животных?

- Да. Мясо принадлежит к основным продуктам их питания.

- Поразительно! - воскликнул Лепеннон, и его белая кожа стала еще бе- лее от волнения. - Человеческое общество с надежным антивоенным тормо- зом? А какой ценой это достигается, профессор Любов?

- Точного ответа я дать не могу. Пожалуй, ценой отказа от изменений. Их общество статично, устойчиво, однородно. У них нет истории. Полнейшая гомогенность и ни малейшего прогресса. Можно сказать, что, подобно лесу, дающему им приют, они достигли оптимального равновесия. Но это вовсе не значит, что они лишены способности к адаптации.

- Господа, все это очень интересно, но лишь в довольно узком смысле, и не имеет прямого отношения к тому, что мы пытаемся тут установить.

- Извините, полковник Донг, но, возможно, это и есть объяснение. Итак, профессор Любов?

- Возникает вопрос, не доказывают ли они сейчас эту свою способность. Приспосабливая свое поведение к нам. К колонии землян. На протяжении че- тырех лет они вели себя с нами так же, как друг с другом. Несмотря на физические различия, они признали в нас членов своего вида, то есть лю- дей. Однако мы вели себя не так, как должны себя вести им подобные. Мы полностью игнорировали систему отношений, права и обязанности, сопряжен- ные с отсутствием насилия. Мы убивали, изгоняли и порабощали людей этой планеты, уничтожали их общины и рубили их леса. Нет ничего удивительно- го, если они решили, что нас нельзя считать людьми.

- А значит, можно убивать, как животных. Да-да, конечно, - сказал та- укитянин, наслаждаясь логичностью этого построения, но лицо Лепеннона застыло, словно высеченное из белого мрамора.

- Порабощали? - переспросил хайнец.

- Капитан Любов излагает свои личные теории и мнения, - поспешно вме- шался полковник Донг, - которые, должен сказать прямо, мне представляют- ся ошибочными, и мы с ним уже обсуждали их прежде, но к теме нашего со- вещания они отношения не имеют. Мы никого не порабощаем. Некоторые або- ригены играют полезную роль в наших начинаниях. Добровольный автохтон- ный* корпус является составной частью всех здешних поселений, кроме вре- менных лагерей. У нас не хватает людей для осуществления наших целей, мы постоянно нуждаемся в рабочих руках и используем всех, кого удается най- ти, но отнюдь не в формах, которые подпадали бы под определение рабства. Разумеется, нет.

Лепеннон хотел что-то сказать, но промолчал, уступая черед таукитяни- ну, однако тот спросил только:

- Какова численность обеих рас?

Ему ответил Госсе:

- Землян в настоящее время здесь находится две тысячи шестьсот сорок один человек. Любов и я оцениваем численность местных врасу очень приб- лизительно в три миллиона.

- Вам следовало бы учесть эти статистические данные, прежде чем вы начали менять местные обычаи! - заметил Ор с неприятным, однако вполне искренним смехом.

- Мы достаточно вооружены и оснащены, чтобы противостоять любым аг- рессивным действиям со стороны аборигенов, - вмешался полковник. - Одна- ко специалисты первой обзорной экспедиции и наши собственные - и в пер- вую очередь капитан Любов - в полном согласии между собой внушали нам, будто новотаитяне - примитивные, безобидные и миролюбивые существа. Как выяснилось теперь, эти сведения были явно ошибочными?

- Явно! - перебил Ор. - Считаете ли вы, полковник, что люди как вид - примитивные, безобидные и миролюбивые существа? Конечно, нет. Но вы ведь знали, что врасу на этой планете - люди? Точно такие же, как вы, как я или Лепеннон, поскольку все мы восходим к одной хайнской расе?

- Я знаю о существовании такой гипотезы?

- Полковник, это исторический факт!

- Я не обязан признавать это фактом! - огрызнулся старик полковник. - И мне не нравится, когда мне навязывают чужие мнения. Я знаю другой факт: пискуны ростом в метр, они покрыты зеленым мехом, они не спят, и они не люди в том смысле, в каком я понимаю это слово!

- Капитан Дэвидсон, - спросил таукитянин, - по-вашему, местные врасу - люди или нет?

- Не знаю.

- Но вы совершили половой акт с аборигенкой - с женой этого Селвера. Значит, вы считали ее женщиной, а не животным? А остальные? - Он обвел взглядом побагровевшего полковника, нахмурившихся майоров, взбешенных капитанов и растерянных специалистов. Его лицо выразило брезгливое през- рение. - Ход ваших мыслей нелогичен, - закончил он.

По его понятиям, это было грубейшее оскорбление.

Командир "Шеклтона" наконец вынырнул из омута общего смущенного мол- чания:

- Итак, господа, трагические события в Лагере Смита, вне всякого сом- нения, тесно связаны с взаимоотношениями, установившимися между колонией и местным населением, а потому их нельзя рассматривать как малозначи- тельный или случайный эпизод. Именно это мы и должны были установить, поскольку в нашем распоряжении есть средство, которое поможет вам выйти из затруднений. Цель нашего полета вовсе не исчерпывается доставкой сюда двух сотен невест, хотя я и знаю, как вы их ждали. На Престно возникли некоторые сложности, и нам поручено доставить тамошнему правительству ансибль. Другими словами, АМС - аппарат мгновенной связи.

- Что? - воскликнул Серенг, глава инженерной службы. Все земляне рас- терянно уставились на коммодора Янга.

- У нас на борту находится ранняя его модель, которая обошлась при- мерно в годовой доход целой планеты. Но с того момента когда мы покинули Землю, прошло двадцать семь землет, и теперь их научились изготовлять гораздо дешевле. Ими оснащаются все корабли космофлота, и автоматический корабль или корабль с командой, который доставил бы его вам при нор- мальном положении вещей, уже находится в полете. Точнее говоря, если я ничего не спутал, это корабль с командой, и он должен прибыть сюда через девять и четыре десятых земгода.

- Откуда вы знаете? - спросил кто-то, невольно подыграв коммодору, который ответил с улыбкой:

- Из переговоров по нашему ансиблю. Господин Ор, это изобретение ва- ших сопланетян, так не объясните ли вы его устройство присутствующим?

Таукитянин не смягчился.

- Пытаться объяснять им принцип действия ансибля бессмысленно, - ска- зал он. - Назначение же его можно изложить в двух словах: мгновенная пе- редача сведений на любое расстояние. Один его элемент должен находиться на астрономическом теле, имеющем значительную массу, второй - в любой точке космоса. С момента выхода на орбиту "Шеклтон" ежедневно обменивал- ся информацией с Землей, находящейся на расстоянии в двадцать семь све- товых лет. Для передачи вопроса и получения ответа уже не требуется пя- тидесяти четырех лет, как при использовании электромагнитных аппаратов. Передача происходит мгновенно, и разрыва во времени между мирами более не существует.

- Едва мы вошли в пространство-время этой планеты, мы, так сказать, позвонили домой, - мягко продолжал коммодор. - И нам сообщили, что прои- зошло за двадцать семь лет нашего полета. Разрыв во времени по-прежнему существует для материальных тел, но не для связи. Вы, конечно, понимае- те, что АМС для нас как космических видов важен не меньше, чем была важ- на речь на более ранней ступени нашей эволюции. Он тоже создает возмож- ность для возникновения общества.

- Господин Ор и я покинули Землю двадцать семь лет назад в качестве представителей правительств Тау Второй и Хайна, - сказал Лепеннон. Голос его оставался кротким и вежливым, но из него исчезла всякая теплота. - В то время обсуждалось создание союза или лиги цивилизованных миров, кото- рое стало возможным с появлением мгновенной связи. Сейчас Лига Миров су- ществует. Она существует уже восемнадцать лет. Господин Ор и я являемся теперь эмиссарами Совета Лиги и потому обладаем определенными полномочи- ями и властью, которых не имели, когда улетали с Земли.

Эта троица с космолета твердит о том, будто существует аппарат мгно- венной связи, будто существует межзвездное надправительство. Хотите - верьте, хотите - нет. Они сговорились и лгут. Вот какая мысль возникла в мозгу у Любова.

Он взвесил ее и решил, что она достаточно логична, но продиктована безотчетной подозрительностью, психическим защитным механизмом, и отбро- сил ее. Однако среди штабных, натренированных мыслить по заданным схе- мам, среди этих специалистов по самозащите найдется немало таких, кто уверует в это подозрение так же безоговорочно, как он его отбросил. Они не могут не прийти к выводу, что человек, вдруг претендующий на совер- шенно новую форму власти, должен быть или лжецом, или заговорщиком. Они бессильны что-либо изменить в своем мировосприятии, как и он сам, Любов, натренированный сохранять беспристрастность и гибкость мышления, хочет он того или нет.

- Должны ли мы поверить всему? всему этому, только полагаясь на. ваше слово? - произнес полковник Донг с достоинством, но жалобно: его мысли- тельные процессы протекали недостаточно четко, и ему было ясно, что не следует верить ни Лепеннону, ни Ору, ни Янгу, но тем не менее он поверил им и перепугался.

- Нет, - ответил таукитянин. - С этим покончено. Прежде колониям вро- де вашей приходилось полагаться на сведения, доставляемые космолетами, и устаревшую радиоинформацию. Но теперь вы можете сразу получить все необ- ходимые подтверждения. Мы намерены передать вам ансибль, предназначав- шийся для Престно. Лига уполномочила нас на это - разумеется, через ан- сибль. Ваша колония находится в тяжелом положении. В гораздо более тяже- лом, чем можно было заключить по вашим рапортам. Ваши рапорты очень не- полны - то ли из-за глупого неведения, то ли из-за сознательной цензуры. Однако теперь вы получили ансибль и можете прямо снестись с вашим земным руководством, чтобы запросить инструкции. Ввиду глубоких изменений, ко- торые произошли в организации управления Землей после нашего отлета, я рекомендовал бы вам сделать это безотлагательно. Теперь нет никаких оп- равданий ни для безоговорочного следования устаревшим инструкциям, ни для невежества, ни для безответственной автономии.

Стоит таукитянину оскорбиться, и он уже не в силах совладать с собой. Господин Ор позволяет себе лишнее, и коммодор Янг должен был бы его одернуть. Но есть ли у него такое право? Какими полномочиями наделен "эмиссар Совета Лиги Миров"? Кто здесь главный? Любову вдруг стало страшно, и его виски словно стянул железный обруч. Возвращалась головная боль. Он взглянул на сидящего напротив Лепеннона, на переплетенные длин- ные белые пальцы его рук, которые спокойно лежали, отражаясь в полиро- ванной поверхности стола. Мраморная белизна кожи была скорее неприятна Любову, воспитанному в земных эстетических понятиях, но сила и безмятеж- ность этих рук ему нравилась. У хайнцев цивилизация в крови, думал он, ведь они приобщились к ней так давно. Они вели социально-интеллекту- альную жизнь с грацией охотящейся в саду кошки, с неколебимой уверен- ностью ласточки, летящей через море вслед за летом. Они достигли всего. Им не надо было притворяться или фальшивить. Они были тем, чем были. Никто не укладывался в параметры человека так безупречно. Разве только зеленый народец? Измельчав, переприспособившись, застыв в своем разви- тии, пискуны так абсолютно, так честно, безмятежно были тем, чем были?

Бентон, один из офицеров, спросил Лепеннона, находятся ли они на пла- нете в качестве наблюдателей Лиги? (он запнулся) Лиги Миров или уполно- мочены?

Лепеннон вежливо вывел его из затруднения:

- Мы просто наблюдатели и не имеем полномочий распоряжаться. Вы по-прежнему ответственны только перед Землей.

- Следовательно, ничто в сущности не изменилось! - с облегчением ска- зал полковник Донг.

- Вы забываете про ансибль, - перебил Ор. - Сразу после совещания я научу вас пользоваться им. И вы сможете проконсультироваться с вашим де- партаментом.

Заговорил Янг:

- Поскольку решение вашей проблемы не терпит отлагательств, а Земля теперь стала членом Лиги и Колониальный кодекс за последние годы мог значительно измениться, совет господина Ора весьма разумен и своевремен. Мы должны быть очень благодарны господину Ору и господину Лепеннону за их решение предоставить земной колонии ансибль, предназначенный для Престно. Это было их решение. Я же мог только от всего сердца с ними согласиться. Теперь остается еще один вопрос, решить который должен я, опираясь на ваше мнение. Если вы считаете, что колонии угрожают новые нападения все большего числа аборигенов, я могу задержать мой корабль здесь еще недели на две для пополнения вашего оборонительного оружия. Кроме того, я могу эвакуировать женщин. Детей в колонии пока еще нет, не так ли?

- Да, - сказал Госсе. - А женщин тут теперь четыреста восемьдесят две.

- Что же, у меня есть место для трехсот восьмидесяти пассажиров. Еще сто как-нибудь разместим. Лишняя масса замедлит возвращение домой при- мерно на год, но и только. К сожалению, ничего больше я вам предложить не могу. Мы должны лететь дальше, на Престно, ближайшую к вам планету, расстояние до которой, как вы знаете, чуть меньше двух световых лет. На обратном пути к Земле мы опять побываем здесь, но это будет не раньше чем через три с половиной земгода. Вы столько продержитесь?

- Конечно, - сказал полковник, и остальные поддержали его. - Мы пре- дупреждены, и больше нас врасплох не застанут.

- А аборигены? - сказал таукитянин. - Они смогут продержаться еще три с половиной года?

- Да, - сказал полковник.

- Нет, - сказал Любов. Он все это время следил за выражением лица Дэ- видсона, и в нем нарастало что-то похожее на панику.

- Полковник? - вежливо осведомился Лепеннон.

- Мы здесь уже четыре года, и аборигены благоденствуют. Места хватает для всех нас с избытком - как вам известно, планета очень мало населена, и ее никогда не открыли бы для колонизации, если бы дело обстояло иначе. Ну а если им снова взбредет в голову напасть, они нас больше врасплох не застанут. Нас неверно информировали относительно характера этих абориге- нов, но мы прекрасно вооружены и сумеем защититься, хотя никаких кара- тельных мер мы не планируем. Колониальный кодекс абсолютно запрещает что-либо подобное, и, пока я не узнаю, какие правила ввело новое прави- тельство, мы будем строго соблюдать прежние правила, как всегда их соб- людали, а в них прямо указано на недопустимость широких карательных действий или геноцида. Просьб о помощи мы посылать не будем: в конце-то концов, колония, удаленная от родной планеты на двадцать семь световых лет, должна рассчитывать главным образом на собственные ресурсы и вообще полагаться только на себя, и я не вижу, как АМС может что-либо изменить в этом отношении, поскольку корабли, люди и грузы, как и раньше, переме- щаются в космосе со скоростью, всего лишь близкой к световой. Мы будем по-прежнему отправлять на Землю лесоматериалы и сами о себе заботиться. Женщинам никакой опасности не грозит.

- Профессор Любов? - сказал Лепеннон.

- Мы здесь четыре года, и я не уверен, что местная человеческая культура сможет выдержать еще четыре. Что касается общей экологии плане- ты, полагаю, Госсе подтвердит мои слова, если я скажу, что мы невосста- новимо погубили экологические системы на одном Большом острове, нанесли им огромный ущерб здесь, на Сорноле, который можно считать почти матери- ком, и, если лесоразработки будут продолжаться нынешними темпами, еще до конца десятилетия почти наверное превратим в пустыню все крупные обитае- мые острова. Ни штаб колонии, ни Лесное бюро в этом не виноваты: они просто следовали "плану развития", который был составлен на Земле на ос- новании далеко не достаточных сведений о планете, ее экологических сис- темах и аборигенах.

- Мистер Госсе? - произнес вежливый голос.

- Ну, Радж, вы, пожалуй, преувеличиваете. Бесспорно, Свалку - остров, где, вопреки моим рекомендациям, лесоразработки велись слишком интенсив- но, - приходится сбросить со счетов. Если на определенной площади лес вырубается свыше определенного процента, фибровник отмирает, а именно корневая система этого растения связывает почву на расчищенной земле, без чего почва превращается в пыль и стремительно уносится ветрами и ливнями. Однако я не могу согласиться с тем, что данные нам установки неверны, - надо лишь строго им следовать. Они опираются на тщательное изучение планеты. И здесь, на Центральном острове, мы, точно следуя пла- ну, добились успеха - эрозия незначительна, а расчищенная земля очень плодородна. Разработка леса вовсе не означает создания пустыни - ну раз- ве что с точки зрения белки. Мы не знаем точно, как экосистемы здешних первобытных лесов приспособятся к новой комбинации леса, степи и пахот- ной земли, предусмотренной планом развития, но мы знаем, что во многих случаях шансы на адаптацию и выживание очень велики?

- Именно это утверждало экологическое бюро, когда речь шла об Аляске в первый период первого пищевого кризиса, - перебил Любов. Горло у него сжала судорога, и голос звучал пронзительно и хрипло. А он-то надеялся, что Госсе его поддержит! - Сколько ситкинских елей вам довелось увидеть за вашу жизнь, Госсе? Сколько белых сов? Или волков? Или эскимосов? Пос- ле пятнадцати лет осуществления "программы развития" сохранилось около, трех процентов исконных аляскинских видов, как растений, так и животных. А сейчас их число равно нулю. Лесная экология очень хрупка. Если лес гибнет, с ним гибнет и его фауна. А в языке атшиян лес называется тем же словом, которое означает мир. Вселенную. Коммодор Янг, я официально ставлю вас в известность, что, если колонии непосредственная опасность пока не грозит, она грозит всей планете?

- Капитан Любов! - перебил старый полковник. - Офицеры специальных служб не могут обращаться с подобными заявлениями к офицерам других служб, но только к руководству колонии, которое одно правомочно их расс- матривать, и я не потерплю дальнейших попыток давать рекомендации без предварительного согласования.

Любов, застигнутый врасплох собственной вспышкой, извинился и попы- тался принять спокойный вид. Если бы он не потерял контроля над собой! Если бы у него не сорвался голос! Если бы у него хватило выдержки? А полковник тем временем продолжал:

- Нам представляется, что вы допустили серьезные ошибки в оценке ми- ролюбия и отсутствия агрессивности у здешних аборигенов, и мы не предви- дели и не предотвратили страшную трагедию в Лагере Смита именно потому, что положились на ваше мнение, как мнение специалиста, капитан Любов. Поэтому я думаю, что нам придется подождать, пока другие специалисты по врасу не смогут изучить их глубже, поскольку факты свидетельствуют, что ваши заключения содержали существеннейшие ошибки.

Любов принял это молча. Пусть Янг и инопланетяне посмотрят, как они сваливают вину друг на друга. Тем лучше! Чем больше они будут препи- раться, тем вероятнее, что эти эмиссары проведут инспекцию, возьмут их под контроль. И ведь он действительно виноват, он действительно ошибся! "К черту самолюбие, лишь бы уберечь лесных людей!" - подумал Любов и с такой силой ощутил всю глубину своего унижения и самопожертвования, что у него на глаза навернулись слезы.

Тут он заметил, что Дэвидсон внимательно на него поглядывает.

Он выпрямился, лицо у него горело, в висках стучала кровь. Он не ста- нет терпеть насмешек этой скотины Дэвид-сона. Неужели Ор и Лепеннон не видят, что такое Дэвидсон и какой он здесь пользуется властью, тогда как его, Любова, власть - одна фикция, исчерпывающаяся правом "давать реко- мендации"? Если все ограничится установкой этого их сверхрадио, трагедия в Лагере Смита почти наверняка станет предлогом для систематического истребления аборигенов. С помощью бактериологических средств, скорее всего. Через три с половиной года "Шеклтон" вернется на Новое Таити и найдет тут процветающую колонию и никаких трудностей с пискунами. Абсо- лютно никаких. Эпидемия - такая жалость? Мы приняли все меры, требуемые Колониальным кодексом, но, вероятно, произошла мутация - ни малейшей ре- зистентности, но тем не менее мы сумели спасти часть их, перевезя на Но- вофолклендские острова в южном полушарии, где они прекрасно себя чувствуют - все шестьдесят два аборигена.

Совещание закончилось. Любов встал и перегнулся через стол к Лепенно- ну.

- Сообщите Лиге, что необходимо спасти леса, лесных людей, - сказал он еле слышно, потому что судорога сжимала его горло. - Вы должны это сделать, должны!

Хайнец посмотрел ему в глаза. Его взгляд был ласковым, сдержанным, бездонным. Он ничего не ответил.

Глава 4

Рассказать кому-нибудь - не поверят! Они все свихнулись. Эта прокля- тая планета им всем мозги набекрень сдвинула, одурманила, вот они и дрыхнут наяву, не хуже пискунов. Да если бы ему самому еще раз прокрути- ли то, чего он насмотрелся на этом "совещании" и на инструктаже после, он бы не поверил. Командир корабля Звездного флота лижет пятки двум гу- маноидам? Инженеры и техники визжат и пускают слюни из-за какого-то ду- рацкого радио, а волосатый таукитянин измывается над ними и бахвалится, словно земная наука давным-давно не предсказала появление AMС? Гуманоиды идейки-то свистнули, использовали и назвали свою штуковину ансиблем, чтобы никто не сообразил, что это всего-навсего АМС. Но хуже всего было это их совещание, когда псих Любов орал всякую чушь, а полковник Донг не заткнул ему пасть, позволил оскорблять и Дэвидсона, и весь штаб, и всю колонию, а эти две инопланетные морды сидят и ухмыляются - плюгавая се- рая макака и долговязая бледная немочь, сидят и потешаются над людьми!

Хуже некуда. Но и когда "Шеклтон" улетел, лучше не стало. Ну ладно, пусть его отправили на Новую Яву в распоряжение майора Мухамеда, он не в претензии. Полковник должен был наложить на него дисциплинарное взыска- ние. В душе-то старик Динг-Донг наверняка одобряет, что он прошелся с огоньком по острову Смита и дал урок пискунам, но сделал он это по собственной инициативе, а дисциплина есть дисциплина, и полковник обязан был призвать его к порядку. Что поделаешь, играть надо по правилам. Но вот какое отношение к правилам имеет то, что вякает их телевизор-пере- росток, который они называют ансиблем? Этот их новый идол в штаб-кварти- ре, на который они не намолятся?

Инструкции из Карачи, от департамента развития колоний. "Не допускать контактов между землянами и атшиянами, кроме тех, инициаторами которых будут атшияне". Проще говоря, с этих пор от пискуньих нор держись по- дальше, а рабочую силу ищи где хочешь! "Использование добровольного тру- да не рекомендуется, использование принудительного труда запрещается". Опять двадцать пять! А как тогда вести лесоразработки, об этом они поду- мали? Нужны Земле эти бревна и доски или нет? Небось все еще шлют робог- рузовозы на Новое Таити по четыре в год и каждый везет на Землю первок- лассные пиломатериалы на тридцать миллионов неодолларов. Естественно, департаменту эти миллиончики очень даже кстати. Там сидят деловые люди. И инструкции идут не от них, это и дураку ясно.

"Колониальный статус сорок первой планеты пересматривается". Новым Таити ее уже больше не называют, скажите пожалуйста! "До вынесения окон- чательного решения колонисты должны соблюдать предельную осторожность в отношениях с местными обитателями? Использование какого бы то ни было оружия, кроме мелкокалиберных пистолетов, предназначенных для самозащи- ты, категорически запрещается". Прямо как на Земле, только там и писто- леты давно запрещены. Но за каким, спрашивается, чертом человек пролетел расстояние в двадцать семь световых лет, если на неосвоенной планете у него отбирают и автоматы, и огненный студень, и бомбы-лягушки? Нет-нет! Сидите себе, посиживайте, пай-мальчики, а пискуны пусть спокойненько плюют тебе в лицо, и распевают над тобой песни, и втыкают тебе нож в брюхо, и жгут твой лагерь! Но ты и пальцем не тронь милых зеленых малю- ток. И думать не смей!

"Всемерно рекомендуется политика воздержания от контактов, какие бы то ни было агрессивные или карательные действия строго запрещаются".

Вот она, суть всех этих "ансиблеграмм", и любой дурак сообразил бы, что шлет их не колониальный департамент. Не могли же они там настолько измениться за тридцать лет! Это все были практичные люди, они трезво смотрели на вещи и знали, какова жизнь на неосвоенных планетах. Всякому, кто не спятил от геошока, должно быть ясно, что это фальшивки. Может, они прямо заложены в аппарат - набор ответов на наиболее вероятные воп- росы и выдает их аналитическое устройство. Инженеры, правда, вякают, что они бы такое сразу обнаружили. Может, и так. Тогда, значит, эта штука и в самом деле дает мгновенную связь с другой планетой, да только не с Землей. Вот это уж точно! Во второй передатчик ответы вкладывают не лю- ди, а инопланетяне, гуманоиды. Скорее всего таукитяне: аппарат сконстру- ировали они и вообще соображать, подлецы, умеют. Как раз из тех, кто на- верняка замышляет прибрать к рукам всю Галактику. Хайнцы, конечно, с ни- ми стакнулись: розовые слюни в ансиблеграммах так и отдают хайнцами. Ка- кая их конечная цель - отгадать, сидя здесь, непросто. Может, рассчиты- вают ослабить Землю, втянув ее в эту аферу с Лигой Миров. Ну а что они затеяли тут, на Новом Таити, понять легко: предоставят пискунам разде- латься с людьми, и концы в воду. Свяжут по рукам и ногам ансиблевыми фальшивками, и пусть их режут все кому не лень. Гуманоиды помогают гума- ноидам - крысы помогают крысам.

А полковник Донг все это кушает. И намерен выполнять приказы. Так прямо и заявил: "Я намерен выполнять приказы Земли, а вы, Дон, вы, черт побери, будете выполнять мои приказы, а на Новой Яве - приказы майора Мухамеда". Дурак он старый, Динг-Донг, но Дэвидсон ему нравится, а он - Дэвидсону. Какие там еще приказы, когда надо спасать человечество от за- говора гуманоидов! Но старика все-таки жаль! Дурак, зато мужественный и верный долгу. Не прирожденный предатель, не то что Любов - ханжа, нытик, язык без костей. Вот пусть пискуны его первым и прикончат, умника Раджа Любова, прихвостня гуманоидов.

Некоторые люди, особенно среди азиев и хиндазиев, так и рождаются предателями. Не все, конечно, но некоторые. А некоторые люди рождаются спасителями. Ну так уж они устроены, и никакой особой заслуги тут нет - как в евроафрском происхождении или в крепком телосложении. Он так на это и смотрит. Если в его силах будет спасти мужчин и женщин Нового Таи- ти, он их спасет, а если нет -он, во всяком случае, сделает, что сможет, и говорить больше не о чем.

А да - женщины! Это, конечно, обидно. Вывезли с Новой Явы всех до единой и больше из Центрвилла не шлют никого. "Пока еще опасно", - ниче- го умнее в штабе не придумали! А каково ребятам в трех дальних лагерях, это они учитывают? Пискуний не тронь, баб всех забрали в Центрвилл - на что они, собственно, рассчитывают? Ясное дело, ребята озлятся. Ну, да долго это не протянется. Такая идиотская ситуация стабильной быть не мо- жет. Если теперь, после отлета "Шеклтона", они не вернутся понемножку в прежнюю колею, капитану Д. Дэвидсону придется легонько их подтолкнуть. Ладно, он готов потрудиться сверх положенного, лишь бы все пришло в нор- му.

В то утро когда он улетал с Центрального, они отпустили всех рабочих пискунов - иди гуляй! Закатили благородную речугу на ломаном наречии, открыли ворота загона и выпустили всех ручных пискунов - всех до едино- го: носильщиков, землекопов, поваров, мусорщиков, домашних слуг и служа- нок, ну всю ораву. И хоть бы один остался! А ведь некоторые служили у своих хозяев с самого основания колонии, четыре земгода! Но они о вер- ности и понятия не имеют! Собака там или шимпанзе хозяина бы не бросили. А эти еще и до собак не развились, остались на одном уровне с крысами и змеями: умишка только на то и хватает, чтобы обернуться и тяпнуть тебя, едва выпустишь их из клетки. Динг-Донг совсем спятил - выпустил пискунов прямо рядом с городом. Надо было свезти их всех на Свалку: пусть бы пе- редохли там с голоду. Но эти два гуманоида и их говорящий ящик здорово напугали Донга. И если бы дикие пискуны на Центральном задумали устроить резню, как в Лагере Смита, у них теперь хоть отбавляй полезных помощни- ков, которые знают город, знают порядки в нем, знают, где находится ар- сенал, где выставляются часовые и все прочее. Ну, если Центрвилл спалят, пусть там в штабе сами себе "спасибо" скажут. Собственно говоря, ничего другого они и не заслуживают. За то, что позволили предателям задурить себе голову, за то, что послушали гуманоидов и пренебрегли советами лю- дей, которые знают, что такое пискуны на самом деле.

Никто из штабных молодчиков не слетал, как он, в лагерь, не поглядел на золу, на разбитые машины, на обгоревшие трупы. А труп Ока - там, где они перебили команду лесорубов? У него из обоих глаз торчали стрелы, будто какое-то жуткое насекомое высунуло усики и нюхает воздух. А, черт! Так и мерещится, так и мерещится!

Хоть одно хорошо: что бы там ни требовали фальшивки, а у ребят на Центральном будет для защиты кое-что получше "мелкокалиберных пистоле- тов". У них есть огнеметы и автоматы. Шестнадцать малых вертолетов осна- щены пулеметами, и с них удобно бросать банки с огненным студнем. А пять больших вертолетов несут полное боевое вооружение. Ну, да оно им и не понадобится. Достаточно подняться на малом вертолете над расчищенными районами, отыскать там ораву пискунов с их чертовыми луками и стрелами да забросать банками со студнем, а потом любоваться сверху, как они ме- чутся и горят. Вот это дело! Представляешь себе их, и в животе теплеет, словно о бабе думаешь или вспоминаешь, как этот пискун, Сэм, бросился на тебя, а ты ему в четыре удара всю морду разворотил. А все эйдетическая память да воображение поярче, чем у некоторых, - никакой его заслуги тут нет, просто так уж он устроен.

По правде сказать, мужчина только тогда по-настоящему и мужчина, ког- да он переспал с бабой или убил другого мужчину. Конечно, это он не сам придумал, а в какой-то старинной книжке вычитал, но что правда, то прав- да. Вот почему ему нравится рисовать в воображении такие картины. Хотя, конечно, пискуны - и не люди вовсе.

Новой Явой назывался самый южный из пяти Больших островов, располо- женный лишь чуть севернее экватора. Климат там был более жаркий, чем на Центральном и на острове Смита, где температура круглый год держалась приятно умеренная. Более жаркий и гораздо более влажный. В период дождей на Новом Таити они выпадали повсюду, но на Северных островах с неба тихо сеялись мельчайшие капли, и ты не ощущал ни сырости, ни холода. А здесь дождь лил как из ведра и на остров постоянно обрушивались тропические бури, когда не то что работать, а носа на улицу высунуть невозможно. Только надежная крыша спасает от дождя - ну и лес. До того он тут густ, проклятый, что никакой ураган его не берет. Конечно, со всех листьев ка- пает вода, и оглянуться не успеешь, как ты уже насквозь мокрый, но если зайти в лес поглубже, то и в самый разгар бури даже ветерка не по- чувствуешь, а чуть выйдешь на опушку - блям! Ветер собьет тебя с ног, облепит жидкой, рыжей глиной, в которую ливень превратил всю расчищенную землю, и ты опрометью бросаешься назад, в лес, где темно, душно и ничего не стоит заблудиться.

Ну и здешний командующий, майор Мухамед - сукин сын, законник! Все только по инструкции; просеки шириной точно в километр, чуть бревна вы- везут - сажай фибровник, отпуск на Центральный получай строго по распи- санию, галлюциногены выдаются ограниченно, употребление их в служебные часы карается, и так далее, и тому подобное. Только одно в нем хорошо: не бегает по каждому поводу радировать в Центр. Новая Ява - его лагерь, и он командует им на свой лад. Приказы из штаб-квартиры он получать ох как не любит. Выполнять-то он их выполняет: пискунов отпустил и все ору- жие, кроме детских пукалок, сразу запер, едва пришло распоряжение. Но предпочитает обходиться без приказов, а уж без советов и подавно - и от Центра, и от кого другого. Из этих, из ханжей: всегда уверен, что он прав. Самая главная его слабость.

Когда Дэвидсон служил в штабе, ему иногда приходилось заглядывать в личные дела офицеров. Его редкостная память хранила все подобные сведе- ния, и он, например, вспомнил, что коэффициент умственного развития у Мухамеда равнялся 107, а его собственный, между прочим, - 118. Разница в 11 пунктов, но, конечно, старику My он этого сказать не может, а сам My в жизни не расчухает, и заставить его слушать нет никакой возможности. Воображает, будто во всем разбирается лучше Дэвидсона, вот так-то.

Собственно говоря, они все здесь поначалу были колючие. Никто на Но- вой Яве ничего толком про бойню в Лагере Смита не знал - слышали только, что тамошний командующий за час до нападения улетел на Центральный, а потому единственный из всех остался в живых. Ну если так на это погля- деть, действительно, выходит скверно. И можно понять, почему они сперва на него косились, словно он несчастье приносит, а то и вовсе как на иу- ду. Но когда узнали его поближе, переменили мнение. Поняли, что он не дезертир и не предатель, а наоборот, всего себя отдает, чтобы уберечь колонию на Новом Таити от предательства. И поняли, что сделать планету безопасной для земного образа жизни можно, только избавившись от писку- нов.

Втолковать все это лесорубам было не так уж и трудно. Они этих зеле- ных крыс никогда особенно не обожали: весь день заставляй их работать да еще всю ночь сторожи! Ну а теперь они поняли, что пискуны - твари не просто пакостные, но и опасные. Когда он рассказал им, что увидел на острове Смита, когда объяснил, как два гуманоида на корабле космофлота обдурили штабных, когда втолковал им, что уничтожение землян на Новом Таити - всего лишь малая часть заговора инопланетян против Земли, когда он напомнил им бесстрастные неумолимые цифры (две с половиной тысячи че- ловек против трех миллионов пискунов), вот тогда они по-настоящему пове- рили в него.

Даже здешний представитель экологического контроля на его стороне. Не то что бедняга Кеес, который злился, что ребята стреляют оленей, а потом сам получил заряд в живот от подлых пискунов.

Этот, Атранда, ненавидит пискунов всем нутром. Можно сказать, поме- шался на них, точно геошок получил или что похуже. До того боится, как бы пискуны не напали на лагерь, что ведет себя хуже всякой бабы. Но хо- рошо, что можно рассчитывать на местного специала.

Начальника лагеря убеждать смысла нет: сразу видно, что Мухамеда не обломаешь. Косный тип. И настроен против него - из-за того, что произош- ло в Лагере Смита. Чуть не прямо сказал, что не считает его надежным офицером.

Сукин сын, ханжа, но что он ввел тут такую строгую дисциплину, это хорошо. Вымуштрованных людей, привыкших выполнять приказы, легче приб- рать к рукам, чем распущенных умников, и легче превратить в боевой отряд для оборонительных и наступательных действий, когда он возьмет на себя командование. А взять на себя командование придется: My - неплохой на- чальник лагеря лесорубов, но солдат никудышный.

Дэвидсон постарался заручиться поддержкой кое-кого из лучших лесору- бов и младших офицеров, покрепче привязать их к себе. Он не торопился. Когда он убедился, что им можно по-настоящему доверять, десять человек забрались в полные военных игрушек подвалы клуба, которые старик My дер- жал под замком, унесли оттуда кое-что, а в воскресенье отправились в лес поиграть.

Дэвидсон еще за несколько недель до этого отыскал там селение писку- нов, но приберег удовольствие для своих ребят. Он бы и один справился, только так было лучше. Это сплачивает людей, связывает их узами истинно- го товарищества. Они просто вошли туда среди бела дня, всех схваченных пискунов вымазали огненным студнем и сожгли, а потом облили крыши нор керосином и зажарили остальных. Тех, кто пытался выбраться, мазали студ- нем. Вот тут-то и был самый смак: ждать у крысиных нор, пока крысы не полезут наружу, дать им минутку - пусть думают, будто спаслись, а потом подпалить снизу, чтобы горели как факелы. Зеленая шерсть трещала - обхо- хочешься.

Вообще-то говоря, это было немногим сложнее, чем охотиться на настоя- щих крыс - чуть ли не единственных диких неохраняемых животных, сохра- нившихся на матушке-Земле, и все-таки интереснее: пискуны ведь куда крупнее, и к тому же знаешь, что они могут на тебя кинуться, хотя на этот раз сопротивляться никто и не пробовал. А некоторые, вместо того чтобы бежать, даже ложились на спину и закрывали глаза. Прямо тошнит! Ребята тоже так подумали, а одного и вправду стошнило, когда он сжег та- кого лежачего.

И хоть отпусков ни у кого давно не было, ребята ни одной самки в жи- вых не оставили. Заранее все обговорили и решили, что это уж слишком смахивает на извращение. Пусть у них и есть сходство с женщинами, но они нелюди, и лучше просто полюбоваться, как они горят, а самому остаться чистым. Они все с этим согласились, и никто от своего решения не отсту- пил.

А в лагере ни один не проговорился: даже закадычным дружкам не пох- вастал. Надежные ребята! Мухамед про эту воскресную экскурсию ничего не узнал. Ну и пусть думает, что его подчиненные все как один пай-мальчики, валят себе лес, а пискунов за километр обходят. Вот так-то. И не надо ему ничего знать, пока не придет решительный день.

Потому что пискуны нападут. Обязательно. Где-нибудь. Может, тут, а может, на какой-нибудь из лагерей на Кинге или на Центральном. Дэвидсон знал это твердо. Единственный офицер во всей колонии, который знал это с самого начала. Никакой его заслуги, просто он знал, что прав. Остальные ему не верили - никто, кроме здешних ребят, которых у него было время убедить. Но и все прочие рано или поздно убедятся, что он не ошибся.

И он не ошибся.

Глава 5

Столкнувшись лицом к лицу с Селвером, он испытал настоящий шок. И в вертолете на обратном пути в Центрвилл из селения среди холмов Любов пы- тался понять, почему это случилось, пытался проанализировать, какой нерв вдруг сдал. Ведь, как правило, случайная встреча с другом ужаса не вызы- вает.

Не так-то легко было добиться, чтобы Старшая Хозяйка его пригласила. Все лето он вел исследования в Тунтаре. Он нашел там немало отличных по- мощников, которые охотно и подробно отвечали на его вопросы, наладил хо- рошие отношения с Мужским Домом, а Старшая Хозяйка позволяла ему не только беспрепятственно наблюдать жизнь общины, но и принимать в ней участие. Добиться от нее приглашения через посредство бывших рабов, ко- торые оставались в окрестностях Центрвилла, удалось не скоро, но в конце концов она согласилась, так что он отправился туда "по инициативе атши- ян", как предписывали новые инструкции. Собственно, если бы он их нару- шил, полковник особенно возражать не стал бы, но этого требовала его со- весть. А Донг очень хотел, чтобы он отправился туда. Его тревожила "пис- кунья угроза", и он поручил Любову оценить ситуацию, "посмотреть, как они реагируют на нас теперь, когда мы совершенно не вмешиваемся в их жизнь". Он явно надеялся получить успокоительные сведения, но Любов не мог решить, успокоит ли его доклад полковника Донга или нет.

В радиусе двадцати километров вокруг Центрвилла лес был вырублен пол- ностью и пни все уже сгнили. Теперь это была унылая плоская равнина, за- росшая фибровником, который под дождем выглядел лохматым и серым. Под защитой его волосатых листьев набирали силу ростки сумаха, карликовых осин и разного кустарника, чтобы потом, в свою очередь, защищать ростки деревьев. Если эту равнину не трогать, на ней в здешнем мягком дождливом климате за тридцать лет поднимется новый лес, который через сто лет ста- нет таким же могучим, как прежний. Если ее не трогать?

Внезапно внизу снова возник лес - в пространстве, а не во времени: бесконечная разнообразная зелень листьев укрывала волны холмов Северного Сорноля.

Как и большинство землян на Земле, Любов никогда в жизни не гулял под дикими деревьями, никогда не видел леса, а только парки и городские скверы. В первые месяцы на Атши лес угнетал его, вызывал тревожную неу- веренность - этот бесконечный трехмерный лабиринт стволов, ветвей и листьев, окутанный вечным буровато-зеленым сумраком, вызывал у него ощу- щение удушья. Бесчисленное множество соперничающих жизней, которые, тол- кая друг друга, устремлялись вширь и вверх к свету, тишина, слагавшаяся из мириад еле слышных, ничего не значащих звуков, абсолютное расти- тельное равнодушие к присутствию разума - все это тяготило его, и, по- добно остальным землянам, он предпочитал расчистки или открытый морской берег. Но мало-помалу лес начал ему нравиться. Госсе поддразнивал его, называл господином Гиббоном. Любов и правда чем-то напоминал гиббона: круглое смуглое лицо, длинные руки, преждевременно поседевшие волосы. Только гиббоны давно вымерли. Но нравился ему лес или нет, как специа- лист по врасу он обязан был уходить туда в поисках врасу. И теперь, че- тыре года спустя, он чувствовал себя среди деревьев как дома, больше то- го, - пожалуй, нигде ему не было так легко и спокойно.

Теперь ему нравились и названия, которые атшияне давали своим остро- вам и селениям, звучные двусложные слова: Сорноль, Тунтар, Эшрет, Эшсен (на его месте вырос Центрвилл), Эндтор, Абтан, а главное - Атши, слово, обозначавшее и "лес", и "мир". Точно так же слово "земля" на земных язы- ках обозначало и почву, и планету - два смысла и единый смысл. Но для атшиян почва, земля не была тем, куда возвращаются умершие и чем живут живые, - основой их мира была не земля, а лес. Землянин был прахом, красной глиной. Атшиянин был веткой и корнем. Они не вырезали своих изображений из камня - только из дерева.

Он посадил вертолет на полянке севернее Тунтара и направился туда, минуя Женский Дом. Его обдало острыми запахами атшийского селения - дре- весный дым, копченая рыба, ароматические травы, пот другой расы. Воздух подземного жилища, куда землянин мог заползти лишь с трудом, представлял собой невероятную смесь углекислого газа и разнообразной вони. Любов провел немало упоительно интеллектуальных часов, скорчившись в три поги- бели и задыхаясь в смрадном полумраке Мужского Дома Тунтара. Но на этот раз вряд ли стоило надеяться, что его пригласят туда.

Разумеется, тунтарцы знают о том, что произошло в Лагере Смита полто- ра месяца назад. И конечно, узнали об этом почти немедленно - вести об- летают острова с поразительной быстротой, хотя и не настолько быстро, чтобы можно было всерьез говорить о "таинственной телепатической силе", в которую так охотно верят лесорубы. Знают они и о том, что тысяча двес- ти рабов в Центрвилле были освобождены вскоре после резни в Лагере Сми- та, и Любов согласился с опасениями полковника Донга, что аборигены соч- тут второе событие следствием первого. Это действительно, как выразился полковник Донг, "могло создать неверное впечатление". Но что за важ- ность! Важно другое - рабов освободили. Исправить причиненное зло было невозможно, но оно хотя бы осталось в прошлом. Можно начать заново: або- ригенов не будет больше угнетать тягостное недоумение, почему ловеки об- ходятся с людьми как с животными, а он освободится от жестокой необходи- мости подыскивать никого не убеждающие объяснения и от грызущего ощуще- ния непоправимой вины.

Зная, как они ценят откровенность и прямоту, когда дело касается че- го-либо страшного или неприятного, он ждал, что тунтарцы будут обсуждать с ним случившееся - торжествуя или виновато, радуясь или растерянно. Но никто не говорил с ним об этом. С ним вообще почти никто не говорил.

Он прилетел в Тунтар под вечер, что в земном городе соответствовало бы утренней заре. Вопреки убеждению колонистов, которые, как это часто бывает, предпочитали выдумки реальным фактам, атшияне спали, и спали по-настоящему, но физиологический спад у них наступал днем, между полуд- нем и четырьмя часами, а не между двумя и пятью часами ночи, как у зем- лян. Кроме того, в их суточном цикле было два пика повышения температуры и повышенной жизнедеятельности - в рассветных и в вечерних сумерках. Большинство взрослых спало по пять-шесть часов в сутки, но с перерывами, а опытные сновидцы обходились двумя часами сна. Вот почему люди, считав- шие краткие периоды как обычного, так и парадоксального сна всего лишь ленью, утверждали, будто аборигены вообще никогда не спят. Думать так было гораздо проще, чем разбираться, что происходит на самом деле. И в эту пору Тунтар только-только оживлялся после предвечерней дремоты.

Любов заметил, что среди встречных он многих видит впервые. Они огля- дывались на него, но ни один к нему не подошел. Это были просто тени, мелькавшие на других тропинках в полутьме под могучими дубами. Наконец он увидел знакомое лицо - по тропинке навстречу ему шла Шеррар, двоюрод- ная сестра Старшей Хозяйки, бестолковая старушонка, которая в селении ничего не значила. Она вежливо с ним поздоровалась, но не смогла - или не захотела - внятно ответить на его расспросы о Старшей Хозяйке и двух его обычных собеседниках: Эгате, хранителе сада, и Тубабе, Сновидце. Старшая Хозяйка сейчас очень занята, и про какого Эгата он спрашивает? Наверное, про Гебана? Ну а Тубаб, может, тут, а может, и не тут. Она буквально вцепилась в Любова, и никто больше к нему не подходил. Всю до- рогу через поля и рощи Тунтара она ковыляла рядом с ним, все время на что-то жалуясь, а когда они приблизились к Мужскому Дому, сказала:

- Там все заняты.

- Ушли в сны?

- Откуда мне знать? Иди-ка, Любов, иди посмотри? - Она знала, что он всегда просит что-нибудь ему показать, но не могла придумать, чем бы его заинтересовать, чтобы увести отсюда. - Иди посмотри сети для рыбы, - за- кончила она неуверенно.

Проходившая мимо девушка, одна из молодых охотниц, посмотрела на него - это был хмурый взгляд, полный враждебности. Так на него еще никто из атшиян не смотрел, кроме разве что малышей, испугавшихся его роста и безволосого лица. Но девушка не была испугана.

- Ну хорошо, пойдем, - сказал он Шеррар.

Иного выхода, кроме мягкости и уступчивости, у него нет, решил он. Если у атшиян действительно вдруг возникло чувство групповой враждебнос- ти, он должен смириться с этим и просто попытаться показать им, что он по-прежнему их верный и надежный друг.

Но как могли столь мгновенно измениться их мироощущение, их мышление, которые так долго оставались стабильными? И почему? В Лагере Смита воз- действие было прямым и нестерпимым: жестокость Дэвидсона способна выну- дить к сопротивлению даже атшиян. Но это селение, Тунтар, земляне никог- да не трогали, его обитателей не уводили в рабство, их лес не выжигали и не рубили. Правда, здесь бывал он, Любов, - антропологу редко удается не бросить собственную тень на картину, которую он рисует, - но с тех пор прошло больше двух месяцев. Они знают, что случилось в Лагере Смита, у них поселились беженцы, бывшие рабы, которые, конечно, рассказывают о том, чего они натерпелись от землян. Но могут ли известия из дальних мест, слухи и рассказы с такой силой воздействовать на тех, кто узнает о случившемся только из вторых рук, чтобы самая сущность их натуры ради- кально изменилась? Ведь отсутствие агрессивности заложено в атшиянах очень глубоко: и в их культуре, и в структуре их общества, и в их под- сознании, которое они называют "явью снов", и, может быть, даже в физио- логии. То, что зверской жестокостью можно спровоцировать атшиянина на попытку убить, он знает: он был свидетелем этого - один раз. Что столь же невыносимая жестокость может оказать такое же воздействие на разру- шенную общину, он вынужден поверить - это произошло в Лагере Смита. Но чтобы рассказы и слухи, пусть даже самые страшные и ошеломляющие, могли возмутить нормальную общину атшиян до такой степени, что они начали действовать наперекор своим обычаям и мировоззрению, полностью отступив от привычного образа жизни, - в это он поверить не способен. Это психо- логически несостоятельно. Тут недостает какого-то фактора, о котором он ничего не знает.

В ту секунду когда Любов поравнялся со входом в Мужской Дом, оттуда появился старый Тубаб, а за ним - Селвер.

Селвер выбрался из входного отверстия, выпрямился и на мгновение заж- мурился от приглушенного листвой, затуманенного дождем дневного света. Он поднял голову, и взгляд его темных глаз встретился со взглядом Любо- ва. Не было сказано ни слова. Любова пронизал страх.

И теперь, в вертолете, на обратном пути, анализируя причину шока, он спрашивал себя: "Откуда этот испуг? Почему Селвер вызвал у меня страх? Безотчетная интуиция или всего лишь ложная аналогия? И то и другое равно иррационально".

Между ними ничего не изменилось. То, что Селвер сделал в Лагере Сми- та, можно оправдать. Да и в любом случае это ничего не меняло. Дружба между ними слишком глубока, чтобы ее могли разрушить сомнения. Они так увлеченно работали вместе, учили друг друга своему языку - и не только в буквальном смысле. Они разговаривали с абсолютной откровенностью и дове- рием. А его любовь к Селверу подкреплялась еще и благодарностью, которую испытывает спасший к тому, чью жизнь ему выпала честь спасти.

Собственно говоря, до этой минуты он не отдавал себе отчета, как до- рог ему Селвер и как много значит для него эта дружба. Но был ли его страх страхом за себя - опасением, что Селвер, познавший расовую нена- висть, отвернется от него, отвергнет его дружбу, что для Селвера он бу- дет уже не "ты", а "один из них"?

Этот первый взгляд длился очень долго, а потом Селвер медленно подо- шел к Любову и приветливо протянул к нему руки.

У лесных людей прикосновение служило одним из главных средств обще- ния. У землян прикосновение в первую очередь ассоциируется с угрозой, с агрессивными намерениями, а все остальное практически сводится к фор- мальному рукопожатию или ласкам, подразумевающим тесную близость. У ат- шиян же существовала сложнейшая гамма прикосновений, несущих коммуника- тивный смысл. Ласка, как сигнал и ободрение, была для них так же необхо- дима, как для матери и ребенка или для влюбленных, но она заключала в себе социальный элемент, а не просто воплощала материнскую или сексу- альную любовь. Ласковые прикосновения входили в систему языка, были упо- рядочены и формализованы, но при этом могли бесконечно варьироваться. "Они все время лапаются!" - презрительно морщились те колонисты, которые привыкли любую человеческую близость сводить только к эротизму, грабя самих себя, потому что такое восприятие обедняет и отравляет любое ду- ховное наслаждение, любое проявление человеческих чувств: слепой га- денький Купидон торжествует победу над великой матерью всех морей и звезд, всех листьев на всех деревьях, всех человеческих движений - над Венерой-Родительницей?

И Селвер, протянув руки, сначала потряс руку Любова по обычаю землян, а потом поглаживающим движением прижал ладони к его локтям. Он был почти вдвое ниже Любова, что затрудняло жесты и придавало им неуклюжесть, но в прикосновении этих маленьких, хрупких, одетых зеленым мехом рук не было ничего робкого или детского. Наоборот, оно ободряло и успокаивало. И Лю- бов очень ему обрадовался.

- Селвер, как удачно, что ты здесь! Мне необходимо поговорить с то- бой.

- Я сейчас не могу, Любов.

Его голос был мягким и ласковым, но надежда Любова на то, что их дружба осталась прежней, сразу рухнула. Селвер изменился. Он изменился радикально - от самого корня.

- Можно я прилечу еще раз, чтобы поговорить с тобой, Селвер? - нас- тойчиво сказал Любов. - Для меня это очень важно?

- Я сегодня уйду отсюда, - ответил Селвер еще мягче, но отнял ладони от локтей Любова и отвел глаза.

Этот жест в буквальном смысле слова обрывал разговор. Вежливость тре- бовала, чтобы Любов тоже отвернулся. Но это значило бы остаться в пусто- те. Старый Тубаб даже не поглядел в его сторону, селение не пожелало его заметить. И вот теперь - Селвер, который был его другом.

- Селвер, эти убийства в Келм-Дева? может быть, ты думаешь, что они встали между нами? Но это не так. Может быть даже, они нас сблизили. А твои соплеменники все освобождены, и, значит, эта несправедливость тоже нас больше не разделяет. Но если она стоит между нами, как всегда стоя- ла, так я же? я все тот же, каким был раньше, Селвер.

Атшиянин словно не услышал. Его лицо с большими глубоко посаженными глазами, сильное, изуродованное шрамами, в маске шелковистой короткой шерсти, которая совершенно точно следовала его контурам и все же смазы- вала их, это лицо хмуро и упрямо отворачивалось от Любова. Вдруг Селвер оглянулся, словно против воли:

- Любов, тебе не надо было сюда прилетать. И уезжай из Центра не поз- же чем через две ночи. Я не знаю, какой ты. Лучше бы мне было никогда тебя не встречать.

И он ушел, шагая упруго и грациозно, словно длинноногая кошка, мелькнул зеленым проблеском среди темных дубов Тунтара и исчез. Тубаб медленно пошел за ним следом, так и не взглянув на Любова. Дождь легкой пылью беззвучно сеялся на дубовые листья, на узкие тропки, ведущие к Мужскому Дому и к речке. Только внимательно вслушиваясь, можно было уло- вить музыку дождя, слишком многоголосую, чтобы ее воспринять, - единый бесконечный аккорд, извлекаемый из струн всего леса.

- Селвер-то бог, - сказала старая Шеррар. - А теперь иди посмотри се- ти.

Любов отклонил ее приглашение. Остаться было бы невежливо и недипло- матично, да и во всяком случае слишком для него тяжело.

Он пытался убедить себя, что Селвер отвернулся не от него - Любова, но от землянина. Но это не составляло никакой разницы и не могло служить утешением.

Он всегда испытывал неприятное удивление, вновь и вновь убеждаясь, насколько он раним и какую боль испытывает от того, что ему причиняют боль. Он стыдился такой подростковой чувствительности - пора бы уж стать более толстокожим.

Он простился со старушкой, чей зеленый мех сверкал и серебрился дож- девой пылью, и она с облегчением вздохнула. Нажимая на стартер, он не- вольно улыбнулся при виде того, как она ковыляет к деревьям, подпрыгивая от спешки, словно лягушонок, ускользнувший от змеи.

Качество - это важное свойство, но не менее важно и количество -- со- отношение размеров. У нормального взрослого тот, кто много меньше его, может вызвать высокомерие, презрительную снисходительность, нежность, желание защитить и опекать или желание дразнить и мучить, но любая из этих реакций будет нести в себе элемент отношения взрослого к ребенку, а не к другому взрослому. Если к тому же такой малыш покрыт мягким мехом, возникает реакция, которую Любов мысленно назвал "реакцией на плюшевого мишку". А из-за ласковых прикосновений, входивших в систему общения ат- шиян, она была вполне естественной, хотя по сути неоправданной. И, нако- нец, неизбежная "реакция на непохожесть" - подсознательное отталкивание от людей, которые выглядят непривычно.

Но помимо всего этого, атшияне, как и земляне, порой попросту выгля- дели смешно. Некоторые действительно немного смахивали на лягушек, сов, мохнатых гусениц. Шеррар была не первой старушкой, спина которой вызыва- ла у Любова улыбку?

"В том-то и беда колонии, - думал он, взлетая и глядя, как Тунтар и его облетевшие плодовые сады тонут в море дубов. - У нас нет старух. Да и стариков тоже, если не считать Донга, но и ему не больше шестидесяти. А ведь старухи - явление особое: они говорят то, что думают. Атшиянами управляют старухи - в той мере, в какой у них вообще существует управле- ние. Интеллектуальная сфера принадлежит мужчинам, сфера практической де- ятельности - женщинам, а этика рождается из взаимодействия этих двух сфер. В этом есть своя прелесть, и такое устройство себя оправдывает - во всяком случае у них. Вот бы департамент догадался вместе с этими пыш- ногрудыми соблазнительными девицами прислать еще двух-трех бабушек! Нап- ример, та девочка, с которой я ужинал позавчера: как любовница очарова- тельна и вообще очень мила, но - Боже мой! - она ведь еще лет сорок не скажет мужчине ничего дельного и интересного?"

И все это время за мыслями о старых женщинах и о молодых женщинах пряталось потрясение, интуитивная догадка, никак не желавшая всплыть на поверхность.

Надо выяснить это для себя до возвращения в штаб.

Селвер? Так что же Селвер?

Да, он, конечно, видит, что Селвер - ключевая фигура. Но почему? По- тому ли, что близко его знает, или потому, что в его личности кроется особая сила, которую он, Любов, не оценил - во всяком случае созна- тельно?

Нет, неправда. Он очень скоро понял исключительность Селвера. Тогда Селвер был Сэмом, слугой трех офицеров, живших вместе во времянке. Бен- тон еще хвастал, какой у них хороший пискун и как отлично они его выд- рессировали.

Многие атшияне, и особенно сновидцы из Мужских Домов, не могли прис- пособить свою двойную систему сна к земной. Если для нормального сна они вынуждены были использовать ночь, это нарушало ритм парадоксального сна, стодвадцатиминутный цикл которого, определявший их жизнь и днем и ночью, никак не укладывался в земной рабочий день. Стоит научиться видеть сны наяву, уравновешивая свою психику не на одном только узком лезвии разу- ма, но на двойной опоре разума и сновидений, стоит обрести такую способ- ность, и она остается у вас навсегда: разучиться уже невозможно, как не- возможно разучиться мыслить. А потому очень многие обращенные в рабство мужчины утрачивали ясность сознания, тупели, замыкались в себе, даже впадали в кататоническое состояние. Женщины, растерянные, удрученные, проникались вялым и угрюмым безразличием, которое обычно для тех, кто внезапно лишился свободы. Легче приспосабливались мужчины, так и не ставшие сновидцами или ставшие ими недавно. Они усердно трудились на ле- соразработках или из них выходили умелые слуги. К этим последним отно- сился Сэм - добросовестный безликий слуга, повар, прачка, дворецкий, а заодно и козел отпущения для трех своих хозяев. Он научился быть невиди- мым и неслышимым. Любов забрал Сэма к себе для получения этнологических сведений и благодаря странному внутреннему сходству между ними сразу же завоевал его доверие. Сэм оказался идеальным источником этнологической информации: он был глубоко осведомлен в обычаях своего народа, понимал их внутренний смысл и легко находил пути, чтобы истолковать их, наста- вить в них Любова, перекидывая мост между двумя языками, между двумя культурами, между двумя видами рода "человек".

Любов уже два года странствовал, изучал, расспрашивал, наблюдал, но так и не сумел найти ключа к психологии атшиян. Он даже не знал, где ис- кать замок. Он изучал систему сна атшиян и не мог нащупать никакой сис- темы. Он присоединял бесчисленные электроды к бесчисленным пушистым зе- леным головам и не находил ни малейшего смысла в привычных бегущих лини- ях - в кривых, зубцах, альфах, дельтах и тэтах, которые запечатлевались на графиках. Только благодаря Селверу он наконец понял смысл атшийского слова "сновидение", означавшего, кроме того, "корень", и получил таким образом из его рук ключ к вратам в царство лесных людей. Именно на энце- фалограмме Селвера он впервые осознанно рассматривал необычные импульсы мозга, "уходящего в сон". Эту фазу нельзя было назвать ни сном, ни бодрствованием, и со снами землян она сопоставлялась примерно так же, как Парфенон с глинобитной хижиной - суть одна, но совсем иная слож- ность, качество и соразмерность.

Ну так что же? Что же еще?

