Автор :
Жанр : фэнтази

Урсула ЛЕ ГУИН Земноморье 1-4

ВОЛШЕБНИК ЗЕМНОМОРЬЯ ГРОБНИЦЫ АТУАНА НА ПОСЛЕДНЕМ БЕРЕГУ ТЕХАНУ. ПОСЛЕДНЯЯ КНИГА ЗЕМНОМОРЬЯ

Урсула ЛЕ ГУИН

НА ПОСЛЕДНЕМ БЕРЕГУ

Элизабет, Каролине и Теодору

1. РЯБИНА

Лучи мартовского солнца пробивались сквозь молодую листву ясеней и вязов во Дворике Фонтана, а вода играла и струилась среди мозаики теней. Этот открытый дворик окружали со всех сторон высокие каменные стены. За ними располагались комнаты и площадки для игр, галереи, коридоры, башни и, наконец, мощные наружные стены Большого Дома Рокка, которые были в состоянии уберечь его от войн, землетрясений и даже от гнева моря, поскольку сделаны они были не столько из камня, сколько из неуязвимой магии. Рокк являлся Островом Мудрости, где преподавали искусство магии, а Большой Дом служил школой и средоточием чародейства. Сердцем Дома был вот этот маленький дворик, расположенный вдали от внешних стен. Шел ли дождь, светило ли яркое солнце, или в небе сияли звезды - здесь всегда журчал фонтан и тихонько шелестели деревья.

Корни ближайшего к фонтану дерева - раскидистой рябины - взломали и раздробили на куски мраморную плитку пола. Прожилки ярко-зеленого мха карабкались по трещинам от полоски поросшей травой земли вверх, к каменной чаше. Там, на тонком одеяле покрывавшего мрамор мха, сидел паренек. Он следил за током воды, бившей из центральной трубки фонтана. Пока что юноша скорее смахивал на мальчика, чем на мужчину; был строен, богато одет. Его поражавшее совершенством линий лицо было абсолютно непроницаемо, и потому походило на маску, отлитую из золотистой бронзы.

Футах в пятнадцати от мальчика, за его спиной, среди деревьев, растущих на другом конце этого крохотного патио, стоял человек, а, может, и не было там никого - трудно быть в чем-то уверенным в этой причудливой мешанине теней и теплого солнечного света. И все же он был там: одетый во все белое человек, стоявший неподвижно, словно статуя. Пока юноша разглядывал фонтан, незнакомец не сводил глаз с него. Во дворике царил мир и покой, лишь тихонько шелестели листья, да монотонно журчала вода.

Человек шагнул вперед. Дуновение ветра привело в движение едва распустившиеся листья рябины. Юноша, вздрогнув, тут же вскочил на ноги. Увидев мужчину, он поклонился и произнес:

- Милорд Верховный Маг.

Тот подошел к юноше. Это был стройный, невысокий, энергичный мужчина в белом шерстяном плаще с капюшоном, из-под складок которого виднелось смуглое лицо с ястребиным носом. Одну из щек покрывали борозды старых шрамов. В его пронзительных глазах пылал огонь.

- Дворик Фонтана - идеальное место для отдыха, - сказал он неожиданно тихим голосом, предвосхищая извинения юноши. - Ты приехал издалека и не передохнул ни минуты. Садись же туда, где сидел.

Упершись коленом в край белоснежной чаши, маг подставил ладонь под россыпь блестящих капель, отбрасываемых самой высокой струей фонтана. Вода, журча, струилась меж его пальцев. Юноша вновь сел на неровные плиты, и они оба молчали примерно с минуту.

- Ты сын Правителя Энлада и всех Энлад, - сказал Верховный Маг, - наследник престола княжества Морред. Во всем Земноморье нет более древнего и завидного титула. Я видел фруктовые сады Энлада на Спринге и золотые кровли Берилы... Как тебя зовут?

- Меня зовут Аррен.

- Это, должно быть, слово из диалекта твоей страны. Что оно означает на общепринятом языке?

- Меч, - ответил юноша.

Верховный Маг кивнул. И вновь воцарилось молчание, а затем юноша сказал, не нагло, но и без робости:

- А я думал, что Верховный Маг знает все языки.

Мужчина покачал головой, не отрывая глаз от фонтана.

- И все Имена...

- Все Имена? Только Сегой, который произнес первое Слово, что подняло острова из пучины моря, знал все Имена. Разумеется, - и взгляд его пронзительных, пылающих огнем глаз скользнул по лицу Аррена, - если бы мне понадобилось узнать твое Настоящее Имя, я сделал бы это. Но в этом нет нужды. Я буду знать тебя Аррен, а ты меня - Сокол. Расскажи мне, как прошло твое путешествие.

- Путь был долгим.

- Ветра дули еле-еле?

- С ветрами-то было все в порядке, но вот вести я принес дурные, лорд Сокол.

- Тогда поведай мне обо всем, - мрачно произнес Верховный Маг, как бы уступая нетерпеливости ребенка, и, пока Аррен говорил, Сокол ни на секунду не отрывал взгляда от хрустальной завесы капелек воды, стекавших из верхней чаши в нижнюю, словно он и не слушал вовсе или, напротив, слышал нечто большее, чем просто слова мальчика.

- Вы знаете, милорд, что Правитель, мой отец, будучи потомком Морреда, с искусством волшебства знаком не понаслышке, а в юности провел год здесь, на Рокке. У него есть определенная сила и знания, хотя он редко использует их на практике, будучи занят управлением государством и городами, а также вопросами торговли. Флотилии нашего острова плавают далеко на запад, заходя даже в воды Западного Предела, торгуя сапфирами, воловьими шкурами и оловом. В начале нынешней зимы один капитан принес в город Берилу слух, который достиг ушей моего отца, и он послал за этим человеком и выслушал его историю.

Юноша говорил быстро, с оттенком неуверенности в голосе. Его воспитывали вышколенные придворные и ему не свойственна была присущая юности бравада.

- Капитан рассказал, что на острове Нарведуен, который лежит в пятистах милях к западу от наших морских путей, отныне нет магии. Заклинания но имеют там больше никакой силы, сказал он, а слова их забыты. Мой отец спросил, не произошло ли это потому, что все волшебники и колдуньи покинули остров. Тот ответил: нет, там остались некоторые из тех, что прежде называл себя чародеями, но они больше не в состоянии даже починить котел или найти потерявшуюся иглу с помощью своих чар. Тогда мой отец спросил: не был ли народ Нарведуена повергнут в уныние? На что капитан вновь ответил: нет, они выглядели беззаботными. Хотя, заметил он, многие страдали от болезней, а урожай был скуден, как никогда, это их почему-то ни капельки не тревожило. Капитан сказал (я был там, когда он разговаривал с Правителем) - итак, он сказал: "Они были похожи на больного, которому сообщили, что он не протянет и года, а тот знай твердит себе; это неправда, я буду жить вечно. Они бесцельно слоняются, - сказал он, - не видя белого света". Когда вернулись другие торговцы, они подтвердили слухи о том, что Нарведуен испытывает упадок и утратил искусство волшебства. Но все это были обычные россказни о Пределе; который всегда являл собой загадку, и только мой отец воспринял их всерьез. Затем в Новый Год, во время Праздника Ягнят, когда жены пастухов несут в город первенцев своих овец, мой отец поручил чародею Руту наложить заклинание, увеличивающее приплод. Но Рут вернулся во дворец ни с чем, бросил свой посох и сказал:

- Милорд, я не в силах произнести заклинание.

Мой отец стал расспрашивать его, но тот лишь отвечал:

- Я забыл порядок слов и сами слова.

Тогда мой отец сам отправился на площадь и произнес заклинание. Празднество было завершено. Но я заметил, что, вернувшись тем вечером во дворец, отец выглядел угрюмо и устало. Он сказал мне:

- Я произнес какие-то слова, но не знаю, заключен ли в них какой-либо смысл.

И, в самом деле, весной на стада напала порча, множество ягнят сдохло при родах, а некоторые... утратили свой облик.

Неторопливый звонкий голос юноши смолк. Он вздрогнул и судорожно вздохнул, когда произнес эти слова.