Селвер легко мог бы уйти в лес. Но он оставался - сначала как слуга, а потом (благодаря одной из немногих привилегий, которые давало Любову его положение специалиста) как научный ассистент - что, впрочем, не ме- шало запирать его на ночь вместе с остальными пискунами в загоне ("поме- щении для добровольно завербовавшихся автохтонных рабочих"). "Давай я увезу тебя в Тунтар, и мы будем продолжать наши занятия там, - предложил Любов, когда в третий раз говорил с Селвером. - Ну для чего тебе оста- ваться здесь?" Селвер ответил: "Здесь моя жена Теле". Любов попытался добиться ее освобождения, но она работала в штабной кухне, а командовав- шие там сержанты ревниво относились ко всякому вмешательству "начальнич- ков" и "специалов". Любову приходилось соблюдать величайшую осторож- ность, чтобы они не выместили свою злость на атшиянке. И Теле, и Селвер, казалось, готовы были терпеливо ждать часа, когда они сумеют вместе бе- жать или вместе получат свободу. Пискуны разного пола содержались в раз- ных половинах загона, полностью изолированных друг от друга (почему - никто толком объяснить не мог), и муж с женой виделись редко. Любову, который жил один, иногда удавалось устраивать им свидание у себя в кот- тедже на северной окраине поселка. Когда Теле возвращалась после одного такого свидания в штаб, она попалась на глаза Дэвидсону и, по-видимому, привлекла его внимание хрупкостью и пугливой грациозностью. Вечером он затребовал ее в свой коттедж и изнасиловал.

Возможно, ее убила физическая травма, а может быть, она оборвала свою жизнь силой самовнушения - на это бывали способны и некоторые земляне. В любом случае ее убил Дэвидсон. Подобные убийства случались и раньше. Но так, как поступил Селвер на второй день после ее смерти, не поступал еще ни один атшиянин.

Любов застал только самый конец. Он снова вспомнил крики, вспомнил, как опрометью бежал по Главной улице под палящим солнцем, вспомнил пыль, плотное людское кольцо? Драка длилась минут пять - долгое время, если дерутся насмерть. Когда Любов подбежал к ним, Селвер, ослепленный собственной кровью, был уже игрушкой в руках Дэвидсона, но все-таки он встал и снова бросился на капитана - не в яростном безумии, но с холод- ным бесстрашием полного отчаяния. Он падал и вставал. И, напуганный этим страшным упорством, обезумел от ярости Дэвидсон - швырнув Селвера на землю ударом в скулу, он шагнул вперед и поднял ногу в тяжелом ботинке, чтобы размозжить ему голову. И вот в эту секунду в круг ворвался Любов. Он остановил Дэвидсона - человек десять, с интересом наблюдавшие за дра- кой, успели устать от этого избиения и поддержали Любова. С тех пор он возненавидел Дэвидсона, а Дэвидсон возненавидел его, потому что он встал между убийцей и смертью убийцы.

Ибо убийство - это всегда самоубийство, но, в отличие от всех тех, кто кончает жизнь самоубийством, убийца всегда стремится убивать себя снова, и снова, и снова.

Любов подхватил Селвера на руки, почти не чувствуя его веса. Изуродо- ванное лицо прижалось к его плечу, и кровь промочила рубашку насквозь. Он унес Селвера к себе в коттедж, перебинтовал его сломанную руку, обра- ботал, как умел, раны на лице, уложил в собственную постель и ночь за ночью пытался разговаривать с ним, пытался разрушить стену горя и стыда, которой тот окружил себя. Конечно, все это было прямым нарушением правил и инструкций.

О правилах и инструкциях никто ему не напоминал. Зачем? Он и так знал, что в глазах офицеров колонии окончательно теряет всякое право на уважение.

До этого случая он старался не восстанавливать против себя штаб и протестовал только против явных жестокостей по отношению к аборигенам, стараясь убеждать, а не требовать, чтобы не утратить хотя бы той жалкой власти и влияния, какие были сопряжены с его должностью. Воспрепятство- вать эксплуатации атшиян он не мог. Положение было гораздо хуже, чем он представлял себе, отправляясь сюда, когда в его распоряжении были только теоретические сведения. И от него зависело так мало! Его доклады депар- таменту и комиссии по соблюдению Колониального кодекса могли - после пя- тидесяти четырех лет пути туда и обратно - возыметь какое-то действие. Земля даже могла решить, что открытие Атши для колонизации было ошибкой. И уж лучше через пятьдесят четыре года, чем никогда! А если он восстано- вит против себя здешнее начальство, его доклады будут пропускать только частично или вовсе не пропускать, и тогда уж надежды не останется ника- кой.

Но теперь гнев заставил его забыть про тактику осторожности. К черту их всех, раз, по их мнению, заботясь о своем друге, он оскорбляет матуш- ку-Землю и предает колонию! Если к нему прилипнет кличка Пискуний Прис- пешник, ему станет еще труднее защищать атшиян, но он был не в силах поставить теоретическую общую пользу выше спасения Селвера, который без него неминуемо погиб бы. Ценой предательства друга нельзя спасти никого. Дэвидсон, которого вмешательство Любова и синяки, полученные от Селвера, ввергли в совершенно необъяснимую ярость, твердил всем и каждому, что еще прикончит взбесившегося пискуна, и, несомненно, при первом удобном случае привел бы свою угрозу в исполнение. И Любов в течение двух недель не отходил от Селвера ни на минуту, а потом на вертолете увез его на за- падное побережье, в селение Бротер, где жили его родичи.

За помощь рабу в побеге никаких наказаний предусмотрено не было, пос- кольку атшияне были рабами не по имени, а лишь на деле - назывались же они Рабочим корпусом аборигенов-добровольцев. Любов не получил даже уст- ного выговора, однако с этого времени кадровые офицеры окончательно пе- рестали ему доверять, и даже его коллеги из специальных служб - ксеноби- олог, координаторы сельского и лесного хозяйства, экологи - разными спо- собами дали ему понять, что он вел себя неразумно, по-донкихотски или как последний идиот. "Неужели вы рассчитывали, что будут одни розы?" - раздраженно спросил Госсе. "Нет, я не думал, что тут будут розы", - от- резал он тогда, а Госсе продолжал: "Не понимаю специалистов по врасу, которые по своей воле едут служить на планеты, открытые для колонизации! Вы же знаете, что народность, которую вы собираетесь изучать, будет ас- симилирована, а возможно, и полностью уничтожена. Это объективная ре- альность. Такова человеческая природа, и уж вы-то должны знать, что из- менить ее вам не под силу. Так зачем же ставить себя перед необходи- мостью наблюдать этот процесс? Любовь к самоистязанию?" А он крикнул: "Я не знаю, что вы называете человеческой природой! Может быть, именно она требует описывать то, что мы уничтожаем. И разве экологу много легче?" Госсе пропустил это мимо ушей. "Ну ладно, составляйте свои описания. Но держитесь в стороне. Зоолог, изучающий крысиное общество, не вмешивается и не спасает своих любимиц, если они подвергаются нападению!" И вот тут он сорвался. Этого он стерпеть не мог. "Да, конечно, - ответил он. -- Крыса может быть любимицей, но не другом. А Селвер - мой друг. Если на то пошло, он - единственный человек на планете, которого я считаю своим другом!" Это глубоко обидело беднягу Госсе, которому нравилось играть роль опекуна и наставника, и никому никакой пользы не принесло. Тем не менее это была истина. А в истине обретаешь свободу? "Я люблю Селвера, я уважаю его, я спас его, я страдал вместе с ним, я боюсь его. Селвер - мой друг".

А Селвер-то -- бог!

Зеленая старушонка произнесла эти слова так, словно говорила о чем-то общеизвестном, так, как сказала бы, что такой-то - охотник. "Селвер - ша'аб". Но что, собственно, значит "ша'аб"? Многие слова женской речи, повседневного языка атшиян, были заимствованы из мужской речи - языка, одинакового во всех общинах, и эти слова часто не только бывали двухс- ложными, но и имели двойной смысл. Точно у монет - орел и решка. "Ша'аб" значит "бог", или "дух-покровитель", или "могучее существо". Однако у него есть и совсем другое значение, но какое же?

К этому времени Любов уже успел вернуться в свой коттедж, и ему дос- таточно было снять с полки словарь, который они с Селвером составили це- ной четырех месяцев изнурительной, но удивительно дружной работы. Ну да, конечно: "ша'аб" - переводчик.

Слишком уж укладывается в схему слишком уж противоположный смысл.

Связаны ли эти два значения? Двойной смысл подобных слов довольно часто имел внутреннюю связь, однако не настолько часто, чтобы это можно было считать правилом. Но если бог - переводчик, что же он переводит? Селвер действительно оказался талантливым толмачом, но этот дар нашел применение только благодаря тому, что на планете появился язык, чужой для ее обитателей, - обстоятельство новое и непредвиденное. Может быть, ша'аб переводит язык сновидений и философии, мужскую речь на повседнев- ный язык? Но это делают все сновидцы. Или же он - тот, кто способен пе- ренести в реальную жизнь пережитое в сновидении? Тот, кто служит соеди- нительным звеном между явью снов и явью мира? Атшияне считают их двумя равноправными реальностями, но связь между ними, хотя и решающе важная, остается неясной. Звено - тот, кто способен облекать в слова образы под- сознания. "Говорить" на этом языке означает действовать. Сделать что-то новое. Изменить что-то или измениться самому - радикально, от корня. Ибо корень - это сновидение.

И такой переводчик - бог. Селвер добавил к речи своих соплеменников новое слово. Он совершил новое действие. Это слово, это действие - убийство. Только богу дано провести такого пришельца, как Смерть, по мосту между явью и явью.

Но научился ли он убивать себе подобных в снах горя и гнева или его научило увиденное наяву поведение чужаков? Говорил ли он на своем языке или на языке капитана Дэвидсона? То, что словно бы коренилось в его собственных страданиях и выражало перемену в его собственном существе, на самом деле могло быть заразой, чумой с другой планеты и, возможно, несло его соплеменникам не обновление, а гибель.

Вопрос "Что я мог бы сделать?" был внутренне чужд Раджу Любову. Он всегда избегал вмешиваться в дела других людей - этого требовали и его характер, и каноны его профессии. Как специалист он должен был устано- вить, что именно эти люди делают, а дальше - пусть как сами знают. Он предпочитал, чтобы просвещали его, а не просвещать самому, предпочитал искать факты, а не Истину с большой буквы. Но даже и тот, кто полностью лишен миссионерских склонностей, если только он не делает вид, будто полностью лишен и эмоций, порой вынужден выбирать между действием и без- действием. Вопрос "Что делают они?" внезапно превращается в "Что делаем мы?", а затем в "Что должен делать я?"

Он знал, что для него настала минута такого выбора, хотя и не отдавал себе ясного отчета в том, почему ему предложен выбор и какой именно.

Теперь он больше ничем не мог содействовать спасению атшиян: Лепен- нон, Ор и ансибль уже сделали гораздо больше, чем успел бы сделать он за всю свою жизнь. Инструкции, поступавшие с Земли по ансиблю, были абсо- лютно четкими, и полковник Донг строго их придерживался, хотя руководи- тели лесоразработок и настаивали, что выполнять их не следует. Он был честным и добросовестным офицером, а кроме того, "Шеклтон" вернется и проверит, как выполняются приказы. С появлением ансибля, этой "таchina ex machina"*, прежней уютной колониальной автономии пришел конец. Теперь донесения на Землю обрели реальное значение, и человек нес ответствен- ность за свои поступки еще при жизни. Отсрочки в пятьдесят четыре года больше не существовало. Колониальный кодекс утратил статичность. Лига Миров может в любой момент принять решение, и колония будет ограничена одним островом, или будет запрещена рубка деревьев, или будет поощряться истребление аборигенов - как знать? Директивные указания Земли пока еще не позволяли догадаться, как функционирует Лига и какой будет ее полити- ка. Донга тревожил избыток возможностей, но Любов ему радовался. В раз- нообразии заключена жизнь, а где есть жизнь, там есть и надежда - таким было его кредо, бесспорно весьма скромное.

Колонисты оставили атшиян в покое, а те оставили в покое колонистов. Вполне терпимое положение вещей, и нарушать его без нужды не стоит. А нарушить его, пожалуй, может только страх.

Атшияне, конечно, не доверяют колонистам, прошлое по-прежнему их воз- мущает, но страха они как будто испытывать не должны. Ну а паника в Центрвилле, вызванная резней на острове Смита, улеглась, и с тех пор не случилось ничего, что могло бы вновь ее возбудить. Со стороны атшиян больше не было ни одного проявления враждебности, а так как после осво- бождения рабов все пискуны ушли в леса, прекратилось и постоянное под- сознательное воздействие ксенофобии. И колонисты мало-помалу расслаби- лись.

Если сообщить, что в Тунтаре он видел Селвера, это неминуемо встрево- жит Донга и прочих. Они могут даже попытаться захватить его и предать суду. Колониальный кодекс запрещает привлекать члена одного планетарного сообщества к ответственности по законам другой планеты, однако военный суд такими тонкостями не интересуется. Они вполне способны судить Селве- ра, признать его виновным и расстрелять. В качестве свидетеля с Новой Явы привезут Дэвидсона. "Ну нет! - подумал Любов, засовывая словарь на место. - Ну нет!" - и перестал об этом думать. Так он сделал свой выбор, даже не заметив этого.

На следующий день он представил краткий отчет о своей поездке: обста- новка в Тунтаре нормальная, его беспрепятственно допустили туда, ему никто не угрожал. Это был весьма успокоительный отчет, и самый неточный в жизни Любова. В нем не упоминалось ни о чем действительно существенном - ни о том, что Старшая Хозяйка к нему не вышла, а Тубаб с ним не поздо- ровался, ни о появлении там большого числа чужих, ни о выражении лица молодой охотницы, ни о присутствии Селвера? Бесспорно, это последнее он утаил, но в остальном отчет точно следовал фактам, решил Любов. Он опус- тил только субъективные впечатления, как и полагается ученому. Пока он писал отчет, голова у него раскалывалась от боли, а когда он представил его в штаб, боль стала невыносимой.

Ночью ему без конца что-то снилось, но утром он не мог вспомнить ни одного сна. На вторую ночь после возвращения из Тунтара, проснувшись от истерических воплей сирены и грохота взрывов, он наконец взглянул правде в глаза: он - единственный человек в Центрвилле, который ожидал этого, он - предатель.

Но даже и теперь он не был до конца уверен, что атшияне действительно напали. Просто в ночном мраке творилось что-то ужасное.

Его коттедж был цел и невредим - возможно, потому, что окружен де- ревьями, подумал он, выбегая наружу. Центр города горел. Даже бетонный куб штаба внутри весь пылал, точно литейная печь. А там - ансибль, бес- ценное связующее звено. Пожары полыхали и в той стороне, где находился вертолетный ангар, и на космодроме. Откуда у них взрывчатка? Каким обра- зом сразу вспыхнуло столько пожаров? Все деревянные дома по обеим сторо- нам Главной улицы горели. Рев огня нарастал, становился все страшнее. Любов побежал туда. Под ногами была вода. От пожарных насосов? И тут же он сообразил, что лопнула водопроводная труба, проложенная до реки Ме- ненд, и вода растекается по земле, пока жуткое воющее пламя пожирает до- ма. Как они сумели? Куда делась охрана? На космодроме всегда дежурит ох- рана в джипах? Выстрелы, залпы, автоматная очередь? Вокруг повсюду мелькали маленькие фигуры, но он бежал среди них и почти их не замечал. Поравнявшись с гостиницей, он увидел в дверях девушку. Позади нее пляса- ли огненные языки, но путь на улицу был свободен. И все же она стояла, не двигаясь. Он окликнул ее, потом кинулся через двор, оторвал ее руки от косяка, в который она намертво вцепилась, и потащил за собой, повто- ряя негромко и ласково:

- Иди же, девочка! Ну иди же!

Она наконец послушалась, но слишком поздно. Стена верхнего этажа, озаренная изнутри огнем, не выдержала напора рушащейся крыши и медленно наклонилась вперед. Угли головни, пылающие стропила вылетели наружу, точно шрапнель. Падающая балка задела Любова горящим концом и сбила с ног. Он лежал ничком в багровеющем озере грязи и не видел, как маленькая зеленая охотница прыгнула на девушку, опрокинула на спину, перерезала горло. Он ничего не видел.

Глава 6

В эту ночь не была пропета ни одна песня. Только крики и молчание. Когда запылали небесные лодки, Селвер ощутил радость и на глазах у него выступили слезы, но слов не было. Он молча отвернулся, сжимая тяжелый огнемет, и повел свой отряд назад в город.

Все отряды с запада и с севера вели бывшие рабы, вроде него, - те, кому приходилось служить ловекам в Центре, так что они знали там все до- роги и жилища.

В этих отрядах почти никто прежде не видел селений ловеков, а многие и самих ловеков никогда не видели. Они пришли потому, что их вел Селвер, потому, что их гнали плохие сны, и только Селвер знал, как с этими снами совладать. Сотни и сотни мужчин и женщин ждали в глубокой тишине вокруг города, пока бывшие рабы по двое и по трое делали то, что нужно было сделать сначала - разбили главную водопроводную трубу, перерезали прово- да, которые несли свет от электростанции, проникли в арсенал и унесли оттуда все необходимое. Первые враги, часовые, были убиты быстро и бес- шумно, в темноте, с помощью обычного охотничьего оружия - петли, ножа, лука. Динамит, украденный еще вечером из лесного лагеря в пятнадцати ки- лометрах к югу, был заложен в арсенале под штабом, дома облиты огненным веществом и подожжены. Тут завыла сирена, забушевал огонь, и ночь исчез- ла вместе с тишиной. С грохотом, точно от грома и валящихся деревьев, стреляли в основном ловеки - оружием, захваченным в арсенале, пользова- лись только бывшие рабы, а остальные предпочли собственные копья, ножи и луки. Но весь этот шум утонул в оглушительном реве, когда рухнули стены штаба и ангары с небесными лодками. Это взорвался динамит, который зало- жили и запалили Резван и те, кому пришлось работать в лагерях лесорубов.

В селении в эту ночь было около тысячи семисот ловеков, из них пятьсот самок, так как, по слухам, ловеки свезли сюда всех своих самок. Потому-то Селвер и остальные и решили начать, хотя еще не все люди, ко- торые хотели быть с ними, успели добраться до Сорноля. Почти пять тысяч мужчин и женщин пришли через леса в Эндтор на Общую Встречу, а оттуда - в это место, в эту ночь.

Пожары полыхали все сильнее, и воздух стал тяжелым от запаха гари и крови.

Рот Селвера пересох, в горле саднило, он не мог выговорить ни слова и мечтал о глотке воды. Он вел свой отряд по средней тропе селения лове- ков, один из них кинулся ему навстречу - в дымном багровом сумраке он казался огромным. Селвер поднял огнемет и оттянул защелку в ту самую се- кунду, когда ловек поскользнулся в жидкой грязи и рухнул на колени. Но из огнемета не вырвалась шипящая струя пламени - оно все было истрачено на небесные лодки, стоявшие в стороне от ангаров. Селвер уронил тяжелый баллон. Ловек был без оружия, и он был самцом. Селвер попытался сказать: "Не трогайте его, пусть бежит", но у него не хватило голоса, и двое охотников из Абтанских Полян прыгнули вперед, подняв длинные ножи. Большие безволосые руки взметнулись вверх и вяло опустились. Огромный труп бесформенной грудой преградил им дорогу. Тут, где прежде был центр селения, валялось много других мертвецов. По-прежнему с треском рушились горящие стены, ревел огонь, но остальные звуки затихли.

Селвер с трудом разомкнул губы и хрипло испустил клич сбора, заверша- ющий охоту. Те, кто был с ним, подхватили клич громко и пронзительно. Вдали и вблизи в мутной, смрадной, пронизанной огненными всполохами ноч- ной мгле раздались ответные крики. Вместо того чтобы увести своих людей из селения, Селвер сделал им знак уходить, а сам сошел на полосу грязи между тропой и жилищем, которое сгорело и обрушилось. Он перешагнул че- рез мертвую лавочку и нагнулся над ловеком, прижатым к земле обугленным бревном. В темноте было трудно разглядеть уткнувшееся в грязь лицо.

Это было несправедливо, ненужно! Почему, когда вокруг столько других мертвецов, ему понадобилось нагнуться над этим? И ведь в темноте он мог бы его не узнать! Селвер повернулся и пошел вслед за своим отрядом, по- том бросился назад, приподнял бревно со спины Любова, напрягая все силы, сдвинул его, упал на колени и подсунул ладонь под тяжелую голову. Каза- лось, что так Любову удобнее лежать, - земля уже не касалась его лица. И Селвер, не вставая с колен, застыл в неподвижности.

Он не стал четверо суток, а в сны не уходил еще дольше - он не пом- нил, насколько дольше. С тех пор как он ушел из Бротера с теми, кто пос- ледовал за ним из Кадаста, он дни и ночи напролет действовал, говорил, обходил селения, составлял планы. В каждом селении он говорил с лесными людьми, объяснял им новое, звал из яви снов в явь мира, готовил то, что произошло в эту ночь, - говорил, без конца говорил и слушал, как говорят другие. И ни минуты молчания, ни минуты одиночества. Они слушали, они услышали и последовали за ним по новой тропе. Они взяли в руки огонь, которого всегда боялись, взяли в свои руки власть над плохими снами и выпустили на врагов смерть, которой всегда страшились. Все было сделано так, как он говорил. Все произошло так, как он сказал. Мужские Дома и жилища ловеков сожжены, их небесные лодки сожжены или разбиты, их оружие украдено или уничтожено, и все их самки перебиты. Пожары догорали, про- пахший дымом ночной мрак стал смоляным. Селвер уже ничего не видел вок- руг и посмотрел на восток, не занимается ли заря. Стоя на коленях в жид- кой грязи среди мертвецов, он думал: "Это сон, плохой сон. Я думал по- вести его, но он повел меня".

И во сне он почувствовал, что губы Любова шевельнулись, задели его ладонь. Селвер посмотрел вниз и увидел, что глаза мертвого открылись. В них отразилось гаснущее зарево пожаров. Потом он назвал Селвера по име- ни.

- Любов, зачем ты остался тут? Я ведь говорил тебе, чтобы ты на эту ночь улетел из города, - так сказал во сне Селвер. Или даже крикнул, словно сердясь на Любова.

- Тебя взяли в плен? - спросил Любов еле слышно, не приподняв головы, но таким обычным голосом, что Селверу на миг стало ясно: это не явь сна, а явь мира, лесная ночь. - Или меня?

- Не тебя и не меня, нас обоих - откуда мне знать? Все машины и аппа- раты сожжены. Все женщины убиты. Мужчинам мы давали убежать, если они хотели бежать. Я сказал, чтобы твой дом не поджигали, и книги будут це- лы. Любов, почему ты не такой, как остальные?

- Я такой же, как они. Я человек. Как каждый из них. Как ты.

- Нет. Ты не похож?

-Я такой, как они. И ты такой. Послушай, Селвер. Остановись. Не надо больше убивать других людей. Ты должен вернуться? к своим? к собственным корням.

- Когда твоих соплеменников здесь больше не будет, плохой сон кончит- ся.

- Теперь же? - сказал Любов и попытался приподнять голову, но у него был перебит позвоночник. Он поглядел снизу вверх на Селвера и открыл рот, чтобы заговорить. Его взгляд скользнул в сторону и уставился в дру- гую явь, а губы остались открытыми и безмолвными. Дыхание присвистнуло у него в горле.

Они звали Селвера по имени, много далеких голосов, звали снова и сно- ва.

- Я не могу остаться с тобой, Любов, - плача, сказал Селвер, не услы- шал ответа, встал и попробовал убежать. Но сквозь, темноту сна он смог двигаться только медленно-медленно, словно по пояс в воде. Впереди шел Дух Ясеня, выше Любова, выше всех других ловеков, высокий, как дерево, - шел и не поворачивал к нему белой маски. На ходу Селвер разговаривал с Любовым.

- Мы пойдем назад, - сказал он. - Я пойду назад. Теперь же. Мы пойдем назад теперь же, обещаю тебе, Любов!

Но его друг, такой добрый, тот, кто спас его жизнь и предал его сон, Любов ничего не ответил. Он шел где-то во мраке совсем рядом, невидимый и неслышимый, как смерть.

Группа тунтарцев наткнулась в темноте на Селвера - он брел, спотыка- ясь, плакал и что-то говорил, весь во власти сна. Они увели его с собой в Эндтор.

Там два дня и две ночи лежал он, беспомощный и безумный, в наспех со- оруженном Мужском Доме - шалаше на речном берегу. За ним ухаживали ста- рики, а люди все приходили и приходили в Эндтор и снова уходили, возвра- щались на Место Эшсена, которое одно время называлось Центром, хоронили своих убитых и убитых ловеков - своих было более трехсот, тех больше се- мисот. Около пятисот ловеков было заперто в бараках загона, который не сожгли, потому что он стоял пустой и в стороне. Примерно стольким же ло- векам удалось убежать: часть добралась до лагерей лесорубов на юге, ко- торые нападению не подверглись, остальные притаились в лесу или в Выруб- ленных Землях, и там их продолжали разыскивать. Некоторых убивали, пото- му что многие молодые охотники и охотницы все еще слышали только голос Селвера, зовущий: "Убивайте их!" Другие отогнали от себя Ночь Убивания, словно кошмар, словно плохой сон, который нужно понять, чтобы он больше никогда не повторился. И, обнаружив в чаще измученного жаждой, ослабев- шего ловека, они были не в силах его убить. И, .может быть, он убивал их. Некоторые ловеки собирались вместе. Такие группы из десяти-двадцати ловеков были вооружены топорами для рубки деревьев и пистолетами, хотя зарядов у них почти не было. Их выслеживали, окружали большими отрядами, а потом захватывали, связывали и уводили назад в Эшсен. За два-три дня их переловили всех, потому что эта область Сорноля кишела лесными людьми: ни один старик не помнил, чтобы столько народу собиралось ког- да-нибудь в одном месте - даже вполовину, даже в десять раз меньше. И люди все еще продолжали приходить из дальних селений, с других островов. А некоторые ушли домой. Захваченных ловеков запирали с остальными в за- гоне, хотя они там уже еле помещались, а жилища были для них слишком низки и тесны. Их поили, два раза в день задавали им корм, а вокруг день и ночь несли стражу двести вооруженных охотников.

Под вечер после Ночи Эшсена с востока, треща, прилетела небесная лод- ка и пошла вниз, словно собираясь сесть, а потом взмыла вверх, точно хищная птица, промахнувшаяся по добыче, и начала кружить над разрушенным причалом небесных лодок, над дымящимися развалинами, над Вырубленными Землями. Резван проследил, чтобы все радио были разбиты, и, возможно, небесную лодку с Кушиля или Ризуэла, где находились три небольших селе- ния ловеков, заставило прилететь сюда именно молчание этих радио. Плен- ные в загоне выбежали из бараков и что-то кричали лодке всякий раз, ког- да она, треща, пролетала над ними, и она сбросила в загон что-то на ма- леньком парашюте, а потом ушла вверх и ее треск замер.

Теперь на Атши остались всего четыре такие крылатые лодки: три на Ку- шиле и одна на Ризуэле - все маленькие, поднимающие только четырех лове- ков, но с пулеметами и огнеметами, а потому Резван и остальные очень из-за них тревожились, пока Селвер лежал, недосягаемый для них, бродя по загадочным тропам другой яви.

В явь мира он вернулся только на третий день - исхудавший, отупелый, голодный, безмолвный. Он искупался в реке и поел, а потом выслушал Рез- вана, Старшую Хозяйку из Берре и остальных, кто был избран руководителя- ми. Они рассказали ему, что происходило в мире, пока он был в снах. Выс- лушав всех, он обвел их взглядом, и они снова увидели, что он - бог. После Ночи Эшсена многих, точно болезнь, поразили страх и отвращение, и их охватило сомнение. Их сны были тревожными, полными крови и огня, а весь день их окружали незнакомые люди, сотнями, тысячами сошедшиеся сюда из всех лесов: они собрались тут, не зная друг друга, точно коршуны у падали, и им казалось, что пришел конец всему, что уже никогда ничто не будет прежним, не будет хорошим. Но в присутствии Селвера они вспомнили, ради чего произошло то, что произошло, их смятение улеглось, и они ждали его слов.

- Время убивать прошло, - сказал он. - Надо, чтобы об этом узнали все. - Он снова обвел их взглядом. - Мне надо поговорить с теми, кто за- перт в загоне. Кто у них старший?

- Индюк, Плосконогий, Мокроглазый, - ответил Резван, бывший раб.

- Значит, Индюк жив? Это хорошо. Помоги мне встать, Греда, у меня вместо костей угри?

Походив немного, он почувствовал себя крепче и час спустя отправился с ними в Эшсен, до которого было два часа ходьбы.

Когда они подошли к загону, Резван влез на лестницу, приставленную к стене, и закричал на ломаном языке, которым ловеки объяснялись с рабами:

- Донг, ходи к воротам, быстро-быстро!

В проходах между приземистыми бетонными бараками бродили несколько ловеков. Они закричали на него и начали швыряться земляными комьями. Он пригнулся и стал ждать. Старый полковник не появился, но из барака, хро- мая, вышел Госсе, которого они называли Мокроглазым, и крикнул Резвану:

- Полковник Донг болен, он не может выйти!

- Какой-такой болен?

- Болезнь живота. От воды. Что тебе надо?

- Говори-говори! - Резван посмотрел вниз на Селвера и перешел на свой язык. - Владыка-бог, Индюк прячется. С Мокроглазым ты будешь говорить?

- Буду.

- Гос-по-дин Госсе, к калитке! Быстро-быстро!

Калитку приоткрыли ровно настолько, чтобы Госсе сумел протиснуться в узкую щель. Он остался стоять перед ней совсем один, глядя на Селвера и на тех, кто пришел с Селвером, и стараясь не наступать на ногу, повреж- денную в Ночь Эшсена. Одет он был в рваную пижаму, выпачканную в грязи и намоченную дождем. Седеющие волосы свисали над ушами и падали на лоб не- ряшливыми прядями. Хотя он был вдвое выше своих тюремщиков, он старался выпрямиться еще больше и глядел на них твердо, с гневной тоской.

- Что вам надо?

- Нам необходимо поговорить, господин Госсе, - сказал Селвер, которо- го Любов научил нормальной человеческой речи. - Я Селвер, сын Ясеня из Эшрета. Друг Любова.

- Да, я тебя знаю. О чем ты хочешь говорить?

- О том, что убивать больше никого не будут, если это обещают ваши люди и мои люди. Вас выпустят, если вы соберете здесь ваших людей из ла- герей лесорубов на юге Сорноля, на Кушиле и на Ризуэле и все останетесь тут. Вы можете жить здесь, где лес убит и где растет ваша трава с зерна- ми. Рубить деревья вы больше не должны.

Лицо Госсе оживилось.

- Лагерей вы не тронули?

- Нет.

Госсе промолчал. Селвер несколько секунд следил за его лицом, а потом продолжал:

- Я думаю, в мире ваших людей осталось меньше двух тысяч. Ваших жен- щин не осталось ни одной. В тех лагерях есть ваше оружие, и вы можете убить многих из нас. Но у нас тоже есть оружие, и нас столько, что всех вы убить не сможете. Я думаю, вы сами это знаете и поэтому не попросили, чтобы небесные лодки привезли вам огнеметы, не попытались перебить часо- вых и бежать. Это было бы бесполезно: нас ведь правда очень много. Будет гораздо лучше, если вы обменяетесь с нами обещанием: тогда вы сможете спокойно дождаться, чтобы прилетела одна из ваших больших лодок, и поки- нуть на ней мир. Если не ошибаюсь, это будет через три года.

- Да, через три местных года? Откуда ты это знаешь?

- У рабов есть уши, господин Госсе.

Только теперь Госсе посмотрел прямо на него. Потом отвел глаза, пере- дернул плечами, переступил с больной ноги. Снова посмотрел на Селвера и снова отвел глаза.

- Мы уже обещали не причинять вреда никому из ваших людей. Вот почему рабочих распустили по домам. Но это не помогло. Вы не стали слушать?

- Обещали вы не нам.

- Как мы можем заключать какие бы то ни было соглашения или договоры с теми, у кого нет правительства, нет никакой центральной власти?

-Я не знаю. По-моему, вы не понимаете, что такое обещание. То, о ко- тором вы говорите, было скоро нарушено.

- То есть как? Кем? Когда?

- На Ризуэле? на Новой Яве. Четырнадцать дней назад. Ловеки из лагеря в Ризуэле сожгли селение и убили всех, кто там жил.

- Это ложь! Мы все время поддерживали радиосвязь с Новой Явой до са- мого нападения. Никто не убивал аборигенов ни там, ни где-либо еще!

- Вы говорите ту правду, которую знаете вы, - сказал Селвер. -А я- правду, которую знаю я. Я готов поверить, что вы не знаете об убийствах на Ризуэле, но вы должны поверить моим словам, что убийства были. Оста- ется одно: обещание должно быть дано нам и вместе с нами, и оно не долж- но быть нарушено. Вам, конечно, надо обсудить все это с полковником Дон- гом и остальными.

Госсе сделал шаг к калитке, но тут же обернулся и сказал хриплым ба- сом:

- Кто ты такой, Селвер? Ты? это ты организовал нападение? Ты вел сво- их?

- Да, я.

- Значит, вся эта кровь на твоих руках, - сказал Госсе и с внезапной беспощадной злобой добавил: - И кровь Любова тоже. Он ведь тоже убит. Твой "друг" Любов мертв.

Селвер не понял этого идиоматического выражения. Убийству он научил- ся, но за словами "кровь на твоих руках" для него ничего не стояло. Ког- да на мгновение его взгляд встретился с белесым ненавидящим взглядом Госсе, он почувствовал страх. Тошнотную боль, смертный холод. И зажму- рился, чтобы отогнать их от себя. Наконец он сказал:

- Любов - мой друг, и потому он не мертв.

- Вы - дети, - с ненавистью сказал Госсе. - Дети, дикари. Вы не восп- ринимаете реальности. Но это не сон, это реальность! Вы убили Любова. Он мертв. Вы убили женщин - женщин! - жгли их заживо, резали, как животных!

- Значит, нам надо было оставить их жить? - сказал Селвер с такой же яростью, как Госсе, но негромко и чуть напевно. - Чтобы вы плодились в трупе мира, как мухи? И уничтожили нас? Мы убили их, чтобы вы не могли дать потомства. Мне известно, что такое "реалист", господин Госсе. Мы говорили с Любовым о таких словах. Реалист - это человек, который знает и мир, и свои сны. А вы - сумасшедшие. На тысячу человек у вас не най- дется ни одного, кто умел бы видеть сны так; как их надо видеть. Даже Любов не умел, а он был самым лучшим из вас. Вы спите, вы просыпаетесь и забываете свои сны, потом снова спите и снова просыпаетесь, - и так с рождения до смерти. И вы думаете, что это - существование, жизнь, ре- альность! Вы не дети, вы взрослые, но вы сумасшедшие. И потому нам приш- лось вас убить, пока вы и нас не сделали сумасшедшими. А теперь идите и поговорите о реальности с другими сумасшедшими. Поговорите долго и хоро- шо!

Часовые открыли калитку, угрожая копьями сгрудившимся за ней ловекам. Госсе вошел в загон - его широкие плечи сгорбились, словно под дождем.

Селвер чувствовал себя бесконечно усталым. Старшая Хозяйка из Берре и еще одна женщина помогали ему идти - он положил руки им на плечи, чтобы не упасть. Греда, молодой охотник, родич его Дерева, начал шутить с ним. Он отвечал, смеялся. Казалось, они бредут назад в Эндтор уже несколько дней.

От усталости он не мог есть, только выпил немного горячего варева и лег у Мужского костра. Эндтор был не селением, а временным лагерем на берегу большой реки, куда приходили ловить рыбу из всех селений, которых было много в окрестных лесах, пока не появились ловеки. Мужского Дома там не построили. Два очага из черного камня и травянистый косогор над рекой, где удобно ставить палатки из шкур и камышовых плетенок, -- вот и весь Эндтор. Река Мененд, Старшая река Сорноля, без умолку говорила там и в яви мира, и в яви сна.

У костра сидело много стариков. Одних он знал хорошо: они были из Бротера, из Тунтара и из его родного сожженного Эшрета, а других он вов- се не знал, хотя по их глазам и движениям, по их голосам понял, что все это - Владыки-Сновидцы. Пожалуй, столько сновидцев еще никогда не соби- ралось в одном месте. Он вытянулся во всю длину, подложил ладонь под подбородок и, глядя в огонь, сказал:

- Я назвал ловеков сумасшедшими. Не сумасшедший ли я сам?

- Ты не разбираешь, где одна явь, а где другая, - ответил старый Ту- баб, подбрасывая в костер сосновый сук, - потому что ты слишком долго не видел снов и не уходил в сны. А за это приходится расплачиваться тоже очень долго.

- Яды, которые глотают ловеки, действуют примерно так же, как воздер- жание от сна и от снов, - заметил Хебен, который был рабом в Центрвилле и в Лагере Смита. - Ловеки глотают отраву, чтобы уходить в сны. После того как они ее проглотят, лица у них становятся как у сновидцев. Но они не умеют ни вызывать снов, ни управлять ими, ни плести и лепить, ни вы- ходить из снов. Я видел, как сны подчиняли их, вели за собой. Они ничего не знают о том, что внутри их. Вот и человек, много дней не уходивший в сны, становится таким же. Будь он мудрейшим в своем Доме, все равно он еще долго потом будет иногда становиться сумасшедшим. Он будет подчинен, будет рабом. Он не будет понимать себя.

Глубокий старец, говоривший, как уроженец Южного Сорноля, положил ру- ку на плечо Селвера и, ласково его поглаживая, сказал:

- Пой, наш молодой бог, это принесет тебе облегчение.

- Не могу. Спой для меня.

Старик запел, остальные начали ему подтягивать. Их пронзительные жи- денькие голоса, почти лишенные мелодичности, шелестели, точно ветер в камышах Эндтора. Они пели одну из песен Ясеня об изящных резных листьях - как осенью они становятся желтыми, а ягоды краснеют, а потом первый ночной иней серебрит их.

Селвер слушал песню Ясеня, и рядом с ним лежал Любов. Лежа он не ка- зался таким чудовищно высоким и широкоплечим. Позади него на фоне звезд чернели развалины выжженного огнем дома. "Я такой же, как ты", - сказал он, не глядя на Селвера, тем голосом сна, который пытается обнажить собственную неправду. Сердце Селвера давила тоска, он горевал по своему другу. "У меня болит голова", - сказал Любов обычным голосом и потер шею, как всегда ее тер, и Селвер протянул руку, чтобы коснуться его и утешить. Но в яви мира он был тенью и отблесками огня, а старики пели песню Ясеня - о белых цветках на черных ветках среди резных листьев.

На следующий день ловеки, запертые в загоне, послали за Селвером. Он пришел в Эшсен после полудня и встретился с ними в стороне от загона, под развесистым дубом - лесные люди чувствовали себя неуверенно под бескрайним открытым небом. Эшсен был дубовой рощей, и этот дуб - самый большой из немногих, которые колонисты сохранили, - стоял на косогоре за коттеджем Любова, одним из немногих пощаженных огнем. С Селвером под дуб пришли Резван, Старшая Хозяйка из Берре, Греда из Кадаста и еще девять человек, пожелавших участвовать в переговорах. Их охранял отряд лучников на случай, если ловеки тайком принесут оружие. Но лучники укрылись за кустами и среди развалин вокруг, чтобы ловеки не подумали, что им угро- жают. С Госсе и полковником Донгом пришли трое ловеков, которые называ- лись "офицерами", и еще двое из лесных лагерей. При виде одного из них - Бентона - бывшие рабы стиснули зубы. Бентон имел обыкновение наказывать "ленивых пискунов", подвергая их стерилизации на глазах у остальных.

Полковник исхудал, его кожа, обычно желтовато-коричневая, казалась грязно-серой. Значит, он действительно болен.

- Начать необходимо с того? - сказал он, когда они расположились под дубом (ловеки остались стоять, а лесные люди опустились на корточки или сели на мягкий влажный ковер из прелых дубовых листьев). - Начать необ- ходимо с того, чтобы вы в рабочем порядке определили суть ваших условий и какие они содержат гарантии безопасности для моих подчиненных.

Воцарилось молчание.

- Вы ведь понимаете наш язык? Если не все, то хоть некоторые?

- Да? Но вашего вопроса я не понял, господин Донг.

- Потрудитесь называть меня полковником Донгом!

- В таком случае потрудитесь называть меня полковником Селвером! - В голосе Селвера появилась напевность. Он вскочил на ноги, готовый к сос- тязанию, и в его голове ручьями заструились мотивы.

Однако старый ловек продолжал стоять, огромный, грузный, сердитый, и не собирался принимать вызова.

- Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления от низко- рослых гуманоидов, - сказал он. Но губы его дрожали. Он был стар, расте- рян, унижен.

И предвкушение радости победы угасло в Селвере. В мире больше не ос- тавалось радости, в нем была только смерть. Он снова сел.

- У меня не было намерения оскорбить вас, полковник Донг, - сказал он безучастно. - Не будете ли вы так добры повторить ваш вопрос?

- Я хочу выслушать ваши условия, а затем вы выслушаете наши, и больше ничего.

Селвер повторил то, о чем накануне говорил с Госсе. Донг слушал с яв- ным нетерпением.

- Да-да. Но вам не известно, что в нашем распоряжении уже три дня есть действующий радиоприемник.

Селвер знал об этом: Резван немедленно проверил, не оружие ли сбросил на парашюте вертолет. Часовые сообщили, что это было радио, и он позво- лил, чтобы оно осталось у ловеков. Теперь Селвер просто кивнул.

- Мы поддерживаем постоянную связь с двумя лагерями на острове Кинга и с лагерем на Новой Яве, - продолжал полковник. - И если бы мы решили прорваться на свободу, то могли бы без труда это осуществить. Вертолеты доставили бы нам оружие и прикрывали бы наше отступление. Нам достаточно одного огнемета, чтобы проложить себе выход за ограду, а в случае нужды вертолеты могли бы сбросить тяжелые бомбы. Вы, впрочем, ни разу не виде- ли их в действии.

- Если вы прорветесь за ограду, куда вы пойдете дальше?

- Будем придерживаться сути и не затемнять ее побочными или ложными факторами, а суть сводится к тому, что в нашем распоряжении, хотя вы, бесспорно, далеко превосходите нас численностью, остаются четыре лагер- ных вертолета, которые вам уже не удастся сжечь, потому что теперь их бдительно охраняют круглые сутки, а также достаточное число огнеметов. Таково реальное положение вещей: особого преимущества нет ни у вас, ни у нас, и мы можем вести переговоры с позиций обоюдного равенства. Разуме- ется, это временная ситуация. Мы уполномочены в случае необходимости принимать оборонительные полицейские меры, чтобы предотвратить разраста- ние войны. Кроме того, мы опираемся на огневую мощь Межзвездного флота Земли, который способен разнести в пыль всю вашу планету. Но вам этого не понять, а потому я скажу проще: в настоящий момент мы готовы вести с вами переговоры на основе полного равенства.

У Селвера не хватало терпения слушать его. Он знал, что эта раздражи- тельность - симптом тяжелого душевного состояния, но был не в силах ее сдержать.

- Так говорите же!

- Ну, во-первых, я хочу со всей ясностью указать, что, получив пере- датчик, мы сразу же предупредили людей в лагерях, чтобы они не доставля- ли нам оружия и не предпринимали никаких попыток вывезти нас на вертоле- тах или освободить и тем более не допускали никаких ответных действий?

- Это было разумно. Что дальше?

Полковник Донг начал было гневную отповедь, но тут же смолк, и лицо у него совсем побелело.

- Я хотел бы сесть?

Мимо кучки ловеков Селвер поднялся по косогору, вошел в пустой двух- комнатный коттедж и взял складной стул, стоявший у письменного стола. Перед тем как покинуть окутанную тишиной комнату, он наклонился и при- жался щекой к исцарапанной деревянной крышке стола, за которым всегда сидел Любов, когда работал с ним или один. Бумаги Любова еще лежали там. Селвер слегка их погладил. Потом спустился к дубу и поставил стул на влажную от дождя землю. Старый полковник сел, кусая губы и щуря от боли миндалевидные глаза.

- Господин Госсе, может быть, вы будете говорить за полковника? - сказал Селвер. - Он плохо себя чувствует.

- Говорить буду я, - объявил Бентон, выступая вперед, но Донг покачал головой и хрипло пробормотал:

- Пусть Госсе.

Теперь, когда полковник сам не говорил, а только слушал, дело пошло быстрее. Ловеки принимают условия Селвера. Когда будут даны взаимные обещания поддерживать мир, они отзовут остальных своих людей и будут жить все в одном месте - на расчистке в центре Сорноля, в хорошо орошае- мом районе, занимающем площадь около четырех с половиной тысяч квадрат- ных километров. Они обязуются не заходить в леса, лесные люди обязуются не заходить на Вырубленные Земли.

Спор завязался из-за четырех оставшихся вертолетов. Ловеки утвержда- ли, что они им нужны, чтобы перевезти своих людей с других островов на Сорноль. Но машины могли брать только по четыре человека, а каждый полет продолжался несколько часов. Селвер подумал, что пешком ловеки доберутся до Сорноля гораздо быстрее, и предложил перевезти их через проливы на лодках, но оказалось, что ловеки никогда далеко пешком не ходят. Ну хо- рошо: они могут использовать вертолеты для "операции вывоза", как они выражаются. После этого они их сломают. Сердитый отказ. Свои машины они оберегали ревнивее, чем самих себя. Селвер уступил: они могут оставить вертолеты, если будут летать на них только над Вырубленными Землями и если все оружие будет с них снято и уничтожено. Тут они заспорили, но друг с другом, а Селвер ждал и время от времени повторял свои оконча- тельные условия, потому что в этом он не считал возможным уступить.

- Ну какая разница, Бентон? - дрожащим от слабости и гнева голосом сказал наконец старый полковник. - Неужели вы не понимаете, что ис- пользовать это проклятое оружие мы все равно не сможем? Туземцев три миллиона, и они рассеяны по всем этим лесным островам - ни городов, ни важных коммуникаций, ни центрального руководства. Уничтожить с помощью бомб систему партизанского типа невозможно - это было доказано еще в двадцатом веке, когда тот полуостров, откуда я родом, более тридцати лет успешно отражал притязания колониальных держав. А до возвращения корабля у нас вообще нет никакой возможности доказать наше превосходство. Если мы сохраним мелкокалиберное оружие для охоты и обороны, то без остально- го как-нибудь обойдемся!

Он был их Старший, и в конце концов его мнение взяло верх, как это было бы и в Мужском Доме. Бентон рассердился. Госсе заговорил было о том, что произойдет, если перемирие будет нарушено, но Селвер его пере- бил:

- Это то, что может быть, а мы еще не кончили с тем, что есть. Ваш Большой Корабль должен вернуться через три года, то есть через три с по- ловиной года по вашему счету. До этого времени вы тут свободны. Вам бу- дет не очень тяжело. Из Центрвилла мы больше ничего не возьмем, кроме работ Любова, которые я хочу сохранить. У вас остались почти все ваши орудия для рубки деревьев и копания, а если вам мало, то на вашей терри- тории находятся железные рудники Пельделя. Все это, по-моему, ясно. Ос- тается узнать одно: когда Корабль вернется, как они решат поступить с вами и с нами?

- Мы не знаем, - ответил Госсе, а Донг пояснил:

- Если бы вы не разломали в первую очередь ансибль-передатчик, мы могли бы получить такую информацию и, разумеется, наши сообщения повлия- ли бы на окончательное решение касательно статуса этой колонии, каковое мы и начали бы проводить в жизнь еще до возвращения корабля с Престно. Но из-за вашего бессмысленного вандализма, из-за вашего невежества в от- ношении ваших же интересов у нас не осталось даже радиопередатчика с ра- диусом действия больше нескольких сотен километров.

- Что такое ансибль? - Это слово, уже несколько раз повторявшееся во время переговоров, было для Селвера новым.

- AMС, - угрюмо ответил полковник.

- Нечто вроде радио, - высокомерно сказал Госсе. - Он позволяет нам осуществлять мгновенную связь с нашей планетой.

- Без задержки в двадцать семь лет?

Госсе уставился на Селвера:

- Верно. Совершенно верно. Ты многому научился от Любова, а?

- Что есть, то есть, - вмешался Бентон. - Любовский зелененький дру- жок! Разнюхал все, что мог, и даже сверх того. Например, что надо взор- вать в первую очередь, где выставляются часовые, и как пробраться в ар- сенал. Они наверняка поддерживали связь до последней минуты перед напа- дением.

Госсе неуверенно нахмурился:

- Радж погиб. Все это сейчас не имеет значения, Бентон. Нам необходи- мо установить?

- Вы, кажется, намекаете, Бентон, что капитан Любов вел подрывную де- ятельность и предал колонию? - яростно сказал Донг и прижал ладони к жи- воту. - Среди моих людей не было ни шпионов, ни предателей, они были специально отобраны на Земле, и я всегда знаю тех, с кем должен рабо- тать.

- Я не намекаю, полковник. Я прямо говорю, что пискунов подстрекал Любов и что, если бы с прибытием сюда корабля Земфлота инструкции не бы- ли изменены, ничего подобного произойти не могло бы!

Госсе и Донг заговорили разом.

- Вы все очень больны, - сказал Селвер, встал и отряхнулся, потому что влажные бурые листья прилипали к его пушистому короткому меху, точно к шелку. - Мне очень жаль, что мы вынуждены запирать вас в загоне. Это плохое место для душевного здоровья. Пожалуйста, поскорее доставьте сюда остальных ваших людей. Потом, после того как большое оружие будет унич- тожено и мы обменяемся обещаниями, вы получите полную свободу. Когда я сегодня уйду отсюда, ворота загона будут открыты. Что-нибудь еще?

Ни один из них не ответил. Они молча смотрели на него сверху вниз. Семь больших людей со светлой или коричневой безволосой кожей, одетые в ткани, темноглазые, с угрюмыми лицами, и двенадцать маленьких людей, зе- леных или коричневато-зеленых, с большими глазами сумеречных существ и лицами сновидцев, а между обеими группами - Селвер, переводчик, слабый, изуродованный, держащий все их судьбы в своих пустых руках. На бурую землю, чуть шурша, падал дождь.

- Тогда прощайте, - сказал Селвер и увел своих людей.

- А они не такие уж глупые, - сказала Старшая Хозяйка из Берре, когда они с Селвером шли назад в Эндтор. - Я думала, такие великаны обяза- тельно должны быть глупыми, но они увидели, что ты - бог, я это поняла по их лицам под конец разговора. А как ты хорошо лопочешь по-ихнему! И они очень безобразные. Неужели у них даже младенцы без шерсти?

- Надеюсь, этого мы никогда не узнаем.

- Бр-р! Только представить, что кормишь такого младенца. Словно дать грудь рыбе!

- Они все сумасшедшие, - удрученно сказал старый Тубаб. - Любов, ког- да прилетал в Тунтар, таким не был. Он ничего не знал, но он был разу- мен. А эти? Они спорят, и презирают своего старика, и ненавидят друг друга. Вот так! - И он сморщил опушенное серым мехом лицо, чтобы пока- зать, как выглядели земляне, чьих слов он, разумеется, не понимал. - А ты им это и сказал, Селвер? Что они сумасшедшие?

- Я сказал им, что они больны. Но ведь они были побеждены, им было больно, они были заперты в этой каменной клетке. После такого кто угодно мог заболеть и нуждаться в исцелении.

- А исцелить их некому, - сказала Старшая Хозяйка из Берре. - Все их женщины убиты. Им, конечно, плохо. Но какие же они безобразные! Огромные голые пауки - вот кто они такие! Фу!

- Они люди, люди, такие же, как мы. Люди! - сказал Селвер, и голос у него стал тонким и режущим, как лезвие ножа.

- Милый мой владыка бог, я же знаю это! Просто они с виду похожи на пауков, - сказала старуха, поглаживая его по щеке. - Вот что, люди, Сел- вер совсем измучился, расхаживая из Эндтора в Эшсен и обратно. Давайте сядем и передохнем.

- Только не здесь! - сказал Селвер. Они все еще были на Вырубленных Землях, среди пней и травянистых косогоров, под бескрайним голым небом. - Вот вернемся под деревья. - Он споткнулся, и те, кто не были богами, поддержали его и помогли ему идти дальше.

Глава 7

Диктофон майора Мухамеда пришелся Дэвидсону очень кстати. Кто-то ведь должен запечатлеть события на Новом Таити - историю того, как трусливо и подло была отдана на гибель земная колония. Пусть корабли, когда они прилетят с Земли, узнают истинную правду. Пусть будущие поколения узна- ют, на какое предательство, малодушие и глупость способны люди - но так- же и на какую беззаветную доблесть в самых отчаянных обстоятельствах. В свободные минуты (да, всего лишь минуты с тех пор, как ему пришлось взять на себя командование) он записал всю историю бойни в Лагере Смита и довел изложение событий до нынешней ситуации на Новой Яве. И на Кинге, и на Центральном тоже - в той мере, в какой удавалось извлекать крупицы фактов из тех истерических посланий, которыми штаб кормил его с Цент- рального вместо четкой и надежной информации.

Полностью о том, что на самом деле произошло в Центрвилле, никто ни- когда знать не будет, кроме пискунов, потому что люди там всячески пыта- ются замаскировать свое предательство и ошибки. Но общая картина все-та- ки достаточно ясна. Организованную шайку пискунов, которых привел Сел- вер, впустили в арсенал и в ангары, снабдили динамитом, гранатами, авто- матами и огнеметами и науськали уничтожить город, а людей перебить. Зда- ние штаба было взорвано первым - вот вам и доказательство, что действо- вали изнутри. Само собой, Любов участвовал в заговоре, и его зелененькие дружки, конечно, показали, на какую благодарность они способны, - пере- резали ему глотку наравне с прочими. То есть Госсе и Бентон утверждали, будто утром после бойни видели его труп. Но только можно ли им там ве- рить? Хочешь - не хочешь, а дело ясное: каждый человек, который уцелел на Центральном после этой ночи, - уже предатель. Предатель своей расы.

Вот они клянутся, будто женщины убиты все. Плохо, конечно, но куда хуже, что верить этому нельзя. Пискунам ничего не стоило увести пленных в леса, а поймать перепуганную девчонку на окраине горящего города легче легкого. И уж зеленая нечисть, само собой, не упустила бы случая захва- тить женщин, чтобы поизмываться над ними всласть, верно? Одному Богу из- вестно, сколько еще женщин томятся в пискуньих норах, в этих вонючих подземных ямах, связанные, беспомощные, а поганые волосатые мартышки щу- пают их, лапают, подвергают всяким надругательствам! Даже подумать не- возможно! Но, черт побери, иногда приходится думать и о том, о чем ду- мать невозможно!

Вертолет с Кинга сбросил пленникам в Центре радиопередатчик на следу- ющий же день после бойни, и Мухамед записывал все свои переговоры со штабом. Самым немыслимым был разговор с полковником Донгом. Проигрывая запись первый раз, он не выдержал, сорвал ее с катушки и сжег. Зря, ко- нечно. Надо было сохранить ее как доказательство полнейшей негодности командования и на Центральном, и на Новой Яве. Но кто бы выдержал - с такой горячей кровью, как у него! Он просто не мог сидеть и слушать, как полковник и майор обсуждают полную капитуляцию, сдаются на милость пис- кунов, соглашаются не принимать ответных мер, не защищаться, соглашаются уничтожить все боевое оружие и как-нибудь устроиться на клочке земли, отведенном для них пискунами, - в резервации, дарованной великодушными победителями, пакостными зелеными тварями! Поверить невозможно! В бук- вальном смысле слова невозможно.

Не исключено, что старички Динг-Донг и My не имели предательских на- мерений, а просто спятили, пали духом. Все эта проклятая планета! Надо быть по-настоящему сильной личностью, чтобы не поддаться ей. Что-то в здешнем воздухе - может, пыльца этих чертовых деревьев - действует вроде наркотика, так что обычные люди перестают отдавать себе отчет в окружаю- щем и балдеют, точно пискуны. Ну а при таком численном превосходстве пискунам ничего не стоит с ними справиться.

Жаль, конечно, что Мухамеда пришлось убрать, но он ни за что не при- нял бы его планов, тут сомнений быть не может. Всякий согласился бы, кто прослушал бы эту невероятную запись. А потому лучше было пристрелить его. Во всяком случае, теперь он чист и его имя не покроется позором, как имена Донга и всех офицеров, которые остались в живых на Цент- ральном.

Последнее время Донг к передатчику что-то не подходит, все больше Юю Серенг из инженерного отдела. Прежде они с Юю частенько проводили сво- бодное время вместе, и он его даже другом считал, но теперь больше нико- му доверять нельзя. А кроме того, Юю тоже из азиев. Как подумаешь, странно получается, что их столько уцелело после Центрвиллской бойни. Из тех, с кем он разговаривал, не азий только Госсе. Здесь на Яве пятьдесят пять верных ребят, оставшихся после реорганизации, почти все евроафры, вроде него самого, ну еще афры и афроазии, но чистых азиев - ни одного! Что ни говори, а кровь - она сказывается. Если у тебя в жилах нет насто- ящей крови, как ни крути, человек ты неполноценный. Конечно, он все рав- но спасет желтомордых подонков на Центральном, но это объясняет, почему они поджали хвосты в трудную минуту.

-Да пойми же наконец, Дон, в какое положение ты всех нас ставишь! - сказал Юю своим глухим голосом. - Мы заключили с пискунами перемирие по всем правилам. Кроме того, у нас есть прямой приказ Земли не трогать врасу и не наносить ответного удара. И как, черт побери, мы бы нанесли его? Даже теперь, когда остров Кинга и лагерь на юге Центрального пол- ностью эвакуированы, нас тут все-таки меньше двух тысяч, а у тебя на Яве всего человек шестьдесят пять, верно? Неужели ты всерьез веришь, Дон, что две тысячи человек способны справиться с тремя миллионами разумных врагов?

- Юю, да на это и пятидесяти человек хватит! Были бы желание, уменье и оружие.

- Бред! Но в любом случае, Дон, мы заключили перемирие. И если оно будет нарушено, нам конец. Только благодаря ему мы и держимся. Может быть, когда они вернутся с Престно и увидят, что произошло, они решат покончить с пискунами. Этого мы не знаем. А пока похоже, что пискуны на- мерены соблюдать перемирие - в конце-то концов, это они его предложили! - а нам ничего другого не остается. Их столько, что они нас голыми рука- ми могут уничтожить, как произошло в Центрвилле. Они туда тысячами наг- рянули. Неужели ты этого не можешь понять, Дон?

- Послушай, Юю, я, конечно, понимаю. Если вы боитесь использовать ва- ши три вертолета, так отправьте их сюда с ребятами, которые думают так же, как мы здесь, на Новой Яве. Раз уж мне придется в одиночку вас осво- бождать, то лишние вертолеты не помешают.

- Ты нас не освободишь, ты нас погубишь, идиот чертов! Отошли свой вертолет на Центральный немедленно! Это приказ полковника лично тебе, как исполняющему обязанности начальника лагеря. Используй его для переб- роски своих людей. Понадобится не больше двенадцати полетов, и вы сво- бодно уложитесь в четыре здешних дневных периода. А теперь выполняй при- каз!

Щелк - и выключил приемник. Побоялся с ним спорить!

Но ведь с них станется послать свои три вертолета на Новую Яву, чтобы разбомбить или сжечь лагерь, поскольку формально он не подчиняется при- казу, а старик Донг не терпит самостоятельности! Достаточно вспомнить, как он уже с ним разделался за пустяковые карательные меры на Смите. Не простил ему инициативы! Старик Динг-Донг, как большинство офицеров, лю- бит безоговорочное послушание. Беда только в том, что такие в конце кон- цов сами становятся послушными?

И тут Дэвидсон испытал подлинное душевное потрясение, вдруг сообра- зив, что вертолетов ему опасаться нечего. Донг, Серенг, Госсе, даже Бен- тон струсят послать их! Пискуны приказали, чтобы люди не смели пользо- ваться вертолетами за пределами своей резиденции, и они подчинились!