- Я видел нескольких из них, - добавил он. Наступила пауза.

- Мой отец считает, что все это, а также слухи о Нарведуене, доказывает, что в нашей части мира действует какое-то зло. Он просит совета у Мудрых.

- Уж если он послал тебя, значит его просьба не терпит отлагательства, - сказал Верховный Маг. - Ты его единственный сын, а путь от Энлада до Рокка неблизок. Тебе есть что еще рассказать.

- Разве то, что болтают некоторые старые перечницы с холмов.

- И что говорят эти старые перечницы?

- Будто все колдуньи-предсказательницы увидели в дыму и в омутах знамения беды, а их приворотное зелье потеряло силу. Однако эти люди не имеют дела с истинным волшебством.

- Приворотное зелье и предсказания судьбы немногого стоят, но даже этих старух нельзя сбрасывать со счета. Хорошо, Мастера Рокка непременно обсудят твое известие. Но я не знаю, Аррен, смогут ли они дать какой-нибудь совет твоему отцу. Ибо Энлад не единственная страна, откуда поступили такие вести.

Поездка Аррена на юг, мимо огромного острова Хавнор, через Внутреннее Морс к Рокку, была его первым путешествием. За последние несколько недель он повидал множество стран, так непохожих на его родину, увидел уйму нового и интересного и понял, что за пределами милых его сердцу холмов Энлада находится целый мир, населенный множеством людей. До сих пор ему не приходилось мыслить такими категориями, так что сказанное дошло до него не сразу.

- А где еще? - чуть погодя спросил он с некоторой тревогой, ибо надеялся привезти домой, на Энлад, верное средство от напасти.

- Сперва в Южном Пределе. Затем даже на юге Архипелага, в Ватхорте. Люди говорят, что там нет больше магии. В это трудно поверить. Те земли всегда были источником смуты и пиратства, а торговцы с Юга издавна считались бесстыдными лжецами. И все же везде говорят одно и то же: "Корни магии засохли".

- Но здесь, на Рокке...

- Здесь, на Рокке, мы ничего не почувствовали. Тут мы надежно защищены от штормов, перемен и всяческих напастей. Возможно, наша изоляция чрезмерна. Что же ты теперь собираешься предпринять, принц?

- Я лишь тогда отправлюсь обратно на Энлад, когда буду в состоянии привезти отцу сколь-либо вразумительное объяснение природы этого зла и средство от него.

Вновь Верховный Маг взглянул на него, и на этот раз Аррен, как ни старался, но все же отвел глаза. Он никак не мог понять, в чем причина, ибо в этих темных глазах не было и следа неприязни. Они были спокойны, беспристрастны и полны сочувствия.

Весь Энлад взирал снизу вверх на его отца, а он был его сыном Ни один человек не глядел на него просто как на Аррена, а не как на принца Энлада, сына Правителя. Ему не хотелось бы думать, что он испугался взгляда Верховного Мага, но выдержать его он не смог. Этот взор, казалось, заполнил собой весь мир вокруг него, и теперь не только Энлад потерял свою значимость, но и он сам, ибо в глазах Верховного Мага Аррен был лишь крохотной песчинкой ни фоне бескрайнего моря, усыпанного множеством островов, над которыми нависла тьма.

Юноша осторожно присел на пушистый мох, пробивающийся из щелей в мраморных плитах и, намного помолчав, сказал, вслушиваясь в звуки своего голоса, который начал грубеть лишь в последние пару лет:

- И я выполню любой ваш приказ.

Голос его был тонок и хрипл.

- Твой отец имеет на то право, а я - нет, - сказал Верховный Маг.

Он по-прежнему смотрел на Аррена, и тут юноша поднял взгляд. Продемонстрировав свою готовность подчиниться, он забыл о себе и теперь как будто впервые увидел Верховного Мага: величайшего волшебника всего Земноморья, человека, который одолел Черную Магию Фандаура, извлек Кольцо Эррет-Акбе из Гробниц Атуана, возвел огромную дамбу в Неппе; моряка, который знал вдоль и поперек все моря от Астовелла до Селидора; единственного ныне живущего Повелителя Драконов. И вот он стоит, упершись коленом в чашу фонтана, невысокий и уже немолодой человек с тихим голосом и непроницаемыми, как безлунная ночь, глазами.