Черт! Его чуть наизнанку не вывернуло. Пора действовать! Они и так уже почти две недели прождали неведомо чего! Оборону лагеря он наладил: частокол укрепили и довели до такой высоты, что ни одна зеленая мартышка через него не перелезет, а Эйби - молодец мальчишка! - изготовил полсот- ни отличных мин и заложил их в стометровом поясе вокруг лагеря. Теперь настало время показать пискунам, что на Новой Яве они имеют дело с нас- тоящими людьми, с настоящими мужчинами, а не со стадом овец, как на Центральном. Он поднял вертолет и провел отряд пехоты к пискуньим норам на юг от лагеря. Он научился распознавать такие места с воздуха по пло- довым садам и по скоплениям деревьев определенных видов, хотя и не выса- женных аккуратными рядами, как у людей. Просто жуть брала, сколько тут обнаружилось таких мест, едва он нашел способ определять их с воздуха. Лес кишмя кишел этой пакостью. Карательный отряд выжег к черту эти норы, а когда он с парой ребят летел обратно, то обнаружил еще норы - меньше чем в четырех километрах от лагеря! И на них, чтобы четко и ясно поста- вить свою подпись - пусть читает, кто захочет, - он сбросил бомбочку. Простенькую зажигалочку, но и от нее зеленый мех клочьями полетел. В ле- су она оставила здоровую прореху, и края прорехи были охвачены огнем.

Собственно говоря, это и есть его оружие для массированного ответного удара. Лесные пожары. Хватит одного рейда на одном вертолете с зажига- лочками и огненным студнем, чтобы выжечь целый остров. Придется, правда, подождать месяц-другой, до конца сезона дождей. А какой сжечь - Кинга, Смита или Центральный? Начать, пожалуй, стоит с Кинга - так, маленькое предупреждение, поскольку людей там больше нет. А потом Центральный, ес- ли они и дальше будут брыкаться.

- Что вы затеяли? - донесся голос из приемника, и Дэвидсон ухмыльнул- ся: ну словно старуха верещит, которую малость пощекотали. - Вы отдаете себе отчет в том, что делаете, Дэвидсон?!

-Ага!

- Вы что, рассчитываете запугать пискунов? На этот раз не Юю. Должно быть, умник Госсе, а может, и не он, но какая разница? Все они только и умеют блеять, овцы поганые.

- Вот именно, - ответил он с мягкой такой иронией.

- По-вашему, если вы будете жечь их поселки, они сдадутся на вашу ми- лость - все три миллиона? Так?

- Может, и так.

- Послушайте, Дэвидсон, - сказал передатчик, и в нем что-то захрипе- ло, зашелестело. Ну да, понятно, пользуются аварийной аппаратурой, пото- му что большой передатчик сгорел вместе с их хваленым ансиблем, туда ему и дорога! - Послушайте, Дэвидсон, не могли бы мы поговорить с кем-нибудь еще?

- Нет, тут все по горло заняты. Да, кстати, живется нам тут неплохо, но не мешало бы разжиться сладеньким - фруктовыми коктейлями, персиками, ну и прочей ерундой. Кое-кому из ребят очень этого не хватает. Кроме то- го, мы не получили в срок марихуану, потому что вы там прошляпили город. Так если я пошлю вертолет, не сможете ли уделить нам ящик-другой сластей и травки?

Молчание, а потом:

- Хорошо. Высылайте вертолет.

- Чудненько. Уложите ящики в сетку, и ребята ее подцепят, чтобы не приземляться, - сказал он и ухмыльнулся.

Из Центра что-то залопотали, и вдруг прорезался голос старика Донга. В первый раз полковник сам к нему обратился. Пыхтит, старая перечница, и еле пищит, сквозь помехи и не разобрать толком, что он там бормочет.

- Слушайте, капитан, я хочу знать, отдаете ли вы себе отчет, на какие меры вы толкаете меня своими действиями на Новой Яве, если вы и впредь не будете выполнять мои приказы? Я пытаюсь говорить с вами как с разум- ным и лояльным офицером. Для обеспечения безопасности моих подчиненных здесь, на Центральном острове, я буду вынужден поставить аборигенов в известность, что мы слагаем с себя всякую ответственность за ваши действия.

- Совершенно справедливо, господин полковник.

- Я пытаюсь объяснить вам, что мы вынуждены будем сообщить им о своем бессилии воспрепятствовать нарушениям перемирия на Новой Яве. У вас там шестьдесят шесть человек, и они нужны мне здесь, чтобы мы могли сохра- нить колонию до возвращения "Шеклтона". Ваши действия - это самоу- бийство, а за жизнь тех, кто находится там с вами, отвечаю я.

- Нет, господин полковник, не вы, а я. Так что успокойтесь. Но только, когда джунгли вспыхнут, быстренько переберитесь на серединку Вы- рубки. Мы вовсе не хотим поджарить вас заодно с пискунами.

- Слушайте, Дэвидсон! Я приказываю вам немедленно передать командова- ние лейтенанту Темба и явиться ко мне сюда, - сказал далекий писклявый голос, и Дэвидсон неожиданно для себя выключил приемник. Его мутило.

Совсем спятили: все еще играют в солдатики и не желают взглянуть правде в глаза! Но, с другой стороны, мало кто способен бескомпромиссно принять действительность, если дела идут скверно.

И, конечно, после того как он разорил десяток-друтой нор, местные пискуны только затаились. Он с самого начала знал, что разговор с ними должен быть короткий: нагони на них страху, и потом не давай спуску. Тогда они прекрасно разберутся, кто тут главный, и подожмут хвосты раз и навсегда. Теперь в радиусе тридцати километров от лагеря все норы были вроде бы покинуты, но он все равно каждые два-три дня посылал отряды вы- жигать их.

А у ребят начали сдавать нервишки. До сих пор он не давал им сидеть сложа руки - из оставшихся в живых отборных пятидесяти пяти человек со- рок восемь были лесорубами, так и пусть занимаются привычным делом, ва- лят лес. Но они знали, что прибывающие с земли робогрузовозы уже не смо- гут спуститься на планету и будут вертеться на орбите в ожидании сигна- ла, который нечем подать. А что за радость валить лес неизвестно для че- го? Это ведь нелегкая работа. Лучше уж просто его сжигать. Он разбил своих людей на взводы, и они отрабатывали способы поджога. Пока еще лили дожди и толком у них ничего не получалось, но все-таки они не кисли зря. Эх, были бы у него те три вертолета! Вот тогда бы дела пошли по-настоя- щему. Он взвешивал мысль о рейде на Центр, чтобы освободить вертолеты, но пока не говорил про это даже Эйби и Темба, самым надежным из всех. Кое-кто из ребят побоится участвовать в вооруженном налете на собствен- ный штаб. Они все еще к месту и не к месту повторяют: "Вот когда мы вер- немся к остальным?" И не знают, что эти "остальные" бросили их, предали, продались пискунам, лишь бы спасти свою шкуру. Этого он им не сказал - они могли бы и не выдержать.

Просто в один прекрасный день он, Эйби, Темба и еще кто-нибудь из на- дежных парней отправятся через пролив, а там трое спрыгнут с автоматами, захватят по вертолету и отправятся домой - тру-ля-ля, тру-ля-ля, и отп- равятся домой. С четырьмя отличными взбивалками для яиц. Не взобьешь яиц - омлета не сделаешь!

Дэвидсон громко захохотал в темноте своего коттеджа.

Может, он и не будет особенно торопиться с этим планом: слишком уж приятно его обдумывать.

Прошло еще две недели, и они покончили со всеми крысиными норами на расстоянии дня пути от лагеря: лес теперь стоял чистенький и аккуратный. Никаких поганых тварей, никаких дымков над вершинами деревьев. Никто не прыгает перед тобой из кустов и не плюхается на спину с закрытыми глаза- ми - еще дави их! Никаких тебе зеленых мартышек. Чащоба деревьев и деся- ток пожарищ. Только вот ребята, того гляди, на стенку полезут. Пора отп- равляться за вертолетами.

И как-то вечером он сообщил свой план Эйби, Темба и Поусту.

Они с минуту молчали, а потом Эйби спросил:

- А как с горючим, капитан?

- Горючего хватит.

- На один вертолет. А четыре за неделю весь запас сожгут.

- То есть как? Что же, у нас для нашего только месячный запас остал- ся? Эйби кивнул.

- Ну, значит, нужно будет заодно захватить и горючее.

- А каким образом?

- Вот вы это и обмозгуйте.

Сидят и глядят на тебя ошалело. Просто зло берет. Все за них делай! Конечно, он прирожденный руководитель, но ему нравятся парни, которые и сами умеют соображать!

- Ну-ка, Эйби, это по твоей части, - сказал он и вышел покурить.

Никакого терпения не хватит, до того все хвосты поджимают. Не могут посмотреть в глаза фактам, и все тут.

С марихуаной у них стало туговато, и он уже два дня как ни одной си- гареты не выкурил. Ну, да ему это нипочем. Небо было затянуто тучами, сырая, теплая мгла пахла весной. Мимо прошел Джинини, скользя, точно конькобежец или даже гусеничный робот, потом таким же неторопливым скользящим движением повернулся к крыльцу коттеджа и уставился на Дэвид- сона в смутном свете, падавшем из открытой двери. Джинини, широкоплечий великан, работал на роботопиле.

- Источник моей энергии подключен к Великому Генератору, и отключить меня невозможно, - сказал он ровным голосом, не сводя глаз с Дэвидсона.

- Марш в казарму, отсыпаться! - скомандовал Дэвидсон тем резким, как удар хлыста, голосом, которого еще никто никогда не ослушался, и секунду спустя Джинини заскользил дальше, грузный, но тяжеловесно изящный.

Последнее время ребята слишком уж налегают на галлюциногены. Этого добра хватает, но что хорошо для отдыхающего лесоруба, не очень-то го- дится для солдат крохотного отряда, брошенного всеми на враждебной пла- нете. У них нет времени накачиваться и шалеть. Придется убрать эту дрянь под замок. Правда, как бы кое-кто из ребят не дал трещины? Ну и пусть! Яйцо не треснет - омлета не собьешь! Может, отправить их на Центральный в обмен на горючее? Вы мне - две-три цистерны с горючим, а я вам за них - двух-трех тепленьких лунатиков, дисциплинированных солдатиков, отлич- ных лесорубов и совсем под стать вам: тоже попрятались в снах и знать ничего не желают?

Он ухмыльнулся и решил, что стоит обсудить этот план с Эйби и ос- тальными, как вдруг часовой пронзительно завопил с дымовой трубы лесо- пилки:

- Идут! Они идут!

С западного поста тоже донеслись крики. Раздался выстрел.

И они таки пришли! Черт, рассказать кому-нибудь, так не поверят! Ты- сячами лезут, буквально тысячами! И ведь ни звука, ни шороха, пока не завопил часовой, а потом выстрел, а потом взрыв? Мина взорвалась! И еще, и еще! А тут один за другим вспыхнули сотни факелов и огненными дугами взлетели в темном сыром воздухе, точно ракеты, а с частокола со всех сторон посыпались пискуны, волна за волной, захлестывая лагерь, все пе- ред собой сметая - тысячи их, тысячи! Словно полчища крыс, как тогда в Кливленде, штат Огайо, во время последнего голода, когда он был совсем малышом. Что-то выгнало крыс из их нор, и они среди бела дня полезли че- рез забор - живое мохнатое одеяло, блестящие глазки, когтистые лапы? Он заорал и побежал к матери? А может, ему это тогда просто приснилось? Спокойнее, спокойнее, не теряй головы! Скорее в бывший пискуний загон, к вертолету. Там еще темно? А, черт! Замок на воротах. Пришлось его пове- сить на случай, если какой-нибудь слабак вздумает выбрать ночку потемнее и смыться к папаше Динг-Донгу. Скорее найти ключ? никак его не вставишь? не повернешь толком. Ничего, ничего, только не теряй головы? А теперь еще надо бежать к вертолету, отпирать его. Откуда-то взялись рядом Поуст и Эйби. Ну вот, наконец затрещал мотор, завертелся винт, взбивая яйца, заглушая все жуткие звуки, писк, визг, пронзительное пение. А они взмыли в небо, и ад провалился вниз - горящий загон, полный крыс?

- Чтобы быстро и правильно оценить обстановку, нужна голова на пле- чах, - сказал Дэвидсон. - Вы, ребята, и думали быстро, и действовали быстро. Молодцы! А где Темба?

- Лежит с копьем в брюхе, - ответил Поуст. Эйби, вертолетчику, словно бы не терпелось самому вести вертолет, и Дэвидсон уступил ему место, а сам перебрался на заднее сиденье и расслабился. Под ним в густой, неп- роглядной темноте черной полосой тянулся лес.

- Ты куда это взял курс, Эйби?

- На Центральный.

- Нет! На Центральный мы не полетим!

- А куда же мы полетим? - спросил Эйби, хихикнув, словно девка. - В Нью-Йорк? В Карачи?

- Пока поднимись повыше, Эйби, и иди в обход лагеря. Только широким кругом, так, чтобы внизу слышно не было.

- Капитан, лагеря больше нет; - сказал Поуст, старший лесоруб, коре- настый спокойный человек.

- Когда пискуны кончат жечь лагерь, мы спустимся и сожжем пискунов. Их там четыре тысячи - все в одном месте. А у нас на хвосте установлено шесть огнеметов. Дадим пискунам минут двадцать и угостим их банками со студнем, а тех, кто побежит, прикончим огнеметами.

- Черт! - выругался Эйби. - Там ведь наши ребята! Может, пискуны их взяли в плен, мы же не знаем. Нет уж! Я не полечу назад жечь людей! - И он не повернул вертолета.

Дэвидсон прижал пистолет к затылку Эйби и сказал:

- Мы полетим назад, а потому возьми себя в руки, детка. Мне с тобой возиться некогда.

- Горючего в баке хватит, чтобы добраться до Центрального, капитан, - сказал вертолетчик, подергивая головой, словно пистолет был мухой и он пытался ее отогнать. - И все. Больше нам горючего взять негде.

-- Ну так полетим на этом. Поворачивай, Эйби.

- Я думаю, нам лучше лететь на Центральный, капитан, - сказал Поуст этим своим спокойным голосом.

Стакнулись, значит! Дэвидсон в ярости перехватил пистолет за ствол и стремительно, как жалящая змея, ударил Поуста рукояткой над ухом. Лесо- руб перегнулся пополам и остался сидеть на переднем сиденье, опустив го- лову между колен, а руками почти упираясь в пол.

- Поворачивай, Эйби! - сказал Дэвидсон голосом, точно удар хлыста, и вертолет по пологой кривой лег на обратный курс.

- Черт, а где лагерь? Я никогда не летал ночью без ориентиров, -- пробормотал Эйби таким сиплым и хлюпающим голосом, точно у него вдруг начался насморк.

- Держи на восток и смотри, где горит, - сказал Дэвидсон холодно и невозмутимо.

Все они на поверку оказались слизняками. Даже Темба. Ни один не встал рядом с ним, когда пришел трудный час. Рано или поздно все они сговари- вались против него просто потому, что не могли выдержать того, что вы- держивал он. Слабаки всегда сговариваются за спиной сильного, и сильный человек должен стоять в одиночку и полагаться только на себя. Так уж устроен мир.

Куда, к черту, провалился лагерь? В этой тьме даже сквозь дождь заре- во пожара должно быть видно на десятки километров. А нигде - ничего. Черно-серое небо вверху, чернота внизу. Значит, пожар погас? Его погаси- ли? Неужели люди в лагере отбились от пискунов? После того как он спасся на вертолете? Эта мысль обожгла его мозг, как струя ледяной воды. Да нет? конечно же, нет! Пятьдесят против тысяч? Ну нет? Но, черт побери, зато сколько пискунов подорвалось на минных полях! Все дело в том, что они валом валили. И ничем их нельзя было остановить. Этого он никак предвидеть не мог. И откуда они, собственно, взялись? В лесу вокруг ла- геря пискунов уже давным-давно не осталось. А потом вдруг валом повалили со всех сторон, пробрались по лесам и вдруг полезли из всех своих нор, как крысы. Тысячи и тысячи. Так, конечно, их ничем не остановишь! Куда, к черту, девался лагерь? Эйби только делает вид, будто его ищет, а сам свое гнет.

- Найди лагерь, Эйби, - сказал он ласково.

- Так я же его ищу! - огрызнулся мальчишка. А Поуст ничего не сказал - так и сидел, перегнувшись, рядом с Эйби.

- Не мог же он сквозь землю провалиться, верно, Эйби? У тебя есть ровно семь минут, чтобы его отыскать.

- Сами ищите! - злобно взвизгнул Эйби.

- Подожду, пока вы с Поустом не образумитесь, детка. Спустись пониже!

Примерно через минуту Эйби сказал:

- Вроде бы река.

Действительно, река. И большая расчистка. Но лагерь-то где?

Они пролетели над расчисткой, но так ничего и не увидели.

- Он должен быть здесь, ведь другой большой расчистки на всем острове нет, - сказал Эйби, поворачивая обратно.

Их посадочные прожекторы били вниз, но вне этих двух столбов света ничего нельзя было разобрать. Надо их выключить!

Дэвидсон перегнулся через плечо вертолетчика и выключил прожекторы. Непроницаемая сырая мгла хлестнула их по глазам, точно черное полотенце.

- Что вы делаете? - взвизгнул Эйби, включил прожекторы и попытался круто поднять вертолет, но опоздал. Из мрака выдвинулись чудовищные де- ревья и поймали их.

Застонали лопасти винта, в туннеле прожекторных лучей закружились вихри листьев и веток, но стволы были толстыми и крепкими. Маленькая ле- тающая машина накренилась, дернулась, словно подпрыгнула, высвободилась и боком рухнула в лес. Прожекторы погасли. Сразу наступила тишина.

- Что-то мне скверно, - сказал Дэвидсон.

И снова повторил эти слова. Потом перестал их повторять, потому что говорить их было некому. Тут он сообразил, что вообще не говорил. Мысли мутились. Наверное, стукнулся затылком. Эйби рядом нет. Где же он? А это вертолет. Совсем перекошенный, но он сидит, как сидел. А темнота-то, темнота - хоть глаз выколи.

Дэвидсон начал шарить руками вокруг и нащупал неподвижное, по-прежне- му скорченное тело Поуста, зажатое между передним сиденьем и приборной доской. При каждом движении вертолет покачивался, и он наконец сообра- зил, что машина застряла между деревьями, запуталась в ветках, точно воздушный змей. В голове у него немного прояснилось, но им овладело неп- реодолимое желание как можно скорее выбраться из темной накренившейся кабины. Он переполз на переднее сиденье, спустил ноги наружу и повис на руках. Ноги болтались, но не задевали земли - ничего, кроме веток. Нако- нец он разжал руки. Плевать, сколько ему падать, но в кабине он не оста- нется! До земли оказалось не больше полутора метров. От толчка заболела голова, но он встал, выпрямился, и ему стало легче. Если бы только вок- руг не было так темно, так черно! Но у него на поясе есть фонарик - вы- ходя вечером из коттеджа, он всегда брал с собой фонарик. Так где же фо- нарик? Странно. Отцепился, должно быть. Пожалуй, следует залезть в вер- толет и поискать. А может, его взял Эйби? Эйби нарочно разбил вертолет, забрал его фонарик и сбежал. Слизняк, такой же, как все они. В этой чер- товой мокрой тьме не видно даже, что у тебя под ногами. Корни всякие, кусты. А кругом - шорохи, чавканье, непонятно какие звуки: дождь шуршит по листьям, твари какие-то шастают, шелестят? Нет, надо слазить в верто- лет за фонариком. Только вот как? Хоть на цыпочки встань, не дотянешься.

Вдалеке за деревьями мелькнул огонек и исчез. Значит, Эйби взял его фонарик и пошел на разведку, чтобы ориентироваться. Молодец мальчик!

- Эйби! - позвал он пронзительным шепотом, сделал шаг вперед, стара- ясь снова увидеть огонек, и наступил на что-то непонятное. Ткнул башма- ком, а потом осторожно опустил руку, чтобы пощупать, - очень осторожно, потому что ощупывать то, что не видишь, всегда опасно. Что-то мокрое, скользкое, будто дохлая крыса. Он быстро отдернул руку. Потом снова наг- нулся и пощупал в другом месте. Башмак! Шнурки? Значит, у него под нога- ми валяется Эйби. Выпал из вертолета. Так ему и надо, сукину сыну, - на Центральный хотел лететь, иуда!

Дэвидсону стало неприятно от влажного прикосновения невидимой одежды и волос. Он выпрямился. Снова показался свет - неясное сияние за часто- колом из ближних и дальних стволов. Оно двигалось. Дэвидсон сунул руку в кобуру. Пистолета там не было. Он вспомнил, что держал его в руке, на случай, если Эйби или Поуст попробуют что-нибудь выкинуть. Но в руке пистолета тоже не было. Значит, валяется в вертолете вместе с фонариком.

Дэвидсон нагнулся и замер, а потом побежал. Он ничего не видел. Ство- лы толкали его из стороны в сторону, корни цеплялись за ноги? Внезапно он растянулся во весь рост на земле среди затрещавших кустов. Он припод- нялся и на четвереньках пополз в кусты, стараясь забраться поглубже. Мокрые ветви царапали ему лицо, хватали за одежду. Но он упрямо полз вперед. Его мозг не воспринимал ничего, кроме сложных запахов гниения и роста, прелых листьев, влажных листьев, трухи, молодых побегов, цветов - запахов ночи, весны и дождя. Ему на лицо упал свет. Он увидел пискунов. И вспомнил, что они делают, если загнать их в угол, вспомнил, что гово- рил об этом Любов. Он перевернулся на спину, откинул голову, зажмурил глаза и замер. Сердце стучало в груди как сумасшедшее.

Ничего не произошло.

Открыть глаза было очень трудно, но в конце концов он все-таки сумел это сделать. Они стояли вокруг. Их было много - может, десять, а может, и двадцать. Держат эти свои охотничьи копья - просто зубочистки, но на- конечники из железа, и такие острые, что вспорют тебе брюхо, оглянуться не успеешь. Он зажмурился и продолжал лежать неподвижно.

И ничего не произошло.

Сердце угомонилось, стало легче думать. Что-то защекотало его внутри, что-то похожее на смех. Черт подери! Он им не по зубам. Свои его преда- ли, человеческий ум бессилен что-нибудь придумать, а он прибегнул к их собственной хитрости - притворился мертвым и сыграл на их инстинкте, ко- торый не позволяет убивать тех, кто лежит на спине, закрыв глаза. Стоят вокруг, лопочут между собой, а сделать ничего не могут, пальцем дотро- нуться до него боятся. Будто он - бог.

- Дэвидсон!

Пришлось снова открыть глаза. Сосновый факел в руках одного из писку- нов все еще горел, но пламя побледнело, а лес был уже не угольно-черным, а белым. Как же так? Ведь прошло от силы десять минут. Правда, еще не совсем рассвело, но ночь кончилась. Он видит листья, ветки, деревья. Ви- дит склоненное над ним лицо. В сером сумраке оно казалось серым. Все в рубцах, но вроде бы человеческое, а глаза - как две черные дыры.

- Дайте мне встать, -- внезапно сказал Дэвидсон громким хриплым голо- сом.

Его бил озноб: сколько можно валяться на сырой земле! И чтобы Селвер смотрел на него сверху вниз? Ну уж нет!

У Селвера никакого оружия не было, но мартышки вокруг держали нагото- ве не только копья, но и пистолеты. Растащили его запасы в лагере!

Он с трудом поднялся. Одежда леденила плечи и ноги. Ему никак не уда- валось унять озноб.

- Ну кончайте, - сказал он. - Быстро-быстро!

Селвер продолжал молча смотреть на него. Но все-таки снизу вверх, а не сверху вниз!

- Вы хотите, чтобы я вас убил? - спросил он.

Подхватил у Любова его манеру разговаривать: даже голос совсем лю- бовский. Черт знает что!

- Это мое право, ведь так!

- Ну, вы всю ночь пролежали в позе, которая означает, что вы хотели, чтобы мы оставили вас в живых. А теперь вы хотите умереть?

Боль в животе и голове, ненависть к этому поганому уродцу, который разговаривает, точно Любов, и решает, жить ему или умереть, - эта боль и эта ненависть душили его, поднимались в глотке тошнотным комком. Он трясся от холода и отвращения. Надо взять себя в руки. Внезапно он шаг- нул вперед и плюнул Селверу в лицо.

А секунду спустя Селвер сделал легкое танцующее движение и тоже плю- нул. И засмеялся. И даже не попытался убить его. Дэвидсон вытер с губ холодную слюну.

- Послушайте, капитан Дэвидсон, - сказал пискун все тем же спокойным голоском, от которого Дэвидсона начинало мутить, - мы же с вами оба бо- ги. Вы сумасшедший, и я, возможно, тоже, но мы боги. Никогда больше не будет в лесу встречи, как эта наша встреча. Мы приносим друг другу дары, какие приносят только боги. От вас я получил дар убийства себе подобных. А теперь, насколько это в моих силах, я вручаю вам дар моих соплеменни- ков - дар не убивать. Я думаю, для каждого из нас полученный дар равно тяжел. Однако вам придется нести его одному. Ваши соплеменники в Эшсене сказали мне, что вынесут решение о вас, и, если я приведу вас туда, вы будете убиты. Такой у них закон. И если я хочу подарить вам жизнь, я не могу отвести вас с другими пленными в Эшсен. А оставить вас в лесу на свободе я тоже не могу - вы делаете слишком много плохого. Поэтому мы поступим с вами так, как поступаем с теми из нас, кто сходит с ума. Вас увезут на Рендлеп, где теперь больше никто не живет, и оставят там.

Дэвидсон смотрел на пискуна и не мог отвести глаз. Словно его подчи- нили какой-то гипнотической власти. Этого он терпеть не станет. Ни у ко- го нет власти над ним! Никто не может ему ничего сделать!

- Жаль, что я не свернул тебе шею в тот день, когда ты на меня набро- сился, - сказал он все тем же хриплым голосом.

- Может быть, это было бы самое лучшее, - ответил Селвер. -- Но Любов помешал вам. Так же, как теперь он мешает мне убить вас. Больше никого убивать не будут. И рубить деревья - тоже. На Рендлепе не осталось де- ревьев. Это остров, который вы называете Свалкой. Ваши соплеменники не оставили там ни одного дерева, так что вы не сможете построить лодку и уплыть оттуда. Там почти ничего не растет, и мы должны будем привозить вам пищу и дрова. Убивать на Рендлепе некого. Ни деревьев, ни людей. Прежде там были и деревья, и люди, но теперь от них остались только сны. Мне кажется, раз вы будете жить, то для вас это самое подходящее место. Может быть, вы станете там сновидцем, но скорее всего вы просто пойдете за своим безумием до конца.

- Убейте меня теперь, и хватит издеваться!

- Убить вас? - спросил Селвер, и в рассветном лесу его глаза, глядев- шие на Дэвидсона снизу вверх, вдруг засияли светло и страшно. - Я не мо- гу убить вас, Дэвидсон. Вы - бог. Вы должны сами это сделать.

Он повернулся, быстрый, легкий, и через несколько шагов скрылся за серыми деревьями.

По щекам Дэвидсона скользнула петля и легла ему на шею. Маленькие копья надвинулись на него сзади и с боков. Они трусят прикоснуться к не- му. Он мог бы вырваться, убежать - они не посмеют его убить. Железные наконечники, узкие, как листья ивы, были отшлифованы и наточены до ост- роты бритвы. Петля на шее слегка затянулась. И он пошел туда, куда они вели его.

Глава 8

Селвер уже давно не видел Любова. Этот сон был с ним на Ризуэле. Был с ним, когда он в последний раз говорил с Дэвидсоном. А потом исчез и, может быть, спал теперь в могиле мертвого Любова в Эшсене, потому что ни разу не пришел к Селверу в Бротер, где он теперь жил.

Но когда вернулась большая лодка и Селвер отправился в Эшсен, его там встретил Любов. Он был безмолвным, туманным и очень грустным, и в Селве- ре проснулось прежнее тревожное горе.

Любов оставался с ним тенью в его сознании, даже когда он пришел на встречу с ловеками, которые прилетели на большой лодке. Это были сильные люди, совсем не похожие на ловеков, которых он знал, если не считать его друга, но Любов никогда не был таким сильным.

Он почти забыл язык ловеков и сначала больше слушал. А когда убедил- ся, что они именно такие, отдал им тяжелый ящик, который принес с собой из Бротера.

- Внутри работа Любова, - сказал он, с трудом подбирая нужные слова. - Он знал о нас гораздо больше, чем знают остальные. Он изучил мой язык и знал Мужскую речь, и мы все это записали. Он во многом понял, как мы живем и уходим в сны. Остальные совсем не понимают. Я отдам вам его ра- боту, если вы отвезете ее туда, куда он хотел ее отослать.

Высокий, с белой кожей, которого звали Лепеннон, очень обрадовался, поблагодарил Селвера и сказал, что бумаги обязательно отвезут туда, куда хотел Любов, и будут их очень беречь. Селверу было приятно это услышать. Но ему было больно называть имя друга вслух, потому что лицо Любова, когда он обращался к нему в мыслях, оставалось таким же бесконечно грустным. Он отошел в сторону от ловеков и только наблюдал за ними. Кро- ме пятерых с корабля сюда пришли Донг, Госсе и еще другие из Эшсена. Но- вые были чисты и блестящи, как недавно отшлифованное железо. А прежние отрастили шерсть на лицах и стали чуть-чуть похожи на очень больших ат- шиян, только с черным мехом. Они все еще носили одежду, но старую, и больше не содержали ее в чистоте. Никто из них не исхудал, кроме их Старшего, который так и не выздоровел после Ночи Эшсена, но все они были немного похожи на людей, которые заблудились или сошли с ума.

Встреча произошла на опушке, где по молчаливому соглашению все эти три года ни лесные люди, ни ловеки не строили жилищ и куда даже не захо- дили. Селвер и его спутники сели в тени большого ясеня, который стоял чуть в стороне от остальных деревьев. Его ягоды пока еще казались ма- ленькими зелеными узелками на тонких веточках, но листья были длинными, легкими, упругими и по-летнему зелеными. Свет под огромным деревом был неяркий, смягченный путаницей теней.

Ловеки советовались между собой, приходили, уходили, а потом один из них наконец пришел под ясень. Жесткий ловек с корабля, коммодор. Он при- сел на корточки напротив Селвера, не попросив разрешения, но и не желая оскорбить. Он сказал:

- Не могли бы мы поговорить немножко?

- Конечно.

- Вы знаете, что мы увезем всех землян. Для этого мы прилетели на двух кораблях. Вашу планету больше не будут использовать для колониза- ции.

- Эту весть я услышал в Бротере три дня назад, когда вы прилетели.

- Я хотел убедиться, поняли ли вы, что это - навсегда. Мы не вернем- ся. На вашу планету Лига наложила запрет. Если сказать по-другому, более понятными для вас словами, я обещаю, что, пока существует Лига, никто не прилетит сюда рубить ваши деревья или забирать вашу землю.

- Никто из вас никогда не вернется, - сказал Селвер, не то спрашивая, не то утверждая.

- На протяжении жизни пяти поколений - да. Никто. Потом, возможно, несколько человек все-таки прилетят. Их будет десять-пятнадцать. Во вся- ком случае, не больше двадцати. Они прилетят, чтобы разговаривать с вами и изучать вашу планету, как делали некоторые люди в колонии.

- Ученые, специалы, - сказал Селвер и задумался. - Вы решаете сразу все вместе, вы, люди, - вновь не то спросил, не то подтвердил он.

- Как так? - Коммодор насторожился.

- Ну, вы говорите, что никто из вас не будет рубить деревья Атши, и вы все перестаете рубить. Но ведь вы живете во многих местах. Если, нап- ример, Старшая Хозяйка в Карачи отдаст распоряжение, в соседнем селении его выполнять не будут, а уж о том, чтобы все люди во всем мире сразу его выполнили, и думать нечего?

- Да, потому что у вас нет единого правительства. А у нас оно есть? теперь, и его распоряжения выполняются - всеми и сразу. Но, судя по тому что нам рассказали здешние колонисты, ваше распоряжение, Селвер, выпол- нили все и на всех островах сразу. Как вы этого добились?

- Я тогда был богом, - сказал Селвер без всякого выражения.

После того как коммодор ушел, к ясеню неторопливо подошел высокий бе- лый ловек и спросил, можно ли ему сесть в тени дерева. Этот был вежлив и очень умен. Селвер чувствовал себя с ним неловко. Как и Любов, он будет ласков, он все поймет, а сам останется непонятен. Потому что самые доб- рые из них были так же неприкосновенны, так же далеки, как самые жесто- кие. Вот почему присутствие Любова в его сознании причиняло ему страда- ния, а сны, в которых он видел Теле, свою умершую жену, и прикасался к ней, приносили радость и умиротворение.

- Когда я был тут раньше, - сказал Лепеннон, - я познакомился с этим человеком, с Раджем Любовом. Мне почти не пришлось с ним разговаривать, но я помню его слова, а с тех пор я прочел то, что он писал про вас, про атшиян. Его работу, как сказали вы. И теперь Атши закрыта для колониза- ции во многом благодаря этой его работе. А освобождение Атши, по-моему, было для Любова целью жизни. И вы, его друг, убедитесь, что смерть не помешала ему достигнуть этой цели, не помешала завершить избранный им путь.

Селвер сидел неподвижно. Неловкость перешла в страх. Сидящий перед ним говорил, как Великий Сновидец. И он ничего не ответил.

- Я хотел бы спросить вас об одной вещи, Селвер. Если этот вопрос вас не оскорбит. Он будет последним? Людей убивали: в Лагере Смита, потом здесь, в Эшсене, и, наконец, в лагере на Новой Яве, где Дэвидсон устроил мятеж. И все. С тех пор ничего подобного не случалось? Это правда? Убийств больше не было?

- Я не убивал Дэвидсона.

- Это не имеет значения, - сказал Лепеннон, не поняв ответа.

Селвер имел в виду, что Дэвидсон жив, но Лепеннон решил, будто он сказал, что Дэвидсона убил не он, а кто-то другой. Значит, и ловеки спо- собны ошибаться. Селвер почувствовал облегчение и не стал его поправ- лять.

- Значит, убийств больше не было?

- Нет. Спросите у них, - ответил Селвер, кивнув в сторону полковника и Госсе.

- Я имел в виду - у вас. Атшияне не убивали атшиян? Селвер ничего не ответил. Он поглядел на Лепеннона, на странное лицо, белое, как маска Духа Ясеня, и под его взглядом оно изменилось.

- Иногда появляется бог, - сказал Селвер. - Он приносит новый способ делать что-то или что-то новое, что можно сделать. Новый способ пения или новый способ смерти. Он проносит это по мосту между явью снов и явью мира, и когда он это сделает, это сделано. Нельзя взять то, что сущест- вует в мире, и отнести его назад в сновидение, запереть в сновидении с помощью стен и притворства. Что есть, то есть уже навеки. И теперь нет смысла притворяться, что мы не знаем, как убивать друг друга.

Лепеннон положил длинные пальцы на руку Селвера так быстро и ласково, что Селвер принял это, словно к нему прикоснулся не чужой. По ним скользили и скользили золотистые тени листьев ясеня.

- Но вы не должны притворяться, будто у вас есть причины убивать друг друга. Для убийства не может быть причин, - сказал Лепеннон, и лицо у него было таким же тревожным и грустным, как у Любова. - Мы улетим. Че- рез два дня. Мы улетим все. Навсегда. И леса Атши станут такими, какими были прежде.

Любов вышел из теней в сознании Селвера и сказал: "Я буду здесь".

-- Любов будет здесь, - сказал Селвер. - И Дэвидсон будет здесь. Они оба. Может быть, когда я умру, люди снова станут такими, какими были до того, как я родился, и до того, как прилетели вы. Но вряд ли.

* Местный; здесь - состоящий из аборигенов. (Примеч. ред.)

* Буквально "машина из машины" - перефразировка латинского выражения "dcus ex machina" - "бог из машины", означающего внезапное и чудо- действенное разрешение всех трудностей. (Примеч. пер.)

ЗА ДЕНЬ ДО РЕВОЛЮЦИИ

Посвящается Полу Гудмену, 1911-1972.

Мои роман "Обделенные" - о небольшой планете, где живут те, что назы- вают себя одонийцами по имени основательницы своего общества Одо, жившей за два века до описанной в романе эпохи. Она, таким образом, не является действующим лицом данного произведения - хотя все в нем так или иначе связано с нею.

Одонизм - это анархизм. Но не тот, что связан с террористами и бомба- ми за пазухой, какими бы иными именами он ни пытался прикрыться. Одониз- му не свойственны социально-дарвинистский подход к экономике и доктрина свободы воли, столь характерные для ультраправых. Это анархизм в "чис- том" виде, анархизм древних даосов и работ Шелли, Кропоткина, Голдмена и Гудмена. Основной целью критики одонистов является авторитарное госу- дарство (все равно - капиталистическое или социалистическое); основу их морали и практической теории составляет сотрудничество (солидарность, взаимопомощь). С моей точки зрения, анархизм - вообще самая идеалисти- ческая и самая интересная из всех политических теорий.

Однако воплотить подобную идею в романе оказалось чрезвычайно трудно; это отняло у меня огромное количество времени, поглотив всю меня цели- ком. Когда же задача была наконец выполнена, я почувствовала себя поте- рянной, выброшенной из окружающего мира. Я была там не к месту. А потому испытала глубокую благодарность, когда Одо вышла вдруг из мрака небытия, пересекла пропасть Возможного и захотела, чтобы был написан рассказ - но не о том обществе, которое она создала, а о ней самой.

Голос в громкоговорителе гремел, как грузовик, груженный пустыми пив- ными бутылками по булыжной мостовой, да и сами участники митинга, сбитые в тесную толпу, над которой звучал этот громоподобный голос, были похожи на булыжники. Тавири находился где-то далеко, на той стороне зала. Ей необходимо было добраться до него, и она, извиваясь и толкаясь, полезла в густую толпу. Слов она не различала, на лица не смотрела. Слышала лишь какой-то рев над головой да пыталась раздвинуть тела в темной одежде, спрессованные буквально в монолит. Увидеть Тавири она тоже не могла - рост не позволял. Перед ней вдруг выросли чьи-то необъятные живот и грудь. Человек в черной куртке не давал ей пройти. Нет уж, она должна пробиться к Тавири! Вся покрывшись испариной, она замолотила по черной громаде кулаками. Все равно что по камню стучать - он даже не пошевелил- ся, однако его могучие легкие исторгли прямо у нее над головой чудовищ- ный рев. Она струсила. Но вскоре поняла, что не она причина этого рева. Рев разносился по всему залу. Выступавший что-то такое сказал - о нало- гах или о "теневом кабинете". Охваченная общим порывом, она тоже закри- чала - "Да! Верно!" - и, снова ввинтившись в толпу, довольно легко выб- ралась наконец на свободу, оказавшись на полковом плацу в Парео. Над го- ловой простиралось вечернее небо, бездонное и бесцветное, вокруг кивали белыми головками соцветий какие-то травы. Она никогда не знала, как на- зываются эти цветы. Высокие, они покачивались у нее над головой на вет- ру, что всегда дует над полями по вечерам. Она побежала, и стебли цветов гибко склонялись и снова выпрямлялись в полной тишине. И Тавири стоял средь густых трав в лучшем своем костюме, темно-сером; в нем он всегда выглядел ужасно элегантным, точно знаменитый профессор или артист. Счастливым он ей, правда, не показался, но засмеялся и что-то сказал. При звуке его голоса глаза ее наполнились слезами, она потянулась, хоте- ла взять его за руку, но почему-то не остановилась. Не могла остано- виться. "Ах, Тавири! - сказала она ему, - это дальше, вон там!" Странный сладковатый запах белых цветов показался ей удушающим, и она пошла дальше, но под ногами были колючие спутанные травы, какие-то выбоины, ямы? Она боялась упасть? и остановилась.

Солнце, ясный утренний свет безжалостно ударил ей прямо в глаза. Вче- ра вечером она забыла опустить шторы. Она повернулась к солнцу спиной, но на правом боку лежать было неудобно. Да ладно. Все равно уже день. Она раза два вздохнула и села, спустив ноги с кровати, сгорбившись и разглядывая собственные ступни.

Пальцы ног, всю их долгую жизнь закованные в дешевую неудобную обувь, расплющились на концах и бугрились мозолями; ногти были бесцветными и бесформенными. Узловатая лодыжка обтянута сухой и тонкой морщинистой ко- жей. Высокий подъем, правда, по-прежнему красив, но кожа серая, а на внутренней стороне стопы узлы вен. Отвратительно. Грустно. Печально. Противно. Достойно жалости. Она пробовала самые различные слова, и все они подходили - будто примеряешь ужасные маленькие шляпки. Ужасно. Да, и это слово тоже подходит. Господи, как противно вот так рассматривать се- бя! А раньше, когда она еще не была такой ужасно старой, разве она ког- да-нибудь сидела вот так, любуясь собой? Крайне редко! Она тогда не счи- тала собственное красивое тело объектом для восхищения, удобным инстру- ментом или какой-то драгоценностью, которой следует особенно дорожить; это просто была она сама. Лишь когда твое тело перестает быть тобой, когда начинаешь воспринимать его как свою собственность, начинаешь о нем беспокоиться: в хорошей ли оно форме? Послужит ли еще? И сколько послу- жит?

- Да какая разница! - сердито сказала Лайя и встала.

От резкого движения закружилась голова. Пришлось схватиться за край столика, чтобы не упасть - упасть она всегда ужасно боялась. Об этом она думала даже во сне, когда тянулась к Тавири.

Но что же все-таки он тогда сказал? Никак не вспомнить. Она не была уверена даже, смогла ли коснуться его руки, и нахмурилась, пытаясь вспомнить. Тавири так давно уже ей не снился! А теперь наконец приснил- ся, и она не помнит даже, что он ей сказал!

Все прошло, все. Она стояла, сгорбившись, в длинной ночной рубашке, и держалась одной рукой за край столика. Когда она в последний раз думала о нем - ладно уж, Бог с ними, со снами! - нет, просто думала о нем, как о "Тавири"? Когда в последний раз произносила его первое имя?

Асьео - да, второе его имя, родовое, она произносила часто. Когда мы с Асьео сидели в тюрьме на севере? Еще до того, как я встретилась с Асьео? Асьео и его Теория Обратимости? О да, она говорила об Асьео, даже слишком много говорила! Поминала его кстати и некстати. Но только как "Асьео", только как общественного деятеля. А частная его жизнь, сам он как человек куда-то исчезли. И осталось совсем мало людей, которые хотя бы просто были с ним знакомы. Все их поколение немалую часть своей жизни провело в тюрьмах. У них даже шутка была такая: мол, у меня все друзья "сидят" спокойно, найти легко. А теперь их нигде не найдешь, даже в тюрьмах. В лучшем случае - на тюремных кладбищах. Или в общей могиле.

- Ах, дорогой мой! - вырвалось у Лайи вдруг, и она снова рухнула на постель: просто ноги не держали - нелегко было вспоминать первые недели долгих девяти лет, проведенных в застенках крепости Дрио, когда ей сооб- щили, что Асьео убит на площади Капитолия и вместе с полутора тысячами других убитых сброшен в карьер за Оринг-гейт. А она все это время была в темнице? Руки ее сами привычно легли на колени - правая крепко сжимает левую, поглаживая большим пальцем ее запястье. Часами, сутками напролет она сидела тогда вот так, думая обо всех этих людях вместе и о каждом в отдельности - о том, как они лежат там, как негашеная известь действует на человеческую плоть, как соприкасаются их кости в обжигающей темноте карьера. Чьи кости рядом с Асьео? Как легли теперь его длинные тонкие пальцы? Часы, годы?

- Я никогда тебя не забывала, Тавири! - прошептала она, и глупость, бессмысленность этих слов вернула ее к утреннему свету и смятой постели. Разумеется, она его не забыла. Разве могут забыть друг друга муж и жена? Ну вот и снова ее безобразные старые ноги ступили на пол. Они так никуда и не привели ее; она все время ходила по кругу. Лайя встала, недовольно ворча по поводу собственной слабости, и подошла к шкафу, чтобы одеться.

Молодые обитатели Дома часто ходили по утрам чуть ли не голыми, но она была для этого слишком стара. Не хотелось портить какому-нибудь юнцу аппетит, явившись к завтраку неодетой. И потом молодняк рос в соот- ветствии с принципами полной свободы как в одежде и сексе, так и во всем остальном, а она - нет. Она только изобрела их, эти принципы. Что далеко не одно и то же.

Они, например, всегда переглядываются и подмигивают, когда она назы- вает Асьео "мой муж". Разумеется, как примерная одонийка она должна была бы употреблять слово "партнер". Но, черт возьми, с какой стати ей-то быть примерной одонийкой?

Лайя прошаркала через холл к ванной комнате и застала там Майро, ко- торая мыла свои длинные волосы прямо в раковине, под краном. Лайя с вос- хищением смотрела на влажные, блестящие пряди. Теперь она так редко по- кидала Дом, что даже не помнила, когда в последний раз видела должным образом выбритую голову, и все же густые длинные волосы обитателей Дома по-прежнему доставляли ей удовольствие. Ах, как ее дразнили - "Длинново- лосая!", "Волосатая!"; как таскали ее за волосы полицейские или эти оголтелые юнцы из "высшего света"; как в каждой новой тюрьме какой-ни- будь ухмыляющийся солдат брил ее наголо!.. А потом волосы отрастали сно- ва - сперва пушок, потом короткая щетинка, потом кудряшки; потом грива? Теперь все это в прошлом. Господи, неужели она сегодня ни о чем другом, кроме прошлого, думать не в состоянии?

Она оделась, застелила постель и спустилась в столовую. Завтрак был вкусный, однако у нее совершенно пропал аппетит после того проклятого инсульта. Она выпила две чашки чая из трав, но даже персик доесть не смогла. Как же она любила персики в детстве! Украсть готова была! А в крепости? О Господи, это наконец прекратится или нет! Лайя улыбалась, отвечала на приветствия и заботливые вопросы друзей, ласково смотрела на громадного Аэви, который сегодня дежурил в столовой. Именно он соблазнил ее персиком: "Посмотри-ка, что я для тебя приберег!" - и разве она могла отказаться? Это правда, фрукты она всегда любила, и ей всегда их не хва- тало. Однажды, когда ей было лет шесть, она стащила персик с тележки зе- ленщика на Речной улице. А сейчас ей просто кусок в горло не шел, и к тому же все вокруг говорили без умолку. Новости из Тху! Там настоящая революция! Лайя хотела было несколько охладить пыл своих более молодых собеседников - она устала от этих вспышек чрезмерного энтузиазма, - од- нако, прочитав материал в газете и уловив нечто особенное между строк, подумала со странным чувством глубокой, но холодной уверенности: "А по- чему бы, собственно, и нет? Что ж, вот и произошел взрыв. И именно в Тху. И Революция достигнет цели сперва там, а не здесь". Словно имеет значение, где она победит в первую очередь! Все равно скоро все госу- дарства исчезнут. Однако значение, видимо, это все-таки имело - она вся похолодела и опечалилась, завидуя жителям Тху. Господи, вот еще глупос- ти! Лайя довольно мало участвовала в общих возбужденных разговорах и вскоре встала из-за стола. Оказавшись у себя в комнате, она пожалела о проявленном равнодушии, однако разделить с ними их восторг не могла. Честно говоря, она была уже как бы вне всего этого. Не так-то легко, оп- равдывалась она перед собой, с трудом карабкаясь по лестнице, признать, что ты выпал из революционного процесса, если находился в самом его центре в течение полувека! Так, теперь она еще и хнычет!

Проблему лестницы и жалость к себе она оставила за дверями собствен- ной комнаты. Комната у нее была хорошая, и хорошо было побыть одной. Ей сразу стало значительно легче. Несмотря на то, что не совсем .справедли- во ей одной жить в большой комнате. Ребятишки на чердаке живут в таких комнатах впятером. Желающих жить в Доме Одонийцев всегда значительно больше, чем там можно как следует поселить. Она пользуется такими удобствами только потому, что стара и перенесла инсульт. Ну и еще, воз- можно, потому, что она - Одо. Если бы она была простой старухой, пусть даже перенесшей инсульт, вряд ли она бы получила такую комнату, верно? Скорее всего так. А впрочем, кому, черт возьми, приятно жить вместе с выжившей из ума старухой? Трудно сказать, что тут главная причина. Фаво- ритизм, элитарность, поклонение вождям - все это потихоньку возвращает- ся, выползает из каждой щели. Впрочем, она и не надеялась увидеть на своем веку, как это будет вырвано с корнем; даже через поколение - вряд ли. Лишь Время способно принести столь великие перемены. А пока что? у нее хорошая, большая, солнечная комната, и ей, выжившей из ума старухе, которая начала Всемирную Революцию, здесь хорошо и удобно.

Через час должен прийти ее секретарь; он поможет справиться с сегод- няшними делами. Лайя прошаркала через всю комнату к письменному столу; красивый, большой стол был подарком ей от синдиката столяров-красноде- ревщиков Нио. Кто-то из них однажды услышал ее замечание о том, что она всю жизнь мечтала только об одном предмете мебели - хорошем письменном столе со множеством ящиков и просторной столешницей? Вот безобразие! Весь стол буквально завален бумагами! И к каждой прикреплена записочка, написанная мелким четким почерком Нои: "Срочно"; "Северные провинции"; "Проконсультироваться по радиотелеграфу".

У нее-то почерк совершенно переменился после гибели Асьео. Странно, если подумать. В конце концов, уже через пять лет после этого она закон- чила "Аналогию". И написала невероятное количество писем, которые два года тайком переправлял для нее тот высокий охранник с серыми водянисты- ми глазами - как его звали? а впрочем, неважно! "Письма из тюрьмы" - так они теперь называются; эта книга переиздавалась более десяти раз. Чушь! Ее и до сих пор уверяют, что письма эти "исполнены духовной силы" - что, на самом деле, свидетельствует о том, что она без зазрения совести лгала себе самой, когда их писала, лишь бы не пасть духом! Однако и письма, и "Аналогия", безусловно самая солидная и умная из ее книг, - все это на- писано в крепости Дрио, в одиночной камере, уже после смерти Асьео. Ей же нужно было что-то делать, а в крепости позволялось иметь бумагу и ручку? И все это написано торопливым дрожащим почерком, который всегда казался ей чужим - ведь когда-то почерк у нее был округлый, аккуратный, таким в сорок пять лет ею была написана работа "Общество без прави- тельства". В тот карьер Асьео унес с собой не только жажду и томление ее тела и духа, но и ее ясный, четкий, красивый почерк.

Зато он оставил ей Революцию.

Как это мужественно с вашей стороны - продолжать жить, продолжать ра- ботать в тюрьме, когда Движение потерпело такую неудачу и ваш партнер погиб!.. Так ей обычно говорили с сочувствием. Кретины чертовы! А что еще оставалось ей делать?! Мужество, смелость? А что такое смелость? Она никогда не могла определить это достаточно четко. "Не бояться" - так ут- верждают одни. "Бояться, но все же продолжать действовать" - так говорят другие. Но разве можно совсем перестать действовать? Разве есть какой-то выбор?

Умереть - это всего лишь пойти в другом направлении.

А если хочешь вернуться домой, нужно продолжать идти вперед - вот что она имела в виду, когда писала: "Настоящее путешествие всегда включает в себя возвращение". Тогда это всегда было не более чем интуитивное откро- вение, да и теперь она, пожалуй, весьма далека от того, чтобы дать свое- му высказыванию рационалистическое объяснение. Она быстро нагнулась - охнув, так болезненно хрустнули суставы, - и стала рыться в нижнем ящике стола, пока не нащупала папку, ставшую от старости мягкой. Пальцы узнали ее еще до того, как глаза подтвердили: да, это та самая рукопись, "Орга- низация синдикатов в переходный период Революции". Он тогда еще написал на папке печатными буквами название работы, а под ним - свое имя: Тавири Одо Асьео, IX 741. Вот это почерк! Элегантный, каждая буковка совершен- на, четко прописана и плавно вливается в слово! Впрочем, Тавири всегда предпочитал пользоваться диктофоном. И эта рукопись тоже представляла собой перепечатку с диктофона, попутно отредактированную: все сомни- тельные места выправлены, все погрешности и особенности устной речи конкретного человека сглажены. И совершенно невозможно представить, как Тавири произносил звук "о" - глубокий, закрытый; так говорят на Северном Побережье. Здесь ничего не осталось от него самого, только его ум, его мысли. А для нее - лишь имя его, написанное на папке от руки. Она не хранила его писем - слишком это было бы сентиментально. И вряд ли она хоть чем-то, хотя бы одной какой-нибудь вещью владела более нескольких лет, разве что этим ветхим, состарившимся телом? Ну да от него ей не от- вязаться?

Вот и еще один пример дуализма. "Она" и "оно". Возраст и болезнь зап- росто превращают человека в дуалиста или эскейписта, хотя разум настаи- вает: "Это не я, не я!" Увы, это ты. Возможно, мистики действительно умели отделять разум от тела; она всегда завидовала этой их сомнительной способности, но никогда не пыталась им подражать. И никогда не любила играть в эскейпизм. Она всегда стремилась к свободе - к свободе немед- ленно, к свободе для тела и для души.

Сперва пожалеешь себя, потом похвалишь? Ну вот что она сидит, черт возьми, с папкой в руках, на которой написано имя Асьео? Неужели она не вспомнит его имени, не поглядев на слово, написанное его почерком? Что с ней такое? Она поднесла папку к губам и поцеловала четкие буквы, потом решительно сунула папку в нижний ящик стола и выпрямилась в кресле. Пра- вая рука ее дрожала, будто затекла. Лайя почесала руку, потом потрясла ею в воздухе. Безрезультатно. После того инсульта она теперь всегда чувствовала эту дрожь в правой руке. И в правой ноге тоже. И в правом глазу. И правый уголок рта у нее подергивался. Тело ослабело, перестало ее слушаться. Из-за этой дрожи она порой чувствовала себя роботом, у ко- торого из-за короткого замыкания что-то перегорело внутри.

А время-то идет! Вот-вот явится Нои, а она столько времени занимается черт знает чем!

Она вскочила так поспешно, что споткнулась и вынуждена была ухва- титься за спинку кресла, чтобы не упасть. Потом прошла в ванную и пос- мотрелась в большое зеркало. Седой узел волос еле держался: она явно плохо причесалась с утра. Некоторое время она боролась с волосами - трудно было долгое время держать руки поднятыми. Амаи, забежавшая в туа- лет, остановилась, предложила: "Давайте, я сделаю!", и мгновенно уложила волосы как надо у нее на затылке, ловко действуя своими красивыми сильными пальцами и молча улыбаясь. Амаи было двадцать лет, почти в че- тыре раза меньше, чем ей, Лайе. Родители девушки были участниками Движе- ния; один погиб во время стычки с полицией в 60-м, вторая по-прежнему активно занималась пропагандой в южных провинциях. Амаи выросла среди одонийцев, в их Домах, и была поистине дочерью их Революции, дочерью анархии. Эта девочка казалась Лайе такой спокойной, свободной и краси- вой, что слезы гордости выступали на глазах при мысли: вот ради чего мы трудились, вот что мы имели в виду, вот оно, живое воплощение прекрасно- го будущего!

Из правого глаза Лайи Асьео Одо действительно упало несколько слези- нок, словно сейчас, среди унитазов и раковин, ее причесывала собственная дочь, которой она так никогда и не родила. Но ее левый глаз, здоровый, не плакал; и не знал того, что делает правый глаз.

Она поблагодарила Амаи и поспешила к себе. В зеркало она успела заме- тить у себя на воротничке пятно. Наверное, сок персика. Слюнтяйка черто- ва! Неприятно, если Нои заметит, что у нее изо рта капает на воротник.

Продевая голову в воротник чистой блузки, она подумала: "А что такого особенного в этом Нои?"

И продолжала думать об этом, медленно застегивая ворот блузки.

Нои было лет тридцать. Мускулистый молодой мужчина с мягким голосом и живыми темными глазами. Вот и все, собственно. Но именно это ей всегда и нравилось в мужчинах. Светловолосые или толстые мужчины для нее попросту не существовали; как и великаны с огромными бицепсами. Нет, никогда! Да- же в четырнадцать лет, когда она влюблялась в каждого встречного без- дельника. Темноволосый, худощавый, с пламенным взором -- только такой! Тавири, разумеется. Этот мальчик - ничто по сравнению с умницей Тавири; даже внешне он Тавири в подметки не годится, а все ж таки не желает она, чтобы Нои видел пятнышко у нее на воротничке или растрепанные волосы.

Ее редкие, седые волосы.

Нои вошел, чуть помедлив в дверях. Господи, оказывается, она даже дверь не закрыла, когда переодевалась! Она посмотрела на него и увидела себя. Старуху.

Можешь без конца менять блузки и причесываться, или носить одну и ту же блузку по две недели и по два дня не переплетать косу, или вырядиться в золоченую парчу и напудрить выбритый череп алмазным порошком - все едино. Старуха старухой и останется! Со всеми своими нелепостями.

Ну что ж, постараемся быть опрятной хотя бы из соображений приличий, из уважения к окружающим.

А потом, наверно, и это желание пропадет, и можно будет без стеснения капать слюной на воротник.

- Доброе утро, - ласково поздоровался молодой человек.

- Здравствуй, Нои.

Нет, Господи, нет, не только из соображений приличий! К черту прили- чия! Это из-за того, кого она любила, для кого ее возраст не имел бы значения! Неужели она, только потому, что Тавири мертв, должна притво- ряться бесполым существом? Зачем ей скрывать правду - она ведь не из тех проклятых пуритан, что находятся у власти? Еще полгода назад, до ин- сульта, она заставляла мужчин глядеть на нее, немолодую женщину, с удо- вольствием! Ну а теперь, когда доставить кому-то удовольствие своим ви- дом она уже не способна, можно же, черт возьми, доставить удовольствие хотя бы самой себе?

Когда Лайе было лет шесть, один из друзей отца, Гадео, часто заходил к нему, и они после обеда разговаривали о политике, а она непременно на- ряжалась в золотистое ожерелье, которое мама подобрала где-то и отдала ей. Цепочка была такой короткой, что ожерелья почти не было видно под воротничком. Но Лайе это даже нравилось. Она-то знала, что ожерелье на ней! Присев на ступеньку, она слушала, о чем говорят мужчины, и понима- ла, что постаралась хорошо выглядеть ради Гадео. Он был темноволосый, белоснежные зубы так и сверкали, когда он улыбался. Иногда он называл ее "красотка Лайя". "А вот и моя красотка Лайя!" И было это шестьдесят шесть лет назад.

- Что ты сказал? Башка сегодня совсем тупая! Ужасно спала. - Это была правда. Сегодня она спала даже меньше, чем обычно.

- Я спросил, видели ли вы сегодняшние газеты?

Она кивнула.

- Как вам понравились события в Сойнехе?

Сойнехе была той самой провинцией Тху, которая вчера объявила о своем отделении от государства.

Нои был явно доволен. Его белые зубы сверкали на смуглом живом лице. "Красотка Лайя?"

- Это хорошо. Но и тревожно, - промолвила она.

- Да, конечно. Но на этот раз все-таки что-то настоящее! Зашаталось государство Тху! Их правительство даже не предприняло попытки ввести ту- да войска. Видимо, они справедливо опасались, что армия восстанет.

Она была с ним полностью согласна. Но радости его разделить не могла. Целую жизнь прожив одной лишь надеждой и не перестав надеяться, человек утрачивает вкус к победе. Настоящему ощущению победы должно предшество- вать полное отчаяние. А отчаиваться она давным-давно разучилась. И побед больше не одерживала. Просто продолжала жить.

- Может быть, мы сегодня займемся письмами?

- Хорошо. Какими именно?

- Ну, на север, - нетерпеливо пояснил Нои.

- На север?

- В Парео, в Оайдун.

Она сама родилась в Парео, грязном городе на берегу грязной реки. А сюда, в столицу приехала лишь в двадцать два года, горя революционными идеями. Хотя тогда все эти идеи были еще весьма зелены и осуществлять их было бы просто опасно. Забастовки с требованиями повысить зарплату, ут- вердить право женщин на участие в выборах? Выборы, зарплата? Власть и деньги! Господи! Ну ничего, в конце концов, за пятьдесят лет она все-та- ки кое-чему научилась.

А теперь нужно обо всем этом позабыть.

- Начнем с Оайдуна, - сказала Лайя, поудобнее усаживаясь в кресло. Нои уже сидел за столом, готовый к работе. Он прочитал ей отрывки из пи- сем, на которые предстояло ответить, и она постаралась слушать внима- тельно, и даже продиктовала одно письмо целиком и начала диктовать вто- рое. - "Помните: на данном этапе ваше революционное братство весьма уяз- вимо перед лицом? нет, перед угрозой? перед лицом опасности?" - Фраза не получалась, и она бормотала что-то себе под нос, пока Нои не предложил:

- Перед лицом такой опасности, как вождизм?

- Да, хорошо. Пойдем дальше. "И что легче всего жажда власти совраща- ет именно альтруистов?" Нет. "И что ничто не может совратить альтруис- тов?" Нет, нет! О, черт возьми, ты же понимаешь, Нои, что я хочу ска- зать, ну так и пиши сам! Они тоже прекрасно понимают, что все это пере- певы старого, вот пусть и почитают лучше мои книги!

- Они жаждут общения, - мягко, с улыбкой заметил Нои, напоминая ей об одной из главных заповедей одонийцев.

- Общение - это прекрасно. Но я что-то устала от общения. Если ты на- пишешь это письмо сам, я его с удовольствием подпишу, но сегодня я, пра- во, ни на что не способна, все это меня раздражает. - Нои смотрел на нее то ли вопросительно, то ли озабоченно. И она совсем рассердилась: - В конце концов, у меня есть и другие дела!

Когда Нои ушел, она уселась за письменный стол и стала перекладывать с места на место бумаги, делая вид, что чем-то занята; она была пораже- на, даже немного испугана тем, что сказала. Никаких других дел у нее, разумеется, не было. Никогда не было. Это ее работа; дело всей ее жизни. Поездки, выступления, собрания, уличные митинги - все это сейчас не для нее, но писать-то она еще может! И даже если б "другие дела" у нее были, Нои, конечно же, знал бы об этом; ведь это он составляет для нее распи- сание на каждый день и тактично напоминает ей о таких мелочах, как, ска- жем, сегодняшний визит студентов-иностранцев, о котором она совсем забы- ла. Ах, проклятье! Ведь она так любит молодежь, к тому же у иностранцев всегда есть чему поучиться, но она безумно устала от новых лиц, устала быть на виду! Сейчас скорее она у них учится, а не они - у нее; они дав- ным-давно усвоили все, чему она могла и должна была их научить - по ее же книгам, по истории Движения. Они приходят просто посмотреть, словно она Великая Башня Родарреда или знаменитый каньон Тулаивеи. Этакий фено- мен, памятник. Они смотрят на нее с восторгом, с обожанием, а она рычит на них: "Думайте своей головой!.. Это же не анархизм, а обскурантизм ка- кой-то!.. Надеюсь, вы не считаете, что свобода и дисциплина - вещи не- совместные?". Они соглашались и примолкали, точно дети перед Великой Ма- терью всех народов, перед дурацким идолом, перед вечным символом Мате- ринского Чрева. Это она-то символ! Террористка, заминировавшая верфи Сейссеро, хулиганка, выкрикивавшая брань в лицо премьеру Инойлту перед семитысячной толпой, кричавшая, что ему бы следовало отрезать собствен- ные яйца, покрыть их бронзовой краской и продать в качестве сувениров, если ему кажется, что и из этого можно извлечь какую-то выгоду? Она, ко- торая так пронзительно кричала и ругалась, била полицейских ногами, оп- левывала священников, прилюдно мочилась на вделанную в мостовую на пло- щади Капитолия бронзовую доску с надписью: "Здесь было основано суверен- ное государство А-Йо?". Ах, да ей тогда на все было плевать! А теперь она стала Всеобщей Бабушкой, милой дорогой старушкой, прелестным старин- ным памятником - приходите, поклонитесь выносившему вас чреву! Огонь по- тух, мальчики, подходите ближе, не бойтесь!

- Нет, ни за что! - воскликнула Лайя, не замечая, что говорит сама с собой. - Ни за что! - Она и раньше часто бормотала что-то себе под нос, "обращаясь к невидимой аудитории", как это называл Тавири, когда она хо- дила взад-вперед по комнате, не замечая его. - Жаль, что вы приехали, ведь меня-то не будет! - сказала она "невидимой аудитории" и решила, что ей непременно следует уйти. Выйти на улицу.

Но быстро опомнилась. Решение было принято опрометчиво. Зачем же так разочаровывать студентов, да еще иностранцев. Нет, это несправедливо, прямо-таки попахивает маразмом. И уж совсем не по-одонийски. Ну и пле- вать на одонизм и его принципы! Зачем, собственно, она жизнь положила во имя свободы? Чтобы под конец совсем ее не иметь? Она непременно пойдет и прогуляется!

"Что такое анархист? Тот, кто, выбирая, берет на себя ответственность за собственный выбор".

Уже спускаясь по лестнице, она остановилась, нахмурилась и решила ос- таться и все же принять этих студентов. А на прогулку пойти потом.

Они оказались очень юными и чересчур серьезными: кроткие оленьи гла- за, лохматые головы - очаровательные ребятишки из Западного полушария, из Бенбили и Королевства Мэнд. Девочки в белых брючках, мальчики в длин- ных юбках, воинственные и страшно архаичные. Исполненные великих надежд.

- Мы в Мэнде так далеки от Революции, что, возможно, она совсем ря- дом, - сказала одна из девочек, улыбаясь. - Это же "Круг Жизни"! - И она показала, как сходятся в кольце противоположные концы, подняв тонкую темнокожую руку с длинными пальцами. Амаи и Аэви угостили студентов бе- лым вином и ржаным хлебом - такова была традиция Дома. Однако эти чрез- вычайно скромные гости уже через полчаса все разом поднялись и решили, что им пора.

- Нет, нет, нет, - уговаривала их Лайя, - не уходите, посидите еще, поговорите с Аэви и Амаи. А мне теперь трудно подолгу сидеть в одной по- зе, вы уж меня простите. Очень приятно было с вами познакомиться! Вы ведь придете еще, мои младшие братья и сестры? - Да, сердце ее стреми- лось к ним, а их сердца - она это чувствовала - к ее сердцу; и она, сме- ясь, расцеловала их по очереди; ей было приятно прикосновение этих смуг- лых юных лиц к ее лицу, взгляд влюбленных глаз, аромат надушенных волос. А потом она шаркающей походкой потащилась прочь. Она действительно нем- ного устала, однако подняться к себе и немного вздремнуть сочла бы пора- жением. Она же хотела пойти прогуляться! Вот и пойдет. Она не была на улице одна - с каких же это пор?.. Интересно? С зимы! В последний раз - еще до инсульта. Ничего удивительного, что у нее такое мрачное настрое- ние. Это же самое настоящее тюремное заключение! Не дома, а на улицах - вот где она всегда жила по-настоящему!

Лайя тихонько выбралась из Дома через боковую дверь и прошла мимо грядок с овощами на улицу. На узенькой полоске грязной городской земли был отлично возделанный обитателями Дома огород, и они получали неплохой урожай фасоли и сои, однако Лайя не слишком интересовалась земледелием. Хотя, разумеется, понимала, что анархическим коммунам - даже в переход- ный период - следует стремиться к максимальному самообеспечению. А уж как добиться этого в реальной действительности, в смысле возни с землей и растениями - не ее дело. Для этого есть фермеры и агрономы. Ее работа - на улицах, на шумных вонючих, одетых камнем улицах, где она выросла, где прожила всю свою жизнь, за исключением тех пятнадцати лет, что прош- ли в тюрьмах.

Она с любовью посмотрела на фасад Дома. То, что это здание было пост- роено под банк, вызывало у его теперешних обитателей странное чувство удовлетворения. Они хранили продовольствие в бронированных сейфах, кото- рым не страшны даже бомбы, и выдерживали яблочное вино в подвалах, пред- назначенных для хранения драгоценностей и ценных бумаг. На причудливо украшенном колоннами фронтоне все еще можно было прочесть: "Банковская ассоциация государственных инвесторов". Одонийцы никогда не умели давать новые названия. И флага никакого у них не было. Лозунги тоже возникали и исчезали - в зависимости от потребностей. Всегда присутствовал, правда, символ Круга Жизни - его рисовали на стенах, на тротуарах, где предста- вители властей непременно увидели бы его Однако давать новые названия старому им было не интересно, они равнодушно принимали или отвергали лю- бое, что ни предложи - боялись привязаться, попасть в клетку. А вот не- лепыми быть не боялись. И этот, самый известный и один из самых старых кооперативных Домов одонийцев тоже нового имени не имел, а назывался по-старому: "Банк".

Он выходил на широкую и тихую улицу, однако буквально в квартале от него начиналась Темеда - открытый рынок, некогда знаменитый как центр подпольной торговли наркотиками. Теперь здесь торговали овощами да поно- шенной одеждой; в жалких балаганах шли представления. Жизненная сила, свойственная пороку, покинула рынок, оставив лишь полупарализованных ал- коголиков, наркоманов, калек, мелочных торговцев да шлюх пятого сорта; остались, правда, ломбарды, притоны с картежниками, заведения предсказа- телей судьбы, массажистов и боди-скульпторов да дешевые гостиницы. Лайя решительно повернула в сторону Темеды, точно ручеек, стремящийся к ос- новному руслу реки.

Лайя никогда не боялась большого города, никогда не испытывала к нему отвращения. Это была ее стихия. Разумеется, если Революция победит, та- ких трущоб в городах не будет. Но ведь страдания-то человеческие оста- нутся. Страдания, утраты, жестокость - это будет существовать всегда. Она никогда не претендовала на то, чтобы изменить человеческую природу, стать "мамочкой", пытающейся уберечь своих деток от трагедий, чтобы им не было больно. Нет уж, только не это! Пока люди свободны выбирать, пусть сами решают, пить ли им флибан, жить ли в канализационных трубах; это их личное дело. Пока их личными делами не заинтересуется Большой Бизнес, источник богатства и власти совсем для других людей. Это она по- няла задолго до того, как написала свой первый памфлет, задолго до того, как уехала из Парео, задолго до того, как узнала, что такое "капитал", и оказалась куда дальше от дома, чем отсюда до Речной улицы, где она ког- да-то играла, ползая на исцарапанных коленках по тротуару вместе с дру- гими шестилетками. Уже тогда она понимала, что и сама она, и другие де- ти, и их родители, и все пьяницы и шлюхи с Речной улицы - все, все они находятся на самом дне чего-то большого, у самого его основания, и, од- новременно, сами являются этим основанием, фундаментом реального мира, источником жизни в нем. "Как? Неужели вы потащите цивилизацию туда, в грязь?" - крикливо вопрошали шокированные ее высказываниями приличные господа, и она долгие годы все пыталась объяснить им, что если у вас ни- чего нет, кроме грязи, то вы, будучи Богом, постарались бы сделать из нее людей, а став людьми, превратили бы ее в дома, где люди могли бы жить? Но никто из тех, что считали себя лучше этой "грязи", понять ее не желал. Что ж, ручей всегда стремится к основному руслу, грязь к грязи, вот и Лайя шаркала ногами по тротуару вонючей шумной улицы и, несмотря на всю свою безобразную старость и слабость, чувствовала себя как дома. Сонные шлюхи с покрытыми лаком бритыми головами, одноглазая торговка, визгливо предлагавшая овощи, полусумасшедшая нищенка, надеявшаяся пере- бить всех мух на улице - все они ее соотечественницы, все они так на нее похожи, все одинаково печальны, одинаково отвратительны, а порой и злоб- ны? Жалкие, ужасные, все они ее сестры, ее народ!

Чувствовала она себя неважно и давно уже не ходила так далеко -- она прошла уже четыре или пять кварталов совершенно одна по шумной улице, где ее постоянно толкали, где царил летний зной. Вообще-то ей хотелось попасть в парк Коли, на тот треугольник, покрытый пыльной травой, что расположен в конце Темеды, и посидеть там немного с другими стариками и старухами, поглядеть, на что это похоже: сидеть целыми днями в парке и чувствовать себя старой. Но до парка было слишком далеко. Если она не- медленно не повернет назад, головокружение может стать настолько сильным, что она упадет - а упасть она очень боялась - и будет бессильно лежать посреди улицы и смотреть на тех, кто подошел посмотреть на упав- шую старуху. Только второго удара ей и не хватало! Она повернула домой, хмурясь от усталости и отвращения к самой себе. Лицо пылало, уши то и дело закладывало, точно она ныряла на большую глубину. Потом шум в ушах настолько усилился, что она действительно испугалась и, увидев какой-то порожек в тени, осторожно присела на него и с облегчением вздохнула.

Рядом, у запыленной кривой тележки, молча сидел торговец фруктами. Люди шли мимо, никто у него не покупал. И на Лайю тоже никто не смотрел. Одо? А кто такая Одо? Ну как же, известная революционерка, автор "Комму- ны", "Аналогии" и так далее? А действительно, кто она такая? Старуха с седыми волосами и красным лицом, сидящая на грязном крыльце какой-то ла- чуги и что-то бормочущая себе под нос.

Неужели это она? Конечно. Именно такой ее видят прохожие. Ну а са- ма-то она? Узнает ли она себя? Видит ли в себе ту знаменитую революцио- нерку? Нет. Не видит. Но кто же она тогда?

Та, которая любила Тавири.

Да. Это, пожалуй, правда. Но не вся. Былое ушло; Тавири так давно умер.

"Кто же я?" - пробормотала Лайя, обращаясь к "невидимой аудитории", и аудитория, зная ответ, ответила ей единодушно: она - та маленькая девоч- ка с исцарапанными коленками, что сидела когда-то жарким летним днем на крылечке и глядела на грязно-золотистую дымку, окутавшую Речную улицу; она сидела так и в шесть лет, и в шестнадцать, неистовая, упрямая, вся во власти своих мечтаний, недоступная недотрога. Она старалась хранить верность себе и действительно всегда умела без устали работать и думать - но какой-то жалкий тромб, оторвавшись, унес ту женщину прочь. Умела она и любить, была пылкой любовницей, радовалась жизни - но Тавири, по- гибнув, взял с собой и ту женщину. И от нее ничего не осталось, совсем ничего, один фундамент, основа. Вот она и вернулась домой; оказывается, она никогда дома и не покидала. "Настоящее путешествие всегда включает в себя возвращение"? Пыль, грязь, жалкое крыльцо лачуги. А дальше, где кончается улица, - поле, и в нем высокая сухая трава, клонящаяся под ветром, когда спускается ночь.

- Лайя! Что ты здесь делаешь? Тебе нездоровится?

А, это, разумеется, кто-то из Дома. Милая женщина, только, пожалуй, чересчур фанатичная и разговорчивая. Лайя никак не могла вспомнить, как ее зовут, хотя они были давно знакомы. Она позволила женщине увести себя домой, и та всю дорогу не закрывала рта. В просторной прохладной гости- ной (когда-то здесь размещались кассиры банка под охраной вооруженных полицейских) Лайя рухнула в кресло, не в силах даже представить, как сможет подняться по лестнице, хотя больше всего ей хотелось сейчас ос- таться в одиночестве. Та женщина все говорила и говорила, гостиная пос- тепенно заполнялась людьми. Оказалось, обитатели Дома планируют провести демонстрацию. События в Тху развивались так быстро, что и здесь мятежные настроения вспыхнули, точно от искры. Необходимо было что-то предпри- нять. Послезавтра, нет, завтра, решено было устроить пеший марш от Ста- рого Города до площади Капитолия - все по тому же старому маршруту.

- Еще одно Восстание Девятого Месяца! - воскликнул молодой человек с огненным взглядом и, смеясь, посмотрел на Лайю. Его еще и на свете не было во время Восстания Девятого Месяца - все это глубокое прошлое для таких, как он. И теперь ему самому хочется делать Историю. Хотя бы нем- ного поучаствовать. Людей вокруг стало еще больше. Завтра, в восемь утра здесь состоится общее собрание.

- Ты обязательно должна выступить, Лайя!

- Завтра? О, завтра меня здесь уже не будет, - ответила она. Спросив- ший - кто бы это мог быть? - улыбнулся, а кто-то рядом с ним даже засме- ялся. Хотя у Амаи вид был растерянный. Вокруг продолжали говорить, кри- чать? Революция, революция! Почему, черт возьми, она сказала, что ее завтра не будет? Что за ерунду она несет в преддверии Революции? Даже если ее слова - правда?

Она выждала сколько нужно и постаралась незаметно ускользнуть, нес- мотря на всю свою теперешнюю неуклюжесть. Все были слишком возбуждены и заняты обсуждением грядущих дел, чтобы помешать ей. Она вышла в холл, к лестнице и стала медленно подниматься, отдыхая на каждой ступеньке. "Об- щий удар?" - услышала она чей-то голос, потом в гостиной заговорили сра- зу двое, трое, десять человек. "Ну да, общий удар", - пробормотала Лайя, отдыхая на площадке. Еще один пролет - и что ждет ее? Скорее всего част- ный удар. Даже смешно немного. Она посмотрела вверх, смерила взглядом ступеньки. Она двигалась с трудом, точно едва научившийся ходить ребе- нок. Голова ужасно кружилась, но упасть она больше не боялась. Там, впе- реди, вдали, в вечернем широком поле качаются и что-то шепчут сухие го- ловки белых цветов. Семьдесят два года прожила, но так и не хватило вре- мени узнать, как они называются.

ИСТОРИЯ "ШОБИКОВ"

Они встретились в порту Be более чем за месяц до их первого совмест- ного полета и там, назвав себя в честь своего корабля, как то делает большинство экипажей, стали "шобиками" Их первым совместным решением стало провести свой айсайай в прибрежной деревне Лиден, что на Хайне, где отрицательные ионы смогут делать свое дело.

Лиден - рыбацкий порт, чья история насчитывает восемьдесят тысяч лет, а живут в нем четыре сотни обитателей. Рыбаки кормятся добычей из бога- того живностью мелководного залива, отправляют уловы в города на матери- ке, а остальные ведут хозяйство курорта Лиден, куда приезжают отпускни- ки, туристы и новые космические экипажи на время айсайай (это хайнское слово, означающее "совместное начало", или "начало совместного пребыва- ния", или, в техническом смысле, "период во времени и область в прост- ранстве, в пределах которых образуется группа, если ей суждено образо- ваться". Медовый месяц есть айсайай для двоих) Рыбаки и рыбачки Лидена выдублены погодой не хуже прибиваемого волнами плавника и столь же раз- говорчивы. Шестилетняя Астен, немного не поняв сказанное, как-то спроси- ла одну из рыбачек, правда ли, что им всем по восемьдесят тысяч лет

- Нет, - ответила она

Подобно большинству экипажей, "шобики" общались между собой на хайнском Из-за этого имя одной из женщин экипажа, хайнки Сладкое Сегод- ня, имело и словесный смысл, поэтому поначалу всем казалось, что как-то глупо называть так крупную, высокую женщину лет под шестьдесят, с гордо посаженной головой и почти столь же разговорчивую, как деревенские жите- ли Но, как выяснилось, под ее внешностью скрывается глубокий кладезь доброжелательности и такта, из которого можно при необходимости черпать, и вскоре звучание ее имени стало для всех совершенно естественным. У нее была семья - у всех хайнцев есть семьи: всевозможнейшие родственники, внуки, кузены и сородичи, рассеянные по всей Экумене, но в экипаже у нее родственников не имелось. Она попросила разрешения стать бабушкой для Рига, Астен и Беттона и получила согласие.

Единственным "шобиком" старше ее была терранка Лиди семидесяти двух экуменических лет, и роль бабушки ее не интересовала. Вот уже пятьдесят лет она летала навигатором, и знала о СКОКС-кораблях буквально все, хотя иногда забывала, что их корабль называется "Шоби", и называла его "Coco" или "Альтерра". И имелось еще нечто такое, чего ни она, ни кто-либо из них о "Шоби" не знали.

И они, как это свойственно людям, говорили о том, чего не знают.

Чартен-теория была главной темой их бесед, происходивших вечерами после обеда на пляже возле костра из выброшенного морем плавника. Взрос- лые, разумеется, прочли о ней все, что имелось, прежде чем добровольно вызвались в этот испытательный полет. Гветер же владел более свежей ин- формацией и предположительно лучше разбирался в теории, но информацию эту из него приходилось буквально вытягивать. Молодой, всего двадцати пяти лет, единственный китянин в экипаже, гораздо более волосатый, чем остальные, и не наделенный способностью к языкам, он большую часть вре- мени пребывал в обороне. Утвердившись во мнении, будто он, будучи анар- рести, более искусен во взаимопомощи и более сведущ в сотрудничестве, чем остальные, он читал им лекции об их собственнических обычаях, но за свои знания держался крепко, потому что нуждался в преимуществе, которые они ему давали перед остальными. Некоторое время он отбивался сплошными "не": не называйте чартен "двигателем", ибо это не двигатель; не назы- вайте его "чартен-эффектом", потому что это не эффект. Тогда что же это? Началась длинная лекция, начинающаяся с возрождения китянской физики, последовавшего после ревизии шевековского темпорализма интер-валистами, и заканчивающаяся общим концептуальным описанием чартена. Все очень вни- мательно слушали, и наконец Сладкое Сегодня осторожно спросила:

- Значит, корабль станет перемещать идея?

- Нет, нет и нет, - ответил Гветер. Но следующее слово он выбирал так долго, что Карт задал вопрос:

- Но ведь ты, в сущности, вообще не говорил о каких-либо физических, материальных событиях или эффектах.

Вопрос был типично косвенным. Карт и Орет, гетенианцы, которые со своими двумя детьми были эмоциональным фокусом экипажа, его, по их выра- жению, "домашним очагом", происходили из теоретически не очень мысли- тельно одаренной субкультуры, и знали об этом. Гветер мог запросто затк- нуть их за пояс своими китянскими физико-философско-техноразмышлизмами. Однажды он так и поступил. Акцент Гветера отнюдь не делал объяснения по- нятнее. Он снова заговорил о когерентности и метаинтервалах, а под конец воздев руки в жесте отчаяния, спросил:

- Ну кхак это можно сказать на кхайнском? Нет! Это не физическое, это не не-физическое, это кхатегории, которые наше сознание должно полностью отвергать, и в этом вся суть!

- Бат-бат-бат-бат-бат, - негромко бормотала Астен, огибая полукруг сидящих у костра на широком сумеречном пляже взрослых. Следом за ней двигался Риг, тоже бормоча "бат-бат-бат-бат", но уже громче. Они были звездолетами, судя по их маневрам среди дюн и общению - "Вышел на орби- ту, навигатор!" - но имитировали они шум моторов рыбацких лодок, выходя- щих в море.

- Я разбился! - завопил Риг, плюхаясь на песок. - Помогите! Помогите! Я разбился!

- Держитесь, корабль-два! - крикнула Астен. - Я иду на помощь! Не ды- шите! Ах, у нас проблема с чартен-двигателем! Бат-бат-ак! Ак! Брррмммм-ак-ак-ак-рррррммммм, бат-бат-бат-бат?

Малышам было шесть и четыре экуменических года. Одиннадцатилетний Беттон, сын Тай, сидел у костра со взрослыми, хотя в тот момент, когда он наблюдал за Астен и Ригом, вид у него был такой, точно он не прочь тоже вылететь на помощь "кораблю-два". Маленькие гетенианцы прожили на кораблях дольше, чем на родной планете, и Астен любила хвалиться тем, что ей "на самом деле пятьдесят восемь лет", но это был первый экипаж Беттона, а свой единственный СКОКС-полет он совершил с Терры до Хайна. Он и его биологическая мать Тай жили в коммуне по восстановлению почвы на Терре. Когда мать вытянула жребий на экуменическую службу и потребо- вала обучить ее обязанностям члена экипажа, он попросил ее взять его с собой в качестве члена семьи. Она согласилась, но после обучения, когда добровольно вызвалась участвовать в испытательном полете, попыталась ос- тавить Беттона в тренировочном центре или отправить домой. Он отказался. Шан, обучавшийся вместе с ними, рассказал эту историю остальным, потому что понять причины напряженности между матерью и сыном было просто необ- ходимо для эффективного создания группы. Беттон пожелал отправиться в полет с матерью, и Тай уступила, но явно против своего желания. К мальчику она относилась прохладно и манерно. Шан предложил ему отцовс- ко-братское тепло, но Беттон принимал его неохотно и не искал формальных отношений члена экипажа ни с ним, ни с кем-либо из остальных.

Когда "корабль-два" был спасен, всеобщее внимание вернулось к дискус- сии.

- Хорошо, - сказала Лиди. - Мы знаем, что все, движущееся быстрее света, любой предмет, движущийся быстрее света, самим фактом такого дви- жения переступает границы категории материального/нематериального - именно так действует ансибль, отделяя передаваемое сообщение от окружаю- щей среды Но если нам, экипажу, предстоит перемещаться подобно сообщени- ям, то я хочу понять - как?

Гветер рванул себя за волосы. Их у него хватало, они росли густой гривой на голове, шерсткой покрывали конечности и тело и серебристым нимбом окружали лицо. Мех на его ногах был сейчас полон песка.

- Кхак! - воскликнул он. - Я и пытаюсь объяснить вам, кхак! Сообще- ние, информация - нет, нет, нет, все это старо, это технология ансибля. А это трансилиентность! Потому что поле следует представлять как вирту- альное поле, в котором нереальный интервал становится виртуально эффек- тивным посредством медиарной когерентности, - неужели вы не понимаете?

- Нет, - ответила Лиди. - Что ты подразумеваешь под "медиарным"?

После еще нескольких посиделок на пляже они пришли к общему мнению о том, что чартен-теория доступна лишь тем, кто очень глубоко знает ки- тянскую темпоральную физику Менее охотно вслух высказывался и вывод, что инженеры, установившие на "Шоби" чартен-аппараты, не до конца понимают, как те работают. Или, если точнее, что они делают, когда работают. В том, что они работают, сомнений не возникало. "Шоби" стал четвертым ко- раблем, на котором они были испытаны в беспилотном режиме; уже шестьде- сят два мгновенных перелета - трансилиентностей - были совершены между пунктами, которых разделяло расстояние от четырехсот километров до двад- цати семи световых лет - с промежуточными остановками по пути. Гветер и Лиди непоколебимо придерживались того взгляда, что это доказывает, будто инженеры прекрасно знали, что делали, и что для всех остальных кажущаяся трудность теории сводится к трудности, с какой человеческий разум восп- ринимает совершенно новую концепцию.

- Это как идея кровообращения, - сказала Тай. - Люди очень давно зна- ли, что их сердца бьются, но не понимали зачем.

Собственная аналогия ее не удовлетворила, и когда Шан сказал: "У сердца есть свои причины, о которых мы ничего не знаем", - она обиделась и сказала: "Мистицизм", - тоном человека, предупреждающего спутника о кучке собачьего дерьма на тропинке.

- Уверен, что в этом процессе нет ничего непостижимого, - заметила Орет - И ничего такого, чего нельзя понять и воспроизвести.

- И определить количественно, - упрямо добавил Гветер.

- Но даже если люди поймут суть процесса, никто не знает, как воспри- мет его человеческий организм, правильно? Это мы и должны выяснить.

- А с какой стати ему отличаться от обычного СКОКС-полета, только еще более быстрого? - спросил Беттон.

- Потому что он будет совершенно иным, - ответил Гветер.

- И что может с нами случиться?

Некоторые из взрослых обсуждали возможные последствия, и все они над ними размышляли; Карт и Орет как можно более простыми словами рассказали про будущий полет своим детям, но Беттон очевидно, в таких дискуссиях не участвовал.

- Мы не знаем, - резко отозвалась Тай - Я тебе с самого начала об этом твердила, Беттон.

- Скорее всего это будет похоже на СКОКС-полет, - предположил Шан, - но ведь те, кто летел на СКОКС-корабле в первый раз, тоже не знали, на что это будет похоже, и им пришлось осваиваться с физическими и психоло- гическими эффектами.

- Самое плохое, что с нами может произойти, - неторопливо произнесла Сладкое Сегодня, - это то, что мы умрем. В испытательных полетах уже по- бывали живые существа. Сверчки. И разумные ритуальные животные во время двух последних полетов "Шоби". И ничего с ними не случилось. - Для нее это была очень длинная речь, и потому ее слова приобрели соответствующую весомость.

- Мы почти уверены, - сказал Гветер, - что чартен, в отличие от СКОКС, не включает в себя темпоральную перегруппировку. И масса здесь используется лишь в качестве потребности в определенном центре массы, как и во время передачи по ансиблю, но не сама по себе. Поэтому не иск- лючено, что трансилиенту можно подвергать даже беременных.

- Им нельзя летать на кораблях, - сказала Астен. - Иначе нерожденные дети умрут.

Астен полулежала на коленях Орет, Риг, сунув в рот палец, спал на ко- ленях Карта.

- Когда мы были онеблинами, - продолжила Астен, садясь, - с нашим экипажем были ритуальные животные. Рыбы, несколько терранских кошек и много хайнских хол. Мы с ними играли. И помогали благодарить холу за то, что на нем проводили проверку на литовирусы. Но он не умер. Он укусил Шапи. Кошки спали с нами. Но одна из них перешла в кеммер и заберемене- ла, а потом "Онеблину" нужно было возвращаться на Хайн, и ей пришлось сделать аборт, иначе нерожденные котята умерли бы внутри и погубили бы ее. Никто не знал нужный ритуал, чтобы все объяснить кошке. Но я покор- мила ее лишний раз, а Риг плакал.

- Некоторые люди тоже плакали, - добавил Карт, поглаживая волосы ре- бенка.

- Ты рассказываешь хорошие истории, Астен, - заметила Сладкое Сегод- ня.

- Получается, что мы нечто вроде ритуальных людей, - сказал Беттон.

- Добровольцы, - сказала Тай.

- Экспериментаторы, - сказала Лиди.

- Искатели приключений, - сказал Шан.

- Исследователи, - сказала Орет.

- Азартные игроки, - сказал Карт.

Мальчик по очереди взглянул на их лица.

- Знаете, - сказал Шан, - во времена Лиги, в самом начале СКОКС-поле- тов, пытались исследовать все подряд и посылали корабли к очень далеким системам - их экипажам предстояло вернуться лишь через столетия. Возмож- но, некоторые до сих пор не вернулись. Но некоторые вернулись через че- тыреста, пятьсот, шестьсот лет, и все они стали сумасшедшими. Безумцами! - Он выдержал драматическую паузу. - Но они уже были безумцами, когда стартовали. Нестабильными людьми. Ведь никто, кроме безумца, не согла- сится добровольно испытать такой разрыв во времени. Какой оригинальный принцип отбора экипажа, а? - Он рассмеялся.

- А мы стабильны? - поинтересовалась Орет. - Я люблю нестабильность. Мне нравится эта работа. Я люблю риск и люблю рисковать вместе с други- ми. Высокие ставки! Вот что наполняет меня восторгом.

Карт взглянул на их детей и улыбнулся.

- Да. Вместе, - сказал Гветер. - Ты не безумна. Ты хорошая. Я люблю тебя. Мы аммари.

- Аммар, - поправили его, подтверждая неожиданное заявление. Молодой мужчина нахмурился от удовольствия, вскочил и стянул с себя рубашку.

- Хочу купаться. Пойдем, Беттон. Пошли купаться! - воскликнул он и побежал к темной воде, медленно шевелящейся за границей отблесков их костра.

Мальчик помедлил, потом тоже сбросил рубашку и сандалии и побежал следом. Шан поднял Тай, и они убежали купаться; наконец и обе старшие женщины направились в ночь навстречу волнам, закатывая штанины и посмеи- ваясь над собой.

Для гетенианца даже теплой летней ночью на теплой летней планете море - не друг. Костер - совсем другое дело. Орет и Астен придвинулись ближе к Карту и смотрели на пламя, прислушиваясь к негромким голосам, донося- щимся со стороны поблескивающих пеной волн, и иногда тихо переговарива- ясь на своем языке - маленький сестробрат спал.

После тридцати ленивых дней в Лидене "шобики" приехали на поезде с рыбой в город, где на вокзале пересели на флотский лэндер, доставивший их в порт Be, следующей после Хайна планеты системы. Они отдохнули, за- горели, сдружились и были готовы лететь.

Одна из дальних родственниц Сладкого Сегодня служила оператором ан- сибля в порту Be. Она настоятельно советовала "шобикам" задавать изобре- тателям чартен-теории на Уррасе и Анарресе любые вопросы, касающиеся принципов ее работы.

- Цель экспериментального полета - понимание, - горячилась она, - и ваше полное интеллектуальное участие очень важно. Их очень волнует это обстоятельство.

Лиди фыркнула.

- А теперь начнем ритуал, - сказал Шан, когда они вошли в помещение ансибля. - Они объяснят животным, что намерены сделать и зачем, и попро- сят их помощи.

- Животные этого не понимают, - проговорил Беттон своим холодным ан- гельским фальцетом. - Ритуал нужен, чтобы лучше себя почувствовали люди, а не животные.

- А люди понимают? - спросила Сладкое Сегодня.

- Мы все используем друг друга, - ответила Орет. - Ритуал означает: мы не имеем права так поступать, следовательно, принимаем на себя от- ветственность за причиняемые страдания.

Беттон слушал и хмурился.

Гветер первым сел за ансибль и говорил по нему полчаса, в основном на языке правик, перемешанном с математикой. Наконец, извинившись, пригла- сил остальных воспользоваться аппаратом. После паузы Лиди представилась и сказала:

- Мы согласны в том, что никто из нас, за исключением Гветера, не имеет теоретической базы для понимания принципов чартена.

Находящийся за двадцать два световых года от них ученый ответил на хайнском. В его звучащем через автопереводчик бесстрастном голосе тем не менее угадывалась несомненная надежда:

- Чартен, попросту говоря, можно рассматривать как перемещение вирту- ального поля с целью реализации относительной когерентности с точки зре- ния трансилиентной эмпиричности.

- Однако? - буркнула Лиди.

- Как вы знаете, материальные эффекты оказались нулевыми, и негатив- ный эффект в случае с существами с низким уровнем разумности - также ну- левым; но следует считаться с возможностью того, что участие в процессе существ с высокой разумностью может так или иначе повлиять на перемеще- ние. И что такое перемещение, в свою очередь, повлияет на перемещаемого.

- Да какое отношение уровень нашей разумности имеет к функциям чарте- на? - спросила Тай.

Пауза. Их собеседник пытался подобрать слова, принять на себя от- ветственность.

- Мы используем термин "разумность" в качестве сокращения для обозна- чения психической сложности и культурной зависимости наших видов, - прозвучало наконец из переводчика. - Присутствие трансилиента в качестве бодрствующего сознания не во-время трансилиептности остается непроверен- ным фактором.

- Но если процесс мгновенен, то как мы сможем его осознать? - спроси- ла Орет.

- Совершенно верно, - ответил ансибль и после еще одной паузы продол- жил: - Поскольку экспериментатор есть элемент эксперимента, то мы пред- полагаем, что трансилиент может стать элементом или агентом трансилиент- ности. Вот почему мы попросили, чтобы процесс испытал экипаж, а не один-два добровольца. Психическая интерсбалансированность связанной со- циальной группы придает ей дополнительную силу против разрушительного или непонятного опыта, если им доводится с таким сталкиваться. К тому же отдельные наблюдения членов группы будут взаимно интерверифицироваться.

- Кто программировал этот переводчик? - негромко фыркнул Шан. - Ин- терверифицироваться! Вот ведь чушь!

Лиди обвела взглядом остальных, предлагая задавать вопросы.

- Сколько продлится само перемещение? - спросил Беттон.

- Недолго, - ответил переводчик и тут же поправился: - Нисколько.

Снова пауза.

- Спасибо, - сказала Сладкое Сегодня, и ученый на планете в двадцати двух световых годах от порта Be ответил:

- Мы благодарны за ваше великодушное мужество, и наши надежды с вами.

Из аппаратной с ансиблем они отправились прямиком на "Шоби".

Чартен-оборудование, занимающее не очень много места и чьи органы уп- равления представляли собой по сути единственный переключатель "включе- но-выключено", было установлено рядом с мотиваторами и органами управле- ния оборудования СКОКС - скорости околосветовой - обычного межзвездного корабля флота Экумены. "Шоби" был построен на Хайне около четырехсот лет назад, и ему исполнилось тридцать два года. Почти все его прежние рейсы были исследовательскими, летал на нем смешанный хайнско-чиффеварский экипаж. Поскольку в таких экспедициях корабль мог проводить годы на ор- бите вокруг какой-нибудь планеты, хайнцы и чиффеварцы, решив, что эти периоды лучше прожить нормально, чем терпеть неудобства, превратили ко- рабль в очень большое и комфортабельные жилище. Три его жилых модуля бы- ли демонтированы и оставлены в ангаре на Be, и все равно для экипажа всего из десяти человек места осталось более чем достаточно. Тай, Беттон и Шан, новички с Терры, и Гветер с Анарреса, привыкшие к баракам и ком- мунальным удобствам своих перенаселенных миров, неодобрительно бродили по "Шоби".

- Экскрементально, - рычал Гветер.

- Роскошь! - возмущалась Тай.

Сладкое Сегодня, Лиди и гетенианцы, более привычные к прелестям кора- бельной жизни, сразу разошлись по каютам и принялись устраиваться как дома. И Гветеру, и молодому терранину было трудно сохранять этический дискомфорт в просторных, с высокими потолками и хорошо меблированных жи- лых комнатах и спальнях, кабинетах, гимнастических залах с высокой и низкой гравитацией, столовой, библиотеке, на кухне и мостике "Шоби". Мостик был устлан настоящим ковром с Хеникаулила, сотканным из темно-си- них и пурпурных нитей, чье переплетение воспроизводило узор хайнского звездного неба. В зале для медитации имелась большая плантация терранс- кого бамбука, бывшая частью самозамкнутой корабельной растительно-дыха- тельной системы. Для тех, кто тосковал по дому, окна в любой каюте могли быть запрограммированы на показ видов Аббеная, Нового Каира или пляжа в Лидене или же становиться полностью прозрачными, позволяя любоваться да- лекими и близкими звездами и межзвездной темнотой.

Риг и Астен обнаружили, что кроме лифтов из зала в библиотеку ведет и широкая лестница с изогнутыми перилами. Они с дикими визгами катались по перилам, пока Шан не пригрозил изменить локальное гравитационное поле, что заставит их не спускаться, а подниматься по перилам. Дети взмоли- лись, чтобы он так и сделал. Беттон с видом превосходства взглянул на малышей и выбрал лифт, но на следующий день тоже скатился по перилам, проделав это куда быстрее, чем Риг и Астен, потому что мог сильнее от- талкиваться и больше весил, и чуть не сломал себе копчик. Именно Беттон организовал гонки на подносах, но их обычно выигрывал Риг, потому что был достаточно мал, чтобы удержаться на подносе до самого подножия лест- ницы. Пока они жили в Лидене, с детьми не проводили никаких занятий, разве что учили плавать и быть "шобиками"; сейчас же, во время неожидан- ной пятидневной задержки в порту Be, Гветер ежедневно давал в библиотеке уроки физики Беттону и математики - всем троим. Историей они занимались с Шаном и Орет, а танцевали с Тай в гимнастическом зале с низкой грави- тацией.

Танцуя, Тай становилась легкой и свободной и часто смеялась. Риг и Астен любили ее такой, а ее сын, по-жеребячьи неуклюжий и смущающийся, танцевал с матерью. К ним часто присоединялся темнокожий Шан; он был элегантным танцором, и она соглашалась с ним танцевать, но даже тогда смущалась и не позволяла к себе прикасаться. После рождения Беттона она соблюдала целибат. Она не хотела замечать терпеливого и настойчивого же- лания Шана, не желала идти ему навстречу и оставляла его, переходя к Беттону. Сын и мать танцевали, полностью поглощенные движением и воздуш- ным узором, который они создавали вместе. Наблюдая за ними днем накануне полета, Сладкое Сегодня стала утирать слезы, улыбаясь, но не произнося ни слова.

- Жизнь хороша, - очень серьезно сказал Гветер Лиди.

- Ничего, - согласилась она.

Орет, только что вышедшая из женского кеммера и тем самым запустившая мужской кеммер Карта - все это, случившись неожиданно рано, и задержало испытательный полет на пять дней, которыми насладились все, - наблюдала за Ригом, которого она зачала, танцевала с Астен, которую она родила, посмотрела, как Карт наблюдает за ними, и сказала на кархайдском:

- Завтра?

Последний день оказался очень приятным.

Антропологи неохотно сошлись на том, что не следует приписывать "культурные константы" человеческой популяции любой планеты; но некото- рые культурные традиции или ожидания, похоже, укоренились глубоко. Перед обедом в тот последний вечер Шан и Тай облачились в черную с серебром форму терранской Экумены, которая обошлась им - Терра все еще сохраняла денежную экономику - в половину их годового дохода.

Астен и Риг немедленно потребовали столь же впечатляющую одежду. Карт и Орет посоветовали им переодеться в праздничные костюмы. Сладкое Сегод- ня достала шарфы из серебряных кружев, но Астен нахмурилась. Риг после- довал ее примеру. Идея формы, пояснила Астен, состоит в том, чтобы все было одинаковым.

- Почему? - спросила Орет.

- Чтобы никто не нес ответственность, - резко ответила старая Лиди.

Потом она вышла и переоделась в черный бархатный вечерний костюм, ко- торый, хотя и не был формой, уже не позволял Тай и Шану резко выделяться на фоне остальных. Лиди покинула Терру, когда ей исполнилось восемнад- цать, и с тех пор не возвращалась и не испытывала такого желания, но Тай и Шан были товарищами по экипажу.

Карт и Орет ухватили идею и надели свои лучшие отороченные мехом хи- бы, дети же переоделись в праздничные наряды и нацепили все массивные золотые украшения Карта. Сладкое Сегодня надела ослепительно белое платье, которое, как она заявила, на самом деле ультрафиолетовое. Гветер заплел в косички свою гриву. У Беттона формы не было, но он в ней и не нуждался, сидя за столом рядом с матерью и сияя от гордости.

Кухни порта присылали им очень хорошую еду, но ужин в тот вечер ока- зался превосходным: нежнейшая хайнская айанви с семью соусами и пудинг с настоящим терранским шоколадом. Оживленный вечер тихо завершился возле большого камина в библиотеке. Поленья в нем были, разумеется, имитацией, но хорошей: какой смысл иметь на корабле камин и жечь в нем пластик? По- ленья из неоцеллюлозы пахли древесиной, неохотно загорались, испуская дым и разбрызгивая искры, а потом ярко горели. Орет уложила поленья, Карт разжег огонь. Все собрались перед камином.

- Расскажи сказку, - попросил Риг

Орет рассказала о ледяных пещерах в стране Керм, как парусник заплыл в огромную голубую морскую пещеру, исчез и его так и не смогли отыскать поисковые лодки; но семьдесят лет спустя корабль нашли дрейфующим - без единой живой души на борту и без признаков того, что с ними случилось, - возле побережья Осемайета, а ведь это в тысяче миль от Керма?

Еще одну сказку?

Лиди рассказала о маленьком пустынном волке, который потерял свою же- ну, отправился за ней в землю мертвых, увидел ее там, танцующую среди мертвых, и едва не увел обратно на землю живых, но все испортил, коснув- шись ее прежде, чем они завершили обратный путь к живым, и она исчезла, а он так и не смог снова найти дорогу туда, где танцуют мертвые - как ни старался, ни выл и ни плакал?

Еще сказку!

Шан рассказал сказку про мальчика, у которого вырастало перо всякий раз, когда он врал, и кончилось тем, что его стали использовать вместо веника.

Еще!

Гветер рассказал о крылатых людях - гланах, которые были настолько глупы, что вымерли, потому что сталкивались головами, когда летали.

- Но они не были настоящими, - честно добавил он. - Я их выдумал.

Еще? Нет. Теперь спать.

Риг и Астен привычно обошли всех, получив поцелуй на ночь, и на этот раз Беттон последовал их примеру. Подойдя к Тай, он не остановился, по- тому что она не любила, когда к ней прикасались, но она сама привлекла к себе мальчика и поцеловала его в щеку. Тот радостно убежал.

- Сказки, - сказала Сладкое Сегодня. - Наша начнется завтра, верно?

Цепочку команд описать легко, структуру отклика на них - нет. Для тех, кто живет в системе взаимного подчинения, "плотные" описания, слож- ные и незавершенные, нормальны и понятны, но тем, кому знакома лишь единственная модель иерархического контроля, подобные описания кажутся путаницей и мешаниной, равно как и то, что они описывают. Кто здесь главный? Не пересказывайте мне лишние подробности. Сколько поваров ис- портили суп? Излагайте только суть. Отведите меня к вашему начальнику!

Старая навигаторша сидела, разумеется, за консолью СКОКСа, а Гветер - за невзрачной консолью чартена; Орет подключилась к ИИ - искусственному интеллекту. Тай, Шан и Карт были, соответственно, поддержкой для каждого из них, а функцию Сладкого Сегодня можно было бы описать как общий над- зор, если бы этот термин не намекал на иерархическую функцию. Возможно, внутреннее наблюдение. Или субнаблюдение. Риг и Астен всегда "скоксали" (если использовать изобретенное Ригом словечко) в корабельной библиоте- ке, где во время скучного существования субсветового полета Астен могла разглядывать картинки в книгах или слушать музыку, а Риг - укутаться в меховое одеяло и заснуть. Функцией Беттона как члена экипажа была роль старшего сиба; он остался с малышами, не забыв прихватить бумажный па- кет, потому что принадлежал к числу тех, кого мутило во время СКОКС-по- лета. Свой интервид он настраивал на Лиди и Гветера, чтобы наблюдать за их действиями.

Все знали свои обязанности в том, что относилось к СКОКС-полету. Что же касается чартен-процесса, то они знали, что тот должен обеспечить их трансилиентность к Солнечной системе в семнадцати световых годах от пор- та Be, причем мгновенную; но никто и нигде не знал, чем им следует зани- маться.

Поэтому Лиди обвела всех взглядом, точно скрипач, поднимающий смычок, чтобы настроить камерную группу на первый аккорд, и послала "Шоби" впе- ред в режиме СКОКС, а Гветер, точно виолончелист, в ту же секунду киваю- щий и поддерживающий тот аккорд, перевел корабль в чартен-режим. Они вошли в не-длительность. Они совершили чартен. Быстро, как утверждал ан- сибль.

- Что случилось? - прошептал Шан

- Проклятье! - воскликнул Гветер.

- Что? - спросила Лиди, моргая и тряся головой.

- Вот она, - сказала Тай, быстро вглядевшись в приборы.

- Это не А-60-как-там-ее, - возразила Лиди, все еще моргая.

Сладкое Сегодня объединила всех десятерых сразу - семерых на мостике и троих в библиотеке - через интервид. Беттон сделал окно прозрачным, и дети посмотрели на мутную бурую круговерть, заполняющую половину поля зрения. Риг держал грязное меховое одеяло. Карт снимал электроды с вис- ков Орет, отключая ее от искусственного интеллекта.

- Не было никакого интервала, - сказала Орет.

- Мы неизвестно где, - сказала Лиди.

- Не было интервала, - повторил Гветер, нахмурившись разглядывая кон- соль. - Это точно.

- Ничего не произошло, - подтвердил Карт, просматривая полетный отчет ИИ.

Орет встала, подошла к окну и застыла, глядя сквозь него.

- Это она. М-60-340-ноло, - сказала Тай.

Все их слова звучали мертво, с оттенком фальши.

- Что ж, мы это сделали, "шобики"! - воскликнул Шан.

Никто ему не ответил.

- Свяжитесь по ансиблю с портом Be, - сказал Шан с преувеличенной ве- селостью. - Передайте, что мы на месте в целости и сохранности.

- На чем? - спросила Орет

- Да, конечно, - отозвалась Сладкое Сегодня, но ничего не сделала.

- Правильно, - согласилась Тай, подходя к ансиблю. Она открыла поле, нацелила его на Be и послала сигнал. Корабельные ансибли работают только в визуальном режиме; она ждала, глядя на экран. Повторила вызов. Теперь все смотрели на экран.

- Ничто не пробивается, - сказала она.

Никто не посоветовал ей проверить координаты фокусировки; в сложив- шемся экипаже никто столь легко не сваливает на других свое нетерпение. Она проверила координаты. Послала сигнал; снова проверила, повторила настройку, снова послала сигнал; открыла поле, нацелилась на Аббенай на Анарресе и послала сигнал Экран ансибля оставался пуст.

- Проверь? - начал было Шан, но оборвал себя на полуслове.

- Ансибль не функционирует, - объявила Тай экипажу.

- Ты обнаружила неисправность? - спросила Сладкое Сегодня.

- Нет. Не функционирует.

- Мы возвращаемся, - заявила Лиди, все еще сидящая за консолью СКОК- Са.

Ее слова и тон потрясли всех, разметали.

- Нет, не возвращаемся! - крикнул по интервиду Беттон одновременно с вопросом Орет. "Куда возвращаться-то?"

Тай, поддержка Лиди, шагнула было к ней, точно намереваясь помешать ей включить СКОКС-двигатель, но тут же торопливо шагнула назад к ансиб- лю, чтобы к нему не получил доступ Гветер. Тот потрясенно остановился и спросил:

- Быть может, чартен повлиял на функции ансибля?

- Я это уже проверяю, - ответила Тай. - Но с какой стати ему влиять на него? Во время автоматических испытательных полетов ансибль работал нормально.

- Где отчеты ИИ? - спросил Шан.

- Я же сказал, их нет, - резко отозвался Карт.

- Орет была подключена.

Орет, все еще у окна, ответила, не оборачиваясь:

- Ничего не произошло.

Сладкое Сегодня подошла к гетенианке. Орет посмотрела на нее и мед- ленно произнесла:

- Да, Сладкое Сегодня Мы не можем? это сделать. Я думаю. Я не могу думать.

Шан просветлил второе окно и выглянул наружу.

- Пакость, - сказал он.

- Что там? - спросила Лиди.

Гетер ответил ей, словно зачитывая статью из атласа Экумены:

- Густая стабильная атмосфера, температура у нижнего предела интерва- ла, в котором возможна жизнь. Микроорганизмы. Бактериальные облака и бактериальные рифы.

- Микробный бульон, - сказал Шан. - В чудесное местечко нас послали.

- Это на тот случай, если мы прибудем в виде нейтронной бомбы или черной дыры. Тогда прихватим с собой только бактерии, - пояснила Тай. - Но мы этого не сделали.

- Не сделали чего? - спросила Лиди.

- Не прибыли? - спросил Карт.

- Эй, - окликнул их Беттон, - все так и будут торчать на мостике?

- Я хочу туда, - пропищал Риг, а Астен чуть дрожащим голосом, но чет- ко сказала:

- Маба, я хочу вернуться в Лиден.

- Не глупи, - ответил Карт и пошел к детям. Орет не отвернулась от окна, даже когда подошедшая Астен взяла ее за руку.

- На что ты смотришь, маба?

- На планету, Астен.

- Какую планету?

Орет взглянула на ребенка.

- Там ничего нет, - сказала Астен.

- Вон тот бурый цвет - это поверхность, атмосфера планеты.

- Нет там никакого бурого цвета. Там ничего нет. Я хочу вернуться в Лиден. Ты же сказала, что мы вернемся, когда закончим испытание.

Орет наконец обвела взглядом остальных.

- Вариации в ощущениях, - произнес Гветер.

- Я думаю, - сказала Тай, - нам надо убедиться, что мы? прибыли сюда? а затем отправиться сюда.

- В смысле, обратно, - сказал Беттон.

- Показания приборов совершенно ясны, - заявила Лиди, крепко держась за подлокотники кресла и говоря очень четко. - Все координаты совпадают. Под нами М-60-и-так-далее. Что еще тебе нужно? Образцы бактерий?

- Да, - ответила Тай. - На функции приборов оказано воздействие, поэ- тому мы не можем полагаться на их показания.

- Какая чушь! - рявкнула Лиди. - Что за фарс! Ладно. Надевай костюм, отправляйся вниз, зачерпни там слизи, а потом мы возвращаемся. Домой. На СКОКСе.

- На СКОКСе? - отозвались Шан и Тай, а Гветер добавил:

- Но на это уйдет семнадцать лет по времени Be, а мы не послали сооб- щение по ансиблю и не объяснили почему.

- Почему, Лиди? - спросила Сладкое Сегодня.

Лиди уставилась на нее.

- Ты хочешь снова запустить чартен? - яростно выкрикнула она и пос- мотрела на всех по очереди. - Вы что, каменные? И вам наплевать, что вы видите сквозь стены?

Все молчали, пока Шан не спросил осторожно:

- Что ты хочешь этим сказать?

- А то, что я вижу звезды сквозь стены! - Она снова обвела всех взглядом и ткнула пальцем в ковер. - А вы - разве нет? - Когда никто ей не ответил, ее челюсть дрогнула, и она сказала: - Хорошо. Хорошо. Я сдаю вахту. Буду у себя. - Она встала. - Наверное вам следует меня запереть.

- Чушь, - отозвалась Сладкое Сегодня.

- Если я провалюсь сквозь пол? - начала Лиди. Она направилась к две- ри, напряженно и осторожно, словно сквозь густой туман, и пробормотала что-то неразборчивое, вроде бы "марля".

Сладкое Сегодня вышла следом за ней.

- А я тоже вижу звезды! - объявил Риг.

- Тише, - сказал Карт, обнимая его за плечи.

- Вижу! Я вижу вокруг звезды. И еще я вижу порт Be.. И могу увидеть все, что захочу!

- Да, конечно, но теперь помолчи, - пробормотала мать.

Ребенок вырвался, топнул ногой и завизжал:

- Могу! Я тоже могу! Я могу видеть все! А Астен не может! И тут есть планета, есть! Нет, не хватай меня! Не надо! Отпусти!

Угрюмый Карт унес вопящего ребенка. Астен повернулась и крикнула Ригу вслед:

- Тут нет никакой планеты! Ты все выдумал!

- Астен, уйди, пожалуйста, в нашу комнату, - попросила мрачная Орет.

Астен залилась слезами, но подчинилась. Орет, извинившись взглядом перед остальными, вышла следом за ней в коридор.

Четверо оставшихся на мостике стояли молча.

- Канарейки, - бросил Шан.

- Кхаллюцинации? - предложил поникший Гветер. - Чартен-влияние на чрезмерно чувствительные организмы? может быть?

Тай кивнула.

- В таком случае, действительно ли ансибль не функционирует, или его неисправность - наша общая галлюцинация? - спросил после паузы Шан.

Гветер подошел к ансиблю; на сей раз Тай шагнула в сторону, уступая ему дорогу.

- Я хочу отправиться вниз, - сказала она.

- Не вижу причин для запрета, - без особого восторга сказал Шан.

- Кхаких причин? - спросил через плечо Гветер.

- Ведь мы для этого здесь, разве нет? Мы же для этого вызвались доб- ровольцами, так ведь? Чтобы проверить мгновенную? трансилиентность - до- казать, что она работает, вот для чего! А при отказавшем ансибле Be по- лучит наш радиосигнал лишь через семнадцать лет!

- Мы можем просто-напросто вернуться через чартен на Be и все им рассказать, - заметил Шан. - Если мы сделаем это сейчас, то пробудем? здесь? около восьми минут.

- Рассказать? что рассказать? Какие у нас доказательства?

- Анекдотичные, - сказала Сладкое Сегодня, незаметно вернувшаяся на мостик; она перемещалась как большой парусный корабль, поразительно бес- шумно.

- Лиди оказалась права? - спросил Шан.

- Нет, - ответила Сладкое Сегодня и села на место Лиди, за консоль СКОКСа.

- Прошу общего разрешения отправиться на планету, - сказала Тай.

- Я спрошу остальных, - ответил Гветер и вышел Через некоторое время он вернулся с Картом.

- Отправляйся, если хочешь, - сказал гетенианец - Орет пока побудет с детьми. Они .. Мы все чрезвычайно дезориентированы.

- Я отправлюсь вниз, - сказал Гветер.

- А можно мне тоже? - почти шепотом спросил Беттон, не поднимая глаз на лица взрослых.

- Нет, - ответила Тай одновременно с Гветером, сказавшим: "Да".

Беттон быстро взглянул на мать.

- Почему нет? - спросил ее Гветер

- Нам неизвестен риск.

- Планета была обследована.

- Кораблями-роботами?

- Мы же будем в скафандрах. - Гветер был искренне озадачен.

- Я не хочу нести ответственность, - процедила Тай.

- Но разве ее понесешь ты? - спросил еще более озадаченный Гветер. - Ее разделим мы все. Беттон - член экипажа. Не понимаю.

- Я знала, что ты не поймешь, - бросила Тай, повернулась к ним спиной и вышла. Мужчина и мальчик остались; Гветер смотрел вслед Тай, а Беттон - на ковер.

- Мне очень жаль, - пробормотал Беттон.

- И напрасно, - отозвался Гветер

- Что? что вообще происходит? - спросил Шан подчеркнуто невозмутимым голосом. - Почему мы .. Мы все время ссоримся? приходим и уходим.

- Это воздействие пережитого чартена, - сказал Гветер.

Сидящая за консолью Сладкое Сегодня повернулась к ним:

- Я послала сигнал бедствия. Я потеряла управление системой СКОКС. А радио. - Она кашлянула. - Радио, похоже, работает неустойчиво.

Наступило молчание.

- Ничего этого не происходит, - сказал Шан .. или Орет, но Орет нахо- дилась с детьми в другой части корабля, поэтому не могла сказать: "Ниче- го этого не происходит", - и это, должно быть, сказал Шан.

Цепочку причин и следствий описать легко, прекращение причин и следствий - трудно Для тех, кто живет во времени, последовательность со- бытий является нормой, единственной моделью, и одновременно кажется ка- шей, мешаниной, безнадежной путаницей, и описание этой путаницы безна- дежно сбивает с толку. По мере того как члены экипажа-организма переста- вали воспринимать этот организм стабильно и теряли возможность общаться и обмениваться своими восприятиями, индивидуальное восприятие станови- лось единственной путеводной нитью в лабиринте их дислокации. Гветеру казалось, что он находится на мостике вместе с Шаном, Сладким Сегодня, Беттоном, Картом и Тай. Ему казалось, что он методично проверяет системы корабля. СКОКС отказал, радио то работало, то нет, а внутренние электри- ческие и механические системы корабля оказались в порядке. Он послал на планету беспилотный лэндер и вернул его на борт; похоже, тот функциони- ровал нормально. Ему казалось, что он спорит с Тай по поводу ее решения отправиться на планету. Поскольку он признал ее нежелание доверять пока- заниям корабельных приборов, ему пришлось согласиться и с ее доводом о том, что лишь вещественное доказательство подтвердит то, что они прибыли к месту назначения, М-60-340-ноло. И если им придется провести следующие семнадцать лет, возвращаясь на Be в реальном времени, то неплохо будет прихватить и доказательство, пусть даже в виде комка слизи.

Эту дискуссию он воспринимал как совершенно рациональную.

Ее, однако, прервали не характерные для экипажа вспышки эгоизма.

- Если решила лететь, так лети! - крикнул Шан.

- А ты мной не командуй, - огрызнулась Тай.

- Кому-то надо держать здесь все под контролем, - сказал Шан.

- Только не мужчинам, - заявила Тай.

- Только не терранам, - сказал Карт. - У вас что, нет самоуважения?

- Стресс, - сказал Гветер. - Все, хватит. Хватит, Тай, Беттон. До- вольно. Пошли.

В лэндере Гветеру все было ясно. События развивались одно за другим, как и положено. Управлять лэндером очень просто, и он попросил Беттона посадить его. Мальчик охотно согласился. Тай, как всегда напряженная и сжатая, сидела, стиснув на коленях кулаки. Беттон с показной небреж- ностью справился с управлением корабликом и откинулся в кресле, тоже напряженный, но гордый.

- Мы сели, - сказал он

- Нет, не сели, - возразила Тай.

- Приборы показывают - контакт есть, - сказал Беттон, теряя уверен- ность.

- Превосходная посадка, - заметил Гветер - Даже не ощутил касания - Он провел полагающиеся тесты. Все оказалось в порядке. За окнами лэндера клубился бурый полумрак Когда Беттон включил наружные прожектора, атмос- фера, точно темный туман, рассеяла свет, превратив его в бесполезное свечение.