Аррен вскочил и поспешно опустился на оба колена, приняв подобающую позу.

- Милорд, - сказал он, запинаясь, - позвольте мне служить вам!

Вся его самоуверенность исчезла без следа, лицо пылало, а голос дрожал.

На боку у Аррена висел меч в новых кожаных ножнах, украшенных чеканкой из червонного золота, но само оружие с потертой крестообразной рукоятью из посеребренной бронзы выглядело неброско. Юноша вытащил меч и протянул его рукоятью вперед Верховному Магу, словно вассал своему сюзерену.

Однако Верховный Маг не протянул руки и не коснулся рукояти меча. Он лишь взглянул сперва на оружие, а затем - на Аррена.

- Он твой, а не мой, - сказал маг. - И ты не слуга ни единому человеку на свете.

- Но мой отец сказал, что я могу оставаться на Рокке до тех пор, пока не познаю природы этого зла и, быть может, не научусь чему-нибудь... у меня нет дара, и я не думаю, что обладаю какой-либо силой, но среди моих предков были маги... если бы я мог научиться хоть чему-нибудь, чтобы быть полезным вам...

- Твои предки были прежде всего королями, - сказал Верховный Маг, - а не волшебниками.

Он встал, затем, не говоря ни слова, быстро подошел к Аррену и, взяв мальчика за руку, поднял его.

- Благодарю тебя за оказанную честь, и хотя я не могу пока что принять тебя на службу, быть может, обсудив на совете эту проблему, я изменю решение. Нелегко отказаться от того, что предложено от чистого сердца. Нельзя пренебрежительно отвергнуть меч сына Морреда!.. Теперь ступай. Парень, который привел тебя сюда, проследит за там, чтобы ты поел, вымылся и отдохнул. Ступай же, - и он легонько толкнул Аррена в спину меж лопаток. Подобной фамильярности еще никто себе не позволял, да юный принц никому другому и не спустил бы такого, но прикосновение Верховного Мага было подобно посвящению в рыцари.

Аррен был подвижным юношей. Ему нравились всевозможные игры, поскольку он получал истинное наслаждение от тренировки тела и духа. Его не тяготили обязанности, возложенные на него дворцовым этикетом, хотя их нельзя было назвать ни легкими, ни простыми. И все же пока что не было дела, которому он отдал бы всего себя без остатка. Многое давалось ему легко, и делал Аррен все в охотку, считая свои занятия просто игрой, в которую он с удовольствием играл. Однако теперь дремавшие в нем силы были разбужены, но не игрой или грезами, а благородством, опасностью, мудростью, покрытым шрамами лицом и тихим голосом, пожатием смуглой руки, словно не ведавшей своей силы, тисовым посохом, в темное дерево которого была врезана у рукояти серебряная пластинка с Утраченной Руной Королей.

Так, в едином порыве, склонив голову, не глядя по сторонам и не оставив ничего про запас, Аррен покинул свое детство.

Забыв о вежливости, он, не попрощавшись, поспешил к выходу, неловкий, сияющий, полный почтения. А Гед - Верховный Маг глядел ему вслед.

Гед немного постоял под ясенем у фонтана, затем обратил лицо к омытому солнцем небу.

- Вежливый посыльный принес дурные вести, - сказал он вполголоса, словно беседуя с фонтаном. Тот не ответил, но продолжал болтать что-то своим серебряным язычком, и маг некоторое время прислушивался к его журчанию. Затем подошел к другой двери, которую Аррен не заметил, да и вообще очень немногие смогли бы разглядеть ее, и позвал:

- Мастер Привратник.

Появился невысокий человечек неопределенного возраста. Молодым он не был, но вряд ли у кого-нибудь повернулся бы язык назвать его стариком. На его сухоньком лице цвета слоновой кости светилась приветливая улыбка, на щеках играли глубокие ямочки.

- Что случилось, Гед? - спросил он, так как они были одни.