- Тесты подтверждают отчеты предварительной разведки, - сообщил Гве- тер. - Ты будешь выходить сама. Тай, или используешь сервомеханизмы?

- Выйду, - ответила она.

- Выйду, - эхом повторил Беттон.

Гветер, приняв на себя формальную корабельную роль поддержки, которую принял бы один из двух других, если бы наружу выходил он, помог им на- деть шлемы и стерилизовать костюмы; открыл для них внутренний и наружный шлюзы и, когда они вышли из наружного, начал наблюдение на экране и че- рез окна. Беттон вышел первым. Его худая фигурка, удлиненная беловатым костюмом, светилась в рассеянном сиянии прожекторов. Он отошел от кораб- ля на два шага, повернулся и стал ждать. Тай спустилась по лесенке и коснулась грунта. Ее фигура словно укоротилась - она что, встала на ко- лени? Гветер переводил взгляд с экрана на окно и обратно. Она съеживает- ся? Или тонет? Должно быть, она медленно погружается, и поверхность пла- неты в таком случае не твердая, а болотистая, или суспензия наподобие зыбучего песка. Но ведь Беттон по ней ходит, вот он приближается к мате- ри на два шага, вот на три, шагая по невидимому для Гветера грунту, и тот в таком случае должен быть твердым, а Беттона удерживает, потому что тот легче? но нет. Тай, наверное, шагнула в какую-то яму или канаву, по- тому что теперь он ее видит только выше пояса, а ноги ее скрывает темный туман, но она движется, и движется быстро, удаляясь от лэндера и от Бет- тона.

- Верни их, - велел Шан, и Гветер произнес в интерком:

- Беттон и Тай, пожалуйста, вернитесь в лэндер.

Беттон сразу начал взбираться по лесенке, потом остановился и взгля- нул на мать. В бурой мгле, почти на границе рассеянного сияния прожекто- ров, шевелилось тусклое пятнышко - фонарь ее шлема.

- Беттон, возвращайся, пожалуйста. Тай, пожалуйста, вернись.

Беловатый костюм двинулся вверх по лесенке, голос Беттона умолял по интеркому:

- Тай? Тай, вернись? Гветер, мне пойти за ней?

- Нет. Тай, пожалуйста, немедленно вернись.

Командное единство мальчика выдержало проверку; он поднялся в лэндер и остался в наружном шлюзе, высматривая оттуда мать. Гветер пытался разглядеть ее через окно - на экране ее уже не было видно. Светлое пят- нышко утонуло в бесформенной мути.

Если верить приборам, то после посадки лэндер уже погрузился на 3,2 метра и продолжал погружаться с возрастающей скоростью.

- Какая тут почва, Беттон?

- Похожа на раскисшую грязь? Где она?

- Тай, пожалуйста, немедленно вернись!

- Лэндер-один, пожалуйста, возвращайтесь на "Шоби" со всем экипажем, - произнес интерком. - Это Тай. Пожалуйста, немедленно возвращайтесь на корабль, лэндер и весь экипаж.

- Беттон, не снимай костюма и оставайся в камере дезинфекции, - велел Гветер. - Я закрываю наружный люк.

- Но? Хорошо, - ответил голос мальчика.

Гветер поднял лэндер, включив одновременно дезинфекцию кораблика и костюма Беттона. Как ему виделось, Беттон и Шан вошли вместе с ним в "Шоби" и прошли по коридорам на мостик, и там их ждали Карт, Сладкое Се- годня, Шан и Тай.

Беттон подбежал к матери и остановился; он не стал ее обнимать. Его лицо застыло, точно восковое или деревянное.

- Ты испугался? - спросила она. - Что случилось там, внизу? - И она взглянула на Гветера, ожидая объяснений.

Гветер не воспринял ничего. Не-во-время не-периода никакой длины он воспринял, что ничего из случившегося не происходило такого, что не про- изошло. Потерявшись, он стал искать, потерявшись, он отыскал слово, сло- во, которое спасло?

- Ты? - произнес он, с трудом ворочая распухшим и онемевшим языком. - Ты вызвала нас.

Похоже, она стала это отрицать, но это не имело значения. А что имеет значение? Шан говорил. Шан мог сказать.

- Никто не вызывал, Гветер, - сказал он. - Вы с Беттоном вышли, я был поддержкой; когда я понял, что не смогу сохранить стабильность лэндера, что почва на месте посадки какая-то странная, я велел вам вернуться в лэндер, и мы взлетели.

Гветер смог лишь пробормотать:

- Иллюзорные?

- Но Тай вышла? - начал было Беттон и смолк. Гветеру показалось, что мальчик отстранился от матери. Что имеет значение?

- Никто не спускался вниз, - сказала Сладкое Сегодня. И, помолчав, добавила: - Никакого низа нет, и спускаться некуда.

Гветер попытался отыскать другое слово, но не нашел. Он уставился че- рез окно на мутные бурые завихрения, сквозь которые, если внимательно приглядеться, просвечивали звездочки.

Тогда он отыскал слово, неправильное слово.

- Потерялись, - сказал он и, произнеся его, почувствовал, как огни на корабле медленно окутываются бурой мглою, тускнеют, темнеют и гаснут, а негромкое деловое гудение корабельных систем умирает, сменяясь реальной тишиной, которая была здесь всегда. Но здесь ничего не было. Ничто не произошло. "Мы в порту Be!" - попытался он крикнуть, собрав всю свою во- лю, но не издал ни звука.

Солнца пылают сквозь мою плоть, сказала Лиди.

Я и есть эти солнца, сказала Сладкое Сегодня. И не только я, но и все.

Не дышите! крикнула Орет.

Это смерть, сказал Шан. То, чего я боялся: ничто.

Ничто, сказали они.

Не дыша, призраки скользили и перемещались внутри призрачной раковины холодного и темного корпуса, плавающего вблизи мира бурого тумана, нере- альной планеты. Они разговаривали, но никто не слышал голосов. В вакууме нет звуков, в не-времени тоже.

В одиночестве своей каюты Лиди ощутила, как сила тяжести уменьшилась наполовину; она видела их, близкие и далекие солнца, пылающие сквозь марлю корпуса и переборок, сквозь постель и ее тело. Самое яркое, солнце этой системы, находилось прямо под ее пупком. Она не знала, как оно на- зывается.

Я мрак между звездами, сказал кто-то.

Я ничто, сказал кто-то.

Я есть ты, сказал кто-то.

Ты? Ты?

И вдохнул, и простер вперед руки, и воскликнул: - Слушайте!

Крикнул другому, крикнул другим: - Слушайте!

- Мы всегда это знали. Это место - то, где мы всегда были и всегда будем, в колыбели, в центре. Тут нечего бояться, в конце концов.

- Я не могу дышать.

- Я не дышу.

- Тут нечем дышать.

- Вы? дышите. Дышите, пожалуйста!

- Мы здесь, в колыбели.

Орет разложила костер, Карт развел огонь. Когда он разгорелся, они негромко сказали по-кархайдски:

- Восславим также огонь и незавершенное творение.

Огонь искрил, потрескивал, внезапно вспыхивал. Но не гас. Он горел. Все собрались вокруг.

Они были нигде, но они были нигде вместе. Корабль был мертв, но они находились в нем. Мертвый корабль остывал довольно быстро, но не мгно- венно. Закройте двери, подходите к огню; прогоним перед сном ночной хо- лод.

Карт вместе с Ригом отправился к Лиди - чтобы уговорить ее покинуть звездный склеп. Женщина не пожелала вставать.

- Во всем виновата я, - сказала она.

- Не будь эгоисткой, - мягко произнес Карт. - Как такое может быть?

- Не знаю. Я хочу остаться здесь, - пробормотала Лиди.

- О, Лиди, только не в одиночестве! - взмолился Карт.

- А как же иначе? - холодно осведомилась женщина.

Но тут ей стало стыдно за себя, стыдно за неудавшийся по ее вине по- лет.

- Ладно, - буркнула она, тяжело поднялась, закуталась в одеяло и выш- ла следом за Картом и Ригом. Малыш нес маленький биолюм; тот светился некоторое время в темных коридорах, пока растения в его аэробных емкос- тях жили, размножались и выделяли воздух для дыхания. Огонек двигался перед ней сквозь тьму, точно звездочка среди звезд, пока не привел в полную книг комнату, где в каменном очаге пылал огонь.

- Здравствуйте, дети, - сказала Лиди. - Что вы тут делаете?

- Рассказываем всякие истории, - ответила Сладкое Сегодня.

Шан держал маленький блокнот со встроенным голосовым рекордером.

- Он что, работает? - удивилась Лиди.

- Похоже на то. Мы подумали, что надо рассказать? обо всем случившем- ся, - пояснил Шан, глядя на огонь и щуря узкие черные глаза на узком черном лице. - Каждому. Что мы? как это для нас выглядело. Чтобы?

- А, как отчет? Да. На случай, если? Как, однако, странно, что твой блокнот работает. А все остальное - нет.

- Он включается от голоса, - рассеянно пояснил Шан. - Итак, продол- жай, Гветер.

Гветер завершил свою версию рассказа об экспедиции на планету:

- Мы даже не привезли образцы. Я о них не подумал.

- С тобой полетел Шан, а не я, - сказала Тай.

- Ты полетела, и я полетел, - возразил мальчик с уверенностью, кото- рая ее остановила. - И мы выходили наружу. А Шан с Гветером были под- держкой и оставались в лэндере. И я взял образцы. Они в стасис-шкафу.

- А я не знаю, был Шан в лэндере или нет, - сказал Гветер, до боли растирая себе лоб.

- Куда вообще летал лэндер? - спросил Шан. - Там ничего нет? мы ниг- де? за пределами времени - это все, что приходит мне на ум? Когда кто-то из вас рассказывает, что видел, то кажется, что все так и было, а потом другой рассказывает совсем другое, и я?

Орет вздрогнула и пересела ближе к огню.

- Я никогда не верила, что эта проклятая штуковина сработает, - зая- вила Лиди, похожая на медведя в темной пещере своего одеяла.

- Непонимание его - вот в чем была проблема, - сказал Карт. - Никто из нас не понимал, как чартен будет работать, даже Гветер. Так ведь?

- Да, - кивнул Гветер.

- Так что если наше психическое взаимодействие с ним повлияло на про- цесс?

- Или стало процессом, - предположила Сладкое Сегодня, - в той степе- ни, в какой он затрагивал нас.

- Так ты хочешь сказать, - с глубоким отвращением осведомилась Лиди, - что нам нужно было поверить в него, чтобы он сработал?

- Но ведь и человеку надо верить в себя, чтобы действовать, - разве не так? - спросила Тай.

- Нет, - ответила Лиди. - Абсолютно нет. Я и в себя-то не верю. Я лишь знаю кое-что. Достаточно, чтобы жить дальше.

- Аналогия, - предложил Гветер. - Эффективные действия экипажа зави- сят от того, в какой степени члены экипажа ощущают себя таковым - можете назвать это верой в экипаж? Правильно? Поэтому, возможно, для чартена мы? разумные существа? возможно, это зависит от нашего сознательного восприятия себя как? трансилиента? как нахождения в другом месте? месте назначения?

- Мы, несомненно, утратили наше чувство принадлежности к экипажу, на некоторое.. Можно ли теперь говорить о времени? - сказал Карт. - Мы рас- сыпались.

- Мы потеряли нить, - сказал Шан.

- Потеряли, - медитативно произнесла Орет, подкладывая в костер оче- редное массивное, но утратившее половину веса полено. Искры медленными звездами взлетели в дымоход.

- Мы потеряли? что? - спросила Сладкое Сегодня.

Некоторое время все молчали.

- Когда я вижу солнце сквозь ковер? - сказала Лиди.

- И я тоже, - очень тихо вставил Беттон.

- А я могу видеть порт Be, - сказал Риг. - И что угодно. Могу сказать что. Если пригляжусь, то могу увидеть Лиден. И свою каюту на "Онеблине". И?

- Но сперва, Риг, - попросила Сладкое Сегодня, - расскажи нам, что произошло.

- Хорошо, - охотно согласился Риг. - Держи меня крепче, маба, я начи- наю взлетать. Так вот, мы пошли в библиотеку, я, Астен и Беттон, и Бет- тон был старшим сибом, и взрослые были на мостике, и я собирался пойти спать, как я всегда делаю в обычном полете, но не успел я даже лечь, как вдруг появились бурая планета, и порт Be, и оба солнца, и все остальное, и я мог видеть сквозь что угодно, а Астен не могла. Но я могу.

- И никуда мы не улетали, - заявила Астен. - Риг вечно рассказывает всякие сказки.

- Мы все постоянно что-то рассказываем, Астен, - заметил Карт.

- Но не такие глупости, как Риг!

- Даже глупее, - сказала Орет. - И нам надо? Нам надо?

- Нам надо понять, - сказал Шан, - что такое трансилиентность, и мы этого не знаем, потому что никогда не делали этого прежде, и никто не делал этого прежде.

- Не во плоти, - уточнила Лиди.

- Нам надо понять, что - реально - произошло, и произошло ли вообще? - Тай указала на окружающую их пещеру света от костра и мрак за ее пре- делами. - Где мы? Здесь ли мы? Где находится это "здесь"? И каков расс- каз?

- Мы должны рассказать его, - сказала Сладкое Сегодня. - Снова и сно- ва. Сравнить его? Как Риг. Астен, как начинается сказка?

- Тысячу зим назад и в тысяче миль отсюда? - начала девочка, а Шан пробормотал:

- Давным-давно ..

- Был корабль, который назывался "Шоби", - подхватила Сладкое Сегод- ня, - и отправился он в полет испытывать чартен-эффект, и был на нем экипаж из десяти человек

- А звали их Риг, Астен, Беттон, Карт, Орет, Лиди, Тай, Шан, Гветер и Сладкое Сегодня. И рассказали они свою историю, каждый отдельно и все вместе?

Наступила тишина, которая всегда была здесь, нарушаемая лишь шипением и потрескиванием огня, негромким дыханием и шорохом одежды, пока один из них наконец не заговорил, рассказывая историю.

- Мальчик и его мать, - произнес легкий и чистый голос, - стали пер- выми людьми, ступившими на эту планету.

Снова тишина, снова голос:

- Хотя ей хотелось? она поняла, что очень надеялась на то, что чартен не сработает, потому что он сделает все ее мастерство и всю ее жизнь не- нужными? и одновременно ей очень хотелось научиться им управлять и уз- нать, что, если она сможет, если еще достаточно молода для обучения?

Долгая, мягко пульсирующая пауза, и другой голос:

- Они летали от мира к миру и всякий раз теряли мир, покидая его, те- ряли из-за разрыва во времени, потому что их друзья старели и умирали, пока они совершали СКОКС-полет. И если имелся способ жить в собственном времени и одновременно перемещаться от звезды к звезде, им хотелось ис- пытать его?

- Поставив на него все, - подхватил следующий голос, - потому что ничто не срабатывает, кроме того, за что готовы отдать душу, и ничто не- безопасно, кроме того, чем рискуют.

Короткая пауза, и голос:

- Это походило на игру. Словно мы все еще в порту Be на борту "Шоби" и ждем, когда настанет время отправиться в СКОКС-полет. Но и словно мы уже одновременно на бурой планете. И одно из этих двух - притворство, только я не знаю, что именно. Поэтому все оказалось так, точно притворя- ешься во время игры. Но я не хочу играть. Потому что не знаю правил.

Другой голос:

- Если чартен-принцип окажется применимым для реальной трансилиент- ности живых и разумных существ, это станет великим событием в сознании его соплеменников - и всех людей. Новое понимание Новое партнерство. Но- вый способ существования во вселенной. Более широкая свобода? Ему очень сильно этого хотелось. Он желал войти в экипаж, впервые создающий такое партнерство, первым человеком, способным промыслить эту мысль, и? произ- нести ее. Но одновременно он боялся ее. Может, то не было истинное родство, может, фальшивое, может, всего лишь мечта. Он не знал.

Они сидели вокруг костра, но за их спинами уже не было столь холодно и темно И не волны ли это в Лидене шуршат о песок?

Другой голос

- Она тоже много думала о своем народе. О вине, искуплении и пожерт- вовании. Ей очень хотелось совершить этот полет, который мог дать людям больше свободы Но он оказался не таким, каким она его представляла Прои- зошло? То, что произошло, значения не имело А важным оказалось то, что она оказалась среди людей, давших свободу ей. Без вины, Она хотела ос- таться с ними, стать одной из экипажа. Вместе с сыном. Который стал пер- вым человеком, ступившим в незнакомый мир.

Долгая тишина, но уже не столь глубокая, наполненная мягким постуки- ванием корабельных систем, ровным и неосознаваемым, как циркуляция кро- ви.

Новый голос'

- Они были мыслями в глубине сознания - чем же еще? Поэтому они могли быть и в Be, и возле бурой планеты, и наполненной желаниями плотью, и чистым духом, иллюзией и реальностью - и все это одновременно, поскольку они всегда ими были. Когда он вспомнил это, его смущение и страх исчез- ли, потому что он понял, что они не могут потеряться.

- Они потерялись. Но они отыскали путь, - произнес новый голос, уже негромкий на фоне гудения и шороха корабельных систем, среди теплого свежего воздуха и света, заполняющих твердые стены корпуса.

Прозвучали девять голосов, и все взглянули на десятого, но десятый заснул, сунув в рот палец.

- Эта история рассказана, но ее еще предстоит рассказать, - сказала мать. - Продолжайте. Я посижу во время чартена здесь, с Ригом.

Они оставили двоих у костра, прошли на мостик, а потом к шлюзам, приглашая на борт толпу встревоженных ученых, инженеров и чиновников порта Be и Экумены, чьи приборы уверяли, что "Шоби" сорок четыре минуты назад исчез в не-существовании, в тишине.

- Что случилось? - спрашивали они - Что случилось?

И "шобики" переглянулись и сказали.

- О, это такая история?

Город иллюзий

Глава 1

Представьте себе тьму.

Во тьме, что противостояла солнцу, пробудился безмолвный дух. Погру- женный всецело в хаос, он не ведал, что такое порядок. Он не владел да- ром речи и не знал, что тьма зовется ночью.

По мере того как забрезжил позабытый им свет, дух шевельнулся, по- полз, побежал, то падая на четвереньки, то выпрямляясь, направляясь не- ведомо куда. В том мире, в котором он пребывал, не было путей, поскольку всякий путь подразумевал наличие начала и конца.

Все в этом существе было перемешано и запутано, все вокруг противи- лось ему. Смятение его бытия усугублялось силами, для которых у существа не было названий, - страхом, голодом, жаждой, болью. Сквозь дремучую ча- шу действительности существо брело на ощупь в тишине, пока его не оста- новила ночь - самая могучая из неведомых ему сил. Но когда вновь забрез- жил рассвет, оно опять двинулось неизвестно куда.

Внезапно очутившись на залитой ярким солнцем Поляне, существо выпря- милось и на какое-то мгновение застыло. Затем прикрыло глаза руками и закричало.

Парт, сидевшая за прялкой в залитом солнцем саду, первой увидала его на краю леса. Она оповестила остальных учащенной пульсацией своего моз- га. Но страх ей был неведом, и, к тому времени когда остальные вышли из дома, она уже пересекла Поляну и оказалась рядом со странной фигурой, раболепно припавшей к земле среди высоких, сочных трав. Приблизившись, они увидели, что Парт положила руку ему на плечо и, низко склонившись, что-то тихо шептала существу.

Она повернулась к ним и с удивлением в голосе спросила:

- Вы видите, какие у него глаза?..

Глаза у незнакомца действительно были странными - огромные зрачки, радужная оболочка цвета потускневшего янтаря, которая формой напоминала вытянутый овал, так что белков не было видно вовсе.

- Как у кошки, - сказал Гарра.

- Словно яйцо без белка, - вставил Кай, выказывая тем самым легкую неприязнь, вызванную этим небольшим, но довольно существенным отличием.

Во всем остальном незнакомец ничем не отличался от обычного мужчины, на лице и на обнаженном теле которого бесцельное продирание сквозь лес оставило грязные потеки и царапины. Разве что кожа была чуть светлее, чем у окружавших его загорелых людей, которые тихо обсуждали внешность чужака, прижавшегося к прогретой солнцем земле, дрожащего от страха и истощения.

Как ни всматривалась Парт в необычные глаза незнакомца, она не улови- ла в них ни искры мысли. Мужчина был глух к словам и не понимал жестов.

- Какой-то недоумок или сумасшедший, - выразил общее мнение Зоув. - К тому же истощенный до предела. Но это поправимо.

С этими словами Кай и юный Фурро наполовину затащили, наполовину за- вели едва волочившего ноги парня в дом. Там им вместе с Парт и Лупогла- зой удалось накормить и помыть его, а затем уложить на тюфяк, вколов ему в вену дозу снотворного, чтобы не мог убежать.

- Может, он Синг? - спросила Парт у отца.

- А, может, ты? Или я? Не будь наивной, моя дорогая, - ответил Зоув. - Если бы я был в состоянии ответить на твой вопрос, я смог бы тогда ос- вободить Землю. Тем не менее я надеюсь все-таки определить, ущербен ли его разум или нет, и откуда к нам пришел этот незнакомец. А также как он заполучил желтые глаза? Разве людей скрещивали с котами или соколами в былые дни упадка человеческой цивилизации? Попроси Кретьян выйти на ве- ранду, дочка.

Парт помогла своей слепой двоюродной сестре Кретьян подняться по лестнице на тенистый прохладный балкон, где спал незнакомец. Зоув и его сестра Карелл по прозвищу Лупоглазая ждали их там. Оба сидели, поджав ноги под себя и выпрямив спины. Лупоглазая забавлялась с любимой рамкой с узорами. Зоув и не старался чем-то занять себя: брат и сестра притер- лись друг к другу за долгие годы. Их широкоскулые смуглые лица были нас- торожены и в то же время совершенно невозмутимы.

Девочки сидели неподалеку, не смея нарушить тишину. На Парт, с крас- новато-коричневой кожей и копной блестящих длинных черных волос, не было ничего, кроме свободных серебристых штанов. Смуглая и хрупкая Кретьян была чуть постарше. Красная повязка прикрывала ее пустые глазницы и удерживала на затылке пышные волосы. На ней была такая же туника из ис- кусно сотканной, украшенной узорами материи, как и на ее матери.

Жаркий летний полдень буйствовал в саду под балконом и на кочковатых полях Поляны. Со всех сторон стоял лес. К этому крылу дома деревья под- ходили настолько близко, что на стены падала тень от густой листвы; во всех других направлениях они темнели голубоватой дымкой на горизонте.

Некоторое время все четверо сидели молча, находясь одновременно вмес- те и порознь, связанные друг с другом чем-то большим, чем слова.

- Янтарные бусы раз за разом собираются в узор Бездны, - сказала Лу- поглазая.

Она улыбнулась и отложила в сторону рамку с унизанными драгоценными камнями пересекающимися струнами.

- Твои бусы рано или поздно всегда складываются в узор Бездны, - ска- зал ее брат. - А все подавляемая тобой тяга к мистицизму. Ты кончишь так же, как наша мать - будешь видеть, если уже не видишь, узоры в пустой рамке.

- Чепуха, - скривилась Лупоглазая. - Я никогда в жизни ничего в себе не подавляла.

- Кретьян, - обратился Зоув к племяннице, - у него шевельнулись веки. Наверное, он сейчас в фазе сновидений.

Слепая девушка приблизилась к ложу. Она вытянула руку, и Зоув осто- рожно положил ее на лоб незнакомца. Все снова погрузились в молчание и стали прислушиваться. Но слышать что-то могла только Кретьян.

Наконец она подняла склоненную голову.

- Ничего, - промолвила девушка слегка настороженно.

- Совсем ничего?

- Какая-то мешанина - провал. У него нет разума.

- Кретьян, дай-ка я расскажу тебе, как он выглядит. Ноги его прошли немало, руки - натружены. Сон и лекарство смягчили лицо чужака, но только работающий мозг мог избороздить его такими морщинами.

-- Как он выглядел до того, как уснул?

- Напуганным, - сказала Парт. - Напуганным и смущенным.

- Возможно, он не землянин, - сказал Зоув. - Хотя как такое могло случиться? Скорее он просто мыслит иначе, чем все мы. Попробуй-ка еще разок, дочка.

- Я попробую, дядя. Пока я не ощущаю абсолютно никаких признаков ра- зума, никаких чувств или обрывков мыслей. Разум ребенка может пребывать в смятении, но здесь? Здесь дела обстоят намного хуже - лишь тьма и ка- кая-то мешанина.

- Что ж, пожалуй, довольно, - спокойно заметил Зоув. - Негоже твоему разуму находиться там, где нет другого разума.

- Его тьма похуже моей, - сказала девушка. - Смотрите, у него на руке кольцо?

Она на мгновение прикрыла своей рукой руку незнакомца - из чувства жалости или как бы бессознательно прося прощения за то, что копалась в его мыслях.

-Да, простое золотое кольцо без каких-либо отметин или узора. Это единственное, что было при нем. И разум несчастного раздет догола точно так же, как и его тело. Итак, бедное создание явилось к нам из леса? но кто же прислал его к нам?

Все обитатели Дома Зоува, кроме маленьких детей, собрались в этот ве- чер в просторной комнате внизу, куда сквозь открытые высокие окна прони- кал влажный ночной воздух. Свет звезд, окрестные деревья, журчание ручья - все это растекалось по тускло освещенной комнате, поскольку между людьми и произносимыми ими словами оставалось достаточно места для те- ней, ночного ветерка и тишины.

- Истина, как всегда, сторонится незнакомцев, - проникновенно произ- нес Глава Дома. - Этот чужак поставил нас перед выбором из нескольких не слишком правдоподобных вариантов. Возможно, он - слабоумный от рождения и забрел к нам просто по чистой случайности. Но тогда кто не уследил за ним? Быть может, это человек, чей разум пострадал вследствие несчастного случая или был поврежден умышленно. Не исключено, что мы столкнулись с Сингом, скрывающим свой разум под маской мнимого слабоумия. А может, он и не человек, и не Синг? Но кто тогда? Мы не в состоянии ни доказать, ни отвергнуть ни одно из этих предположений. Что же нам с ним делать?

- Посмотрим, можно ли его чему-нибудь научить, - сказала Росса, жена Зоува.

Старший сын Главы Дома Меток заметил:

- Если незнакомца можно научить, то тогда доверять ему нельзя. Воз- можно, его подослали сюда специально, чтобы мы научили всему, что умеем, раскрыли перед ними наши секреты и способности. Он станет кошкой, взра- щенной добросердечными мышами.

- Я отнюдь не добросердечная мышь, сынок, - усмехнулся Зоув. - Зна- чит, ты думаешь, что он - Синг?

- Или их орудие.

- Мы все - орудия Сингов. Но как бы ты с ним поступил?

- Убил бы до того, как он проснется. Пронеслось легкое дуновение ве- терка, где-то в духоте залитой светом звезд Поляны жалобно отозвался ко- зодой.

- Я вот думаю, - пробормотала Старейшая, - может, он - жертва, а вов- се не орудие. Возможно, Синги разрушили его мозг в наказание за кра- мольные мысли или проступки. Следует ли нам заканчивать начатое ими?

- Это было бы лишь проявлением милосердия, - сказал Меток.

- Смерть - ложное милосердие, - с горечью заметила Старейшая.

Они еще некоторое время беседовали, спокойно, однако с осознанием всей серьезности положения, где проблемы морального свойства переплелись с острыми страхами, никогда не обсуждаемыми напрямую, но сразу вставав- шими во весь рост, стоило кому-нибудь произнести слово "Синг". Парт не принимала участия в обсуждении, поскольку ей было всего пятнадцать лет, хотя старалась не пропустить ни единого слова. Она испытывала симпатию к незнакомцу и хотела, чтобы он остался в живых.

Вскоре к дискуссии присоединились Раина и Кретьян. Раина провела с чужаком все психологические тесты, какие смогла, в то время как Кретьян пыталась уловить какие-нибудь ментальные реакции. Пока им особенно нечем было похвастать. Никаких повреждений нервной системы и областей мозга, связанных с органами чувств и координацией движений, у незнакомца обна- ружить не удалось, хотя по физическим рефлексам и координации движений он скорее напоминал годовалого ребенка, а область мозга, отвечавшая за функции речи, вообще не реагировала на раздражители.

- Сила мужчины, координация ребенка, разума никакого, - подытожила Раина.

- Если мы не убьем его, как зверя, - сказала Лупоглазая, - то нам придется как зверя его приручать?

- Наверное, стоит попробовать, - вступил в разговор Кай, брат Кретьян. - Пусть те из нас, кто помоложе, возьмут на себя заботу о нем. Посмотрим, что удастся сделать. В конце концов, никто не заставляет нас учить незнакомца Канонам для Просвещенных! Прежде всего его следует нау- чить не мочиться в постель? Я хочу знать, человек ли он. А как вы думае- те, Глава?

Зоув развел своими большими руками:

- Кто знает? Возможно, что-то нам расскажут анализы крови, которые сделает Раина. Мне не приходилось слышать, чтобы у слуг Сингов были жел- тые глаза или какие-либо другие отличия от людей Земли. Но если он не Синг и не человек, то кто же он тогда? Пришельцы из Внешних Миров вот уже двенадцать столетий не ступали на нашу планету. Как и ты, Кай, я го- тов пойти на риск и оставить его среди нас из чистого любопытства?

Итак, они сохранили своему гостю жизнь. Сперва он доставлял мало бес- покойства приглядывавшим за ним молодым людям. Потихоньку восстанавливал силы, много спал и безмолвно сидел или лежал практически все время, ког- да бодрствовал. Парт дала ему имя Фальк, что на диалекте Восточного Леса означало "желтый", из-за его светлой кожи и опаловых глаз.

Однажды утром, через несколько дней после появления незнакомца, дойдя до неукрашенного узором участка ткани, которую она пряла, Парт оставила работавший от солнечных батарей ткацкий станок тихо урчать в саду и взобралась на огороженный балкон, где держали "Фалька".

Чужак не заметил появления девочки. Он сидел на своем матрасе и прис- тально смотрел на затянутое маревом летнее небо. От яркого света глаза мужчины заслезились, и он протер их рукой, а затем, увидев собственную руку, недоуменно уставился на нее. Нахмурившись, незнакомец некоторое время сжимал и разжимал пальцы. Затем снова обратил свой взор на ослепи- тельно сиявшее солнце и медленно, осторожно загородил его открытой ла- донью.

- Это солнце, Фальк, - сказала Парт. - Солнце?

- Солнце, - повторил он, не отводя взгляда; вся пустота его существа наполнилась светом солнца и звуком имени. Так началось обучение.

Парт поднялась из подвала и, проходя мимо старой кухни, увидела, как Фальк, одиноко сгорбившись в одном из оконных проемов, смотрит на падаю- щий за мутным стеклом снег. Девять вечеров назад он ударил Россу, и его пришлось запереть до тех пор, пока он не успокоился. С тех пор мужчина замкнулся и упорно молчал. Было как-то странно видеть на его лице - лице взрослого человека - недовольную мину упрямого, обиженного ребенка.

- Иди-ка к огню, Фальк, - сказала Парт, но не остановилась, чтобы по- дождать его.

В большой зале возле очага она забыла о чужаке и стала думать о том, как бы поднять свое собственное дурное настроение. Делать было реши- тельно нечего. Снег все шел и шел, окружавшие лица были знакомы до боли, все книги повествовали о вещах, происходивших в столь давние и далекие времена, что не могли уже претендовать на правдивость. Вокруг притихшего дома и окружавших его полей высился молчаливый лес - бесконечный, одно- образный и равнодушный. Зима следовала за зимой, и ей не суждено было покинуть Дом, потому что некуда было уходить и нечего было там делать?

На одном из пустых столов Раина забыла свой "теанб" - плоский инстру- мент с клавишами, как утверждали, хайнского происхождения. Парт подобра- ла мелодию в Регистре Восточного Леса, затем переключила инструмент на родное звучание и начала все заново. Она не слишком хорошо умела играть на теанбе и медленно находила нужные клавиши, намеренно растягивая сло- ва, чтобы выиграть время для поиска следующей ноты.

За ветрами в лесах,

За штормами в морях,

На залитых солнцем камнях

Дочь прекрасная Айрека стоит?

Девочка сбилась, затем все же нашла нужную ноту:

?стоит,

Молчаливо с пустыми руками.

Слова и мелодия невообразимо древней легенды ужасно далекой планеты были частью наследия людей в течение долгих веков. Парт пела очень тихо, сидя одна в огромной комнате, освещенной пламенем очага, а за окном в сгущавшихся сумерках все валил снег.

Она услышала позади себя какой-то звук и, повернувшись, увидела Фалька. В его странных глазах стояли слезы.

- Парт? прекрати, - прошептал он.

- Что-то не так, Фальк? - забеспокоилась девушка.

- Мне? больно, - сказал мужчина, отворачивая в сторону лицо - зеркало бессвязного и беззащитного разума.

- Хорошая похвала моему пению, - подколола она его.

И в то же время Парт была тронута его словами и больше не пела. Позже этим же вечером она видела, как Фальк стоял у стола, на котором лежал теанб, не осмеливаясь прикоснуться к нему, словно опасаясь выпустить заключенного внутри инструмента сладкозвучного безжалостного демона, ко- торый плакал под пальцами Парт, превращая ее голос в музыку.

- Мое дитя учится быстрее, чем твое, - заметила как-то Парт в разго- воре с двоюродной сестрой Гаррой, - но твое растет быстрее. К счастью.

- Твое и без того достаточно велико, - согласилась Гарра.

Она глядела через садик при кухне на берег ручья, где стоял, держа на плечах годовалого ребенка Гарры, Фальк. Полдень раннего лета звенел тре- лями сверчков и цикад. Черные локоны то и дело касались щек Парт, когда руки ее раз за разом проворно укладывали и перезаряжали нить ткацкого станка. Над челноком виднелись головы и шеи танцующих цапель, вытканных серебром на черном фоне. В свои семнадцать лет Парт уже считалась лучшей ткачихой среди женского населения Дома. Зимой ее руки всегда были выпач- каны химическими препаратами, из которых изготовлялись нити и краски, а летом она воплощала в жизнь на ткацком станке, который приводился в дви- жение энергией солнечных батарей, все пришедшие ей в голову изящные и разнообразные узоры.

- Паучок, - сказала ей мать, трудившаяся неподалеку, - шутки шутками, но мужчины остаются мужчинами.

- И поэтому ты хочешь, чтобы я вместе с Метоком отправилась в Дом Ка- тола и выменяла себе мужа за свой гобелен с цаплями?

- Я никогда такого не говорила, - возразила мать и вновь принялась выпалывать сорняки между грядками салата.

Фальк поднялся по тропинке. Малышка на его плече весело улыбалась, щурясь от яркого солнца. Он поставил девочку на траву и обратился к ней так, будто она была взрослой:

- Здесь не так жарко, как внизу, правда? - Затем, повернувшись к Парт, спросил со свойственной ему прямотой: - У Леса есть конец?

- Говорят, что есть. Все карты отличаются друг от друга. Но в этом направлении в конце концов будет море, а вот в этом - прерии.

- Прерии?

- Такие открытые пространства, поросшие травой. Как наша Поляна, но простирающиеся на тысячи миль аж до самых гор.

- Гор? - повторил он с невинной прямотой ребенка.

- Высокие холмы, на вершинах которых круглый год лежит снег. Вот та- кие.

Прервавшись, чтобы перезарядить челнок, Парт сложила свои длинные ок- руглые смуглые пальцы в виде горной вершины.

Внезапно желтые глаза Фалька вспыхнули, и лицо его напряглось.

- Под белым - голубое, а еще ниже? очертания далеких холмов.

Парт взглянула на мужчину, но промолчала. Почти все, что он знал, ис- ходило непосредственно от нее, потому что только она обучала его. Посто- янное общение оказывало влияние на ее собственное взросление. Их умы тесно переплелись друг с другом.

-Я вижу их? когда-то видел их. Я помню их, - произнес Фальк, запина- ясь.

- Изображение?

- Нет. Не в книге. В своем разуме. Я на самом деле помню их. Иногда перед тем как заснуть, я вижу их. Я не знаю, как они называются, навер- ное, просто Горы.

- Можешь нарисовать?

Встав рядом с девушкой на колени, Фальк быстро набросал на земле кон- тур неправильного конуса, а под ним - две линии холмов предгорья.

Гарра вытянула шею, чтобы взглянуть на рисунок, и спросила:

- Белые от снега?

- Да. Как будто я вижу их сквозь что-то? быть может, сквозь большое окно, большое и высокое? Разве это видение не из твоего разума, Парт? - спросил Фальк слегка встревожено.

- Нет, - ответила девушка. - Никто из живущих в Доме никогда не видел высоких гор. Я думаю, что вообще никто с этого берега Внутренней реки не мог любоваться подобной картиной. Эти горы, должно быть, очень далеко от сюда.

Сквозь сон прорвался отдаленный скрежет пилы, вгрызавшейся в дерево. Фальк вскочил и сел рядом с Парт. Оба они заспанными глазами напряженно смотрели на север, откуда доносился, то нарастая, то стихая, странный звук. Первые лучи восходящего солнца как раз начали пробиваться над чер- ной массой деревьев.

- Воздухолет, - прошептала Парт. - Такой звук я уже однажды слышала, правда, давным-давно.

Девушка поежилась. Фальк обнял ее за плечи, охваченный тем же беспо- койством, ощущением присутствия далекого, непостижимого зла, которое двигалось где-то на севере по кромке дневного света.

Звук стих вдали. В необъятной тишине леса несколько пташек защебета- ли, приветствуя первые лучи осеннего солнца. Свет на востоке разгорался. Фальк и Парт ощущали тепло и безграничную поддержку рук друг друга. По- лусонный Фальк снова задремал. Когда Парт поцеловала его и выскользнула из кровати, чтобы приняться за свою обычную повседневную работу, он про- шептал:

- Не уходи, мой ястребок, моя малышка?

Однако девушка засмеялась и упорхнула прочь. Он же продолжал дремать, не в силах подняться из сладких расслабляющих глубин удовольствия и по- коя?

Солнце ярко светило прямо ему в глаза. Он перевернулся на бок, затем, зевая, сел и уставился на покрытые красными листьями могучие ветви дуба, который, как башня, возвышался рядом с балконом, где спал Фальк. До него дошло, что Парт, уходя, включила аппарат для обучения во сне, что стоял у его подушки. Тот тихонько нашептывал сетианскую теорию чисел. Все это рассмешило Фалька, а прохлада солнечного ноябрьского утра окончательно согнала с него сон. Он натянул на себя рубашку и брюки из тяжелой темной мягкой ткани, сотканной Парт, которые скроила и подогнала под него Лу- поглазая, и встал у деревянных перил, глядя на бескрайнее буро-крас- но-золотистое море листвы, окружавшее Поляну.

Свежее, тихое, приятное утро было таким же, как и в ту пору, когда первые люди на этой земле просыпались в своих хрупких, заостренных квер- ху жилищах и выходили наружу посмотреть на восход солнца над темным ле- сом. Каждое утро похоже на любое другое, и осень всегда остается осенью, но годы, которым ведут счет люди, идут нескончаемой чередой. На этой земле некогда жила одна раса? затем другая - завоеватели. Обе расы ис- чезли, победители и проигравшие. Миллионы жизней канули в Лету. Обе расы ушли за туманные дали горизонта прошедших времен. Были завоеваны и вновь потеряны звезды, а годы все шли, и минуло так много лет, что лес древ- нейших эпох, полностью уничтоженный в течение той эры, когда люди твори- ли свою историю, вырос снова. Даже в незапамятные времена далекого прош- лого на то, чтобы вырос лес, уходило немало лет, и далеко не каждая пла- нета была способна на такое. Процесс превращения безжизненного солнечно- го света в тень и грациозное переплетение бесчисленных волнуемых ветром ветвей не происходил сплошь и рядом.

Фальк стоял, радуясь утру. Его радость была столь велика еще и пото- му, что до этого ему довелось пережить совсем немного других рассветов в той короткой веренице сохранившихся в памяти дней, что отделяли его от тьмы. Он на мгновение прислушался к стрекоту цикад на дубе, затем потя- нулся, энергично пригладил волосы и спустился вниз, чтобы влиться в об- щее русло работ по дому.

Дом Зоува являл собой высокое строение из дерева и камня, смесь замка и фермерской усадьбы. Некоторые его части были построены около столетия назад, а некоторые - еще раньше. Этому дому был присущ налет примитив- ности: темные лестницы, каменные очаги и подвалы, голые плиточные или деревянные полы. Надежно защищенный от пожаров и причуд погоды, он был лишен незавершенности. При этом некоторые элементы его конструкции явля- лись в высшей степени сложными устройствами или механизмами: дающие при- ятный свет лампы накаливания, хранилища музыкальных записей, книг и фильмов, различные автоматические приспособления для уборки, стряпни, стирки и работы в поле, а также более тонкая и специализированная аппа- ратура, размещенная в лабораториях Восточного Крыла. Все эти предметы являлись неотъемлемой частью Дома. Они были сделаны и встроены в него руками его мастеров или умельцев других лесных домов. Механизмы были массивными и простыми, легко поддающимися ремонту, сложными и деликатны- ми являлись лишь принципы работы питавшего их источника энергии.

Явно недоставало только одного типа технологических приспособлений. Библиотека была скудна на руководства по электронике, которая восприни- малась практически на уровне инстинкта. Мальчишкам нравилось делать ми- ниатюрные устройства для передачи сигналов из комнаты в комнату. Однако здесь не было телевидения, телефона и радио, а также телеграфной связи с окружавшим Поляну миром. Способов передачи сигналов на дальние расстоя- ния не существовало. В гараже Восточного Крыла, правда, стояли несколько машин на воздушной подушке собственного изготовления, но ими пользова- лись только мальчишки для игр. На узких лесных тропах таким машинам было особо не развернуться. Когда люди отправлялись с целью торговли или с дружеским визитом в другие Дома, они шли пешком, а если путь был очень долог, то ехали верхом на лошадях.

Работа по дому и на ферме, для всех без исключения, была легкой и не- обременительной. Что касалось удобств, то люди жили в тепле и чистоте, но не более, а пища была здоровой, хотя и однообразной. Жизнь в Доме от- личалась монотонной неизменностью совместного проживания и спокойной умеренностью. Безмятежность и однообразие жизни сорока четырех членов Дома были обусловлены его изолированностью - ближайший к нему Дом Катола находился почти в тридцати милях к югу.

Поляну со всех сторон окружал дремучий, неисхоженный, равнодушный Лес. Непроходимая чаща, а над нею - небо. Ничего враждебного человеку, ничто не загоняло людей в строго очерченные рамки, как в городах былых времен. Вообще, сохранить нетронутыми хоть какие-то атрибуты развитой цивилизации здесь, где люди столь малочисленны, само по себе было крайне рискованным предприятием и выдающимся достижением, хотя для большинства из них это казалось вполне естественным: таким уж сложился общепринятый стиль жизни. Ничего другого они и представить себе не могли.

Фальк все воспринимал несколько иначе, чем остальные дети Дома, пос- кольку ни на минуту не должен был забывать о том, что пришел он из этой необъятной, чуждой человеку чащи, такой же зловещий и одинокий, как и бродившие в ней дикие звери, и что то, чему он научился в Доме Зоува, было подобно тоненькой свечке, горевшей посреди океана тьмы.

За завтраком - хлеб, сыр из козьего молока и темное пиво - Меток предложил сходить вместе поохотиться на оленей. Фальк обрадовался приг- лашению. Старший Брат был очень искусным охотником, таким же постепенно становился и он сам; во всяком случае, это их сближало.

Но тут вмешался Глава Дома:

- Возьми сегодня Кая, сынок. Я хотел бы переговорить с Фальком.

Каждый из обитателей Дома имел свою личную комнату для занятий или работы, а также для сна, когда становилось прохладно. Комната Зоува была маленькой и светлой, с высокими потолками. Окна ее выходили на запад, север и восток. Глядя на скошенные поля поздней осени и черневший вдали лес, Глава Дома произнес:

- Вот там, на прогалине, Парт впервые увидела тебя пять с половиной лет назад. Немало воды утекло с тех пор! Не настало ли время нам погово- рить?

- Наверное, Глава, - робко ответил Фальк.

- Трудно судить наверняка, но мне кажется, что тебе было около двад- цати пяти лет, когда ты объявился здесь. Что осталось у тебя от тех двадцати пяти лет?

- Кольцо, - сказал Фальк и на мгновение вытянул левую руку.

- И воспоминания о высокой горе?

- Воспоминания о воспоминании, - Фальк пожал плечами. - Как я вам уже говорил, я часто натыкаюсь в своей памяти на звуки голоса, мимолетные движения, жесты, расстояния? Все это каким-то образом не стыкуется с мо- ими воспоминаниями о жизни с вами. Но они не образуют цельной картины, в них нет никакого смысла.

Зоув присел на скамью у окна и кивком предложил Фальку сесть рядом.

- Ты впитывал знания с поразительной быстротой. Я гадал: а что, если Синги, с учетом широкомасштабной колонизации иных миров и контроля за человеческой наследственностью в былые времена, выбрали нас за наше пос- лушание и тупость, а ты - отпрыск некоей мутировавшей человеческой расы, каким-то образом сумевшей избежать генетического контроля?.. Но кем бы ты ни был, ты в высшей степени умный человек? И мне интересно, что же ты сам думаешь о своем загадочном прошлом?

Около минуты Фальк хранил молчание. Невысокий, худой, хорошо сложен- ный мужчина. Его очень живое и выразительное лицо сейчас было весьма мрачным и полным тревоги. Чувства отражались на нем столь же явственно, как и на лице ребенка. Наконец, видимо придя к какому-то решению, Фальк сказал:

- Когда я учился прошлым летом у Раины, она показала мне, чем я отли- чаюсь от нормального человека с точки зрения генетики. Отличие совсем невелико - всего один или два витка спирали. Ну, как различие между "вей" и "о".

Зоув с улыбкой поднял глаза на Фалька, когда тот сослался на столь захвативший его воображение Канон, но молодой человек оставался совер- шенно серьезным.

- Тем не менее можно безошибочно утверждать, что я - не человек. Быть может, я какой-нибудь урод или мутант, появившийся на свет в результате случайного или преднамеренного воздействия, или инопланетянин. Лично мне наиболее вероятным кажется предположение, что я - плод некоего провалив- шегося генетического эксперимента, вышвырнутый экспериментаторами за не- надобностью? Трудно сказать наверняка. Я предпочел бы думать, что я - инопланетянин и прибыл к вам с какой-то другой планеты. Во всяком слу- чае, это означало бы, что я не одинок во Вселенной.

- Что вселяет в тебя уверенность, что существуют другие обитаемые ми- ры?

Фальк удивленно поднял брови, задав вопрос, в котором вера ребенка соседствовала с логикой зрелого мужчины:

- А разве есть причины полагать, что другие планеты Лиги уничтожены?

- А разве есть причины думать, что они вообще существовали?

- Этому меня учили вы сами, а также книги, легенды?

- И ты веришь им? Ты веришь всему, что мы тебе рассказали?

- Чему же еще мне верить? - Он покраснел. - Какой резон вам лгать мне?

- Мы могли бы лгать тебе во всем, день и ночь, по любой из двух вес- ких причин. Потому, что мы - Синги. Или потому, что мы думали, будто ты служишь им.

Возникла пауза.

- Но я мог бы служить им, сам того не зная, - сказал Фальк, опустив глаза.

- Не исключено, - кивнул Глава. - Ты должен учитывать такую возмож- ность, Фальк. Между нами говоря, Меток всегда был убежден, что твой мозг запрограммирован. И все же он никогда не лгал тебе. Никто из нас не пы- тался преднамеренно ввести тебя в заблуждение. Один поэт сказал как-то тысячу лет назад: "В истине заключается человечность?" - Зоув произнес эти слова торжественным тоном, а затем рассмеялся. - Двуличен, как и все поэты. Да, мы поведали тебе обо всем, что сами знали, Фальк, не кривя душой, но, возможно, не все наши предположения и легенды согласуются с истиной?

- Вы в состоянии научить меня отличать правду от лжи?

- Нет, не в состоянии. Ты впервые увидел свет где-то в другом месте? возможно, даже на другой планете. Мы помогли тебе снова стать взрослым, но мы не в силах вернуть тебе настоящее детство. Оно бывает у человека только раз?

- Среди вас я чувствую себя ребенком, - с горечью пробормотал Фальк.

- Но ты не ребенок! Ты - неопытный взрослый. Ты - в некотором роде калека, именно потому, что в тебе нет частицы ребенка, Фальк. У тебя об- рублены корни, ты оторван от своих истоков. Разве ты можешь сказать, что здесь твой родной дом?

- Нет, - ответил Фальк, вздрогнув, и тут же добавил: - Но я очень счастлив здесь!

Глава Дома немного помолчал, затем продолжил свои расспросы:

- Как ты считаешь, хороша ли наша жизнь, ведем ли мы образ жизни, по- добающий людям?

-Да.

-- Тогда скажи мне вот что. Кто наш враг?

- Синги.

- Почему?

- Они откололись от Лиги Миров, лишили людей свободы выбора, разруши- ли плоды их труда и хранилища информации. Они остановили эволюцию расы. Они - тираны и лжецы.

- Но они не мешают нам жить здесь так, как мы хотим.

- Мы затаились? мы живем порознь, чтобы они оставили нас в покое. Ес- ли бы мы попытались построить какую-нибудь большую машину, если бы мы стали объединяться в группы, города или народы для того, чтобы сообща вершить что-нибудь грандиозное, тогда Синги пришли бы к нам, разрушили содеянное и разбросали бы нас по миру. Я лишь повторяю то, что вы неод- нократно говорили мне, Глава, и во что я верю!

- Я знаю. Интересно, не чувствовал ли ты за фактами некую? легенду, догадку, надежду?

Фальк промолчал.

- Мы прячемся от Сингов. А также мы прячемся от самих себя, от тех, какими мы были прежде. Ты понимаешь это, Фальк? Нам неплохо живется в наших домах? совсем неплохо, но нами руководит исключительно страх. Не- когда мы путешествовали среди звезд, а теперь мы не осмеливаемся отойти от дома даже на сотню миль. Мы храним остатки знаний, но никак не пользуемся ими. Хотя в прошлом мы использовали эти знания для того, что- бы ткать образ нашей жизни, словно гобелен, простертый над ночью и хао- сом. Мы преумножали возможности, что давала нам жизнь. Мы занимались ра- ботой, достойной людей.

Зоув снова задумался, а затем продолжил, глядя на светлое ноябрьское небо:

- Представь себе множество планет, различных людей и зверей, живущих на них, созвездия их небес, выстроенные ими города, их песни и обычаи. Все это утрачено, утрачено нами столь же окончательно и бесповоротно, как твое детство потеряно для тебя. Что мы, по существу, знаем о времени собственного величия? Несколько названий планет и имен героев, обрывки фактов, из которых мы пытаемся скроить полотно истории. Закон Сингов запрещает убийство, но они убили знания, они сожгли книги и, что, быть может, хуже всего, фальсифицировали оставшееся. Они, как водится, пог- рязли во Лжи. Мы не уверены ни в чем, что касается Эпохи Лиги; сколько документов было подделано? Ты должен помнить: что бы ни случилось, Синги - наши враги! Можно прожить целую жизнь, так воочию и не увидев ни одно- го из них. В лучшем случае услышишь, как где-то вдалеке пролетает их воздухолет. Здесь, в Лесу они оставили нас в покое, и, вероятно, то же самое происходит повсюду на Земле, хотя наверняка ничего не известно. Они не трогают нас, пока мы остаемся здесь, в темнице нашего невежества и дикости, пока мы кланяемся, когда они пролетают над нашими головами. Но они не доверяют нам. Как они могут доверять нам даже по прошествии двенадцати столетий! Им неведомо такое чувство, как доверие, поскольку у них лживое нутро. Они не соблюдают договоров, могут нарушить любое обе- щание, любую клятву, предают и лгут не переставая, а некоторые записи времен Падения Лиги намекают на то, что они способны лгать даже в мыс- лях. Именно Ложь победила все расы Лиги и поставила нас в подчиненное положение. Помни об этом, Фальк. Никогда не верь Врагу, что бы он ни го- ворил.

- Я буду помнить об этом, Глава, если мне суждено когда-либо встре- титься с Врагом.

- Ты не встретишься с ним, если только сам того не захочешь.

Отражавшееся на лице Фалька понимание сменилось застывшим, напряжен- ным выражением. То, чего он ожидал, наконец свершилось.

- Вы хотите сказать, Глава, что я должен покинуть Дом?

- Ты сам уже подумывал об этом, - так же спокойно ответил Зоув.

- Да. Но мне незачем уходить. Я хочу жить здесь. Парт и я?

Он запнулся, и Зоув, воспользовавшись этим, мягко отрезал:

- Я уважаю любовь, расцветшую между тобой и Парт, ваше счастье и пре- данность друг другу. Но ты пришел сюда по дороге куда-то еще, Фальк. К тебе здесь все хорошо относятся и всегда хорошо относились. Твой брак с моей дочерью почти наверняка был бы бездетным, но даже в этом случае я радовался бы ему. Однако я убежден, что тайна твоего происхождения и твоего появления здесь настолько велика, что ее нельзя небрежно отбро- сить в сторону. Ты мог бы указать новые пути, у тебя впереди много рабо- ты?

- Какой работы? Кто может поведать мне об этом?

- То, что хранится в тайне от нас, и то, что украли у тебя, находится у Сингов. В этом ты можешь быть совершенно уверен.

В голосе Зоува звучала такая мучительная, болезненная горечь, какой Фальку никогда прежде не доводилось слышать.

- Разве те, кто погряз во лжи, скажут мне всю правду, если я их об этом попрошу? И как мне узнать предмет моих поисков, даже если мне удастся отыскать его?

Зоув немного помолчал, затем с обычной убежденностью произнес:

- Я все больше склоняюсь к мысли, сынок, что в тебе заключена ка- кая-то надежда для людей Земли. Мне не хочется отказываться от этой мыс- ли. Но только ты сам сможешь отыскать свою собственную правду. Если тебе кажется, что твой путь заканчивается здесь, то, возможно, это и есть правда.

- Если я уйду, - неожиданно спросил Фальк, - вы позволите Парт пойти вместе со мной?

- Нет, сынок.

Внизу в саду пел ребенок - четырехлетний сынишка Гарры. Он выписывал замысловатые кренделя на дорожке и звонко напевал какую-то милую несура- зицу. Высоко в небе, выстроившись в клин, летели стая за стаей на юг ди- кие гуси.

- Я должен был идти с Метоком и Фурро за невестой для Фурро, - сказал Фальк. - Мы намеревались отправиться как можно скорее, пока не измени- лась погода. Если я решу уйти, то отправлюсь в путь от Дома Рансифеля.

- Зимой?

- Несомненно, к западу от Рансифеля есть и другие Дома, где меня при- ютят в случае необходимости.

Фальк не сказал, а Зоув не спросил, почему он собирается идти именно на запад.

- Может, оно и так. Я не знаю, дают ли там пристанище путникам. Но если ты уйдешь, то ты останешься один, и тебе следует и впредь оста- ваться одному. За пределами этого Дома другого безопасного места для те- бя нет на всей Земле.

Зоув, как всегда, говорил от чистого сердца и платил за правду внут- ренней болью и сдержанностью. Фальк быстро заверил его:

- Я все понимаю, Глава. Я буду сожалеть не о безопасности?

- Я скажу тебе то, что я думаю в отношении тебя. Я полагаю, что ты родом с одного из затерянных миров. Я думаю, что ты родился не на Земле. Я полагаю, что ты - первый инопланетянин, ступивший на Землю за послед- ние тысячу или, быть может, даже более лет и принесший с собой какое-то послание или знак. Синги заткнули тебе рот и отпустили тебя в лесу, что- бы никто не мог обвинить их в твоем убийстве. И ты пришел к нам. Если ты уйдешь, я буду горевать, зная, насколько тебе одиноко, но я буду наде- яться на тебя и на нас самих! Если у тебя есть известие для людей, то ты в конце концов его вспомнишь. Должна же быть хоть какая-то надежда для нас, хоть какой-то знак, ведь нельзя жить так вечно!

- Возможно, моя раса никогда не была в дружественных отношениях с че- ловечеством? - сказал Фальк, глядя на Зоува своими желтыми глазами. - Кто знает, ради чего я явился сюда?

- Именно. Ты разыщешь тех, кто знает. И тогда сделаешь то, что тебе предначертано сделать. Я не испытываю страха. Если ты служишь Врагу, то и мы все ему служим: все уже потеряно и терять нам больше нечего. Если же это не так, то тогда ты обладаешь тем, что некогда потеряли люди, - предназначением! И следуя ему, возможно, ты вселишь надежду во всех нас?

Глава 2

Зоув прожил шестьдесят лет. Парт - двадцать, но в этот холодный день, заставший девушку в Длинном Поле, она чувствовала себя старухой, поте- рявшей счет годам. Ее вовсе не утешала мысль о грядущем триумфе прорыва к звездам или о торжестве истины. Пророческий дар ее отца преломился в ней в отсутствие иллюзий. Она знала, что Фальк собирается уйти из Дома.

- Ты больше сюда не вернешься, - только и выдавила из себя она.

- Я вернусь, Парт.

Девушка обняла его, пропуская мимо ушей обещания.

Фальк попытался мысленно дотянуться до нее, но в телепатическом обще- нии он был не слишком искусен. Единственным Слухачом в Доме была слепая Кретьян. Никто из прочих обитателей Дома не проявлял способностей к об- щению без слов - мыслеречи. Техника обучения мыслеречи не была утрачена, однако на практике применялась нечасто. Великое достоинство этого наибо- лее сжатого и совершенного способа общения превратилось в угрозу для лю- дей.

Мысленный диалог между двумя разумами мог быть непоследовательным и сумбурным, не обходилось без ошибок и взаимного недоверия, однако им нельзя было пренебрегать. Между мыслью и сказанным словом существует за- зор, куда может внедриться намерение; что-то останется за рамками, и на свет появится ложь. Между мыслью и мысленным посланием такого зазора нет; они рождаются одновременно, и места для лжи не остается.

В последние годы существования Лиги, судя по рассказам и обрывочным записям, с которыми ознакомился Фальк, мыслеречь использовалась очень широко, и телепатические способности достигли весьма высокой степени развития. Данные навыки на Земле появились довольно поздно; техника мыс- леречи была позаимствована у какой-то иной расы. Одна из книг называла ее "Последним Искусством". В книгах имелись также намеки на трения и частые перестановки в правительстве Лиги Миров, возникавшие, вероятно, вследствие преобладания формы общения, которая отрицала ложь.

Но все эти слухи были такими же туманными и полумифическими, как и вся история человечества. Не вызывало сомнений только одно: после прихо- да Сингов и падения Лиги разрозненные общины больше не доверяли друг другу и использовали обычную речь. Свободный человек мог говорить сво- бодно, но рабам и беглецам приходилось скрывать свои мысли. Именно это твердили Фальку в Доме Зоува, так что у него практически не было опыта в установлении связи между разумами.

Фальк старался убедить Парт в том, что он не лжет:

- Верь мне, Парт, я еще вернусь к тебе!

Но она не хотела его слушать.

- Нет, я не буду говорить с тобой мысленно, - произнесла она вслух.

- Значит, ты оберегаешь свои мысли от меня?

- Да, оберегаю. Зачем мне передавать тебе свою печаль? Какой толк в правде? Если бы ты солгал мне вчера, я до сих пор пребывала бы в уверен- ности, что ты просто собираешься к Рансифелю и через десять дней вер- нешься назад. Значит, у меня были бы в запасе десять дней и десять но- чей. Теперь же у меня ничего не осталось, ни единого дня или часа. У ме- ня забрали все подчистую. Так что же хорошего в правде?

- Парт, ты будешь ждать меня?

-Нет.

- Всего один год?

- Через год и один день ты вернешься верхом на серебристом скакуне, чтобы увезти меня в свое королевство и сделать законной королевой?.. Нет, я не намерена ждать тебя, Фальк. Почему я обязана ждать человека, чей труп будет гнить в лесу или которого застрелят в прериях Скитальцы? А может, тебя лишат разума в Городе Сингов или отправят в вековое путе- шествие к другой звезде? Чего именно ты предлагаешь мне ждать? Не думай, что я найду себе другого мужчину. Нет, я останусь здесь, в отчем доме, выкрашу нитки в черный цвет и сотку себе черную одежду, чтобы носить ее и умереть в ней. Но я не стану никого и ничего ждать! Никогда.

- Я не имел права спрашивать? - промолвил он с болью в голосе.

Она заплакала.

- О, Фальк, я ни в чем не виню тебя!

Они сидели на пологом склоне, возвышавшемся над Длинным Полем. Между ними и лесом паслись на огороженном пастбище овцы и козы. Годовалые яг- нята сновали между длинношерстными матками. Дул унылый ноябрьский ветер.

Парт прикоснулась к золотому кольцу на его левой руке.

- Кольцо, - сказала она, - это вещь, которую дарят. Временами мне приходит в голову? а тебе не приходит?.. что у тебя, возможно, была же- на. Представь, вдруг она ждет тебя?

Девушка задрожала.

- Ну и что? - спросил Фальк. - Какое мне дело до того, кем я был, что было со мной? К чему мне уходить отсюда? Все, кем я являюсь теперь, - это твое. Парт, исходило от тебя, это твой дар?

- И он был сделан по доброй воле, - сквозь слезы сказала девушка. - Возьми его и иди? Уходи?

Они обнимали друг друга, и ни один из них не пытался освободиться из этих объятий.

Дом остался далеко позади за покрытыми инеем черными стволами и пе- реплетенными голыми ветвями деревьев, которые смыкались за спинами пут- ников.

День был серым и холодным, тишину леса нарушало только посвистывание ветра в ветвях - бессмысленное перешептывание, которое, казалось, шло отовсюду и никогда не смолкало. Впереди размашистой легкой походкой ша- гал Меток, за ним следовал Фальк, замыкал группу молодой Фурро. Все трое были одеты в легкие теплые куртки с капюшонами и штаны из нетканого ма- териала, который называли зимним, что не давал замерзнуть даже в самый сильный снегопад. Каждый нес небольшой заплечный мешок с подарками, то- варами для торговли, спальником и запасом сухих концентратов, достаточ- ным, чтобы переждать месячную пургу. Лупоглазая, которая с самого рожде- ния ни разу не покидала Дом, ужасно боялась леса и соответственно снаря- дила их в дорогу. У каждого был лазерный пистолет, а Фальк дополнительно нес еще медикаменты, компас, второй пистолет, смену одежды, бухту верев- ки и небольшую книгу, что дал ему Зоув два года назад, - это составляло все его пожитки и весило около пятнадцати фунтов. Меток, Фальк и Фурро легко и бесшумно шагали по устланной листьями узкой тропке, окруженной безмолвными деревьями.

Они должны были добраться до Рансифеля на третий день пути. Вечером второго дня они ступили в местность, отличавшуюся от той, что окружала Дом Зоува. Лес поредел, все чаще попадались кочки. Вдоль склонов холмов виднелись серые прогалины, по которым текли укрытые кустарником ручьи.

Друзья разбили лагерь на одной из таких прогалин, на южном склоне холма, поскольку усилился несущий дыхание зимы северный ветер. Фурро принес несколько охапок сухого хвороста, а двое других путников очистили место для костра от травы и сложили незамысловатый каменный очаг.

- Мы пересекли водораздел сегодня днем, - заметил Меток, пока они ра- ботали. - Ручей течет здесь на запад и в конце концов впадает во Внут- реннюю реку.

Фальк выпрямился и посмотрел на запад, но невысокие холмы и затянутое тучами небо ограничивали обзор.

- Меток, - сказал он, - я думаю, что мне нет смысла идти к Рансифелю. Мне лучше пойти своим путем. Кажется, вдоль большого ручья, который мы пересекли сегодня днем, идет тропа, ведущая на запад. Я вернусь туда и пойду по ней.

Меток поднял глаза. Он не владел мысленной речью, но взгляд его был достаточно красноречив: не намереваешься ли ты сбежать домой?

Фальк же воспользовался мысленной речью для ответа: "Нет, черт побе- ри!"

- Извини, - вслух произнес Старший Брат своим обычным мрачным тоном.

Он и не пытался скрыть того, что только рад уходу Фалька. Для Метока не было ничего важнее безопасности Дома. Каждый чужак таил в себе угро- зу, даже тот, с кем он прожил бок о бок целых пять лет, который был его соратником по охоте и возлюбленным его сестры.

- Тебя хорошо примут у Рансифеля, Фальк, - продолжил он. - Почему бы тебе не начать свое путешествие оттуда?

- А почему не отсюда?

- Дело твое.

Меток установил последний камень, и Фальк принялся разводить огонь.

- Если мы и пересекли тропу, то я не знаю, откуда она ведет и куда. Завтра утром мы пересечем настоящую тропу - старую Дорогу Хайренда. Дом Хайренда расположен далеко на западе. Идти туда пешком не меньше недели. За последние шестьдесят-семьдесят лет туда никто не ходил - не знаю, по какой причине. Но когда я бывал там в последний раз, дорога была по-прежнему отчетливо видна. Та же, о которой ты говоришь, может ока- заться звериной тропой и завести тебя в болото или в лесную чащу.

- Хорошо, - согласился Фальк. - Я попробую пойти по Дороге Хайренда.

Возникла пауза, а затем Меток спросил:

- Почему ты собираешься идти на запад?

- Потому что Эс Тох находится на западе.

Это редко произносимое вслух имя прозвучало как-то странно под покро- вом небес. Фурро, подошедший с охапкой хвороста, с тревогой огляделся вокруг. Больше Меток вопросов не задавал.

Так, на склоне холма у костра, провел Фальк последнюю ночь с теми, кто были для него братьями и соплеменниками. На следующее утро, едва рассвело, они вновь отправились в путь и задолго до полудня подошли к широкой заросшей тропе, ответвлявшейся влево от тропинки, ведущей к Ран- сифелю. Ее начало было помечено, словно вратами, двумя огромными сосна- ми. Под сенью ветвей, где остановились путники, царили сумрак и тишина.

- Возвращайся к нам, наш гость и брат, - сказал молодой Фурро.

Его настроение, приподнятое предстоящим сватовством, несколько упало при виде этого мрачного, едва видного пути, по которому предстояло идти Фальку. Меток же только произнес:

- Дай мне свою фляжку.

Взамен он протянул свою собственную, выполненную из серебра со ста- ринной гравировкой.

Затем они разошлись. Двое пошли на север, один - на запад.

Пройдя немного, Фальк остановился и посмотрел назад. Его спутники уже исчезли из виду. Тропа Рансифеля еле виднелась за молодой порослью де- ревьев и кустарников, покрывавшей Дорогу Хайренда. Похоже было, что этой дорогой все-таки пользовались, хотя и нечасто. Но ее не расчищали уже много лет.

Фальк стоял в одиночестве посреди лесной чащи, в тени бесконечных де- ревьев. Земля была мягкой от листьев, опадавших на нее добрую тысячу лет. Огромные сосны и кедры приглушали свет и звуки. В воздухе кружилось несколько снежинок.

Фальк немного ослабил ремень, на котором держалась его поклажа, и двинулся дальше.

К наступлению вечера ему уже чудилось, что он в пути целую вечность и ушел бесконечно далеко от Дома и что он всегда был таким одиноким.

Дни в точности походили один на другой. Серый зимний свет, легкий ве- терок, поросшие лесом холмы и долины, затяжные подъемы и спуски, скрытые в кустах ручьи, болотистые низины? И хотя Дорога Хайренда сильно зарос- ла, идти по ней было совсем несложно, поскольку она вся состояла из длинных прямых участков с плавными поворотами и избегала болот и возвы- шенностей. Очутившись среди холмов, Фальк понял, что эта дорога следует какому-то древнему тракту, который был прорублен прямо через холмы, и даже две тысячи лет не смогли стереть его с лица земли. Но деревья уже росли на нем и вдоль него на всем протяжении - сосны и кедры, густые за- росли шиповника на обочинах, бесконечные ряды дубов, буков, орешника, ясеней, ольхи, вязов, и над всеми ними возвышались величавые кроны каш- танов, которые теперь теряли свои последние темно-желтые листья, роняя их на дорогу.

По вечерам Фальк готовил себе ужин из белки или кролика, а иногда да- же из дикой курицы, которых ему удавалось подстрелить среди моря де- ревьев, где сновала уйма всякой мелкой живности. Он собирал орехи и жа- рил на углях каштаны. Но по ночам ему было плохо. Два кошмара неотступно преследовали его и заставляли просыпаться к полуночи. Во-первых, ему ка- залось, что кто-то, кого он никогда раньше не встречал, тайком преследу- ет его в темноте. Второй кошмар был еще хуже: чудилось, будто он забыл взять с собой что-то очень важное, существенное, без чего ему грозит не- минуемая гибель. Фальк просыпался, осознавая, что это сущая правда: он потерялся, позабыв не что иное, как самого себя.

Он разводил костер, когда не было дождя, и жался к огню, слишком сон- ный и сбитый с толку кошмарами, чтобы взять в руки книгу "Старый Канон" и поискать утешения в словах, которые гласили, что, когда все пути поте- ряны, Истинный Путь виден отчетливо. Одиночество всегда являлось страш- ным испытанием для человека. А он ведь не был человеком; в лучшем случае он был недочеловеком, пытавшимся обрести свою цельность и бесцельно бре- дущим через страну под равнодушными звездами? Даже однообразные, хмурые, безрадостные дни служили облегчением после длинных осенних ночей.

Фальк по-прежнему продолжал вести счет времени и на тринадцатый день путешествия, одиннадцатый после перекрестка, подошел к концу Дороги Хай- ренда. Некогда здесь была Поляна. Он пробрался через густые заросли еже- вики и поросль молодых березок к четырем обвалившимся почерневшим башням - дымоходам рухнувшего Дома, которые до сих пор возвышались над заросля- ми чертополоха и лозами дикого винограда. От Дома Хайренда теперь оста- лось только название. Дорога обрывалась в развалинах.

Фальк задержался среди руин на несколько часов ради мимолетных следов былого присутствия людей. Он переворачивал немногие уцелевшие части проржавевших механизмов, разбитые черепки, лоскуты сгнившей материи, ко- торые распадались в прах при одном его прикосновении? Наконец он взял себя в руки и стал искать тропу, ведущую на запад от поляны. По пути встретилось какое-то странное место - квадратное поле со стороною в пол- мили, покрытое совершенно ровной и гладкой, без малейших трещин, субс- танцией, напоминавшей темно-фиолетовое стекло. По краям на него наполза- ла земля, по нему были разбросаны ветки и листья, но оно оставалось не- поврежденным. Этот ровный клочок земли словно некогда залили расплавлен- ным аметистом. Что это было - пусковая площадка какого-то невообразимого летательного аппарата, зеркало, с помощью которого можно передавать сиг- налы на другие планеты, основание некоего силового поля?.. Чем бы эта площадка ни была, она навлекла беду на Дом Хайренда. Синги не могли поз- волить людям предпринять слишком великое начинание.

Миновав странное место, Фальк ступил в лес, теперь уже не следуя ка- кой-либо тропе.

Лес здесь был редким, состоявшим из величественных лиственных де- ревьев. Остаток дня Фальк шел быстрым шагом, и поддерживал тот же темп все следующее утро. Местность снова становилась холмистой, вытянувшиеся с севера на юг цепи холмов пересекали его путь, и около полудня он очу- тился в болотистой долине, полной ручьев, которая показалась ему с высо- ты близлежащей цепи холмов наиболее удобным местом для преодоления сле- дующей гряды.

Фальк стал искать брод, барахтаясь на заболоченных заливных лугах под сильным холодным дождем. Когда он наконец выбрался из этой угрюмой доли- ны, погода начала разгуливаться, из-за туч вышло солнце и позолотило своими лучами землю, стволы и голые ветви деревьев.

Это подбодрило путника. Фальк решительно зашагал дальше, рассчитывая идти до самой темноты и только тогда разбить лагерь. Мир заполняли свет и абсолютная тишина, если не считать звона срывавшихся с концов ветвей капель и отдаленного пересвистывания синичек. Затем он услышал, совсем как в своем сне, слева от себя звуки шагов, которые следовали за ним.

Упавший дуб, некогда бывший досадной помехой, в мгновение ока превра- тился в укрытие; Фальк спрятался за ним и, держа наготове пистолет, громко крикнул:

- Выходи!

Долгое время все было тихо.

- Выходи! -- приказал мысленно Фальк, но тут же закрылся от чужих мыслей, поскольку боялся получить ответ. Он ощущал присутствие чего-то чуждого; в воздухе витал слабый, неприятный запах.

Из-за деревьев вышел дикий кабан. Зверь пересек человеческие следы и остановился, обнюхивая землю. Нелепая, огромная свинья с могучими плеча- ми, заостренной спиной и проворными, запачканными грязью ножками. С пок- рытого складками щетинистого рыла на Фалька взглянули крохотные сверкаю- щие глазки.

- Ах, человече, - гнусаво протянуло создание.

Напряженные мышцы Фалька .резко сократились, и он еще крепче сжал ру- коятку лазерного пистолета, но стрельбу решил пока не открывать. Раненый кабан может быть невероятно быстр и опасен. Фальк скорчился за стволом, стараясь не шевелиться.

- Человек, человек, - снова проговорил дикий кабан низким и монотон- ным голосом, - думай для меня. Думай для меня. Слова мне трудны.

Рука Фалька, державшая пистолет, задрожала. Неожиданно для самого се- бя он громко сказал:

- Ну и не говори тогда. Я не намерен общаться с тобой мысленно. Давай иди своей кабаньей дорогой.

- Ах, человече, поговори со мной мысленно!

- Уходи, не то я выстрелю!

Фальк выпрямился и направил пистолет на животное. Маленькие сверкаю- щие глазки уставились на оружие.

- Нехорошо забирать чужую жизнь, - произнес кабан.

Фальк уже пришел в себя и на сей раз промолчал, будучи уверен, что зверь не поймет его слов. Он слегка повел дулом пистолета, прицелился получше и сказал:

- Уходи!

Кабан в нерешительности опустил голову, потом с невероятной быстро- той, словно освободясь от связывавших его пут, повернулся и опрометью рванул в том направлении, откуда пришел.

Фальк некоторое время стоял неподвижно, затем повернулся и вновь про- должил свой путь, держа пистолет наготове. Рука его слегка дрожала.

Существовали старинные предания о говорящих зверях, но обитатели Дома Зоува считали их чистыми сказками. Фальк ощутил кратковременный приступ тошноты и столь же мимолетное желание громко рассмеяться.

- Парт, - прошептал он, поскольку ему нужно было хоть с кем-то пого- ворить. - Я только что получил урок этики от дикого кабана? О Парт, вый- ду ли я когда-нибудь из леса? Есть ли у него конец?

Он поднялся на крутую, заросшую кустарником гряду. На вершине лес слегка поредел и между деревьев показались свет солнца и чистое небо. Еще через несколько шагов Фальк вышел из-под ветвей на зеленый склон, что спускался к садам и распаханным полям, окружавшим широкую чистую ре- ку.

На противоположном берегу реки на огороженном лугу паслось стадо в полсотни голов, а еще дальше, перед западной грядой холмов, располага- лись луга и сады. Чуть южнее от того места, где стоял Фальк, река огиба- ла невысокий холм, на склоне которого возвышались красные трубы Дома, озаренные заходящим вечерним солнцем.

Дом казался реликтом золотой поры человечества, прикипевшим к этой долине. Века его пощадили. Прибежище, уют и, прежде всего, порядок - произведение рук человеческих. Какая-то слабость охватила Фалька при ви- де дыма, поднимавшегося из красных кирпичных труб.

Он сбежал вниз по длинному склону, через огороды на тропу, которая вилась вдоль реки среди низкорослой ольхи и золотистых ив. Не было видно ни единой живой души, кроме красно-бурых коров, пасшихся за рекой. Тиши- на и покой наполняли залитую зимним солнцем долину.

Замедлив шаг, Фальк направился через огороды к ближайшей двери дома. По мере того как он огибал холм, перед ним вставали высокие стены из красного кирпича и камня, отражавшиеся в стремнине изгиба реки. В неко- тором замешательстве молодой человек остановился, решив, что лучше гром- ким окликом дать знать о своем присутствии, прежде чем следовать дальше.

Краем глаза он уловил какое-то движение в открытом окне как раз над глубокой дверной нишей. Фальк в нерешительности стоял и смотрел вверх, когда вдруг неожиданно почувствовал глубокую острую боль в груди между ребер. Он зашатался и осел, сжавшись, как прихлопнутый паук.

Боль жила в нем лишь краткое мгновение. Он не потерял сознания, но был не в силах пошевелиться или промолвить хоть слово.

Его окружили люди. Он видел их, хотя и смутно, сквозь накатывавшие волны небытия, но почему-то не слышал голосов. Он будто совершенно ог- лох, а тело его полностью оцепенело. Он силился собраться с мыслями, несмотря на отказ органов чувств. Его схватили и куда-то понесли, но он не ощущал рук, которые подняли его. Сперва навалилось ужасное головокру- жение, а когда оно прошло, Фальк потерял всякий контроль над своими мыс- лями - те куда-то рвались, путались, мешали одна другой? В голове начали возникать какие-то голоса, кричащие и шепчущие, хотя весь мир плыл, тусклый и беззвучный, перед его глазами.

"Кто ты? ты откуда пришел Фальк куда ты идешь не знаю человек ли ты на запад я не знаю не человек?"

Слова накатывали, как волны, отзывались эхом, парили, будто ласточки, что-то требовали, напирали, наталкивались друг на друга, кричали, умира- ли в серой тишине?

Черная пелена застилала глаза. Через нее пробился лучик света.

Стол; край стола, освещенный лампой в темной комнате.

Фальк обрел способность видеть, чувствовать. Он сидел на стуле в тем- ной комнате за длинным столом, на котором стояла лампа. К стулу его при- вязали: он чувствовал, как веревка врезается в мышцы груди и рук при ма- лейшей попытке пошевелиться.

Движение: слева возник один человек, справа - другой. Подобно Фальку, незнакомцы сидели вплотную к столу: наклонились вперед и переговарива- лись друг с другом. Голоса их доносились словно издалека, из-за высоких стен, и Фальк не мог разобрать ни слова.

Он поежился от холода. Это чувство крепче связало его с реальностью, и он начал обретать контроль над своими ощущениями. Улучшился слух, вер- нулась способность шевелить языком.

Удалось пробормотать невнятно:

- Что вы со мной сделали?..

Ответа не последовало, но вскоре человек, который сидел слева, приб- лизил свое лицо вплотную к лицу Фалька и громко спросил:

- Почему ты пришел сюда?

Фальк услышал слова; через мгновение он понял, что они означали. Спустя еще мгновение он ответил:

- Ради убежища. На ночь.

- Убежища? От чего ты искал убежища?

- От леса. От одиночества.

Холод все глубже пронизывал его. Удалось слегка высвободить свои тя- желые, онемевшие руки, и Фальк попытался застегнуть рубашку. Пониже ве- ревок, которыми он был привязан к стулу, как раз между ребер, он нащупал небольшое болезненное пятнышко.

- Держи руки по швам! - велел человек, сидевший в тени справа. - Нет, здесь больше чем программирование, Аргерд. Никакая гипнотическая блоки- ровка не смогла бы противостоять пентанолу.

Тот, кто сидел слева, крупный мужчина с плоским лицом и бегающими глазками, ответил тихим, шипящим голосом:

- Откуда у тебя такая уверенность? Что нам, собственно, известно об их трюках? В любом случае, откуда нам знать, какова его сопротивляе- мость, кто он? Эй, Фальк, ответь, где находится то место, откуда ты к нам пришел, - Дом Зоува, не так ли?

- На востоке. Я вышел? - Число никак не приходило ему в голову. - Ду- маю, четырнадцать дней назад.

Как им удалось узнать название его Дома, а также его собственное имя?

Способность мыслить быстро возвращалась к Фальку, и его удивление длилось недолго. Ему случалось охотиться на оленей с Метоком, стреляя при этом специальными дротиками; животное погибало от малейшей царапины. Игла, которая вонзилась в него, или последующая инъекция, сделанная, когда он был беспомощен, содержала некий наркотик, который наверняка снимал как сознательный самоконтроль, так и примитивные подсознательные блокировки телепатических центров мозга, оставляя его открытым для доп- роса.

Они рылись в его мозгу. От этой мысли ощущение холода и слабости нах- лынуло еще сильнее, подкрепленное бессильной яростью. Какова причина столь бесцеремонного вторжения? Почему они решили, что он намерен лгать им, еще до того, как перемолвились с ним хоть словом?

- Вы думаете, что я - Синг?

Лицо человека справа, худого, длинноволосого и бородатого, внезапно появилось в круге света лампы. Поджав губы, незнакомец открытой ладонью ударил Фалька по губам. Голова Фалька откинулась назад, и от удара он на мгновение ослеп. В ушах зазвенело, во рту возник привкус крови. Затем последовал второй удар, третий.

Человек свистящим шепотом повторял раз за разом:

- Не упоминай этого имени, не упоминай, не упоминай?

Фальк беспомощно ерзал на стуле, пытаясь хоть как-то защититься или вырваться. Человек слева что-то отрывисто рявкнул, и на некоторое время в комнате воцарилась тишина.

- Я пришел сюда с добрыми намерениями, - сказал наконец Фальк, стара- ясь говорить как можно спокойнее, несмотря на гнев, боль и страх.

- Хорошо, - кивнул сидевший слева Аргерд. - Давай выкладывай свою ис- торию. Итак, ради чего ты пришел сюда?

- Переночевать и спросить, есть ли поблизости какая-нибудь тропа, ве- дущая на запад.

- Почему ты идешь на запад?

- Зачем вы спрашиваете? Я же сказал вам об этом мысленно, когда нет места лжи. Вы знаете, что у меня на уме.

- У тебя какой-то странный разум, - слабым голосом произнес Аргерд, - и необычные глаза. Никто не приходит сюда, чтобы переночевать или узнать дорогу, или еще за чем-нибудь. А если все же слуги тех, других, приходят сюда, мы убиваем их. Мы убиваем прислужников и говорящих зверей, Стран- ников, свиней и всякий сброд. Мы не подчиняемся закону, который гласит, что нельзя отбирать чужую жизнь. Не так ли, Дреннем?

Бородач ухмыльнулся, показав при этом коричневые зубы.

- Мы - люди! - сказал Аргерд. - Свободные люди! Мы - убийцы. А кто ты такой, с наполовину развитым мозгом и совиными глазами, и что помешает нам убить тебя? Разве ты человек?

На своем коротком веку Фальку не доводилось сталкиваться лицом к лицу с жестокостью и ненавистью. Тем немногим людям, которых он знал, было ведомо чувство страха, но страх не правил ими. Они были великодушны и дружелюбны. Перед этими двумя мужчинами Фальк был беззащитен, как ребе- нок, и это приводило его в замешательство и ярость.

Он тщетно искал какой-нибудь способ защиты или отговорку? Напрасно! Единственное, что ему оставалось, - говорить правду.

- Я не знаю, кто я и откуда пришел в этот мир. И я собираюсь выяснить это.

- Где?

Фальк посмотрел сначала на Аргерда, затем на Дреннема. Он знал, что ответ им известен и что Дреннем снова ударит его, едва его губы произне- сут это слово.

- Отвечай! - прорычал бородатый. Он приподнялся и наклонился вперед.

- В Эс Тохе, - сказал Фальк, и Дреннем снова ударил его по лицу, и снова Фальк принял этот удар молча и униженно, как ребенок, которого на- казывают неизвестные ему люди.

- Какой в этом смысл? Он не собирается поведать нам что-либо сверх того, что мы вытянули из него под пентанолом. Позволь ему встать, - вступился за Фалька Аргерд.

- И что потом? - спросил Дреннем.

- Он пришел сюда просить пристанища на ночь, и он его получит. Подни- майся!

Веревку, которой он был привязан к стулу, ослабили. Фальк, шатаясь, поднялся. Когда он увидел низкую дверь и черный колодец лестницы, к ко- торому его подвели, он попытался сопротивляться и вырываться, но мышцы еще не были готовы слушаться. Дреннем заставил Фалька пригнуться и с си- лой пихнул его через порог. Дверь с треском захлопнулась, пока он повер- нулся и, шатаясь, пытался удержаться на лестнице.

Здесь царила кромешная тьма. Дверь, не имевшая ручки с его стороны, была подогнана так плотно, что сквозь нее не проникало ни единого звука или лучика света. Фальк сел на верхней ступеньке и уткнулся лицом в ла- дони.

Мало-помалу слабость тела и смятение мыслей начали отступать. Он под- нял голову и попытался хоть что-то разглядеть.

Фальк обладал исключительно острым ночным зрением; на эту способность его глаз с огромными зрачками и радужкой ему давным-давно указала Раина. Но сейчас в глазах плясали только какие-то точки и туманные образы. Он был не в состоянии что-либо разглядеть. Поэтому встал и осторожно начал спускаться вниз по узким невидимым ступенькам.

Двадцать одна ступенька, двадцать две, двадцать три - и ровный пол. Грязь. Фальк медленно двинулся вперед, вытянув руку и прислушиваясь.

Хотя темнота чуть ли не физически давила на него, сковывала движения, пыталась обмануть, заставляя думать, что стоит ему хорошенько присмот- реться, и он прозреет - ее самой Фальк не боялся. Методично, шагами и прикосновениями, он обследовал ту часть обширного подвала, в которой на- ходился. Это была только первая комната из длинной вереницы, которая, судя по эху, казалось, уходила в бесконечность. Он вернулся к лестнице - та, будучи отправной точкой исследований, стала его базой, - присел на самую нижнюю ступеньку и некоторое время сидел неподвижно. Его мучили голод и сильная жажда. Всю поклажу забрали, ничего ему не оставив.

"Это твоя вина", - горько укорил самого себя Фальк, и в его мозгу прозвучало нечто вроде диалога.

"Что я такого сделал? Почему они напали на меня?"

"Зоув говорил тебе: никому не доверяй. Они никому не доверяют и, по- жалуй, правы".

"Даже тем, кто приходит с мольбой о помощи?"

"А твое лицо и твои глаза? Разве не ясно с первого же взгляда, что ты не являешься нормальным человеком?"

"Но ведь все равно они могли бы дать мне глоток воды", - настаивала детская и потому не ведавшая страха часть его мозга.

"Чертовски повезло, что тебя не убили, едва завидев", - отвечал ин- теллект, и это крыть было нечем.

Все обитатели Дома Зоува, конечно, давно привыкли к его внешности, а гости были очень редки и осторожны, и поэтому ему никогда не указывали прямо на наличие у него физических отличий от нормальных людей. Каза- лось, эти отличия играли гораздо меньшую роль в долгой изоляции Фалька по сравнению с его невежеством и потерей памяти. Теперь же он впервые понял, что любой незнакомец, взглянув на его лицо, не признает в нем че- ловека.

Тот, кого звали Дреннем, особенно боялся незваного гостя. Он потому и бил его, что отчаянно боялся всего чужого и питал к Фальку отвращение, считая его странным чудовищем.

Именно это и пытался растолковать ему Зоув, когда давал свое серьез- ное и почти нежное напутствие: "Ты должен идти один, ты сможешь идти только один!"

Теперь ему не оставалось ничего, кроме как заснуть. Фальк как можно удобнее устроился на нижней ступеньке лестницы, поскольку пол был сырым и грязным, и закрыл глаза.

В какой-то неопределенный миг безвременья он проснулся от мышиного писка. Твари сновали рядом с ним в темноте, едва слышно скребясь и шепча тоненькими голосками у самой земли:

- Нехорошо отбирать чужую жизнь, прии-вет не убивай нас, не убивай нас?

- Я буду! - рявкнул Фальк, и мыши тут же притихли.

Снова погрузиться в сон оказалось нелегко, или, скорее, трудно было с уверенностью сказать, спит он или бодрствует. Фальк лежал и гадал, что сейчас снаружи - день или ночь? Как долго его будут держать здесь, и со- бираются ли они убить его или накачивать тем самым наркотиком до тех пор, пока его разум не будет уничтожен, а не просто введен в смятение? Сколько времени должно пройти, чтобы жажда из неудобства превратилась в муку? Как можно ловить в темноте мышей без мышеловки и приманки, и сколько человек способен продержаться на диете из сырых мышей?

Несколько раз, чтобы отвлечься от этих мыслей, Фальк прогуливался по подвалу. Он нашел какую-то большую кадку, и сердце его учащенно забилось в надежде, но та оказалась пустой. Острые зазубрины изранили его пальцы, когда он шарил по ее дну. Обследуя на ощупь нескончаемые невидимые сте- ны, он так и не нашел другой лестницы или двери.

В конце концов Фальк заблудился и не мог вновь отыскать лестницу. Сел на землю в кромешной темноте и представил себе, что он серым зимним днем продолжает свое одинокое путешествие по лесу под дождем. Он мысленно повторил все, что только смог вспомнить из Старого Канона:

"Путь, который может быть пройден,

Не является вечным Путем?"

Во рту настолько пересохло, что Фальк даже пытался лизать влажную грязь пола, однако к языку прилипала лишь сухая пыль. Мыши временами су- етились совсем близко от него и что-то шептали.

Откуда-то из дальних закоулков тьмы донесся лязг засовов, и про- мелькнул яркий отблеск света. Свет?

Обрисовались неясные призрачные очертания сводов, арок, бочек, пере- городок и проемов. Фальк с трудом поднялся и нетвердой походкой рванулся к свету.

Свет исходил из низкого дверного проема, через который, подойдя бли- же, удалось разглядеть земляную насыпь, верхушки деревьев и клочок баг- рового то ли утреннего, то ли вечернего неба. Фалька ослепило так, будто на дворе стоял летний полдень. Он остановился у двери, не в силах сдви- нуться с места из-за ослепительного света, а также из-за неподвижной фи- гуры, преградившей ему путь.

- Выходи! - раздался тихий, хриплый голос Аргерда.

- Подожди. Я еще ничего не вижу.

- Выходи и иди не останавливаясь! Не оборачивайся, а не то я срежу тебе башку!

Фальк шагнул в дверной проем и вновь остановился в нерешительности. Мысли, посетившие его в темноте подвала, теперь сослужили ему добрую службу. Он решил, что если его отпускают, значит, они боятся его убить.

- Живее!

Фальк решил попытать счастья.

- Я не уйду без своей поклажи, - прохрипел он, с трудом выдавливая слова из пересохшего горла.

- У меня в руке лазер.

- Ну так давай, пускай его в ход. Мне не пересечь континент без свое- го пистолета.

Теперь уже Аргерд погрузился в раздумья. Наконец он крикнул кому-то, почти срываясь на визг:

- Греттен! Греттен! Принеси сюда хлам чужака!

Прошло несколько минут. Фальк стоял в темноте у самого порога. Аргерд застыл снаружи. По просматриваемому от двери травянистому склону сбежал мальчик, швырнул на землю мешок Фалька и исчез.

- Забирай! - приказал Аргерд. Фальк вышел на свет и нагнулся. - А те- перь убирайся!

- Подожди, - пробормотал Фальк. Стоя на коленях, он торопливо переби- рал содержимое переворошенного, незавязанного мешка. - Где моя книга?

- Книга?

- Старый Канон! Книга для чтения, а не справочник по электронике?

- Думаешь, мы отпустили бы тебя с ней?

Фальк недоуменно взглянул на него:

- Разве вы не чтите Каноны, по которым следует жить людям? Зачем вы отняли у меня книгу?

- Ты не знаешь и никогда не будешь знать того, что известно нам. Если сейчас же не уберешься, мне придется подпалить тебе руки. Давай вставай и топай отсюда!

В голосе Аргерда вновь прорезались истерические нотки, и Фальк понял, что зашел слишком далеко. Ненависть и страх, которые исказили грубые черты не лишенного печати разума лица Аргерда, заставили Фалька поспешно завязать мешок и взвалить его на плечи. Он быстро прошел мимо здоровяка и начал подниматься по травянистому склону, что подступал к подвальной двери.

На дворе стоял вечер, солнце только что скрылось за горизонтом. Фальк двинулся вслед за солнцем. Ему казалось, что его затылок и дуло пистоле- та Аргерда связаны невидимой нитью, натягивавшейся по мере того, как он удалялся от дома.

Фальк пересек заросшую сорняками лужайку, по шатким планкам мостика перебрался через реку, прошел по тропинке мимо пастбища, миновал огоро- ды. Потом взобрался на вершину гряды и только здесь рискнул обернуться.

Потаенная долина предстала перед его взором такой же, как и в первый раз - залитой золотистым светом вечера, милой и мирной; кирпичные дымо- ходы высились над рекой, в которой отражалось небо.

Фальк торопливо углубился в окутанный печалью лес, где ночь уже всту- пила в свои права.

Мучимый голодом и жаждой, измотанный и упавший духом, Фальк теперь с унынием размышлял о предстоящем бесцельном путешествии через простирав- шийся перед ним Восточный Лес. Он утратил даже малейшую надежду на то, что хоть где-то на пути ему встретится гостеприимный дом, разнообразив суровую монотонность окружающей действительности. Надо не искать дороги, а всячески избегать их, сторонясь людей и строений, подобно дикому зве- рю. Лишь одна мысль слегка утешала Фалька, если не считать ручейка, из которого он напился, и пищевого рациона из мешка, - мысль о том, что его не сломили испытания, которые он сам навлек на себя. Он вступил в схват- ку с кабаном-моралистом и жестокими людьми на их собственной территории и сумел оставить противника ни с чем. Воспоминание об этом грело душу Фалька. Он настолько плохо знал самого себя, что все его поступки явля- лись одновременно актами самопознания, как у маленького мальчика. Созна- вая, сколь многого ему недостает, Фальк был рад обнаружить, что сме- лостью, во всяком случае, он не обделен.

Он напился, поел и двинулся в путь под призрачным светом луны, кото- рого вполне хватало для его глаз, и вскоре между ним и Домом Страха, как про себя Фальк прозвал ту долину, пролегла добрая миля пересеченной местности. Наконец, совершенно измотанный, он прилег на краю небольшой прогалины, чтобы немного поспать.

Фальк не стал разводить огонь и сооружать навес. Он просто лежал, глядя в омытое лунным светом зимнее небо. Ничто не нарушало тишины, кро- ме редкого тихого уханья охотившейся совы. Эти безмятежность и заброшен- ность казались ему успокоительными и благословенными после полной шоро- хов и призрачных голосов кромешной тьмы подвала-темницы Дома Страха.

Продвигаясь дальше на запад сквозь деревья и дни, он не вел счет ни одним, ни другим. Он шел, и время шло вместе с ним.

В Доме Страха он потерял не только книгу. У него забрали также сереб- ряную фляжку Метока и небольшую коробочку, тоже из серебра, с дезинфици- рующей мазью. Они оставили у себя книгу, поскольку крайне нуждались в ней, или же потому, что приняли ее за какой-то шифр или код. Какое-то время потеря книги необъяснимо угнетала Фалька, так как ему казалось, что она была единственным звеном, по-настоящему связывавшим его с людьми, которых он любил и которым верил. Однажды он даже пообещал себе, сидя у костра, что на следующий день повернет назад, снова разыщет Дом Страха и заберет свою книгу. Но на следующий день он продолжил свой путь. Ориентируясь по компасу и солнцу, Фальк мог идти точно на запад, но он никогда не сумел бы вновь отыскать какое-либо определенное место среди бескрайних просторов леса с его бесчисленными холмами и долинами. Ни потаенную долину Аргерда, ни Поляну, где Парт, наверное, что-то ткала при свете зимнего солнца. Все это осталось позади и было навеки утраче- но.

Может, и к лучшему, что книга пропала. Чем смогла бы помочь ему здесь, посреди леса, эта книга, с ее тонким и последовательным мистициз- мом очень древней цивилизации, этот тихий голос, доносившийся из времен давно забытых войн и бедствий? Человечество пережило катастрофу, а Фальк опередил человечество. Он зашел слишком далеко и был очень одинок.

Теперь он жил всецело за счет охоты, вследствие чего преодолевал за день меньшее расстояние. Даже если дичи было много и она не пугалась выстрелов, охота была из тех занятий, что не терпели суеты. Потом еще требовалось освежевать добычу, приготовить ее, обсосать косточки, сидя у огня, и, набив желудок до отказа, подремать на морозце. Кроме того, нуж- но было соорудить из веток шалаш для защиты от дождя и снега и спать до следующего утра. Книге не было здесь места, даже Старому Канону Без- действия. Фальк не смог бы читать ее. По сути, он практически перестал думать. Он молча охотился, ел, шел, спал в тишине леса, похожий на серую тень, скользившую на запад через промерзшую чащу.

Становилось все холоднее и холоднее. Поджарые дикие кошки, красивые маленькие твари с пятнистым или полосатым мехом и зелеными глазами, час- тенько выжидали неподалеку от костра в надежде полакомиться остатками человеческой трапезы и набрасывались с осторожной и хищной свирепостью на кости, которые швырял им со скуки Фальк. Грызуны, их обычная добыча, из-за морозов впали в зимнюю спячку и стали попадаться крайне редко. После Дома Страха перестали встречаться звери, способные разговаривать мысленно или вслух. Животные в этих прелестных заснеженных равнинных ле- сах, которые нынче пересекал Фальк, вероятно, никогда не видели человека и не знали его запаха, на них никто никогда не охотился.

По мере того как Фальк удалялся от притаившегося в мирной долине Дома Страха, он все отчетливее осознавал его чуждость. Подвалы там кишмя ки- шели мышами, которые попискивали по-человечьи, а обитатели Дома обладали великим знанием - сывороткой правды, и вместе с тем были по-варварски невежественны. Там побывал Враг.

Но Враг вряд ли когда-либо заглядывал сюда, в этот лес. Здесь вообще никто не бывал. И едва ли кто-нибудь когда-нибудь побывает. Среди серых ветвей кричали сойки, прихваченный морозцем бурый ковер сотен осенних листопадов хрустел под ногами. Величественный олень уставился на путни- ка, замерев на противоположном краю маленькой лужайки, как бы прося его предъявить разрешение на пребывание здесь.

- Я не буду стрелять в тебя. Сегодня утром я разжился двумя курицами! - крикнул Фальк.

Олень молча посмотрел на него с величественным самообладанием и пошел прочь. Здесь никто не боялся человека, никто не заговаривал с ним. Фальку пришла в голову мысль, что в конце концов он может забыть челове- ческую речь и вновь стать таким, каким уже был когда-то - немым, диким, утратившим все человеческое. Он слишком далеко ушел от людей и забрел туда, где правили бессловесные твари.

На краю луга Фальк споткнулся о камень и, стоя на четвереньках, про- чел вырезанные на полупогребенной глыбе выветрившиеся буквы: "С К? О". Сюда когда-то пришли люди, они жили здесь. Под его ногами, под обледене- лой упругой подушкой из полусгнивших стволов и листьев, под корнями де- ревьев лежал город. Только Фальк пришел в этот город на одно-два тысяче- летия позднее, чем следовало.

Глава 3

Дни, счет которым Фальк давно потерял, стали потихоньку удлиняться, и он понял, что Конец Года, день зимнего солнцестояния, скорее всего уже миновал. Хотя зима, вследствие глобального потепления климата, была не столь суровой, как в те годы, когда город стоял на поверхности, она тем не менее оставалась промозглой и унылой. Часто шел снег; Фальк сообра- зил: если бы у него не было одежды из особой зимней ткани и спального мешка, захваченных из Дома Зоува, холод причинял бы ему куда большие не- удобства. Северный ветер дул настолько свирепо, что Фалька все время сбивало немного к югу, и, чтобы не идти против ветра, он при первой же возможности брал курс на юго-запад.

Одним пасмурным днем он шагал по берегу текущего на юг ручья - с тру- дом продирался сквозь густой подлесок, покрывавший каменистую, раскисшую под дождем и снегом почву. Внезапно кустарник сошел на нет, и Фальк рез- ко остановился. Перед ним простиралась широкая река, испещренная оспина- ми дождя, поверхность которой тускло блестела. Низкий противоположный берег был наполовину скрыт густым туманом.

Фалька ужаснула ширина этой реки. Он был потрясен мощью безмолвного черного потока, величественно несущего свои воды под затянутым облаками небом на запад. Сперва он решил, что это, должно быть, Внутренняя река, один из немногих верных ориентиров, известных по слухам жителям Восточ- ного Леса. Однако утверждалось, что Внутренняя река течет на юг, являясь западной границей царства деревьев. По всей видимости, Фальк вышел на один из ее притоков. Теперь не будет нужды карабкаться по высоким хол- мам, к тому же не возникнет проблем ни с питьевой водой, ни с дичью. Бо- лее того, приятно чувствовать под ногами песчаный берег, а над головой - чистое небо вместо угнетающего полумрака голых ветвей.

Однажды утром ему удалось подстрелить у реки дикую курицу. Их кудах- чущие, низко летающие стаи встречались здесь повсеместно, регулярно снабжая путника мясом. Фальк лишь перебил птице крыло, и, когда он под- бирал ее, она была еще жива. Курица забила крыльями и закричала пронзи- тельным птичьим голосом:

- Брать жизнь? брать жизнь?

Он скрутил ей шею.

Слова звенели в голове Фалька, не желая стихать. Последний раз живот- ное заговорило с ним, когда он приближался к Дому Страха. Выходит, где-то среди этих унылых холмов жили люди: некая группа добровольных из- гоев, вроде той, к которой принадлежал Аргерд, или жестокие Странники, которые непременно убьют Фалька, как только увидят его необычные глаза, или батраки, которые доставят его к своим повелителям в качестве раба? Хотя, в конце концов, Фальку, возможно, и предстояло предстать перед этими самыми Повелителями, он все же предпочел бы добраться до них са- мостоятельно и в свое время. "Никому не верь, избегай людей!" Фальк хо- рошо выучил данный урок. В тот день он продвигался вперед с большой ос- торожностью и настолько тихо, что зачастую водоплавающие птицы, снующие по берегам реки, испуганно взлетали практически у него из-под ног.

Однако не было видно ни троп, ни каких-либо других признаков того, что у реки живут люди. Только на закате одного из коротких зимних дней взмыла в воздух стая бронзово-зеленых диких уток и полетела над водой, перекликаясь бессвязными и искаженными словами человеческой речи.

Вскоре после этого Фальк остановился. Ему показалось, что он чувству- ет запах горящей древесины.

Ветер дул с северо-запада, навстречу ему, и Фальк двинулся вперед с удвоенной осторожностью. Когда начали сгущаться сумерки, погружая во тьму лес и речные просторы, далеко впереди на заросшем кустарником и ив- няком берегу мигнул и исчез огонек, затем вспыхнул снова.

Остановил Фалька и заставил уставиться на далекий огонек не страх и даже не осторожность, а то, что это был первый огонь, встретившийся в чаще с тех пор, как он покинул Поляну, если не считать его собственного одинокого костерка. Вид огонька, сиявшего вдали, как-то странно тронул его душу.

Осторожный как всякое лесное животное, Фальк подождал, пока ночь пол- ностью не вступила в свои права, а затем медленно и бесшумно двинулся по берегу реки, стараясь ни на шаг не отходить от ив, пока не подошел нас- только близко, что различил острый, запорошенный снегом конек крыши и желтый квадрат окна под ним.

Высоко над темным лесом и рекой сияло созвездие Ориона. Зимняя ночь была тихой и очень холодной. Время от времени с ветвей деревьев сыпался сухой снег, распадаясь на отдельные снежинки, которые слетали к черной воде, вспыхивая, словно искорки, когда они пересекали луч света, падав- ший из окна.

Фальк стоял, не сводя глаз с огня очага в хижине. Затем подошел поб- лиже и надолго замер в неподвижности.

Внезапно дверь хижины со скрипом отворилась, взметнув в воздух снеж- ную пыль, и на темной земле раскрылся золотой веер.

- Иди сюда, на свет, - пригласил человек, стоявший в золотистом све- чении дверного проема.

Хоронясь во тьме, Фальк положил руку на лазер и вновь замер.

- Я улавливаю твои мысли, незнакомец. Я - Слухач. Иди смелее. Здесь нечего бояться. Ты говоришь на этом языке?

Фальк молчал.

- Что ж, надеюсь, ты меня понимаешь, потому что я не собираюсь пользоваться мыслеречью. Здесь нет никого, кроме нас с тобой. Я слушаю чужие мысли, не прилагая никаких усилий, подобно тому как ты слышишь своими ушами, и я знаю, что ты по-прежнему там, в темноте. Подойди и постучись, если хочешь какое-то время побыть под крышей.

Дверь закрылась.

Фальк немного помедлил, затем пересек темный участок, отделявший его от двери домика, и постучал.

- Заходи!

Он открыл дверь и очутился среди тепла и света. Старик, длинные седые волосы которого ниспадали на спину, стоял на коленях перед очагом. Он даже не повернулся, чтобы взглянуть на незнакомца, а продолжал методично подкладывать дрова. Затем начал декламировать нараспев:

Я один, в смятении

Заброшенный всеми

Будто по морю плыву

Где нет гавани

Куда бросить мне якорь?

Наконец седая голова повернулась. Старик улыбался, искоса глядя на Фалька своими узкими, светлыми глазами.

Сбивчиво и хрипло, поскольку он давно уже не говорил вслух, Фальк продолжил цитату из Старого Канона:

От всех есть какая-то польза

Только я один ни на что не годен

Я - чужестранец

Отличный ото всех других

Но я ищу молоко Матери моего Пути?

- Ха, ха, ха! - рассмеялся старик. - Так ли это, Желтоглазый? Садись сюда, поближе к огню. Да, ты и впрямь чужестранец. Как далеко твоя стра- на?.. Кто знает? И сколько дней ты уже не мылся горячей водой? Кто зна- ет? Где этот чертов чайник? Свежо сегодня снаружи, не правда ли? Воздух холодный, как поцелуй предателя. А вот и чайник!.. Наполни-ка его из то- го ведра у двери, и я поставлю на огонь. Вот так. Я живу скромно, да ты и сам это понял, так что особых удобств у меня не жди. Но горячая ванна остается горячей ванной, вскипел ли чайник от расщепления водорода или от сосновых поленьев, не так ли? Да, ты и впрямь чужестранец, парень, и твоя одежда так же нуждается в стирке, хоть она и водоустойчива. Что это у тебя там?.. Кролики? Хорошо. Мы их потушим завтра с овощами. Ведь на овощи не поохотишься с лазерным пистолетом. А вилки капусты не будешь таскать в заплечном мешке. Я живу здесь один-одинешенек, потому что я великий, самый великий Слухач. Я живу один и слишком много болтаю. Ро- дился я не здесь, я же не сморчок; но, живя среди людей, я был не в си- лах закрыться от их мыслей, от всей этой суеты, печали, бессмысленного бормотания и тревог - в общем, от всего того, что свойственно именно лю- дям. Я устал продираться сквозь густой лес их мыслей. Потому и решил жить в настоящем лесу, окруженный только зверьем, чьи мысли неглубоки и спокойны. В них нет места смерти и лжи. Садись сюда, парень, твой путь сюда был долог, и ноги твои устали. Фальк присел на деревянную скамью у очага.

- Спасибо вам за гостеприимство, - промолвил он.

Он хотел было назвать свое имя, но старик опередил его.

- Не трудись, парень. Я могу дать тебе уйму хороших имен, которые вполне сойдут для этой части света. Желтоглазый, Чужеземец, Гость - лю- бое подойдет. Помни о том, что я - Слухач. Мне не нужны слова или имена. Я ощутил, что где-то там, во тьме, есть одинокая душа, и почувствовал, как мое освещенное окно притягивало твои глаза. Разве этого недостаточ- но? Мне не нужны имена. А мое имя - Самый Одинокий. Верно? Теперь прид- вигайся поближе к огню и грейся.

- Я уже почти согрелся, - сказал Фальк.

Седые космы старика мотались по его плечам, когда он, проворный и хрупкий, сновал туда-сюда. Плавно текла его тихая речь; он никогда не задавал прямых вопросов и не делал пауз, чтобы выслушать ответ. Он не боялся никого и сам никому не внушал страха.

Теперь все дни и ночи, проведенные в лесу, слились воедино и остались в прошлом. Фальк не разбивал лагеря - он был дома. Не нужно было думать о погоде, о темноте, о звездах, зверях и деревьях; он мог сидеть, удобно вытянув ноги к яркому огню, мог есть не в одиночестве, мог вымыться у огня в деревянной лохани с горячей водой. Он не знал, что доставляло ему большее удовольствие - тепло воды, смывавшей грязь и усталость, или то тепло, что омывало здесь его душу, быстрая бессмысленная болтовня стари- ка, чудесная сложность людского разговора после долгого молчания в чаще.

Фальк принимал на веру все, что говорил старик, поскольку тот был Слухачом, эмпатом, способным ощущать эмоции. Эмпатия по сравнению с те- лепатией - то же, что осязание по сравнению со зрением: более неясное, более примитивное и более пытливое чувство. Ей не надо было упорно обу- чаться, как телепатическому общению. Напротив, непроизвольная эмпатия нередко встречалась и среди нетренированных людей. Слепая Кретьян, обла- дая определенными способностями с рождения, путем постоянных упражнений научилась воспринимать мысли. Но то был совсем иной дар. Фальк достаточ- но быстро понял, что старик, по сути, до определенной степени переживал все, что испытывал или ощущал его гость. Почему-то это нисколько не бес- покоило Фалька, хотя осознание того, что наркотик Аргерда открыл его мозг для телепатического проникновения, некогда привело его в бешенство. Разница была в намерениях; и еще кое в чем.

- Сегодня утром я убил курицу, - сказал он, когда старик на мгновение умолк, согревая над очагом полотенце. - Она говорила на нашем языке. Ци- тировала? Закон. Выходит, здесь поблизости живут? живет кто-то, кто обу- чает зверей и птиц человеческому языку?

Даже вымывшись в лохани, Фальк не расслабился настолько, чтобы произ- нести имя Врага? особенно после урока, преподанного ему в Доме Страха.

Вместо ответа старик впервые задал ему вопрос:

- Ты съел эту курицу?

- Нет, - ответил Фальк, растирая себя полотенцем так, что кожа его покраснела. - Не стал после того, как она заговорила. Вместо этого я подстрелил кроликов.

- Убил ее и не съел? Стыдно, стыдно, парень. Старик заверещал, словно дикий петух.

- Испытываешь ли ты благоговение перед жизнью? Ты должен понимать За- кон. Он гласит, что нельзя убивать, если ты не вынужден убивать. Помни об этом в Эс Тохе. Уже вытерся? Прикрой свою наготу, Адам из Канона Ях- ве. Нет, завернись? Конечно, это не ровня твоей одежде, а всего лишь оленья шкура, выдубленная в моче, но, по крайней мере, она чистая.

- Откуда вы знаете, что я направляюсь в Эс Тох? - спросил Фальк.

Он закутался в мягкий кожаный балахон как в тогу.

- Потому что ты не человек, - ответил старик. - И не забывай о том, что я - Слухач. Хочу я этого или нет, мне известна направленность твоих мыслей, чужестранец. Север и юг - скрыты в тумане; далеко на востоке - утраченный свет; на западе лежит тьма, гнетущая тьма. Мне знакома эта тьма. Слушай меня, потому что я не хочу слушать тебя, дорогой гость, бредущий на ощупь. Если бы я хотел выслушивать людскую болтовню, я бы не жил здесь среди диких свиней, словно кабан. Я должен поведать тебе кое-что, прежде чем пойду спать. Итак, слушай?

Сингов совсем немного. Это одновременно великая новость, мудрость и совет. Помни об этом, когда ступишь в ужасающую темноту ярких огней Эс Тоха. Случайные обрывки знаний всегда могут пригодиться. А теперь забудь о востоке и западе и ложись-ка спать. Можешь занять кровать. Хотя я и противник показной роскоши, я не чужд таким простым радостям жизни, как кровать для сна. Во всяком случае, время от времени. И я даже рад компа- нии разок-другой в году. Хотя и не могу сказать, что мне так не хватает людского общества, как тебе. Я хоть и один, но не одинок?

И сооружая себе спальное место на полу, он процитировал Новый Канон:

"Я одинок не более, чем флюгер или ручей у мельницы, или полярная звезда, или южный ветер, или апрельский дождь, или январская оттепель, или первый паучок в новом доме? Я одинок не более, чем утка в пруду, что смеется так громко, или чем сам Уолденский пруд?"

Здесь старик сказал "спокойной ночи" и умолк.

В эту ночь Фальк спал так крепко и долго, как еще никогда с начала своего путешествия.

В хижине у реки он пробыл еще два дня и две ночи, поскольку ее хозяин принимал его очень радушно; ему оказалось нелегко покинуть эту крохотную обитель тепла и дружеского общения. Старик редко прислушивался к словам Фалька и никогда не отвечал на вопросы, но среди его непрерывной болтов- ни проскальзывали определенные факты и намеки. Фальк узнал, что может ему повстречаться на пути отсюда на запад, хотя где именно находится то или иное место, он так и не смог разобрать. Судя по всему, до Эс Тоха путь был свободен; а дальше? И что находилось за Эс Тохом?

Сам Фальк не имел об этом ни малейшего представления. Он знал лишь, что в конце концов можно выйти к Западному морю, за которым лежал Вели- кий Континент, а затем можно опять попасть в Восточное море и в Лес. Лю- дям было известно, что мир имеет форму шара, но у них не осталось ни единой карты. Фальку казалось, что старик, возможно, в состоянии нарисо- вать карту. С чего он так решил, он и сам не понимал, поскольку его хо- зяин никогда впрямую не рассказывал о том, что видел за пределами этой крохотной прогалины на берегу реки.

- Приглядывайся к курам, - как бы между прочим произнес за завтраком старик ранним утром того дня, когда Фальк собирался в дорогу. - Некото- рые из них умеют говорить, а другие умеют слушать. Совсем как мы, а? Я говорю, а ты слушаешь, поэтому я - Слухач, а ты - Вестник. Чертова логи- ка. Помни о курах и не доверяй тем, что поют. Петухам можно доверять больше - они слишком заняты своим кукареканьем. Иди один. Вреда тебе от этого не будет. Передавай от меня привет всем Предводителям Странников, которых ты встретишь, особенно Хенстрелле. Кстати, прошлой ночью, в про- межутке между твоими и моими снами, мне пришла в голову мысль, что ты достаточно поупражнялся в ходьбе и мог бы взять мой слайдер. Я и забыл о том, что он у меня есть. Мне он не нужен - я не собираюсь покидать эти места, кроме как после смерти. Надеюсь, кто-нибудь забредет сюда и похо- ронит меня или хотя бы вытащит мое тело наружу на поживу крысам и му- равьям, раз уж я умер. Меня не прельщает перспектива сгнить здесь, в этом доме, который я столько лет содержал в такой чистоте. В лесу пользоваться слайдером ты, конечно, не сможешь, так как там уже не оста- лось ничего, достойного именоваться дорогами, но, если захочешь спус- титься по реке, он вполне может сгодиться. А переправиться через Внут- реннюю реку в оттепель без него сможет разве что рыба. Если надумаешь взять слайдер, то он - в сарайчике.

Сходной философии придерживались обитатели Дома Катола, ближайшего к Дому Зоува поселения. Фальк знал, что одним из их принципов было жить, стараясь по возможности - не переходя грань разумного и не опускаясь до фанатизма - не пользоваться механическими приспособлениями. То, что этот живший куда аскетичнее, чем они, старик, который разводил птицу и выра- щивал овощи, поскольку у него не было даже ружья для охоты, обладал та- ким продуктом сложной технологии, как слайдер, показалось Фальку очень странным и заставило его впервые взглянуть на хозяина дома с некоторым сомнением.

Слухач цыкнул зубом и захихикал.

- У тебя никогда не было оснований доверять мне, парнишка-чужестра- нец. А у меня - тебе. Ведь, в конце концов, многое можно утаить даже от самого чуткого Слухача. Человек способен не признаваться в чем-то даже самому себе, не так ли? Возьми слайдер. Я свое уже отпутешествовал. Слайдер рассчитан только на одного, да тебе никто больше и не нужен. Ду- маю, впереди у тебя еще долгий путь, который пешком не одолеть. А может, даже и на слайдере.

Фальк промолчал, но старик ответил и на незаданный вопрос:

- Возможно, тебе придется вернуться домой, - сказал он.

Расставаясь с ним промозглым, туманным утром под припорошенными инеем елями, Фальк с сожалением и благодарностью пожал старику руку, как Главе Дома - так его учили поступать в подобных случаях. Затем он едва слышно прошептал:

- Тиокиой.

- Как ты назвал меня, Вестник?

- Это означает? Я думаю, что это означает "отец"?

Слово это вырвалось из уст Фалька нечаянно, непроизвольно. Он не имел ни малейшего представления о том, к какому языку оно принадлежало.

- Прощай, бедный, доверчивый дурачок! Говори всегда правду и знай, что в правде твое спасение. А может, и нет, все дело случая. Иди один, дорогой мой дурачок! Так, наверное, лучше для тебя. Мне будет недоста- вать твоих мыслей. Прощай. Рыба и гости начинают пованивать на четвертый день. Прощай!

Фальк склонился над слайдером, изящным маленьким летательным аппара- том. Внутренняя поверхность кабины была украшена причудливым объемным орнаментом из платиновой проволоки. Фальк забавлялся с аппаратом подоб- ного типа в Доме Зоува; после беглого изучения приборов он прикоснулся к левой шкале, переместил свой палец вдоль нее, и слайдер бесшумно поднял- ся примерно фута на два. Прикосновение к правой шкале заставило его зас- кользить над двором к берегу реки, пока маленький аппарат не завис над ледяной крошкой заводи, у которой стояла хижина.

Фальк оглянулся, чтобы попрощаться, но старик уже скрылся в хижине, прикрыв за собой дверь. Когда Фальк вышел на своем бесшумном челне на простор темной магистрали реки, над ним вновь сомкнулась величественная тишина.

Густой ледяной туман арками повисал впереди и позади, а также клубил- ся среди серых деревьев по обоим берегам реки. Земля, деревья и небо - все было серым ото льда и тумана. Только воды, неторопливое течение ко- торых слегка опережал летательный аппарат, были темными. Когда на следу- ющий день пошел снег, снежинки, казавшиеся черными на фоне неба и стано- вившиеся белыми над водой за миг до исчезновения, падали не переставая, чтобы раствориться в бесконечном потоке.

Данный способ передвижения был вдвое быстрее, а также безопаснее и легче, чем ходьба. Его излишняя легкость и однообразие гипнотизировали. Фальк с удовольствием сходил на берег, когда наставала пора поохотиться или разбить лагерь. Водоплавающие птицы чуть ли не сами летели ему в ру- ки, а животные, спускавшиеся на водопой, смотрели на человека так, слов- но он, скользивший мимо них на слайдере, был чем-то вроде журавля или цапли, и подставляли свои беззащитные бока и грудь под дуло его пистоле- та. Потом ему оставалось только освежевать добычу, разделать ее на кус- ки, приготовить, съесть и соорудить себе небольшой шалаш из веток и коры на случай снега или дождя, используя перевернутый слайдер вместо крыши. Фальк спал, на заре доедал оставшееся с вечера мясо, пил воду из реки и отправлялся дальше. И дальше. И дальше.

Он забавлялся со слайдером, чтобы скоротать бесконечные часы: подни- мал его футов на пятнадцать вверх, где ветер и завихрения делали воздуш- ную подушку ненадежной и норовили опрокинуть машину, пока Фальк не ком- пенсировал крен собственным весом; или глубоко зарывал аппарат в воду, поднимая фонтаны пены и брызг, так что слайдер несся вперед, то и дело чиркая по поверхности реки и становясь на дыбы, как норовистый жеребец.