Во всем мире, кроме него лишь семеро знали Настоящее Имя Верховного Мага: Мастер Имен с Рокка; Огион Молчаливый, волшебник из Ре Альби, который когда-то давным давно дал Геду на горе Гонт это Имя; Белая Леди Гонта, Тенар Хранительница Кольца; волшебник по прозвищу Ветч из маленького городка Исмэй, что на Иффише; еще одна уроженка Иффиша, жена плотника, мать троих детей, абсолютно несведущая в колдовстве, зато совсем неглупая во многом другом, по имени Ярро, и, наконец, два дракона - Орм Эмбар и Калессин, живущие далеко на западе, на другом конце Земноморья.

- Мы должны собраться сегодня ночью, - сказал Верховный Маг. - Я зайду за Мастером Образов и пошлю за Курреккармерруком, чтобы тот отложил свои списки, дал студентам отдохнуть вечерок и присоединился к нам, если только он не заплыл окончательно жирком. Сможешь предупредить остальных?

- Да, - улыбаясь, ответил Привратник и удалился. Верховный Маг тоже ушел, лишь фонтан безмятежно болтал сам с собой, и все дышало спокойствием в теплом солнечном свете ранней весны.

Где-то к западу от Большого Дома Рокка, а, может, как порою бывает, к югу от него, обычно виднеется Вечная Роща. Это место не нанесено на карту и найти дорогу туда под силу лишь посвященным, ибо для остальных пути не существует. Но увидеть ее могут даже новички, горожане и крестьяне, - как правило на некотором отдалении: рощица состоит из высоких деревьев, зеленая листва которых имеет золотистый оттенок даже весной. Все видящие Рощу считали, что Роща каким-то немысленным образом перемещается с места на место. Но они заблуждались, ибо Роща не двигалась. Ее корни были сущностью бытия. На самом деле в движении пребывал весь остальной мир.

Гед шагал по полю прочь от Большого Дома. Он снял свой белый плащ, так как солнце сияло в зените. Крестьянин, вспахивающий бурый склон холма, приветствовал его взмахом руки, и Гед ответил ему тем же. В небе заливались трелями крохотные птахи. На парах и обочинах дорог появились первые васильки. Где-то высоко-высоко ястреб прорезал небо широкой дугой. Гед поднял глаза и вновь помахал рукой. Птицей камнем спикировала вниз, окруженная облачком развевающихся перьев, и приземлилась прямо на подставленное запястье, обхватив его желтыми когтями. Это был не ястреб-перепелятник [Ястреб-перепелятник (англ. Sparrowhawk) - точный перевод прозвища Геда], а большой сокол с Рокка - ястреб рыболов с бело-коричневым оперением. Он искоса взглянул на Верховного Мага одним круглым, светло-золотистым глазом, затем щелкнул крючковатым клювом и пристально посмотрел на него обеими глазами.

- Бесстрашный, - сказал ему человек на языке Творения, - бесстрашный.

Огромный ястреб забил крыльями и посмотрел на него, еще крепче сомкнув когти.

- Лети, бесстрашный брат.

Крестьянин, работавший на дальнем склоне холма под ясным небом, остановился, глядя во все глаза. Как-то прошлой осенью он увидел Верховного Мага с дикой птицей на запястье, и в тот же миг человек исчез. Только два ястреба парили в поднебесье.

В этот раз, как мог видеть крестьянин, они разлучились: птицей взвилась в небо, а человек зашагал через раскисшие поля.

Он шел по тропе, ведущей к Вечной Роще, пути, который всегда был прямым, как стрела, вне зависимости от того, как менялось время и пространство вокруг него. Следуя ему, Гед вскоре пришел под сень деревьев.

Стволы некоторых из них были столь толсты, что глядя на них легко было поверить: Роща никогда не движется. Они походили на жутко древние, посеревшие с годами башни; их корни напоминали горные хребты. Однако среди самых старых попадались и такие, листва которых поредела, а ветви стали засыхать. Они не были бессмертными. Среди гигантов росли и молодые деревца, стройные и полные жизненных соков, с ярко-зеленой свежей листвой, встречались также и саженцы - тоненькие, покрытые редкими листиками прутики, ростом не выше юной девушки.