Парочка падений не отбили у Фалька охоту к подобным забавам. Потеряв управление, слайдер зависал на высоте одного фута; оставалось лишь вска- рабкаться назад, добраться до берега и развести костер, а если сильно не продрог, то и сразу продолжить свой путь как ни в чем не бывало. Одежда Фалька была водонепроницаемой и от купания в реке промокала не больше, чем от дождя. Зимняя одежда не давала ему замерзнуть, хотя до конца сог- реться он тоже никогда не мог - походные костерки годились разве что для приготовления пищи. После бесконечной череды дней с дождем, туманом и мокрым снегом во всем Восточном Лесу, вероятно, не нашлось бы сухих дров для настоящего костра.

Фальк занимал себя тем, что заставлял слайдер двигаться вниз по реке длинными, лихими рыбьими прыжками, сопровождаемыми громкими всплесками и фонтанами брызг. Производимый при этом шум давал ему желанную передышку от монотонности гладкого бесшумного скольжения над водой между деревьев и холмов.

Вот и следующий поворот. Фальк с плеском свернул, повторив изгиб реки осторожными прикосновениями к шкалам управления, - и вдруг резко затор- мозил, беззвучно зависнув в воздухе. Из серебристых речных далей ему навстречу плыла лодка.

Оба судна были друг у друга как на ладони - не проскользнешь незаме- ченным в тень прибрежных деревьев. Сжимая пистолет в руке, Фальк расп- ростерся на дне слайдера и направил машину к правому берегу, подняв ее до десяти футов, чтобы иметь преимущество по высоте перед людьми в лод- ке.

Они неторопливо приближались, влекомые одним небольшим треугольным парусом. Когда расстояние между лодками сократилось, до Фалька донеслись отголоски пения.

Продолжая петь, люди подплыли еще ближе, не обращая на незнакомца ни малейшего внимания.

Насколько простирались его недалекие воспоминания, музыка всегда од- новременно привлекала и пугала Фалька, вызывая у него чувство какого-то мучительного восторга, доставляя наслаждение, близкое к пытке. При зву- ках пения он с особой силой ощущал, что он - не человек, что эта игра ритма, тона и такта абсолютно чужда ему, он не просто позабыл ее, а действительно слышал впервые. Но именно необычность музыки всегда прив- лекала его, и теперь Фальк бессознательно снизил скорость слайдера, что- бы послушать.

Пели четыре или пять голосов, сливаясь, разделяясь и переплетаясь в столь совершенной гармонии, какой ему никогда еще не доводилось слышать. Слов он не понимал. Казалось, весь лес, а также бессчетные мили серой воды и тусклого неба слушают вместе с ним, погрузившись в почтительное молчание.

Песня стихла, ее сменили тихий смех и веселая болтовня. Теперь лодка и слайдер были почти на одной линии, разделенные лишь сотней ярдов воды.

Высокий, очень стройный мужчина, стоявший у руля, окликнул Фалька - его чистый голос далеко разнесся над водою. Фальк опять не понял ни еди- ного слова. В серо-стальном свете зимнего дня волосы рулевого и его спутников отливали червонным золотом, словно все они были близкими родственниками или соплеменниками. Фальк никак не мог толком разглядеть их лица - только наклоненные вперед стройные тела и золотисто-рыжие во- лосы. Он даже не мог сказать, сколько людей смеялось и перешучивалось там, в лодке. На какой-то миг черты одного из лиц, лица женщины, наблю- давшей за ним через пропасть движущейся воды, обрели четкость. Фальк за- медлил ход слайдера и наконец завис над поверхностью реки. Лодка, каза- лось, тоже замерла в воде.

- Следуй за нами, - снова позвал мужчина, и на этот раз Фальк, узнав язык, понял его. Это был старый язык Лиги - галакт. Как и все обитатели Леса, Фальк выучил его с помощью магнитных лент и книг, поскольку все документы, сохранившиеся со времен Великой Эры, были написаны на галак- те. На нем общались друг с другом люди, говорившие на разных языках. От него произошли все диалекты обитателей Леса, хотя за тысячи лет они по- рядком ушли друг от друга. Как-то раз Дом Зоува посетили выходцы с бере- гов Восточного моря, говорившие на столь странном диалекте, что с ними проще было объясняться на галакте. Тогда Фальк впервые услышал, как на нем говорят вживую. Обычно это был голос звуковых книг или шепот гипно- тической ленты у его уха темным зимним утром. Призрачно и архаично зву- чал этот язык в звонком голосе рулевого:

- Следуй за нами, мы направляемся в город.

- В какой город?

- В наш собственный, - ответил рулевой и рассмеялся.

- В город, который радушно встречает путешественников, - добавил пас- сажир лодки.

Его поддержал тот самый высокий голос, что пел так сладко в общем хо- ре:

- Тем, кто не замышляет против нас зла, нечего бояться!

Женщина крикнула, словно едва сдерживая смех:

- Выбирайся из чащи, путешественник, и слушай наши песни всю ночь напролет.

Имя, которым они назвали его, означало путешественник или вестник.

- Кто вы? - спросил Фальк.

Дул ветер, широкая река катила свои воды. Лодка и слайдер застыли на месте, наперекор ветру и течению, такие близкие и такие далекие, будто зачарованные кем-то.

- Мы - люди!

С этим ответом исчезло все очарование, как уносит мелодию или сладкое благоухание легкий порыв ветерка с востока. У Фалька будто вновь заби- лась в руках подраненная птица, выкрикивая человеческие слова пронзи- тельным нечеловеческим голосом. Его пронзил холод; без лишних колебаний он прикоснулся к серебристой шкале и послал слайдер на полной скорости вперед.

Ни единого звука не донеслось оттуда, где находилась лодка, и через несколько мгновений, когда его решимость растаяла, Фальк замедлил ход и оглянулся. Лодки нигде не было видно. Широкая темная гладь реки была пуста вплоть до далекого теперь поворота.

После этого Фальк больше не предавался шумным играм, а летел вперед как можно быстрее и тише. Всю ночь он не разводил костра, и сон его был тревожным. Но все-таки то очарование не испарилось без следа. Сладкие голоса рассказывали о городе, "Элонее" на древнем языке, и, скользя вниз по реке один среди пустынных берегов над темной водой, Фальк вслух шеп- тал это слово: "Элонее", Людская Обитель.

Там жили вместе мириады людей, не в одном доме, а в тысячах домов, с просторными жилыми помещениями, башнями, стенами и окнами. Там были ули- цы и большие открытые места, где встречались улицы; в домах для торгов- ли, о которых говорилось в книгах, продавались все мыслимые творения рук человеческих. Там возвышались правительственные дворцы, где сильные мира сего обсуждали свои великие деяния. Там существовали огромные поля, от- куда могучие корабли стартовали к иным мирам? Разве есть на Земле что-либо более замечательное, чем эти Людские Обители?

Теперь они все исчезли. Остался только Эс Тох, Обитель Лжи. Во всем Восточном Лесу не было ни единого города с набитыми живыми душами башня- ми из бетона, стали и стекла, что вздымались бы над болотами и зарослями ольхи, над кроличьими норами и оленьими тропами, над заброшенными доро- гами и погребенными в земле развалинами.

И все же видение города неотступно преследовало Фалька, словно смут- ное воспоминание о чем-то таком, что он некогда видел. Об этом можно бы- ло судить по силе того наваждения, той иллюзии, которой он чудом сумел не поддаться. Фальк гадал, не встретятся ли ему еще подобные трюки и ис- кушения по мере продвижения на запад - к их источнику.

Шли дни, река продолжала катить свои воды, и в один из серых дней пе- ред ним медленно раскрылся во всю внушавшую благоговение ширь новый мир - необозримая гладь вод под необозримым небом: место слияния Лесной реки с Внутренней рекой. Не удивительно, что в Домах Восточного Леса слыхали о Внутренней реке, несмотря на глубокое невежество, порожденное огромным расстоянием. Река была столь величественной, что даже Синги не смогли утаить ее. Гигантский сверкающий поток желтовато-серых вод катился от последних островков затопленного леса на запад, к далекой гряде холмов.

Фальк высадился на западном берегу и впервые на своей памяти очутился вне Леса.

К северу, западу и югу простиралась холмистая равнина, поросшая мно- гочисленными деревьями и густым кустарником в низинах; тем не менее это было открытое пространство и весьма обширное. Напрягая глаза, Фальк вглядывался на запад, пытаясь уверить себя, что сможет разглядеть там горы. Считалось, что эта открытая местность, прерии, простирается на ты- сячи миль, но точно в Доме Зоува никто ничего о ней не знал.

Гор видно не было. Зато вечером Фальк увидел край мира, где тот соп- рикасался со звездным небом. Фальк никогда раньше не видел горизонта - на его памяти все было окружено переплетением ветвей и листьев. Но здесь ничто не скрывало звезды, которые огненным узором горели на скроенном из тьмы куполе, накрывавшем Землю. А под ногами круг замыкался; час шел за часом, и из-за горизонта на востоке всходили все новые великолепные соз- вездия. Фальк провел без сна половину долгой зимней ночи и вновь прос- нулся на заре, когда восточный край мира озарили первые лучи солнца, и из открытого космоса на поля и веси полился свет.

Теперь Фальк взял направление по компасу строго на запад. Не сдержи- ваемый более изгибами реки, он двигался быстро и напрямик. Управление слайдером перестало быть скучной забавой; над пересеченной местностью аппарат часто бросало из стороны в сторону, что не позволяло ни на се- кунду отвлекаться от панели управления. Фальку нравились необъятная ширь неба и прерий, а пребывание в одиночестве в столь обширных владениях доставляло ему удовольствие. Погода держалась вполне сносная, похоже, что зима уже была на исходе.

Мысленно возвращаясь в Лес, Фальк ощущал себя как бы вышедшим из удушливой потаенной тьмы на свет и воздух, и прерия казалась ему одной огромной Поляной. Дикий бурый скот стадами в десятки тысяч голов, похо- жими на тени от облаков, покрывал просторы прерий. На темной почве мес- тами пробивались первые зеленые побеги самых стойких трав. И повсюду - на земле и под землею - сновали и рылись всевозможные зверьки: кролики, барсуки, зайцы, мыши, дикие коты, кроты, антилопы, койоты - бывшие пара- зиты и любимцы исчезнувшей цивилизации. В необъятных просторах неба хло- пали тысячи крыльев. Вдоль различных водоемов располагались на ночлег стаи белых журавлей, и в воде среди ряски и водорослей отражались их длинные ноги и вытянутые распахнутые крылья.

Почему люди больше не путешествуют ради того, чтобы взглянуть на мир, в котором живут?.. Фальк раздумывал над этим, сидя у костра, мерцавшего крохотным опалом среди голубого океана сумерек прерии. Почему такие лю- ди, как Зоув и Меток, хоронятся в лесах, почему их не тянет увидеть ча- рующие просторы Земли?.. Теперь Фальку было известно кое-что из того, чего те, кто научил его всему, не знали - человек мог видеть, как его планета вращается среди звезд.

На следующий день он продолжил свой путь сквозь холодный северный ве- тер, управляя слайдером с мастерством, вошедшим уже в привычку. Стадо диких коров покрывало добрую половину прерий к югу от курса, которого придерживался Фальк, и каждое из тысяч и тысяч животных стояло по ветру, низко опустив белую морду. Путника отделяла от первых особей стада при- мерно миля гнувшейся на ветру серой длинной травы. И тут он увидел, что какая-то серая птица внезапно устремилась ему наперерез, изменив курс без единого биения крыльев. Она летела очень быстро.

Фалька охватила тревога, он принялся махать рукой, чтобы отпугнуть животное, а затем упал на дно слайдера и попытался заложить вираж, но было уже слишком поздно. За миг до столкновения Фальк разглядел слепую, лишенную всяких черт голову.

Последовал удар, скрежет раздираемого металла и выворачивающее наиз- нанку падение, которому не было конца.

Глава 4

- Старуха Кесснокати говорит, что должен пойти снег, - раздался тихий голос его приятельницы. - Мы должны быть готовы, вдруг нам представится шанс сбежать.

Фальк продолжал молча сидеть, напряженно вслушиваясь в гомон стойбища - доносившиеся издалека голоса, переговаривавшиеся на чужом языке; сухой скрежет скребка о шкуру; тоненький крик ребенка; потрескивание огня в шатре.

- Хоррессинс!

Кто-то снаружи позвал его, и он поспешно встал. Женщина поспешно схватила Фалька за руку и повела туда, откуда его позвали. У большого общего костра в центре круга, образованного шатрами, праздновали удачную охоту - поджаривали быка. Фальку сунули в руку кусок мяса. Сок и раста- явший жир бежали по его подбородку, но он не обращал внимания на подоб- ные мелочи, дабы не уронить достоинства охотника общины Мзурра племени Баснасска.

Люди, среди которых он оказался, шли очень узким, извилистым и тер- нистым Путем по необъятным равнинам прерий, и Фальк должен был в точнос- ти следовать всем изгибам этого пути. Племя Баснасска питалось исключи- тельно свежим полупрожаренным мясом, сырым луком и кровью. Дикие погон- щики дикого скота, они, подобно волкам, избавляли многочисленные стада от слабых, ленивых или увечных животных. Вся их жизнь, не знавшая покоя, была зациклена на мясе. Они охотились с ручными лазерами и обороняли свою территорию от чужаков с помощью устройств в виде птиц, одно из ко- торых и уничтожило слайдер Фалька. Эти устройства представляли собой не- большие ракеты, автоматически наводившиеся на все объекты, что использо- вали энергию ядерного распада.

Люди племени Баснасска сами не делали и не ремонтировали свое оружие. Они и пользовались-то им только после обрядов очищения и многочисленных заклинаний. Где они его брали, Фальк выяснить не сумел, хотя краем уха слышал об ежегодных паломничествах, которые могли быть связаны с добыва- нием оружия. Люди племени не знали земледелия и не держали домашних жи- вотных. Неграмотные и знакомые с историей человечества лишь по мифам и легендам о героях, они уверяли Фалька, что он не мог выйти из Леса, так как в Лесу живут только огромные белые змеи. В племени царила монотеис- тическая религия, обряды которой включали в себя нанесение увечий, каст- рацию и человеческие жертвоприношения.

Именно одно из суеверий этой сложной религии заставило дикарей оста- вить Фалька в живых - при нем был лазер, следовательно, его статус был выше статуса раба. Обычно таким пленникам вырезали желудок и печень для обряда гадания, а тело отдавали на растерзание женщинам. Однако за пару недель до рокового столкновения летательного устройства со слайдером в общине Мзурра умер один из стариков. Поскольку в племени не нашлось еще не получившего имени младенца, которому можно было бы передать имя усоп- шего, им нарекли пленника. Хотя тот и был слеп, изуродован и только вре- менами приходил в сознание, это все же было лучше, чем ничего. Пока ста- рый Хоррессинс сохранял свое имя, его призрак, злобный, как все призра- ки, мог вернуться и причинить беспокойство живым. Поэтому у призрака отобрали имя и передали его Фальку.

Заодно был произведен и обряд посвящения новичка в Охотники. Церемо- ния эта включала в себя бичевание, вызывание рвоты, танцы, пересказыва- ние снов, выкалывание татуировок, обильное поглощение пищи, совокупление всех мужчин по очереди с одной и той же женщиной и, наконец, всенощные призывы к Богу, чтобы тот хранил нового Хоррессинса от всяческих бед. Затем Фалька оставили без всякого присмотра, мятущегося в бреду, на ло- шадиной шкуре в шатре из коровьих шкур. Он должен был умереть или выздо- роветь, а призрак прежнего Хоррессинса, лишенный имени и силы, в это время уходил по ветру в прерии.

Девушка, которая меняла повязку на глазах раненого и обрабатывала его раны, старалась приходить к нему почаще. Фальк мог видеть ее только мельком, приподняв в зыбком уединении шатра повязку - девушка поспешно наложила ее на глаза пленника, как только его приволокли. Если бы Бас- насски увидали глаза Фалька, они тут же отрезали бы ему язык, чтобы он не мог назвать своего имени, а затем сожгли бы его живьем.

Сердобольная девушка поведала ему об этом и о многом другом, что по- лагалось знать, живя в общине Баснасска, но практически ничего не расс- казала о себе. По-видимому, она была в племени ненамного дольше, чем сам Фальк. Насколько он понял, бедняга потерялась в прерии и решила, что лучше присоединиться к племени, чем умереть с голоду. Баснасски с удо- вольствием принимали рабынь для ублажения мужчин, к тому же она знала толк во врачевании, поэтому ее оставили в живых. У нее были рыжеватые волосы и очень тихий голос. Звали ее Эстрел. Вот и все, что Фальк знал о ней, а сама она никогда не расспрашивала его, кто он и откуда.

Хорошенько поразмыслив, он понял, что легко отделался. Топливо, про- дукт древней сетианской технологии, не взрывалось и не горело, так что слайдер не разлетелся на клочки. Мелкие осколки взорвавшейся ракеты наш- пиговали левый бок и щеку Фалька, но мастерство Эстрел и кое-какие имев- шиеся у нее медикаменты сыграли свою роль. Заражения удалось избежать, и он быстро выздоравливал. Уже через несколько дней после своего кровавого крещения в Хоррессинса Фальк начал планировать побег.

Однако дни сменялись днями, а благоприятной возможности все не предс- тавлялось. Жизнь общины, состоявшей из осторожных, ревностных людей, жестко регламентировалась различными обрядами, обычаями и табу. Хотя у каждого Охотника имелся свой шатер, женщин держали всех вместе, и все дела мужчины вершили также совместно. Это была скорее не община, а некий клуб или стадо -- его члены составляли единое целое. В таких условиях любая попытка добиться независимости или уединения, разумеется, сразу же вызывала подозрение. Фальку и Эстрел приходилось ловить любую возмож- ность перемолвиться хоть парой слов. Девушка не знала диалекта Леса, но они могли общаться на галакте, на котором Баснасски говорили с жутким акцентом.

- Лучше всего, - сказала она однажды, - попытаться бежать, когда нач- нется метель. Тогда снег скроет нас и наши следы. Но как далеко мы смо- жем уйти пешком в пургу? Правда, у тебя есть компас, но стужа?

Зимнюю одежду у Фалька отобрали вместе с остальными его пожитками, включая золотое кольцо, которое он раньше никогда не снимал. Ему остави- ли только пистолет - обязательную часть экипировки охотника, не подлежа- щую конфискации. Одежда, которую Фальк носил так долго, теперь прикрыва- ла торчащие мослы Старого Охотника Кесснокати, а компас у новенького не отобрали только потому, что Эстрел выкрала и припрятала устройство до того, как перерыли его мешок. Они оба были одеты в куртки и штаны из оленьих шкур, а также парки и сапоги из красноватой бычьей кожи, но, чтобы спастись в метель в прериях, когда пронизывающий ветер сбивал с ног, нужны были стены, крыша над головой и очаг.

- Если мы доберемся до владений Самситов, всего лишь в нескольких ми- лях к западу отсюда, то спрячемся в одном известном мне Старом Месте и будем сидеть там, пока не прекратят поиски. Я подумывала об этом еще давно, до твоего появления. Но у меня не было компаса, и я наверняка заблудилась бы в пургу. Имея компас и пистолет, можно рискнуть? Хотя не исключена и неудача.

- Если это наш единственный шанс, - сказал Фальк, - то мы обязаны воспользоваться им.

Он не был уже тем наивным, полным надежд и легко подверженным чужому влиянию человеком, каким был до пленения, стал более стойким и непоколе- бимым. Хотя Фальк сильно страдал, находясь в заточении, он не испытывал особой неприязни к Басснаскам. Они заклеймили пленника раз и навсегда, покрыв его руки синим узором татуировки - отличительным знаком варвара, но все же человека! В этом не было ничего дурного. Просто у них свои де- ла, а у него - свои. Суровый характер, воспитанный жизнью в Лесном Доме, требовал, чтобы Фальк бежал и продолжил путешествие, которое Зоув назы- вал "мужской работой". Эти же люди никуда не стремились и пришли неиз- вестно откуда, поскольку они обрубили все корни, связывавшие их с прош- лым человечества. Фальку не терпелось выбраться из общины не только в связи с тем чрезвычайным риском, которому он подвергал себя, живя среди Баснассков. Помимо всего прочего, Фальк ощущал себя беспомощным, пойман- ным в ловушку, страдающим от удушья. Смириться с этим было куда труднее, чем с повязкой, что скрывала от него окружающий мир.

В этот вечер Эстрел остановилась у его шатра, чтобы сообщить, что на- чинается снегопад. Они шепотом строили планы побега, когда у полога шат- ра внезапно раздался чей-то голос.

Эстрел тихо перевела сказанное:

- Он спрашивает: "Слепой Охотник, хочешь ли ты Рыжую сегодня на ночь?"

Она не стала ничего разъяснять. Фальк уже знал правила и этикет деле- жа женщин, принятые в племени, но как назло в этот момент он не мог ду- мать ни о чем, кроме предмета их разговора, и поэтому машинально произ- нес в ответ самое полезное слово из своего куцего запаса слов Баснасс- ков: "Миег!" - "Нет".

Мужской голос возле шатра добавил что-то более нетерпеливым тоном.

- Если снегопад не прекратится, - прошептала Эстрел на галакте, - то, возможно, завтра ночью мы сможем осуществить задуманное.

Все еще размышляя о будущем побеге, Фальк ничего не ответил. Затем он вдруг понял, что девушка поднялась и ушла. Только тогда до него дошло, что Рыжею была именно она и что тот мужчина хотел провести с нею ночь.

Фальк мог бы просто сказать "да" вместо "нет". И когда он вспомнил ее тактичность и нежность по отношению к нему, мягкость ее прикосновения и голоса, ту молчаливость, за которой она скрывала уязвленную гордость или стыд, то вдруг почувствовал себя униженным, как товарищ и как мужчина, поскольку не удосужился защитить ее.

- Мы уйдем сегодня, - сказал он на следующий день, стоя на ветру пе- ред Женским Шатром. - Приходи ко мне. Переждем часть ночи, а потом дви- немся в путь.

- Коктеки велел мне сегодня прийти к нему в шатер.

- Ты сможешь улизнуть?

- Наверное.

- Где его шатер?

- Позади Шатра Общины Мзурра и чуть левее. С заплатой на пологе.

- Если ты не появишься, я приду туда сам, чтобы увести тебя.

- Может, в другой вечер будет не так опасно?

- И не так много снега? Зима кончается. Возможно, это последняя вьюга. Мы должны бежать завтра.

- Я приду в твой шатер, - покорно сказала Эстрел.

Утром Фальк сделал небольшую щелку в своей повязке, чтобы хоть как-то наблюдать за происходящим вокруг, и сейчас он попытался разглядеть де- вушку; но при тусклом свете раннего утра она была лишь серым пятном на сером фоне.

Она пришла поздно вечером, бесшумно, как хлопья снега, бросаемые вет- ром на шатер. Каждый приготовил то, что следовало взять с собой. Никто не проронил ни слова. Фальк надел куртку из бычьей кожи, натянул на го- лову капюшон и плотно завязал его. Он наклонился, чтобы откинуть полог шатра, но тут же отскочил в сторону, поскольку в шатер снаружи начал протискиваться, согнувшись вдвое из-за узости лаза, Коктеки, широкопле- чий бритоголовый Охотник, который ревниво относился к своему статусу и к своим мужским способностям.

- Хоррессинс! Эта Рыжая? - начал он и тут заметил ее в тени при сла- бом свете угольков. В то же мгновение Охотник увидел, как одеты женщина и Фальк, и разгадал их намерения.

Он отпрянул назад, ко входу в шатер, и открыл было рот, чтобы закри- чать. Без лишних раздумий Фальк быстро и решительно нажал на спуск свое- го пистолета, и смертоносная вспышка света не дала крику сорваться с уст Коктеки. В мгновение ока бесшумный лазерный луч выжег ему рот, мозг и саму жизнь.

Фальк потянулся через догоравшие угли, схватил девушку за руку и по- мог ей переступить через тело только что убитого им мужчины.

Снаружи вовсю валил снег. Слабый ветерок кружил снежинки. Холод пе- рехватывал дыхание. Эстрел тихо всхлипывала. Стиснув в левой руке за- пястье женщины, а в правой - лазер, Фальк двинулся на запад, осторожно пробираясь среди разбитых где попало шатров, которые казались тусклыми желтыми тенями. Через пару минут исчезли и они, и Фалька с Эстрел окру- жали только ночь и снег.

Ручные лазеры Восточного Леса могли выполнять несколько функций: ру- коятка служила зажигалкой, а ствол мог быть превращен в не слишком яркий фонарик. Фальк настроил свой пистолет так, чтобы луч высвечивал стрелку компаса и окружающее пространство не более чем на несколько шагов, и они двинулись в путь.

С пологого склона, где разбило зимнее стойбище племя Баснасска, ветер сдул практически весь снег. Но, продвигаясь по компасу на запад через метель, смешавшую воздух и землю в одну вихрившуюся массу, путники пос- тепенно добрели до низины. Стали попадаться четырех-пятифутовые сугробы, через которые Эстрел пробивалась, хватая ртом воздух, словно выдохшийся пловец на исходе марафонского заплыва. Фальк вытащил из своего капюшона ремень из сыромятной кожи и, намотав один конец себе на руку, дал ей другой, чтобы она держала его в руке. Затем двинулся вперед, прокладывая путь.

Однажды Эстрел упала, и рывок натянувшегося ремня едва не сбил его с ног. Обернувшись, Фальк вынужден был некоторое время шарить по сторонам фонариком, прежде чем увидел, что она лежит почти что у самых его ног. Он встал на колени и в тусклом, испещренном снежинками круге света впер- вые отчетливо увидел ее лицо. Она прошептала:

- Такого я не ожидала?

- Попробуй немного отдышаться. В этой впадине мы защищены от ветра.

Они прижались друг к другу в крохотном островке света, и на сотни миль вокруг них во тьме, окутавшей равнину, завывала вьюга.

Эстрел что-то прошептала, и он не сразу разобрал слова.

- Зачем ты убил этого человека?

Фальк расслабился, его чувства притупились, он набирался сил для сле- дующей стадии их мучительно медленного побега и поэтому ответил не сра- зу. В конце концов, выдавив из себя некое подобие улыбки, он пробормо- тал:

-А что еще мне?..

- Не знаю. Тебя вынудили.

Лицо ее было бледным и искаженным от болезненного напряжения. Фальк не обратил внимания на последние слова девушки. Она слишком замерзла, чтобы долго отдыхать здесь, и поэтому он поднялся, потянув спутницу за собой.

- Идем. До реки уже рукой подать.

Но до нее оказалось гораздо дальше, чем он думал. Эстрел пришла в ша- тер к Фальку, насколько он понял, через несколько часов после наступле- ния темноты. В языке Леса имелось слово "час", но измерение времени было неточным и скорее оценочным, поскольку людям, не занимавшимся бизнесом и не общавшимся друг с другом через пространство и время, точное времяис- числение было ни к чему. И все же Фальк чувствовал, что до рассвета еще далеко. Они продолжали брести вперед, и ночь шла вместе с ними.

Когда первые серые блики начали пробиваться сквозь черноту вьюги, путники с трудом спускались по склону, покрытому мерзлой спутанной тра- вой и низким кустарником. Прямо перед Фальком обрисовалась огромная мы- чащая туша и снова легла в снег. Где-то неподалеку замычала еще одна ко- рова или бык, и через минуту они были окружены огромными мычавшими соз- даниями с белыми мордами и испуганными влажными глазами, ходячими сугро- бами с мохнатыми боками и плечами. Пробравшись сквозь стадо, мужчина и женщина вышли на берег небольшой речки, которая отделяла территорию Бас- нассков от земель Самситов.

Быстрая, неглубокая речка не замерзала даже в сильные морозы. Приш- лось преодолевать ее вброд. Течение и скользкие камни пытались сбить путников с ног, ледяная вода постепенно дошла им до пояса, обжигающий холод пронизывал все тело. В конце пути ноги отказались служить Эстрел, и Фальк буквально выволок ее из воды на промерзший камыш. А затем вновь в полном изнеможении прижался к ней среди укрытых снегом кустов обрывис- того берега.

Фальк выключил фонарик лазера. Постепенно набирал силу ненастный, снежный день.

- Надо идти дальше. Нужно развести костер.

Эстрел не ответила.

Фальк прижал ее к себе. Их сапоги, штаны и куртки от плеч и ниже за- мерзли и превратились в камень. Лицо девушки, безвольно склонившей голо- ву ему на плечо, было смертельно бледным.

Он назвал ее по имени, пытаясь расшевелить ее.

- Эстрел! Эстрел, приди в себя. Мы не можем здесь больше оставаться. Осталось пройти совсем немного. Все трудности уже позади. Ну же, просы- пайся, малышка, просыпайся?

От усталости он повторял те же слова, что когда-то, давным-давно го- ворил на рассвете Парт.

Наконец она вняла его мольбам, с его помощью с трудом поднялась, поп- равила замерзшие перчатки и поплелась за Фальком по обрывистому берегу через снежную круговерть.

Они шли на юг вдоль русла реки, как и было запланировано при обсужде- нии деталей побега. Фальк особенно и не надеялся, что им удастся что-ли- бо разглядеть в этой белой пелене, которая была ничуть не лучше ночного бурана. Вскоре путники вышли к ручью, притоку реки, через которую они перебрались утром, и поплелись вверх по течению, что было нелегко из-за ставшей пересеченной местности.

Силы иссякли. Фальку казалось, что наилучшим выходом было бы упасть и забыться. Его останавливало лишь то, что кто-то рассчитывал на него, кто-то далекий, тот, кто давным-давно отправил его в это путешествие. Он не мог просто лечь и сдаться, поскольку был в ответе перед кем-то?

Тут послышался хриплый шепот Эстрел. Впереди сквозь буран проступали, подобно зловещим призракам, несколько высоких тополей, и девушка потяну- ла Фалька за руку. Они, спотыкаясь, начали прочесывать северный берег застывшего ручья сразу за тополями в поисках чего-то.

- Камень, - не переставая шептала Эстрел. - Камень?

И хотя Фальк не знал, зачем ей понадобился камень, он внимательно ощупывал снег. Они долго ползали на четвереньках, пока наконец девушка не наткнулась на отметку, которую искала, - запорошенную снегом каменную глыбу высотой около полуметра.

Своими смерзшимися перчатками Эстрел стала отгребать снег с восточной стороны глыбы. Отупевший от усталости Фальк помогал ей. Они расчистили металлический прямоугольник, сидевший заподлицо с удивительно ровной по- верхностью земли. Эстрел попыталась нажать на него - щелкнул потайной запор, но края прямоугольника намертво вмерзли в землю. Фальк наконец обрел способность трезво мыслить и с помощью теплового луча, исходившего из рукоятки лазера, отогрел замерзший металл люка. Подняв его, они уви- дели уходившую вниз узкую крутую лестницу.

- Все в порядке. - Эстрел сошла по ступенькам задом наперед, пос- кольку ноги уже не держали ее, распахнула дверь и подняла глаза на Фалька. - Заходи!

Он спустился, прикрыв за собой крышку люка. Сразу стало совершенно темно, и, прижавшись к ступенькам, Фальк поспешно включил луч лазера. Внизу тускло светилось бледное лицо Эстрел. Он спустился ниже и просле- довал за девушкой в дверь, которая вела в очень темное, просторное поме- щение, просторное настолько, что фонарик высвечивал лишь потолок и бли- жайшие стены. Стояла мертвая тишина, воздух был затхлым, но не застояв- шимся - чувствовалась легкая постоянная тяга.

- Здесь должны быть дрова, - донесся откуда-то слева тихий, хриплый от усталости голос девушки. - Вот. Нам необходимо разжечь костер. Помоги мне?

Сухие дрова были сложены в высокие штабеля в углу поблизости от вхо- да. Пока Фальк разжигал костер внутри круга почерневших камней практи- чески в центре пещеры, Эстрел сходила куда-то в дальний угол и приволок- ла пару теплых одеял. Путники разделись и вытерлись насухо, а затем за- вернулись в одеяла и свои спальники и подсели поближе к огню. Огонь раз- горался хорошо, словно в камине, благодаря сильной тяге, которая также уносила дым. Конечно, обогреть всю эту огромную пещеру было невозможно, но свет и тепло костра ободряли и снимали напряжение. Эстрел вынула из своей сумки сушеное мясо, и они принялись его жевать, хотя и слишком ус- тали, чтобы испытывать голод. Постепенно тепло костра стало отогревать их кости.

- Кто еще пользуется этим убежищем?

- Я думаю, любой, кто о нем знает.

- Здесь некогда стоял могущественный Дом, если это помещение - его подвал, - задумчиво заметил Фальк, глядя на игру теней, что на некотором удалении от костра постепенно сливались в непроницаемую тьму, и вспоми- ная обширные подвалы под Домом Страха.

- Говорят, здесь когда-то стоял целый город, который занимал большую площадь. Так ли это, я не знаю.

-А как ты проведала об этом месте? Разве ты из племени Самситов?

-Нет.

Фальк прекратил расспросы, вспомнив обычай. Однако вскоре девушка са- ма начала рассказывать обычным покорным тоном:

- Я из Странников. Нам известно о многих подобных тайных убежищах. Полагаю, ты слышал о Странниках?

- Кое-что, - кивнул Фальк и, выпрямившись, взглянул на свою спутницу, сидевшую по другую сторону костра. Завитки рыжих волос падали Эстрел на лицо, когда она сидела сгорбившись в бесформенном спальном мешке, и светлый нефритовый амулет у нее на шее отбрасывал блики при свете кост- ра?

- В Лесу о нас знают совсем немного.

- Ни один Странник не забирался так далеко на восток. То, что расска- зывают о них у нас в Доме, больше подходит, пожалуй, к Баснасскам - ди- кари, кочевники, охотники?

Он говорил, превозмогая сон, положив голову на руки.

- Некоторых Странников можно назвать дикарями, некоторых - нет. Все Охотники - дикари, не высовывающие носа за пределы собственной террито- рии. Таковы Баснасски, Самситы или Аркса. Мы же, Странники, заходим на восток до самого Леса, на юг - до устья Внутренней реки, на запад - за Великие Горы, а затем - за Западные Горы и вплоть до самого моря. Я сама воочию наблюдала, как солнце садится в пучину вод за цепью аквамариновых островов, что лежат вдалеке от берега, за пределами затонувших после землетрясения долин Калифорнии?

Тихий голос девушки постепенно сбился на ритмичный напев какого-то древнего псалма.

-- Продолжай, - попросил Фальк, но Эстрел молчала, и вскоре он уснул.

Некоторое время она изучала лицо спящего, затем сгребла угли вместе, прошептала, словно молясь, несколько слов в висевший у нее на шее амулет и свернулась клубочком по другую сторону от костра.

Когда Фальк проснулся, она уже сооружала из камней подставку для ко- телка, наполненного снегом.

- Похоже, что снаружи день клонится к вечеру, - сказала Эстрел. - Но с тем же успехом сейчас может быть раннее утро или полдень. Метель раз- гулялась как никогда. Это не даст им выследить нас. А даже если они нас обнаружат, то все равно не смогут проникнуть внутрь? Этот котелок я наш- ла в тайнике вместе с одеялами. Там был и мешочек с сушеным горохом. Мы здесь неплохо устроимся.

Она повернула к нему свое обветренное тонкое лицо и едва заметно улыбнулась:

- Одна беда - темновато. Я не люблю толстые стены и темноту.

- Это все же лучше, чем завязанные глаза. Хотя твоей повязке я обязан жизнью. Слепой Хоррессинс все же лучше, чем мертвый Фальк.

Он помолчал, а затем спросил:

- Почему ты меня спасла?

Эстрел пожала плечами. На ее устах застыла все та же едва заметная улыбка.

- Ты был пленником, как и я? Бытует мнение, что Странники искусны в хитрости и притворстве. Разве ты не слышал, что они звали меня Лисою? А сейчас давай-ка я взгляну на твои раны. Я прихватила с собой сумку с ле- карствами.

- Так Странники еще и искусные врачеватели?

- Мы кое-что смыслим в этом деле.

- И тебе известен Древний Язык. Вы не забыли, как жили люди в прежние времена, в отличие от Баснассков.

- Да, мы все умеем изъясняться на галакте. Посмотри-ка, ты обморозил вчера край уха, поскольку вынул завязку из своего капюшона, чтобы помочь мне в пургу.

- Но как я могу взглянуть на собственное ухо? - рассмеялся Фальк, от- даваясь заботливым рукам девушки. - Обычно мне это ни к чему.

Заклеив пластырем еще не заживший порез на его левом виске, она пару раз искоса взглянула на лицо Фалька, пока наконец не осмелилась спро- сить:

- Наверное, у многих обитателей Леса такие странные глаза?

- Нет, больше ни у кого.

Повинуясь обычаю, Эстрел больше ни о чем не спрашивала, а он, решив не открываться никому, сам не стал ни о чем рассказывать. Однако его собственное любопытство все же пересилило и заставило задать вопрос:

- Но ты же не боишься этих кошачьих глаз?

- Нет, - тихо ответила девушка. - Ты напугал меня только однажды. Когда выстрелил? не раздумывая?

- Он поднял бы на ноги все стойбище.

- Я знаю, знаю. Но мы не носим оружия. Ты выстрелил так быстро, что я страшно испугалась. Мне вспомнилась ужасная сцена из детства: один муж- чина в мгновение ока убил другого из пистолета, совсем как ты. Убийца был из Выскобленных.

- Выскобленных?

- О, их иногда можно встретить в наших горах.

- Я почти ничего не знаю о Горах.

Девушка без особой охоты объяснила:

- Тебе ведь известен Закон Повелителей. Они никого не убивают. Когда в их городе объявляется убийца, его не уничтожают, а превращают в Выс- кобленного, что-то делая с мозгом. Преступник начинает новую жизнь не- винным, как младенец. Тот мужчина, о котором я упомянула, был старше те- бя, но обладал разумом маленького ребенка. В его руках оказался писто- лет, и его пальцы помнили, как с ним надо обращаться. Он застрелил чело- века в упор, точно так же, как и ты?

Задумавшись, Фальк молча смотрел сквозь огонь на пистолет - чудесное миниатюрное устройство, которое помогало разжигать огонь, добывать мясо и освещать путь в темноте на протяжении всего долгого путешествия. Его руки не помнили, как надо обращаться с оружием? разве не так? Его научил стрелять Меток. Фальк не сомневался в этом. Он никак не мог быть очеред- ным безумцем или преступником, которому предоставили еще один шанс над- менно милостивые Повелители Эс Тоха?

Тем не менее, по сравнению со смутными догадками и предположениями о собственном происхождении?

- Как они могут проделывать такое с человеческим разумом?

- Не знаю.

- Возможно, Повелители поступают так не только с преступниками, но и с бунтовщиками.

- Кто такие бунтовщики?

Эстрел говорила на галакте куда более бегло, чем Фальк, но ей никогда не приходилось слышать такого слова.

Она закончила перевязку раны и аккуратно спрятала свои немногочислен- ные медикаменты в сумку. Вдруг Фальк повернулся к ней так резко, что де- вушка от испуга даже слегка подалась назад.

- Ты видела когда-нибудь такие глаза, как у меня, Эстрел?

- Нет.

- Ты знаешь? о Городе?

- Об Эс Тохе? Да, я была там.

- Значит, ты видела Сингов?

- Ты не Синг.

- Нет, но я хочу встретиться с ними, - с жаром в голосе сказал Фальк. - Только боюсь?

Он замолчал.

Эстрел закрыла сумку с медикаментами и убрала ее к себе в мешок.

- Эс Тох кажется странным местом людям из одиноких домов и дальних мест, - наконец произнесла она. - Однако я гуляла по его улицам, и ниче- го плохого со мной не случилось. Там живет множество людей, которые вов- се не боятся Повелителей. И тебе не нужно страшиться их. Повелители иск- лючительно могущественны, хотя большая часть того, что болтают об Эс То- хе, не соответствует истине?

Их взгляды встретились. Внезапно Фальк решился и, призвав на помощь все свое искусство телепатии, впервые мысленно обратился к ней: "Тогда поведай мне всю правду об Эс Тохе!"

Она покачала головой и вслух произнесла:

- Я спасла тебе жизнь, а ты спас мою. Мы - товарищи и на какое-то время - попутчики. Но я не буду мысленно переговариваться ни с тобой, ни с другим случайным знакомым, ни сейчас, ни когда-либо после.

- Значит, ты все-таки думаешь, что я - Синг? - спросил он иронически и немного униженно, поскольку понимал, что Эстрел права.

- Кто может с уверенностью судить? - парировала девушка, а затем до- бавила с легкой улыбкой: - Хотя мне было бы трудно в это поверить? Снег в котелке уже растаял. Я поднимусь наверх и наберу еще. Надо так много снега, чтобы получить самую малость воды, а нам обоим хочется пить. Тебя ведь зовут Фальк?

Он кивнул, не отрывая от нее глаз.

- Не подозревай меня, Фальк. Дай мне показать, что я из себя предс- тавляю. Мыслеречь сама по себе ничего не доказывает. Доверие - это такая штука, которая растет, отталкиваясь от поступков, день ото дня.

- Тогда поливай его, - сказал Фальк, - и я надеюсь, что оно вырастет.

Позже, во время долгой безмолвной ночи в пещере, он пробудился ото сна и увидел, что Эстрел сидит на корточках перед тлеющими углями, утк- нувшись в колени. Он тихо позвал ее по имени.

- Мне холодно, - откликнулась она. - Я ужасно озябла.

- Ложись ко мне, - улыбнувшись, сонно предложил Фальк. Девушка молча поднялась и, переступив догоравший костер, подошла к нему, совершенно обнаженная, только светлый нефрит висел меж ее грудей. Худенькое тело дрожало от холода. И хотя в определенных аспектах ум его ничем не отли- чался от ума незрелого юнца, Фальк решил не трогать ту, что столько на- терпелась от дикарей Баснасска. Но она шепнула ему:

- Согрей меня, дай мне утешение.

Он вспыхнул, как костер на ветру. Вся его решимость была сметена бли- зостью и абсолютной покорностью ее тела.

Фальк и Эстрел провели в пещере еще три дня и три ночи, пока снаружи бушевала пурга, отсыпаясь и занимаясь любовью. Эстрел была неизменно по- датливой и покорной, а Фальк, сохранив в памяти только приятную и полную радости любовь, которую он разделял с Парт, был ошеломлен той ненасыт- ностью и неистовством, которые возбуждала в нем Эстрел. Думы о Парт час- то сопровождал образ чистого и быстрого родника, что бил среди валунов в тенистом уголке леса неподалеку от Поляны. Но никакие воспоминания не могли утолить его жажду, и он вновь и вновь искал удовлетворения в безг- раничной уступчивости Эстрел и находил, во всяком случае, изнеможение. Однажды это даже вызвало у него неожиданную вспышку гнева.

- Ты отдаешься мне лишь потому, - обвинил он ее, - что, на твой взгляд, если бы ты отказалась, я бы тебя изнасиловал.

- А ты так не поступил бы?

- Нет! - отрезал Фальк, не кривя душой. - Я не хочу, чтобы ты обслу- живала меня, подчинялась мне? Разве мы оба не нуждаемся в тепле, в чело- веческом тепле?

- Да, - прошептала девушка.

Некоторое время Фальк держался особняком, решив, что больше не при- коснется к ней, и в одиночку отправился обследовать с фонариком то странное место, куда они попали. После нескольких сотен шагов пещера су- жалась, превращаясь в широкий туннель с ровным полом и высоким потолком. Безмолвный и темный, туннель долгое время шел абсолютно прямо, затем, не сужаясь и не разветвляясь, резко повернул и вновь потянулся в бесконеч- ность.

Шаги Фалька гулко отдавались в тишине. Ничто не отбрасывало бликов или теней от его фонарика. Он шагал до тех пор, пока не устал и не про- голодался, и только тогда повернул назад. Этот безликий туннель скорее всего тянулся в никуда. Фальк вернулся к Эстрел, к ее обманчиво многоо- бещающим объятиям.

Пурга стихла. Прошедший ночью дождь оголил черную землю, и последние рыхлые сугробы стремительно таяли, сверкая на солнце. Фальк стоял на верхней ступеньке лестницы, солнце играло в его волосах, лицо и легкие овевал свежий ветерок. Он чувствовал себя кротом после зимней спячки или крысой, вылезшей из своей норы.

- Пойдем, - крикнул Фальк и опять спустился в пещеру, чтобы помочь девушке быстро уложить вещи и прибрать помещение.

Он спросил у Эстрел, знает ли она, где сейчас ее соплеменники, и она ответила:

- Теперь, вероятно, они далеко на западе.

- Знали ли они, что ты в одиночку пересекала территорию Баснасска?

- В одиночку? Это только в сказках времен Эры Городов женщины ходили куда хотели в одиночку. Со мной был мужчина. Баснасски убили его.

На ее нежном лице застыла ничего не выражающая маска. Фальк решил, что именно этим объяснялись удивительная пассивность Эстрел, скудость ответных порывов, что казалось ему едва ли не предательством его сильных чувств. Она столько перенесла, что была больше не способна сопереживать. Кем был тот ее спутник, которого убили Баснасски? Это Фалька не каса- лось, пока она сама не захочет об этом рассказать. Но весь его гнев ис- чез без следа, и с этого момента он обращался с Эстрел с участием и тер- пением.

- Могу ли я помочь тебе в поисках твоих соплеменников?

Девушка тихо ответила:

- Ты добрый человек, Фальк, но они порядком опередили нас, и мы не в силах прочесать в их поисках все Западные прерии?

Последняя, стоическая нота в ее голосе тронула его.

- Тогда иди со мной на запад, пока не услышишь какие-либо вести о соплеменниках. Ты ведь знаешь, куда я направляюсь.

Фальку до сих пор было трудно произнести название "Эс Тох" - в языке Леса ему придавался непристойный, вызывавший отвращение оттенок. Он еще не привык к той легкости, с какой Эстрел говорила о городе Сингов, как об обычном месте обитания людей.

Девушка некоторое время колебалась, однако когда Фальк стал настаи- вать, согласилась идти вместе с ним. Это доставило ему удовольствие, поскольку он одновременно желал и жалел ее, а еще потому, что познал одиночество и не хотел столкнуться с ним еще раз.

Они вместе вышли навстречу негреющему солнцу и ветру. На душе у Фалька было легко и спокойно. В тот день цель его путешествия не довлела над ним. День выдался ясный, вверху проплывали кустистые белые облака, и цель пути заключалась в самом продвижении вперед. Фальк шел на запад, а рядом с ним шагала нежная, послушная, не знавшая усталости женщина.

Глава 5

Путники пересекли Великие прерии пешком, о чем легко сказать, но трудно сделать. Дни стали длиннее, чем ночи, и весенний ветер все теп- лел. Наконец они впервые хотя бы издали увидели цель своего путешествия - барьер, от обилия снега и от расстояния казавшийся белым, стену, пере- секавшую материк с севера на юг. Фальк долго стоял неподвижно, глядя на эти горы.

- Эс Тох стоит высоко в горах, - сказала Эстрел. - Там, я надеюсь, каждый из нас найдет то, что ищет.

- Зачастую я скорее боюсь этого, чем на это надеюсь. И все же я рад, что увидел горы.

- Нам пора идти дальше.

- Я спрошу Герцога, не возражает ли он, если мы отправимся в путь завтра.

Прежде чем уединиться, Фальк обернулся и посмотрел на восток, на рас- кинувшуюся за садами Герцога пустыню, словно окидывая взором весь прой- денный ими совместно путь.

Теперь он лучше представлял себе, каким большим и таинственным был мир времен заката человеческой истории. Фальк и его спутница могли дол- гие дни не встречать никаких следов присутствия людей.

В начале своего путешествия они передвигались с повышенной осторож- ностью, пересекая территории Самситов и других охотничьих племен, кото- рые, по сведениям Эстрел, были такими же дикарями, как и Баснасски. За- тем, в более засушливой местности, им приходилось держаться хоженых троп, чтобы находить воду. Однако, наткнувшись на следы недавно прошед- ших людей или признаки того, что где-то поблизости есть селение, Эстрел удваивала бдительность и порою меняла направление их движения, чтобы из- бежать риска быть замеченными. Девушка имела общее, а временами и на редкость точное представление о тех обширных пространствах, которые они пересекали. В тех же случаях, когда местность становилась практически непроходимой и у них возникали сомнения, какое направление избрать, Эст- рел говорила: "Подождем до зари" - и отходила на минуту в сторону, чтобы помолиться своему амулету. Затем возвращалась, заворачивалась в спальный мешок и безмятежно засыпала. Путь же, который она избирала на заре, не- изменно оказывался правильным.

- Инстинкт Странника, - говорила она, когда Фальк восхищался ее инту- ицией. - В любом случае, пока мы держимся поближе к воде и подальше от людей, мы в безопасности.

Но однажды, во многих днях пути на запад от пещеры, огибая глубокую промоину, они неожиданно вышли к селению, и кольцо вооруженных стражей сомкнулось вокруг путников прежде, чем они сумели скрыться. Сильный дождь помешал им увидеть или услышать что-либо до того, как они бук- вально наткнулись на поселок. Однако местные жители не проявили враждеб- ности и даже предложили путешественникам остановиться у них на пару дней. Фальк только обрадовался, поскольку идти или разбивать лагерь под таким дождем было делом крайне неблагодарным.

Этот народ называл себя Пчеловодами. Странные люди, грамотные и воо- руженные лазерами, все они, и мужчины, и женщины, были одеты в совершен- но одинаковые длинные желтые балахоны из теплой ткани с вышитым коричне- вым крестом на груди. Они оказались гостеприимны, но не общительны. Уст- роили путешественников на ночлег в своих домах-бараках - длинных, низ- ких, непрочных зданиях из дерева и глины - и обильно кормили их за общим столом, но разговаривали крайне мало как с незнакомцами, так и друг с другом, будто община немых.

- Они дали обет молчания. У них много всевозможных клятв, обетов и ритуалов, и никто не знает, для чего все это, - сказала Эстрел с тем спокойным безразличным презрением, с которым она, казалось, относилась к большинству людей.

"Странники, должно быть, гордый народ", - подумал Фальк.

Пчеловодов нисколько не трогало очевидное презрение девушки, они во- обще не перемолвились с ней ни словом. Лишь спросили у Фалька:

- Твоей женщине нужна пара новых башмаков?

Как будто она была его лошадью и ее следовало подковать. Их собствен- ные женщины носили мужские имена, и с ними обращались, как с мужчинами. Степенные молчаливые девы с ясными глазами жили и работали наравне со столь же уравновешенными и спокойными мужчинами. Немногим из Пчеловодов перевалило за сорок, и не было никого моложе двенадцати. Странная общи- на: словно здесь, среди полного запустения, разбила лагерь на зиму армия во время перемирия в какой-то непонятной войне. Необычные, печальные и восхитительные люди. Упорядоченность и аскетизм их жизни напоминали Фальку его лесной дом, а ощущение их тайной, но безраздельной преданнос- ти друг другу действовало на него удивительно успокаивающе. Эти прекрас- ные бесполые воители неистово верили, но они ни за что не сказали бы чу- жаку, во что именно.

- Они пополняют свои ряды за счет того, что разводят женщин-дикарок, как свиноматок, и воспитывают приплод единой группой. Поклоняются како- му-то Мертвому богу и задабривают его жертвоприношениями, притом челове- ческими. Они - не что иное, как пережиток древнего суеверия, - сказала Эстрел, когда Фальк однажды с похвалой отозвался о Пчеловодах.

Несмотря на всю свою уступчивость, девушка, по-видимому, терпеть не могла, когда с ней обращались, будто с существом низшего порядка. Высо- комерие, крывшееся в столь пассивной натуре, одновременно трогало и ве- селило Фалька, и он позволил себе слегка подколоть ее:

- Я вот видел, что ты по ночам что-то шепчешь своему амулету. Рели- гии, конечно, отличаются?

- Они действительно отличаются, - оборвала его Эстрел, но без особого пыла.

- Интересно, для чего им оружие?

- Чтобы обратить против Врага, несомненно. Словно им по силам сра- жаться с Сингами. Словно Синги удосужились бы сражаться с ними!..

-- Ты хочешь идти дальше, не так ли?

- Да. Я не доверяю этим людям. Они очень многое прячут от посторон- них.

В тот вечер Фальк пошел за пропуском к главе общины, сероглазому муж- чине по имени Хиардан, который был, возможно, даже моложе его. Хиардан спокойно выслушал изъявления благодарности, а затем сказал без всяких обиняков, как это было принято у Пчеловодов:

- Я думаю, что ты говорил нам одну только правду. За это я благодарен тебе. Мы бы приняли тебя теплее и поведали бы тебе о многом из того, что нам известно, если бы ты пришел один.

Фальк помедлил, прежде чем ответить.

- Я сожалею об этом. Но я никогда не добрался бы сюда, если бы не моя подруга и проводник. И? вы живете здесь все вместе, Владыка Хиардан. Вы бываете когда-нибудь наедине с собою?

- Редко, - ответил тот. - Одиночество - смерть для души, поскольку человек - существо социальное. Так гласит наша поговорка. Но мы также говорим: "Не доверяй никому, кроме своих братьев и сородичей, которых ты знаешь с детства". Вот наше правило, залог нашей безопасности.

- Но у меня нет сородичей и нет безопасности. Владыка,- сказал Фальк и, по-солдатски, на манер Пчеловодов, склонив голову, взял из рук вождя свой пропуск. На следующее утро они с Эстрел вновь двинулись на запад.

Время от времени по дороге попадались и другие селения или стойбища, все небольшие и разбросанные по обширной территории - их было всего пять-шесть на триста-четыреста пройденных миль. Возле некоторых из них Фальк отваживался останавливаться. Он был вооружен, а поселения выгляде- ли безобидными: пара шатров кочевников у полузамерзшего ручья или ма- ленький одинокий пастушонок на огромном холме, присматривавший за полу- дикими бурыми волами, или же просто голубоватый дымок на фоне бездонного серого неба. Фальк покинул Лес ради того, чтобы отыскать какую-либо ин- формацию о себе, какие-нибудь намеки на то, кем он был на протяжении тех лет, которых не помнил. Как он узнает об этом, если бояться спрашивать? Но Эстрел не хотела задерживаться даже возле самых крохотных и бедных поселений в прерии.

- Они недолюбливают Странников и вообще всех чужаков. Те, кто живет так долго в одиночестве, полны страха. Из страха дикари приняли бы нас и дали бы нам пищу и кров, но затем под покровом темноты пришли бы, связа- ли нас и убили. К ним нельзя прийти и сказать: "Я ваш друг"? Они знают, что мы здесь. Они наблюдают за нами. Если они увидят, что мы тронемся завтра дальше, то нас не потревожат. Но если мы не сдвинемся с места или же попытаемся приблизиться к ним, они начнут нас бояться. Именно страх вынуждает убивать.

Обветренный и измотанный дорогой, Фальк сидел, откинув назад капюшон и скрестив руки на коленях, у костра с подветренной стороны небольшого холма. Порывы ветра с залитого багрянцем запада шевелили его волосы.

- Пожалуй, ты права, - задумчиво произнес он, глядя на далекий дымок.

- Вероятно, по этой самой причине Синги никого не убивают.

Эстрел чувствовала, в каком настроении товарищ, и пыталась утешить его, изменить ход мыслей.

- По какой такой причине? - спросил Фальк, понимая намерения девушки, но не откликаясь на ее попытки.

- Потому что они не боятся.

- Возможно?

Она заставила его задуматься. Вскоре Фальк сказал:

- Что ж, судя по всему, мне следует пойти прямо к ним и задать свои вопросы. Если они убьют меня, я получу удовлетворение хотя бы от того, что испугаю их?

Эстрел покачала головой:

- Они не испугаются. И они не убивают.

- Даже тараканов? - спросил Фальк, вымещая на ней свое плохое настро- ение, вызванное усталостью. - Как они там поступают с тараканами в своем Городе? обезвреживают их, а затем снова выпускают на свободу, как Выс- кобленных, о которых ты мне говорила?

- Не знаю, - ответила Эстрел.

Она всегда серьезно воспринимала его вопросы.

- Я знаю только, что их Закон требует почитать жизнь, и они строго его придерживаются.

- Но почему Синги должны почитать человеческую жизнь, ведь они не лю- ди?

- Именно поэтому их правила требуют почитать все формы жизни, разве не так? И меня учили, что, с тех пор как пришли Синги, больше не было войн ни на Земле, ни между планетами. Именно люди убивают друг друга!

- Нет таких людей, которые смогли бы сотворить со мной то, что сдела- ли Синги. Я чту жизнь, поскольку она куда сложнее и неопределеннее, чем смерть. Самым сложным и самым неопределенным свойством ее является ра- зум. Следуя своему закону, Синги сохранили мне жизнь, но они убили мой разум. Разве это не убийство? Они убили того мужчину, которым я некогда был. Они убили того ребенка, которым я некогда был. Какое тут благогове- ние перед жизнью, когда так забавляются с человеческим разумом? Их Закон лжив, а их благоговение притворно.

Ошеломленная этой вспышкой гнева, Эстрел встала на колени перед кост- ром и стала разделывать кролика, которого подстрелил Фальк. Пропитавшие- ся пылью рыжеватые волосы завитками спадали со склоненной головы. Лицо девушки было терпеливым и отрешенным. Как всегда, Фалька влекли к ней сострадание и желание, но хоть они и были близки, он все никак не мог ее понять. Неужели все женщины таковы? Эстрел походила на заброшенную ком- нату в огромном доме, на шкатулку, от которой потерян ключ. Она ничего не таила, и все же покров окутывавшей ее тайны оставался нетронутым.

Величественный вечер опустился на исхлестанные дождем просторы земли и травы. Язычки пламени походного костерка червонным золотом горели в прозрачных голубых сумерках.

- Готово, - раздался ее тихий голос.

Фальк поднялся и встал рядом с девушкой у костра.

- Друг мой, любовь моя, - сказал он, на мгновение взяв ее за руку.

Они сели рядом и разделили друг с другом сперва трапезу, а затем и сон.

Чем дальше продвигались они на запад, тем суше становилась земля и прозрачнее воздух. Несколько дней Эстрел вела его на юг, чтобы обогнуть территорию, которая принадлежала племени крайне диких кочевников - На- ездников. Фальк доверял суждениям подруги, не имея ни малейшего желания повторить печальный опыт встречи с Баснассками.

На шестой день их путешествия к югу они пересекли холмистую местность и вышли на сухое возвышенное плато, ровное и голое, а оттого постоянно продуваемое ветрами. Во время дождя овраги наполнялись стремительными потоками, но на следующий день снова высыхали. В летнюю пору это место, должно быть, превращалось в полупустыню, но даже весной оно навевало уныние.

Путники дважды проходили мимо древних развалин, неприметных курганов и возвышенностей, объединенных, однако, пространственной геометрией улиц и площадей. Вокруг в рыхлом грунте было полно черепков посуды, осколков цветного стекла и пластика. С тех пор как здесь жили люди, прошло, веро- ятно, два-три тысячелетия. Эта обширная степь, годная только на пастбище для скота, больше никогда не осваивалась после переселения людей к звез- дам, точная дата которого не поддавалась точному вычислению из-за отры- вочности и ненадежности сохранившихся записей.

- Трудно представить себе, - заметил Фальк, - что здесь когда-то иг- рали дети? и женщины развешивали выстиранное белье. Все это было так давно, в другую эпоху? гораздо дальше от нас, чем планеты, вращающиеся вокруг далеких звезд.

- Эпоха Городов, - подхватила Эстрел. - Эпоха Войн? Мне не доводилось слышать об этих местах ни от кого из моих соплеменников. Наверное, мы зашли слишком далеко на юг и направляемся к Южным Пустыням.

Поэтому они сменили курс и пошли теперь на северо-запад и на следую- щее утро вышли к большой, бурной оранжевой от ила реке. Она была неглу- бокой, но переходить ее было опасно. Целый день ушел на поиски брода.

Местность на западном берегу была еще более засушливой. Путники на- полнили фляги водой из реки, и поскольку воды всегда было скорее слишком много, чем слишком мало, то Фальк почти не обратил на это внимания. Небо теперь было ясным, и солнце сияло весь день. Впервые за сотни пройденных миль не приходилось бороться с холодным ветром, и можно было спать в су- хости и тепле. Весна быстро и явственно наступала на эту безводную зем- лю. Перед зарей ярко блестела утренняя звезда и прямо у ног путников распускались дикие цветы. Но минуло уже три дня, как они пересекли реку, а им не повстречался еще ни один родник или ручей.

Борясь с бурным потоком реки, Эстрел подхватила простуду. Девушка ни на что не жаловалась, но уже была не в состоянии поддерживать прежний высокий темп, и лицо ее как-то осунулось. Затем у нее началась дизенте- рия.

В этот день они рано разбили лагерь. Лежа вечером у костра, Эстрел вдруг заплакала. Она выдавила из себя едва ли пару еле слышных всхлипы- ваний, но и этого было более чем достаточно для той, что никогда не по- казывала свои чувства.

Фальк неловко пытался утешить подругу, взяв ее за руки. Девушка вся горела от лихорадки.

- Не прикасайся ко мне, - прошептала она. - Не надо, не надо. Я поте- ряла его, потеряла? Что же мне теперь делать?

Только теперь он заметил, что на ее шее нет цепочки с амулетом из бе- лого нефрита.

- Я, должно быть, потеряла его, когда мы переходили реку, - немного успокоившись, произнесла Эстрел.

- Почему ты не сказала об этом раньше?

- А что толку?

На это ответить ему было нечего.

Эстрел вновь взяла себя в руки, но он все равно чувствовал ее подав- ленное лихорадочное беспокойство. Ночью ей стало хуже, а к утру она сов- сем разболелась. Девушка не могла есть, и, несмотря на муки жажды, ее желудок не принимал крови кролика. Однако больше пить было нечего. Фальк уложил ее по возможности удобнее, а затем взял пустые фляги и направился на поиски воды.

Вокруг на много миль вплоть до самого подернутого маревом горизонта простиралась холмистая равнина, заросшая жесткой травой, полевыми цвета- ми и чахлым кустарником. Солнце жарило вовсю; в небесной вышине залива- лись степные жаворонки. Фальк шел быстрым ровным шагом, сначала уверен- ным, затем вымученным. Он прочесал местность к северу и к востоку от их стоянки. Влага от прошедших на той неделе дождей ушла глубоко в почву, и нигде не было видно ни ручейка. Следовало продолжить поиски к западу от лагеря?

Возвращаясь назад, Фальк с беспокойством искал глазами стоянку и нео- жиданно с пологого невысокого холма заметил в нескольких милях к западу неясное темное пятно, которое могло оказаться рощей деревьев. Мгновением позже он увидел дым от костра и, несмотря на усталость, бегом бросился к нему. Заходившее солнце слепило глаза, во рту совершенно пересохло.

Эстрел не давала костру погаснуть, чтобы дать Фальку ориентир. Она лежала у огня в своем изношенном спальном мешке и не подняла головы, когда он подошел к ней.

- На западе, неподалеку отсюда, видны деревья; возможно, там есть во- да. Сегодня утром я выбрал неправильное направление, - сказал Фальк, со- бирая вещи и укладывая их в свой мешок.

Ему пришлось помочь Эстрел встать на ноги; он взял ее за руку, и они двинулись в путь. Пошатываясь, девушка прошла с помертвевшим лицом милю, затем другую. Взойдя на один из пологих холмов, Фальк вытянул вперед ру- ку и воскликнул:

- Вон там! Видишь? Это деревья? там должна быть вода. Но Эстрел опус- тилась на колени, затем тихо легла на бок, скорчившись от боли на траве и закрыв глаза. Идти дальше она не могла.

- Думаю, осталось самое большое две-три мили. Я разожгу здесь сиг- нальный костер, а пока ты будешь отдыхать, схожу и наполню фляги. Я просто уверен, что там есть вода, и это не займет много времени.

Эстрел тихо лежала, пока Фальк собирал хворост и разжигал небольшой костер. Затем он навалил рядом с девушкой зеленых веток, чтобы она могла их подбрасывать в огонь.

- Я скоро вернусь, - сказал он и собрался было уходить. Тут она при- поднялась, вся бледная и дрожащая, и крикнула:

- Нет! Не покидай меня. Ты не имеешь права оставлять меня одну? Не уходи?

В ее словах не было логики. Она была больна и напугана до предела. Фальк не мог оставить девушку здесь перед приходом ночи; ему следовало так поступить, однако у него не хватило духу. Он поднял Эстрел, закинул ее руки себе на шею и так, полуволоча-полунеся ее, двинулся вперед.

Со следующего холма деревья тоже были видны, но до них, казалось, ближе не стало. Солнце уже садилось, заливая золотом безбрежный океан земли. Фальку пришлось нести Эстрел, и каждые несколько минут он вынуж- ден был останавливаться и класть свою ношу на землю. Потом он падал ря- дом с ней, чтобы перевести дух и набраться сил. Ему казалось, что будь у него хоть немного воды, всего несколько капель, чтобы смочить рот, не было бы так тяжело.

- Там есть дом, - шепнул Фальк хриплым голосом. - Там, среди де- ревьев. И совсем недалеко отсюда?

На сей раз девушка услышала товарища и, бессильно изогнувшись, стала бороться с ним.

- Не ходи туда, милый, - стонала она. - Нет, только не в дома! Рамар- рен не должен заходить в дома?

Эстрел стала что-то тихо шептать на языке, которого он не знал, слов- но моля о помощи. Фальк зашагал дальше, согнувшись под ее весом.

Поздние сумерки неожиданно рассек золотистый свет окон, лившийся из-за громад темных деревьев.

С той стороны, откуда падал свет, донесся пронзительный вой, который все нарастал, постепенно приближаясь. Фальк было рванулся, потом замер, увидев метнувшиеся к нему из темноты лаявшие и завывавшие тени. Высотой ему примерно по пояс, они окружили его, рыча и щелкая зубами. Он стоял, поддерживая обмякшее тело Эстрел, не в силах вытащить пистолет и не ос- меливаясь даже шевельнуться. И лишь в нескольких сотнях ярдов от него безмятежно светились высокие окна дома.

Он закричал:

- Помогите!

Но с его губ сорвался лишь хриплый стон.

Внезапно раздались голоса, что-то грозно кричавшие издалека. Черные звериные тени отпрянули назад и замерли в ожидании. К тому месту, где Фальк упал на колени, продолжая прижимать к себе Эстрел, подбежали люди.

- Заберите женщину, - произнес громкий мужской голос.

Другой голос отчетливо произнес:

- Что это у нас здесь? Неужели пара новых работников?

Фальку приказали встать, но он смог только прошептать:

- Не трогайте ее, она больна.

- Сейчас же встань!

Сильные руки быстро заставили его подчиниться. Он позволил им взять Эстрел. От усталости так кружилась голова, что Фальк еще долго не пони- мал, где он и что с ним происходит. Ему дали вдоволь напиться холодной воды, и это было единственное, что он помнил и что имело для него значе- ние.

Его посадили. Кто-то, чью речь Фальк не понимал, попытался заставить его выпить какой-то жидкости - жгучего пойла, сильно отдававшего можже- вельником. Первое, что он различил вполне отчетливо, был стакан - не- большой сосуд из мутноватого зеленого стекла. Он не пил из стаканов с тех пор, как покинул Дом Зоува. Фальк тряхнул головой, ощущая, как спиртное прочистило ему глотку и мозги, и поднял глаза.

В необъятном полу из полированного камня отражалась дальняя стена, в которой светился мягким желтоватым сиянием огромный диск. Лицо Фалька ощущало тепло, исходившее от этого диска. На полпути между ним и солнце- подобным кругом света прямо на голом полу стояло высокое массивное крес- ло; рядом с ним на полу обрисовывался неподвижный силуэт какого-то тем- ного зверя.

- Кто ты?

Фальк видел контур носа и челюсти, черную руку на подлокотнике крес- ла. Вопрос, заданный низким и твердым, как камень, голосом, прозвучал не на галакте, а на языке Леса, хотя и на несколько непривычном диалекте.

Фальк помедлил и сказал правду:

- Я не знаю, кто я. Мою личность отобрали у меня шесть лет назад. В одном из Лесных Домов я научился обычаям людей. Я направляюсь в Эс Тох, чтобы попытаться узнать свое имя и происхождение.

- Ты идешь в Обитель Лжи, чтобы отыскать истину? Дураки и оружие ме- чутся по нашей уставшей Земле, но твое недомыслие не сравнится ни с чем. Что привело тебя в мое Королевство?

- Моя спутница?

- Ты хочешь сказать, что это она привела тебя сюда?

- Она заболела, и я старался найти воду. Как?

- Попридержи-ка язык. Я рад, что это не она привела тебя сюда. Тебе известно, что это за место?

- Нет.

- Это Владение Канзас, и я его Властелин. Я Повелитель, Герцог и Бог. Я несу ответственность за все, что здесь происходит. Мы тут играем в од- ну из самых великих игр. Она называется "Сюзерен". Ее правила стары как мир, и свободу моих действий ограничивают только законы. Все остальное - в моей власти.

Теплое прирученное светило метнулось с пола на потолок, а затем с од- ной стены на другую, когда незнакомец поднялся в кресле. Мягкое сияние обрисовывало контур ястребиного носа, высокого, немного скошенного лба, поджарого сильного тела с величественной осанкой и резкими движениями.

Стоило Фальку слегка пошевелиться, как мифическая тварь у трона оска- лилась и зарычала.

- Значит, тебе неизвестно твое имя?

- Те, кто принял меня к себе, назвали меня Фальком.

- Отправиться на поиски своего истинного имени - нет благороднее цели для мужчины! Ничего удивительного, что это привело тебя к моим вратам. Я принимаю тебя в игру в качестве игрока, - объявил Герцог Канзаса. - Не каждый день человек с глазами, похожими на опалы, стучится в мою дверь, моля о помощи. Отказать ему означало бы проявить подозрительность и не- любезность, а что стоит королевское величие без риска и милосердия? Тебя назвали Фальком? но я не буду звать тебя так. В этой игре ты - Опал. Ты свободен в своих передвижениях. Гриффон, лежать!

- Герцог, моя спутница?

- Твоя спутница - или Синг, или их орудие, или просто женщина. Кем ты ее предпочитаешь считать? Берегись, человек, не спеши отвечать королю. Я знаю, в качестве кого ты ее держишь. Но у нее нет имени, и она не участ- вует в игре. Женщины моих ковбоев присмотрят за ней, и довольно, покон- чим с этим.

Продолжая говорить. Герцог приблизился к Фальку, медленно вышагивая по голому полу.

- Имя моего спутника - Гриффон. Читал ли ты когда-нибудь в старых Ка- нонах или легендах о таком животном, как собака? Гриффон - имя моей со- баки. Как видишь, у нее мало общего с теми желтыми тявкающими тварями, которые носятся по прериям, хотя они и родня ему. Род Гриффона, как и мой, королевский, угасает. Опал, чего бы ты хотел больше всего?

Герцог задал этот вопрос с неожиданной сердечностью, глядя прямо в глаза Фальку. Уставший и сбитый с толку Фальк был склонен говорить только правду и ответил:

- Попасть домой!

- Попасть домой? - задумчиво повторил Герцог Канзаса. Он был таким же черным, как и его силуэт или тень. Старый, черный, как сажа, мужчина се- ми футов роста с узким острым лицом?

- Попасть домой?.

Герцог отступил в сторону, чтобы взглянуть на длинный стол, стоявший возле стула Фалька. Вся крышка стола - Фальк только теперь заметил это - была утоплена на несколько дюймов и окантована рамкой. В ней помещалась сетка из золотых и серебряных проволочек, на которых были нанизаны кос- тяшки с отверстиями такой формы, что они могли переходить с одной прово- локи на другую, а в некоторых точках - и с одного уровня на другой. Тут были сотни костяшек, размером от детского кулачка до семечка яблока, - из глины, камня, дерева, металла, кости, пластика, стекла, аметиста, агата, топаза, бирюзы, опала, янтаря, берилла, хрусталя, граната, изум- руда и алмаза.

Это была моделирующая система; сходные системы имели Зоув, Лупоглазая и другие обитатели родного Дома Фалька. Систему породила великая культу- ра планеты Давенант, хотя ей издавна пользовались на Земле. Это был и оракул, и компьютер, и орудие мистических ритуалов, и игрушка. Во второй своей короткой жизни у Фалька не хватило времени, чтобы толком разоб- раться в принципах работы моделирующих систем. Лупоглазая как-то обмол- вилась, что ей понадобилось лет сорок-пятьдесят только для того, чтобы научиться обращаться с ней, а ее моделирующая система, являвшаяся фа- мильной реликвией, представляла собой квадрат со стороной всего лишь в четверть метра с двадцатью-тридцатью костяшками.

Хрустальная призма ударила в железную сферу с чистым высоким звоном. Бирюза устремилась налево, а связанные между собой полированные костяшки с вкраплениями граната скользнули вправо и вниз, в то время как огненный опал вспыхнул на миг в самом центре системы. Черные, худые, сильные пальцы мелькали над проволочками, играя с самоцветами жизни и смерти.

- Значит, - сказал Повелитель, - ты хочешь домой. Но взгляни-ка! Ты умеешь читать узоры? Слоновая кость, алмаз и хрусталь, а также огненные самоцветы? и среди них мечется Опал - за Королевский Дом, за пределы Темницы с Прозрачными Стенами, за холмы и ущелья Коперника, и вот камень уже летит среди звезд. Ты выйдешь за пределы узора, узора времени. Взгляни же!

От мелькания разноцветных костяшек у Фалька зарябило в глазах. Он вцепился в край огромной системы и прошептал:

- Я не умею читать узоры?

- Ты - участник этой игры, Опал, разбираешься ты в ней или нет. Хоро- шо, просто отлично. Сегодня вечером мои псы лаяли на нищего бродягу, а он оказался повелителем звезд. Опал, когда я однажды приду к тебе, моля дать мне воды из твоих колодцев и приютить, ты ведь впустишь меня? Ночь тогда будет куда холоднее, чем сегодняшняя? И до той поры утечет много воды! Ты пришел в наш мир из далекого прошлого. Я стар, но ты намного старше меня. Ты должен был умереть еще лет сто назад. Вспомнишь ли ты столетие спустя, что когда-то встретил в пустыне некоего короля? Ступай, как я уже говорил, ты свободен в своих передвижениях. Если тебе что-ни- будь понадобится, мои люди будут рады услужить тебе.

Фальк пересек залу и вышел через занавешенный портал. Снаружи в вес- тибюле его ждал мальчик. Тот позвал своих товарищей; они, не выказывая ни удивления, ни подобострастия, вежливо выжидали, пока гость не загово- рит первым. Потом отвели его в ванну, дали смену одежды, накормили ужи- ном и уложили в чистую постель в тихой комнате.

Фальк прожил во Дворце Владыки Канзаса в общей сложности тринадцать дней, пока последний снег и редкие весенние дожди не омыли пустыню, ле- жавшую за пределами садов Герцога. Выздоравливавшую Эстрел держали в од- ном из многочисленных домиков, которые теснились за Дворцом. Фальк был свободен навещать ее, когда хотел? он мог делать все, что ему было угод- но.

Герцог единолично правил своими владениями, но власть его зиждилась вовсе не на принуждении. Служить ему скорее почиталось за честь, ибо, признав врожденное величие одного человека, его подданные самоутвержда- лись как люди. Их было не более двух сотен - ковбоев, садоводов и ремес- ленников, с женами и детьми. Очень маленькое королевство. Тем не менее Фальк уже через несколько дней нисколько не сомневался в том, что Герцог Канзаса не утратил бы своего величия, даже если бы он жил один. Дело бы- ло в присущих ему качествах.

Удивительная неповторимость владений Герцога настолько очаровала и поглотила Фалька, что все эти дни он практически не вспоминал о мире, что лежал за их пределами, о том разобщенном, полном насилия и неустро- енности мире, по которому он так долго путешествовал. Однако, затронув на тринадцатый день в беседе с Эстрел вопрос об их уходе, он вдруг заду- мался о характере взаимоотношений Владения Канзас с остальным миром и спросил у нее:

- Мне показалось, что Синги не допускают зарождения феодального строя среди людей. Почему же тогда они позволили Герцогу или Королю, как бы он себя ни называл, сохранить свои владения?

- А почему бы и не позволить ему пошалить? Владение Канзас довольно обширное, но пустынное и малолюдное. К чему Повелителям Эс Тоха вмеши- ваться в его дела? Я думаю, что для них он просто глупый хвастливый ре- бенок.

-- Тебе он тоже кажется таким?

- Ну? Ты видел, как вчера здесь пролетал корабль?

- Да, видел.

Летательный аппарат - первый, который видел Фальк, хотя ему было хо- рошо знакомо его жужжание - пролетел прямо над домом на большой высоте. Все подданные Герцога высыпали в сад, колотя в сковородки, дети кричали, собаки завывали, а сам Владыка, стоя на верхнем балконе, с торжествующим видом запускал оглушительно рвущиеся петарды до тех пор, пока корабль не исчез в туманной дымке на западе.

- Они такие же глупые, как Баснасски, а старик - просто безумец, - усмехнулась Эстрел.

Хотя Владыка Канзаса не желал видеть женщину, его люди были к ней очень добры. Горькая нотка в смехе подруги удивила Фалька.

- Баснасски забыли, как некогда жили люди. А подданные Герцога, воз- можно, помнят это слишком хорошо. - Он рассмеялся. - В любом случае ко- рабль улетел, не причинив никому вреда.

- Только не потому, что враг испугался петард, Фальк, - заметила Эст- рел без тени улыбки, словно пытаясь о чем-то предупредить его.

Он мельком взглянул на девушку. Она, очевидно, не разглядела сумас- шедшего, поэтического сумасбродства этого фейерверка, которое уравняло аппарат Сингов с солнечным затмением. Но почему бы в дни сумерек челове- чества не устроить фейерверк? С того времени как Эстрел заболела и поте- ряла свой нефритовый талисман, ее не покидали печаль и тревога, а пребы- вание в этом месте, доставлявшее столько удовольствия Фальку, для девуш- ки являлось сущим мучением. Пора было уходить отсюда.

- Пойду поговорю с Герцогом о нашем уходе, - нежно сказал ей Фальк и, оставив подругу в тени ив, усыпанных желто-зелеными почками, направился через сад к дворцу.

Рядом с ним трусили пять длинноногих могучих черных псов - почетный караул, которого ему скоро будет так недоставать.

Герцог Канзаса что-то читал в тронном зале. Диск, что висел на вос- точной стене помещения, днем светился холодным серебристым светом, слов- но маленькая домашняя луна, и только ночью излучал мягкое солнечное теп- ло. Трон, сделанный из полированного мореного дерева, росшего в южных пустынях, стоял перед диском. Фальк единственный раз видел Герцога на троне в самый первый вечер своего пребывания здесь. В эту минуту Герцог сидел на одном из стульев возле моделирующей системы, и высокие окна за его спиной, выходившие на запад, не были зашторены. За ними виднелись далекие темные горы, увенчанные ледяными шапками.

Герцог поднял лицо и выслушал Фалька. Вместо ответа он положил руку на книгу, которую читал. Это был не один из роскошно украшенных микро- фильмов из его необыкновенно богатой библиотеки, а небольшая рукописная книга на обычной бумаге.

- Тебе известен этот Канон?

Фальк посмотрел туда, куда указывал Герцог, и прочел несколько певу- чих фраз:

Нужно бояться

Страха людского.

О горе!

Ты все еще

Не достигло

Своего предела!

- Мне известны эти строки, Герцог. Перед тем как я отправился в путе- шествие, мне подарили экземпляр этой книги. Но я не знаю языка, которым написана страница, что слева в вашем экземпляре.

- Это символы языка, на котором книга была написана первоначально, пять или шесть тысяч лет назад, - язык Желтого Императора, моего предка. Так ты потерял свою книгу по дороге? Тогда возьми мою. Но я уверен, что ты потеряешь и ее; следуя Пути, теряешь свой путь. О горе! Почему ты всегда говоришь только правду, Опал?

- Не знаю.

По сути, хотя Фальк постепенно и пришел к твердому решению, что ни- когда не будет лгать, независимо от того, с кем говорит или насколько невероятной может выглядеть правда, он не знал, почему именно пришел к такому решению.

- Пользоваться оружием врага означает играть по его правилам, - ска- зал он.

- О, враг давным-давно уже выиграл свою игру. Значит, ты уходишь? Ну что ж, иди. Сейчас самое время отправиться в путь. Но я задержу на неко- торое время твою спутницу.

- Я обещал ей помочь найти соплеменников. Герцог.

- Ее соплеменников? - Суровое, испещренное морщинами лицо повернулось к гостю. - А за кого ты ее принимаешь?

- Она из Странников.

- Ну, тогда я - зеленый орех, ты - рыба, а эти горы сделаны из суше- ного овечьего помета! Придерживайся и дальше своих правил, говори правду - и услышишь в ответ тоже правду. Набери фруктов из моих цветущих садов, перед тем как двинуться на запад. Опал, напейся влаги из моих бесчислен- ных колодцев в тени гигантских папоротников. Разве я не правлю коро- левством чудес? Миражи и пыль ждут тебя на западе вплоть до самой грани- цы тьмы. Скажи, что удерживает тебя возле этой женщины - вожделение или верность?

- Мы многое пережили вместе.

- Не верь ей!

- Она помогла мне и вселила надежду. Мы - товарищи по несчастью. Мы доверяли друг другу? Как я могу разрушить это доверие?

- Вот глупец, о горе мне! - воскликнул Герцог Канзаса. - Я дам тебе десять женщин, которые будут сопровождать тебя до самой Обители Лжи - с флейтами, лютнями, тамбуринами и противозачаточными пилюлями. Я дам тебе пять дюжих молодцов, вооруженных ракетницами. Я дам тебе собаку? по правде говоря, я считаю, что только такое живое ископаемое, как собака, может стать твоим подлинным другом. Кстати, знаешь, почему вымерли соба- ки? Потому что они чересчур доверяли людям. Иди в одиночку, человек!

- Я не могу.

- Что ж, поступай как знаешь. Здесь игра уже закончена. Герцог встал, подошел к трону у серебристого круга и уселся в него. Он даже не повер- нул головы, когда Фальк попытался произнести слова прощания.

Глава 6

Поскольку в его памяти слово "гора" ассоциировалась с образом одино- кой вершины, Фальк думал, что стоит им добраться до гор, как они добе- рутся и до Эс Тоха; он не понимал, что им предстоит еще вскарабкаться на крышу континента.

Горы вырастали кряж за кряжем; день за днем двое путников взбирались все выше и выше в заоблачные высоты, а их цель, расположенная к юго-вос- току, будто лишь отдалялась. Среди лесов, стремительных потоков, на вздымавшихся выше туч снежных или гранитных склонах им то тут, то там попадались маленькие деревеньки или стойбища. Зачастую они не могли обойти их, поскольку другой тропы не было, тогда спокойно проезжали мимо на своих мулах - щедром даре Герцога, и никто не чинил им препятствий. Эстрел сказала, что горцы, жившие на пороге владений Сингов, были людьми осторожными, предпочитавшими не досаждать незнакомцам, но и не приважи- вать их, по возможности уклоняясь от встреч.

Апрельские ночи в горах очень холодны, и поэтому для путешественников стало большим облегчением, когда однажды они остановились на ночлег в деревне. Деревушка была крохотная, всего четыре деревянных домика у шум- ного ручья, несущего свои воды по дну каньона в тени огромных иссеченных ветрами пиков, но с названием - Бесдио; Эстрел как-то останавливалась в ней много лет назад, когда была еще девочкой. Обитатели Бесдио, двое из которых были такими же рыжеволосыми и светлокожими, как и сама Эстрел, обменялись с ней несколькими короткими фразами. Они говорили на том же языке, что и Странники. Фальк так и не научился этому языку, поскольку всегда говорил со своей спутницей на галакте. Эстрел что-то объясняла, указывая на восток и на запад; горцы сдержанно кивали, не отрывая от нее глаз, и лишь изредка искоса поглядывали на Фалька. Задав пару вопросов, они накормили путников и без лишних слов пустили их переночевать, но сделали это столь холодно и безразлично, что Фальку стало немного не по себе.

Хлев, в котором им предстояло провести ночь, был, однако, теплым, согретым живым теплом скота, коз и птицы, что теснились здесь, в мирном, полном запахов и шорохов сотовариществе Эстрел осталась поболтать с жи- телями деревни в одном из домов, а Фальк тем временем отправился на се- новал, соорудил там роскошное двойное ложе из сена и расстелил спальные принадлежности. Когда пришла его спутница, он уже почти спал, но все-та- ки пробормотал сквозь полузабытье:

- Хорошо, что ты пришла. У меня какое-то смутное беспокойство.

- Здесь не только мой запах!

Эстрел впервые с момента их встречи отпустила нечто похожее на шутку, и Фальк взглянул на девушку с некоторым недоумением:

- Похоже, ты счастлива, что мы уже совсем неподалеку от Города, не так ли? Хотел бы я разделять твои чувства.

- А почему бы мне не радоваться? Там я надеюсь отыскать свое племя. Повелители мне обязательно помогут. Да и ты найдешь там то, что ищешь, и будешь восстановлен в своих правах.

- Восстановлен в правах? Мне казалось, что ты считаешь меня одним из Выскобленных.

- Тебя? Никогда! Неужели ты и впрямь веришь в то, что именно Синги влезли в твои мозги? Ты упомянул об этом как-то раз, еще в прериях, но я тогда не поняла тебя. Разве ты можешь считать себя Выскобленным или просто обычным человеком? Ты ведь родился не на Земле!

Нечасто она говорила столь убедительно. Ее слова утешали Фалька, сов- падая с его собственными надеждами, и в то же время он был несколько озадачен, поскольку прежде Эстрел долгое время была подавлена и молчали- ва. Затем он заметил у нее на шее кожаный ремешок, с которого что-то свисало.

- Они дали мне амулет, - промолвила девушка.

Похоже, в нем и заключался источник ее оптимизма.

- Да, - подтвердила она, с удовольствием глядя на кулон. - Мы с ними одной веры. Теперь у нас все будет хорошо.

Фальк слегка улыбнулся, но был рад, что это утешило ее. Погружаясь в сон, он чувствовал, что Эстрел лежит, глядя в темноту, полную запахов и спокойного дыхания животных. Когда перед зарей прокукарекал петух, он наполовину проснулся и услыхал, как девушка шепчет молитвы над своим амулетом на неизвестном ему языке.

Они вышли, избрав тропу, что вилась к югу от грозных вершин. Остава- лось пересечь лишь один горный кряж, и четыре дня путники взбирались все выше и выше. Воздух становился разреженней и холодней, небеса отливали темной синевой, а кудрявые облака, нависавшие над оставшимися далеко внизу высокогорными лугами, ярко сверкали в ослепительных лучах ап- рельского солнца. Когда Фальк и Эстрел наконец достигли перевала, небо потемнело, и на голые скалы и рыжевато-серые обнаженные склоны повалил снег.

На перевале стояла пустая хижина, и путники вместе со своими мулами жались в ней, пока не утих снегопад и они не смогли возобновить путь.

- Теперь идти будет легче, - заметила Эстрел, повернувшись к Фальку.

Он улыбнулся, однако страх в нем только нарастал по мере того, как приближался Эс Тох.

Тропа начала постепенно расширяться и вскоре превратилась в дорогу. На глаза стали попадаться хижины, фермы, дома. Люди встречались редко, поскольку было холодно и дождливо, и они предпочитали отсиживаться под крышами. Двое путников одиноко трусили под дождем по пустынной дороге. На третье утро после того, как они миновали перевал, небо прояснилось, и через пару часов езды Фальк остановил своего мула, вопросительно глядя на Эстрел.

- Что случилось, Фальк? - поинтересовалась она.

- Мы у цели? Это же Эс Тох, не так ли?

Вокруг простиралась ровная местность, хотя со всех сторон горизонт застилали далекие горные вершины, а пастбища и пахотные земли, мимо ко- торых они проезжали раньше, сменились домами, множеством домов! Повсюду были разбросаны хижины, бараки, лачуги, постоялые дворы и лавки, где из- готавливали и обменивали различные изделия. Везде сновали дети и кишмя кишели взрослые - на дороге, на обочинах, пешие, верхом на лошадях или мулах и проносившиеся в слайдерах. Все это производило впечатление край- ней скученности, скудости, неряшливости и суетности под бездонными небе- сами занимавшегося в горах утра.

- До Эс Тоха еще целая миля, если не больше.

- Тогда что же это за город?

- Это лишь окрестности города.

Фальк начал взволнованно и испуганно озираться. Дорога, по которой он шел от самого Дома в Восточном Лесу, теперь превратилась в улицу и вско- ре должна была закончиться.

Люди удивленно пялились на странников и на их вышагивавших посреди улицы мулов, но никто не останавливался и не заговаривал с незнакомцами. Женщины отворачивали лица. Лишь некоторые из оборванных детишек указыва- ли на путников пальцами, смеялись, а потом убегали, скрываясь в загажен- ных проулках или позади какого-нибудь барака. Вовсе не это ожидал уви- деть здесь Фальк; впрочем, что он вообще ожидал увидеть?

- Я и не знал, что в мире столько людей, - наконец выдавил из себя он. - Они роятся вокруг Сингов, как мухи над навозом.

- Личинки мух питаются навозом! - сухо сказала Эстрел. Затем, взгля- нув на Фалька, девушка протянула руку и похлопала его по плечу. - Здесь живут прихлебатели и отверженные, сброд, который не пускают в городские ворота. Давай пройдем еще немного и войдем в Город, в истинный Город! Мы проделали долгий путь, чтобы увидеть его?

Они поехали дальше и вскоре увидели возвышавшиеся над крышами убогих лачуг ярко сверкавшие на солнце стены зеленых башен без окон.

Сердце Фалька учащенно забилось; тут он заметил, что Эстрел что-то шепчет в амулет, который ей дали в Бесдио.

- Мы не можем въехать в город верхом на мулах, - заявила девушка. - Нам следует оставить их здесь.

Они остановились у ветхой общественной конюшни, и Эстрел начала что-то втолковывать на западном диалекте подбежавшему к ней служителю. Когда Фальк спросил Эстрел, о чем она его просит, та ответила:

- Взять у нас этих животных в качестве залога.

- Залога?

- Если мы потом не оплатим их содержание, он заберет их себе. Ведь у нас нет денег, не так ли?

- Нет, - робко подтвердил Фальк. У него не только не было денег, он никогда их даже не видел. И хотя в галакте имелось такое слово, в диа- лекте Леса аналога ему не было.

Конюшня была последним зданием на краю пустыря, усеянного булыжниками и мусором, который отделял район трущоб от высокой длинной стены из гра- нитных глыб. Пешие путники могли попасть в Эс Тох только одним путем. Огромные конические колонны образовывали ворота.

На левой колонне была вырезана надпись на галакте: "ПОЧИТАНИЕ ЖИЗНИ". На правой виднелась длинная фраза, написанная буквами, которых Фальк ни- когда прежде не видел. Не наблюдалось никакого движения через ворота и возле них не было стражи.

-- Колонна Лжи и Колонна Тайны, - проходя между ними, громко сказал он, не позволяя благоговейному страху овладеть его душой. Однако, войдя в Эс Тох и увидев город, он молча замер на месте.

Город Повелителей Земли был выстроен на двух склонах каньона - гран- диозного пролома в горах, узкого и фантастического. Черные стены с ред- кими полосками зелени обрывались вниз на добрых полмили в его тенистые глубины к серебристой полоске реки. На самых краях обращенных друг к другу отвесных утесов возвышались башни города, соединенные перекинутыми через пропасть изящными арками мостов. Затем башни, мосты и дорожки за- канчивались, и перед самым головокружительным изгибом каньона вновь воз- вышалась стена. Геликоптеры с прозрачными лопастями парили над бездной, а по едва различимым улицам и узким мостикам носились слайдеры. Хотя солнце еще толком и не поднялось над могучими пиками на востоке, каза- лось, что ничто не отбрасывает здесь теней; огромные зеленые башни сияли так, словно они впитывали солнечные лучи.

- Идем! - сказала Эстрел, устремившись вперед; ее глаза сверкали. - Здесь нам нечего бояться, Фальк.

Он последовал за подругой. Улица, что спускалась между более низкими зданиями к башням на краю обрыва, была совершенно пустынна. Однажды Фальк оглянулся на ворота и уже не смог разглядеть прохода между колон- нами.

- Куда ты меня ведешь?

- Я тут знаю одно место, дом, где бывают мои соплеменники. Эстрел взяла его за руку, впервые за все их долгое совместное путешествие, и пока они шли по длинной извилистой улице, она постоянно льнула к нему, не поднимая глаз от мостовой. По мере того как путники приближались к сердцу города, дома справа от них становились все выше, а слева, не ог- ражденное какой-либо стенкой или парапетом, зияла головокружительная пропасть, дно которой скрывалось в густой тени " черный провал между си- яющими вздымавшимися в небеса башнями.

- Но если нам понадобятся деньги?

- О нас позаботятся.

Мимо проехали на слайдерах причудливо и ярко одетые люди. На посадоч- ных площадках зданий с отвесными стенками трепетали лопасти геликопте- ров. Высоко над ущельем прожужжал набиравший высоту аэрокар.

- И все эти люди - Синги?

- Некоторые из них.

Фальк инстинктивно держал свободную руку на лазере. Эстрел, не глядя на товарища, сказала с усмешкой:

- Не вздумай воспользоваться здесь оружием, Фальк. Ты пришел сюда, чтобы обрести свою память, а не потерять ее.

- Куда ты меня ведешь, Эстрел?

- Вон туда.

- Туда? В этот дворец?

Светившаяся глухая зеленоватая стена безлико вздымалась в небо. В ней отворилась квадратная дверь.

- Здесь меня знают, - сказала Эстрел. - Не бойся. Идем со мной.

Она еще крепче сжала его руку.

Фалька обуревали сомнения. Оглянувшись, он увидел на улице несколько человек - наконец-то пешком. Они не спеша шли в сторону чужаков, с любо- пытством поглядывая на них. Это испугало Фалька, и он вошел вместе с Эстрел внутрь здания, миновав внутренние двери, створки которых автома- тически раздвинулись. Уже внутри, снедаемый предчувствием того, что он совершает непоправимую ошибку, Фальк остановился.

- Что это за место? Эстрел?

Они находились в зале с высоким потолком, наполненным сочным зелено- ватым светом, где царил полумрак, как в подводной пещере. В зал вели множество дверей и коридоров, из которых показались спешившие им навстречу люди.

Эстрел отбежала в сторону. В панике Фальк повернулся к дверям за спи- ной, однако те уже закрылись, а ручек у них не было. Неясные фигуры лю- дей ворвались в зал и устремились к вошедшему, что-то крича на бегу. Фальк прижался спиной к закрытым дверям и потянулся к лазеру, но тот ис- чез. Оружие было в руках Эстрел. Девушка стояла за спинами людей, кото- рые окружили Фалька, а когда он попытался пробиться к ней, его схватили и сбили с ног.

Тут краем уха Фальк услышал то, что никогда не слышал прежде, - пере- ливы ее смеха.

В ушах звенело, во рту ощущался неприятный металлический привкус. Пе- ред глазами все плыло, голова кружилась и что-то, казалось, ограничивало движения. Вскоре Фальк понял, что некоторое время был без сознания; оче- видно, сейчас он не в силах пошевелиться из-за того, что избит или одур- манен.

Затем Фальк осознал, что его запястья и лодыжки закованы в кандалы. Когда он наклонил голову, чтобы получше рассмотреть их, головокружение усилилось. В ушах возник чей-то зычный голос, раз за разом повторявший одно и то же слово: рамаррен-рамаррен-рамаррен?

Фальк напрягся и закричал что было силы, пытаясь избавиться от вну- шавшего ужас голоса. Перед глазами заплясали искорки, и сквозь пульсиро- вавший в голове оглушительный рев он услышал, как кто-то кричит его собственным голосом:

-Я не?

Когда Фальк вновь пришел в себя, вокруг царила абсолютная тишина. Го- лова раскалывалась, и зрение восстановилось еще не полностью, но кандалы на руках и ногах исчезли, будто их никогда и не было, и он чувствовал, что за ним присмотрят, его защитят и приютят. Они знали, кто он, и ра- душно встретили его. За ним пришли близкие ему люди, и теперь он в безо- пасности: о нем заботятся, его любят, и единственное, в чем он теперь нуждается, - это во сне и отдыхе.

Однако тихий, проникновенный голос продолжал шептать у него в голове: маррен-маррен-маррен?

Фальк окончательно проснулся, хотя это стоило ему определенных уси- лий, и умудрился сесть. Ноющую голову пришлось стиснуть ладонями, чтобы одолеть вызванный резким движением приступ тошноты. Сперва он понял, что сидит на полу некоей комнаты, и пол этот показался ему на удивление теп- лым и податливым, почти мягким, словно бок какого-то огромного животно- го. Затем Фальк поднял голову и осмотрелся.

Он сидел один-одинешенек посреди столь необычной комнаты, что у него снова зашумело в голове. Мебели здесь не было. Стены, пол и потолок были сделаны из одного и того же полупрозрачного материала, который казался мягким и волнистым, словно сложенным из множества плотных светло-зеленых вуалей, но на ощупь был жестким и гладким. Странный вычурный узор покры- вал все пространство пола, не прощупываясь при этом рукой - либо обман зрения, либо орнамент находился под гладкой поверхностью прозрачного по- ла.

С помощью перекрещивавшихся псевдопараллельных линий, использованных в качестве декоративной отделки, создавалась иллюзия кривизны углов ком- наты. Чтобы убедить себя в том, что стены в действительности образуют прямой угол, требовалось усилие воли, хотя, возможно, и это являлось са- мообманом, поскольку углы могли и на самом деле не быть прямыми.

Но ничто из данного назойливого украшательства не приводило Фалька в такое смятение, как сам факт полупрозрачности целой комнаты. Смутно, словно через толщу зеленоватых вод пруда, сквозь пол просматривалось еще одно помещение. Над головой маячило светлое пятнышко - возможно, луна, затуманенная одним или несколькими зеленоватыми потолками. Сквозь одну из стен комнаты пробивались вполне отчетливые полосы и пятна яркого све- та, и Фальк мог различить движение огней геликоптеров или аэрокаров. Сквозь остальные три стены уличные огни пробивались заметно менее ярко, поскольку были ослаблены другими стенами, коридорами и комнатами. Там двигались какие-то тени. Он видел их, но не мог разобрать детали; черты лиц, одежда и ее цвет - все было подернуто туманной дымкой.

Откуда-то из зеленых глубин неожиданно выплыла чья-то тень, затем стала сжиматься, становясь все более зеленой и расплывчатой, пока совсем не исчезла в туманном лабиринте. Любопытная складывалась картина: вроде бы есть видимость - но без отчетливых деталей; одиночество - но без уе- динения. Эта завуалированная игра света и теней сквозь зеленоватые ту- манные поверхности была невероятно прекрасной и в то же время чрезвычай- но раздражала.

Внезапно Фальку почудилось, что яркое пятно на ближайшей стене слегка дрогнуло. Он быстро повернулся и с ужасом наконец увидел нечто живое и вполне различимое - чье-то изможденное лицо, уставившееся на него желты- ми, нечеловеческими глазами.

- Синг, - прошептал он, охваченный слепым ужасом.

Словно передразнивая его, уродливые губы беззвучно произнесли то же слово - "синг", и Фальк понял, что видит отражение собственного лица.

Фальк с трудом выпрямился и, подойдя к зеркалу, коснулся его рукой, чтобы убедиться в правильности своей догадки. Это и впрямь было зеркало, наполовину утопленное в литую раму.

Внезапно послышался чей-то голос, и он обернулся. В другом конце ком- наты стояла слабо различимая в тусклом свете скрытых светильников, но все же достаточно реальная фигура. Двери нигде не было видно, однако че- ловек как-то вошел в комнату и теперь стоял, глядя на Фалька. Это был очень высокий мужчина, с широких плеч которого ниспадала белая накидка или плащ. У него были светлые волосы и ясные темные проницательные гла- за.

Человек произнес низким и очень мягким голосом:

- Добро пожаловать, Фальк. Мы давно направляем и защищаем тебя, ожи- дая твоего прихода.

Комнату залил более яркий, мерцающий свет. В низком голосе появилась восторженная нотка:

- Отбрось страх и прими наше гостеприимство, о Вестник. За твоей спи- ною нелегкий путь, и ноги твои ступили на дорогу, что приведет тебя до- мой!

Сияние все разгоралось, пока не начало слепить Фалька. Пришлось неп- рерывно мигать, и когда он наконец, прищурившись, поднял глаза, мужчина уже исчез без следа.

Непроизвольно ему на ум пришли слова, произнесенные несколько месяцев назад старым Слухачом в лесу: "Ужасная тьма ярких огней Эс Тоха".

Больше он не позволит, чтобы его дурачили и дурманили наркотиками. Как глуп он был, что явился сюда; живым ему отсюда не выбраться, но и дурачить себя больше не позволит. Фальк уже отправился было на поиски потайной двери, чтобы последовать за тем человеком, когда голос за его спиной внезапно произнес:

- Подожди еще немного, Фальк. Иллюзии не всегда лгут. Ты ведь ищешь истину?

Небольшая складка в стене раскрылась и превратилась в дверь. В комна- ту вошли две фигуры. Одна, маленькая и хрупкая, ступала вполне уверенно. На ней были штаны с нарочито выступавшим вперед гульфиком, короткая ко- жаная куртка и туго натянутая на голову шапочка. Вторая, повыше, в тяже- лой мантии, перемещалась небольшими семенящими шагами, как обычно двига- ются танцоры. К талии человека - наверное, мужчины, если судить по низ- кому, хотя и очень тихому голосу - спадали длинные иссиня-черные волнис- тые волосы.

- Нас сейчас снимают, Стрелла.

- Я знаю, - ответил невысокий человек голосом Эстрел. Ни один из них не обратил ни малейшего внимания на Фалька. Они вели себя так, словно в комнате больше никого не было. - Ну же, спрашивай, что хотел, Краджи.

- Я хотел спросить тебя: почему это отняло так много времени?

- Много? Ты несправедлив, мой Повелитель. Как я могла проследить его путь в Лесу к востоку от Хорга? Там ведь сплошная глушь. А от глупых жи- вотных помощи не добьешься - только и способны, что лепетать слова Зако- на. Когда вы, в конце концов, сбросили мне детектор, настроенный на лю- дей, я находилась в двухстах милях к северу от него. Он направлялся к территории Баснасска. Тебе известно, что Совет снабдил их птицебомбами, чтобы перехватывать Странников и других бродяг. Так что мне пришлось присоединиться к этому вшивому племени. Разве ты не получал моих сообще- ний? Я постоянно передавала их, пока не обронила передатчик при перепра- ве через реку к югу от Владения Канзас. И моя мать в Бесдио дала мне но- вый. Они же наверняка записывали мои отчеты на пленку.

- Я никогда не прослушиваю отчеты. Но в любом случае все это время потрачено напрасно - тебе так и не удалось за долгие недели научить его не бояться нас.

- Эстрел! - крикнул Фальк. - Эстрел!

Нелепая и хрупкая в своем трансвеститском костюме Эстрел не оберну- лась, не услышала его. Она продолжала разговаривать с мужчиной в мантии. Давясь от стыда и гнева, Фальк выкрикивал ее имя, затем бросился вперед и схватил ее за плечо? Но там не было ничего, кроме перелива разноцвет- ных пятен в воздухе.

Складка двери в стене открывала Фальку соседнюю комнату. Человек в мантии и Эстрел стояли там спиной к нему. Он шепотом произнес ее имя. Она обернулась и взглянула на него. Она смотрела ему в глаза, и в ее взоре не было ни торжества, ни стыда. Ее взгляд оставался таким же спо- койным, бесстрастным, отчужденным, как и все то время, пока они были вместе.

- Почему? почему ты лгала мне? - хрипло спросил Фальк. - Зачем ты привела меня сюда?

Он сам мог себе ответить. Он знал, кем он был и кем всегда оставался в глазах Эстрел. И этот вопрос задал не его разум, а его самоуважение и верность, которые не могли ни вынести, ни принять всю тяжесть истины в это первое мгновение.

- Меня послали, чтобы я привела тебя сюда. Они хотели, чтобы ты при- шел.

Фальк попытался взять себя в руки. Застыв в неподвижности, даже не пытаясь шагнуть ей навстречу, он спросил:

- Ты - из Сингов?

- Я - Синг, - сказал мужчина в мантии, приветливо улыбаясь. - А все Синги - лжецы. И если я - Синг, который тебе лжет, в таком случае я, ко- нечно же, не Синг, хотя и лгу, не являясь при этом Сингом. А может, все это ложь, будто все Синги - лгуны? Но я на самом деле Синг; и я воистину лгу. Животные, как известно, тоже лгут. Ящерицы меняют свой цвет, жуки имитируют кору, рыба камбала лжет тем, что, застыв в неподвижности, ок- рашивается в цвет песка или гальки в зависимости от характера дна? Стрелла, этот фрукт глупее всякого ребенка.

-- Нет, милорд Краджи, он очень умен, - возразила Эстрел тихим бесстрастным голосом. Девушка говорила о Фальке так, как люди говорят о животных.

Она шла рядом с Фальком, ела с ним, спала с ним. Она засыпала в его объятиях? Фальк молча стоял и смотрел на нее. Эстрел и высокий мужчина тоже стояли молча, не двигаясь, словно ожидали от Фалька какого-то сиг- нала для продолжения своего выступления.

Он не испытывал к ней неприязни. Она не будила в нем никаких чувств. Она стала воздухом, призрачным мерцанием света. Все чувства его теперь были обращены вовнутрь, на себя. Его поташнивало от унижения.

"Иди один, Опал", - говорил ему Владыка Канзаса. "Иди один", - гово- рил ему Хиардан-Пчеловод. "Иди один", - говорил ему старый Слухач в Ле- су. "Иди один, сынок", - говорил ему Зоув. Сколько людей смогли бы нап- равить его, помочь ему в поисках, вооружить знанием, если бы он пересек прерии в одиночку? Сколь многому он мог бы научиться, если бы не дове- рился Эстрел?

Теперь же ему известно лишь то, что он неизмеримо глуп и что она лга- ла ему. Она не переставая лгала ему с самого начала, с того самого мо- мента, когда сказала, что она - Странница? нет, еще раньше. С того мо- мента, когда впервые увидела его и притворились, будто не знает, кем и чем он является. Она давно уже знала о нем и была послана для того, что- бы противодействовать влиянию тех, кто ненавидит Сингов - виновников то- го, что было сделано с его мозгом, и чтобы помочь ему обязательно доб- раться до Эс Тоха.

"Но тогда почему, - мучительно размышлял Фальк, стоя в одной комнате и глядя на Эстрел, стоявшую в другой, - почему она теперь перестала лгать?"

- Что я теперь говорю тебе, не имеет никакого значения, - сказала она, словно прочтя его мысли.

Возможно, так оно и было. Они никогда не пользовались мыслеречью, но если Эстрел из Сингов и имеет их ментальные способности, величину кото- рых люди оценивали лишь по слухам и догадкам, Эстрел, возможно, подслу- шивала его мысли в течение всего их совместного путешествия. Как он мог судить об этом? Спрашивать же у нее не было никакого смысла?

За спиной послышался какой-то звук. Фальк обернулся и увидел двух лю- дей, стоявших на другом конце комнаты возле зеркала. В длинных черных одеяниях с белыми капюшонами, они были вдвое выше обычных людей.

- Тебя так легко провести, - сказал один гигант.

- Ты должен понимать, что тебя дурачили, - добавил другой.

- Ты всего лишь получеловек!

- И как получеловек ты не можешь знать всей правды.

- Ты, кто ненавидит, одурачен и высмеян.

- Ты, кто убивает, выскоблен и превращен в орудие.

- Откуда ты явился, Фальк?

- Кто ты, Фальк?

- Где ты, Фальк?

- Что ты из себя представляешь, Фальк?

Оба гиганта откинули свои капюшоны, показывая, что под ними ничего нет, кроме тени, и попятились к стене. Затем прошли сквозь нее и исчез- ли.

Из другой комнаты в объятия Фалька бросилась Эстрел. Она прижалась к нему всем телом и стала жадно и отчаянно целовать его.

- Я люблю тебя, я влюбилась в тебя с первого же взгляда. Верь мне, Фальк, верь мне!

Затем она, по-прежнему всхлипывавшая "Верь мне!", была оторвана от него и уведена прочь, словно влекомая некоей могущественной, невидимой силой, как бы выброшенная свирепым порывом ветра сквозь некую узкую дверь, которая бесшумно закрылась за ней, как захлопнувшийся рот.

- Ты понимаешь, - спросил высокий мужчина из другой комнаты, - что находишься под воздействием галлюциногенов?

В его шепчущем, хорошо поставленном голосе сквозили нотки сарказма и внутренней опустошенности.

- Меньше всего доверяй самому себе!

Мужчина задрал свою мантию и обильно помочился. После этого он ушел, поправляя на ходу одежду и приглаживая длинные волосы.

Фальк стоял и наблюдал за тем, как зеленоватый пол дальней комнаты постепенно поглощает мочу.

Края дверного проема стали медленно смыкаться. Это был единственный выход из этой комнаты-западни. Фальк сбросил с себя оцепенение и проско- чил сквозь проем до того, как он закрылся. Комната, в которой некогда стояли Эстрел и ее спутник, ничем не отличалась от той, которую он только что покинул, разве что была поменьше и похуже освещена. В дальнем конце ее виднелся узкий проем, который медленно закрывался.

Фальк поспешно пересек комнату и, пройдя сквозь проем, очутился в третьей комнате, которая ничем не отличалась от первых двух, разве что была еще меньше и хуже освещена. Щель в ее дальнем конце тоже медленно смыкалась, и он промчался сквозь нее в следующую комнату, еще меньше и темнее предыдущей, откуда он протиснулся в еще одну маленькую, совсем темную комнату, а затем вполз на маленькое тусклое зеркало и взмыл вверх, крича от леденящего душу ужаса, по направлению к холодно взирав- шей на него белой испещренной кратерами луне.

Проснулся Фальк, чувствуя себя отдохнувшим, набравшимся сил, но в состоянии некоторой прострации в удобной кровати в ярко освещенной ком- нате без единого окна. Он приподнялся и сел. И тут, словно по сигналу, из-за перегородки к нему поспешили двое мужчин с туповатыми лицами и не- мигающими глазами.

- Приветствуем тебя, лорд Агад! Приветствуем тебя, лорд Агад! - пов- торяли они друг за другом. - Идемте с нами, пожалуйста, идемте с нами, пожалуйста.

Фальк встал с постели, совершенно обнаженный, готовый сражаться - единственным четким воспоминанием была его схватка и поражение в холле дворца, - но здесь никто не собирался прибегать к насилию.

- Идемте, пожалуйста, - беспрестанно твердили мужчины, пока он не ус- тупил им.

Так и не дав Фальку одеться, его вывели из комнаты, провели по плавно изгибавшемуся пустому коридору, через зал с зеркальными стенами, вверх по лестнице, которая на самом деле оказалась наклонным скатом с нарисо- ванными ступеньками, и наконец пригласили в просторную меблированную комнату с зеленовато-голубыми стенами. Один из мужчин остался снаружи, другой вошел вместе с Фальком.

- Вот -- одежда, вот - пища, вот - вода. Поешьте и попейте. Если вам что-то нужно - попросите. Хорошо?

Мужчина смотрел на Фалька, не отводя взгляда, но без особого интере- са.

На столе стоял кувшин с водой, и первое, что сделал Фальк, - напился до отвала, поскольку его мучила страшная жажда. Затем он окинул взглядом странную, довольно приятную комнату с мебелью из прочного, напоминающего стекло пластика и полупрозрачными стенами без окон. Потом он стал с лю- бопытством изучать своего то ли стража, то ли слугу - крупного мужчину с тупым невыразительным лицом и пристегнутым к поясу пистолетом.

- Что гласит Закон? - спросил Фальк, повинуясь некоему импульсу.

- Не отбирать жизнь, - охотно и без всякого удивления ответил тара- щившийся на него детина.

- Тогда зачем тебе пистолет?

- О, этот пистолет обездвиживает человека, а не убивает, - ответил стражник и рассмеялся. Интонации его голоса совершенно не сочетались с произносимыми словами, а между словами и смехом вклинилась небольшая па- уза.

- Теперь ешьте, пейте, мойтесь. Вот хорошая одежда. Смотрите, одежда здесь.

- Ты - Выскобленный?

- Нет. Я начальник стражи Подлинных Повелителей, и я подключен к компьютеру номер восемь. Теперь ешьте, пейте, мойтесь.

- Я все это сделаю, когда ты покинешь комнату. Последовала небольшая пауза.

- О да, конечно, лорд Агад, - ответил здоровяк и снова захихикал, словно от щекотки. Возможно, ему было щекотно, когда компьютер говорил через его мозг. Наконец мужчина вышел.

Сквозь внутреннюю стену комнаты Фальку были видны неуклюжие силуэты двух охранников. Они расположились в коридоре по обе стороны двери. Фальк нашел ванную и помылся. Чистая одежда лежала на огромной мягкой постели, что занимала один из углов комнаты. Одежда имела свободный пок- рой и была расшита кричащими красными и фиолетовыми узорами. Фальк нео- добрительно осмотрел ее, но все же надел на себя. Его видавший виды ме- шок с вещами лежал на столе из золотистого, похожего на стекло пластика. На первый взгляд все было на месте, кроме старой одежды и оружия.

Тут же на столе была разложена еда, и Фальк почувствовал зверский го- лод. Он понятия не имел, сколько времени прошло с тех пор, как двери этого дворца сомкнулись за ним, но, судя по голоду, немало. Пища оказа- лась весьма необычной, очень острой, с большим количеством приправ и ма- лоприятной на вкус, однако он съел все, что ему дали, и не отказался бы от добавки. Поскольку еды больше не было и он сделал все, о чем его про- сили, Фальк более внимательно осмотрел комнату. Неясные силуэты стражни- ков за полупрозрачной зеленовато-голубоватой стеной куда-то пропали, и он собрался было выяснить, в чем, собственно, дело, но тут заметил, что едва различимая вертикальная прорезь двери начала расширяться, а за ней маячила чья-то тень. Постепенно в стене возник высокий овальный проем, через который в комнату вошел какой-то человек.

Фальк сперва подумал, что это девушка, но затем понял, что перед ним паренек лет шестнадцати, одетый в такие же свободные одежды, как и он сам. Не приближаясь к Фальку, паренек остановился, вытянул вперед руки и стал скороговоркой нести какую-то тарабарщину.

- Кто ты?

- Орри, - ответил юноша и выдал новую порцию тарабарщины. Он выглядел хрупким и возбужденным, его голос дрожал от переполнявших чувств. Затем юноша упал на колени и низко склонил голову.

Такой позы Фальку раньше видеть не приходилось, хотя ее значение было вполне понятно. Аналоги данной позы совершеннейшего почтения и предан- ности встречались ему среди Пчеловодов и подданных Повелителя Канзаса.

- Говори на галакте, - приказал слегка шокированный и чувствующий се- бя неловко Фальк. - Кто ты?

- Я - Хар Орри, преч Рамаррен, - прошептал паренек.

- Встань. Поднимись с колен. Я не? Ты знаешь меня?

- Преч Рамаррен, разве вы не помните меня? Я ведь Орри, сын Хара Уэ- дена?

- Как меня зовут?

Мальчик поднял голову, и Фальк ошеломленно уставился на него? они смотрели друг другу прямо в глаза. Глаза юноши были серовато-янтарного цвета, с большими темными зрачками. Белков не было, радужная оболочка заполняла всю глазницу, как у кошек. Такие глаза Фальк видел разве что в зеркале прошлым вечером.

- Ваше имя Агад Рамаррен, - покорно ответил испуганный паренек.

- Откуда ты знаешь мое имя?

- Я? я всегда знал его, преч Рамаррен.

- Значит, ты моей расы? Значит, мы представители одного народа?

- Я сын Хара Уэдена, преч Рамаррен! Клянусь вам?

В серо-золотистых глазах мальчишки на мгновение блеснули слезы. Фальк и сам имел обыкновение реагировать на стрессовые ситуации кратковремен- ным слезовыделением. Лупоглазая как-то упрекнула Фалька: мол, нельзя стыдиться скорее всего чисто физиологической реакции, присущей его расе.

Смятение и беспокойство, которые Фальк испытал в Эс Тохе, лишили его способности трезво анализировать происходящее. Часть разума твердила: "Именно этого они и добиваются. Тебя хотят сбить с толку и сделать из- лишне доверчивым". В настоящий момент он уже не мог разобрать, была ли Эстрел, которую он так хорошо знал и преданно любил, ему другом, или же она из Сингов, или просто орудие в руках Сингов; говорила ли она ему правду или же постоянно лгала, угодила ли она в западню вместе с ним или же сама привела его в ловушку? Он помнил ее смех; но помнил он и ее от- чаянное объятие, ее шепот? Как следует поступить с этим мальчиком, с болью и ужасом глядящим на него такими же неземными глазами, как и его собственные? Будет ли юноша правдиво отвечать на вопросы или же будет лгать?

Среди всех этих иллюзий, ошибок и обманов, как показалось Фальку, су- ществовал лишь один верный путь - тот, которому он следовал с тех пор, как покинул Дом Зоува.

Он еще раз посмотрел на паренька и сказал:

- Я не знаю тебя. Я не помню тебя, хотя, возможно, и должен помнить, потому что в моей памяти сохранились только последние четыре или пять лет моей жизни.

Фальк кашлянул, вновь отвернулся и сел в одно из высоких вертящихся кресел, пригласив мальчика последовать его примеру.

- Вы? помните Верель, преч Рамаррен?

- Что такое Верель?

- Наш дом. Наша планета.

У Фалька защемило где-то в груди, но он промолчал.

- Вы помните? путешествие сюда, преч Рамаррен? - заикаясь, спросил мальчик. Казалось, слова Фалька не дошли до него. В голосе пробивались гнетущие, тоскливые нотки, подкрепленные уважением и страхом.

Фальк покачал головой.

Орри повторил свой вопрос, слегка видоизменив его:

- Вы помните наше путешествие на Землю, преч Рамаррен?

- Нет. А когда оно было?

- Шесть земных лет тому назад. Простите меня, пожалуйста, преч Рамар- рен. Я не знал? Я был над Калифорнийским морем, и за мной послали аэро- кар, автоматический аэрокар. Мне не сообщили, для чего я понадобился. Затем лорд Краджи объяснил мне, что нашелся один из членов нашей экспе- диции, и я подумал? Но он ничего не сказал о том, что случилось с вашей памятью? Значит? вы помните только Землю?

Казалось, паренек умолял Фалька, чтобы тот ответил отрицательно.

- Я помню только Землю.

Фальк кивнул, твердо решив не поддаваться чувствам мальчика, его на- ивности, детской искренности лица и голоса. Нельзя исключать возмож- ность, что этот Орри на самом деле вовсе не такой, каким желает ка- заться.

Ну а если он не кривит душой?

"Я не позволю, чтобы меня вновь одурачили", - с горечью подумал Фальк.

"Позволишь, позволишь, - немедленно отозвалась другая часть его моз- га. - Тебя одурачат, если только захотят, и ты не сможешь это предотвра- тить. Если ты не станешь задавать вопросы этому мальчику, дабы не выслу- шивать лживых ответов, то ложь возьмет верх во всем, и результатом твое- го путешествия в Эс Тох будет лишь молчание, лицедейство и отвращение. Ты пришел сюда, чтобы узнать свое имя. Он дал тебе некое имя. Прими его".

- Ты мне расскажешь, кто? мы такие?

Мальчик снова перешел на тарабарщину, но тут же умолк, встретив непо- нимающий взгляд Фалька.

- Вы не помните, как говорить на келшаке, преч Рамаррен? - спросил он почти жалобным тоном.

Фальк покачал головой:

- Келшак - это твой родной язык?

- Да, - ответил мальчик и добавил с ноткой упрямства: - И ваш тоже, преч Рамаррен.

- Как на келшаке звучит слово "отец"?

- Хьовеч, или вава - для детей.

Неискренняя улыбка промелькнула по лицу Орри.

- А как вы называете пожилого человека, которого уважаете?

-Для этого есть много слов? Превва, киоинеп? Дайте мне подумать, преч