Почва между деревьями была мягкой, покрытой многолетним слоем опавшей листвы. На ней росли папоротники и другие лесные растения, но все деревья принадлежали к одному виду, названия которому нет на языках Земноморья. Воздух под пологом деревьев был свеж, наполнен ароматами земли и оставлял во рту привкус родниковой воды.

На просеке, образованной много лет назад падением гигантского дерева, Гед встретил Мастера Образов, который жил в Роще и редко, - а, может, и никогда, - покидал ее пределы. Его волосы были желтыми, как масло. Он не был уроженцем Архипелага. Со времен возвращения Кольца Эррет-Акбе варвары Каргада прекратили свои набеги и заключили соглашения о мире и дружбе с Внутренними Островами. Они не были общительным народом и держались отчужденно. Но время от времени какой-нибудь молодой воин или сын торговца отправлялся на свой страх и риск на запад, влекомый любовью к приключениям или страстным желанием изучить магию. Таким вот опоясанным мечом, с красным султаном на голове молодым дикарем с Карего-Ат был десять лет назад и Мастер Образов, явившийся одним дождливым утром на Рокк и властно сказавший Привратнику на ломаном Хардике:

- Я пришел учиться!

А теперь он стоял в зеленовато-золотой дымке под кронами деревьев, стройный белокурый человек с загадочными зелеными глазами - Мастер Образов Земноморья.

Возможно, он тоже знал Имя Геда, но даже если так, он ни словом не обмолвился об этом. Они молча приветствовали друг друга.

- За кем ты тут наблюдаешь? - спросил Верховный Маг, и другой маг ответил:

- За пауком.

Меж двух высоких травинок паук сплел свою паутину - искусно подвешенный круг. Ее серебряные нити ловили лучи солнца. В центре притаился хозяин - серовато-черное существо размером не больше зрачка человеческого глаза.

- Она тоже плетет образы, - сказал Гед, рассматривая искусно сотканную паутину.

- Что за беда? - спросил молодой человек.

Круглая паутина с черным центром, казалось, поджидала их обоих.

- Паутина, которую сплели мы, люди, - ответил Гед.

В этом лесу не пели птицы. Здесь было тихо и душно в этот солнечный полдень. Их обступали деревья и тени.

- Пришли вести с Нарведуена и Энлада - там то же самое.

- Юг и юго-запад. Север и северо-запад, - сказал Мастер Образов, не отрывая взгляда от круглой паутины.

- Мы должны собраться здесь этим вечером. Лучшего места для совета не найти.

- В этом деле я вам не советчик.

Мастер Образов взглянул на Геда, и его зеленоватые глаза подернулись ледком.

- Я боюсь, - сказал он. - Здесь царит страх. Он среди корней.

- Ладно, - сказал Гед. - Я думаю, что пришла пора пробудиться от спячки. Мы слишком долго грелись на солнышке, наслаждаясь миром, который Принесло возвращение Кольца, занимаясь ерундой и ловлей мух. Сегодня вечером мы должны собраться с силами.

И он ушел, оставив Мастера Образов, который все так же продолжал разглядывать паучка, сидящего на залитой солнцем траве.

На краю Рощи, где листья гигантских деревьев простираются над обычной землей, Гед сел, привалившись спиной к могучему корню, положив посох себе на колени. Он прикрыл глаза, будто отдыхая, и послал свою мысль над полями и холмами Рокка на север, к осаждаемому морскими волнами утесу, где стояла Башня Уединения.

- Курреккармеррук, - позвал он мысленно. Мастер Имен поднял взор от толстого тому Имен корней, листьев, семян и лепестков, который он читал своим ученикам, и произнес:

- Я здесь, милорд.

Затем он весь обратился в слух, рослый худощавый старик, из-под капюшона которого пробивались седые пряди волос. А студенты, сидевшие за партами в зале Башни, недоуменно смотрели на него и переглядывались.

- Я приду, - сказал Курреккармеррук и вновь склонил голову над своей книгой, говоря: - Итак, Имя семени цветка Моли "_и_е_б_е_р_а_", чашелистик зовется "_п_а_т_р_о_н_а_т_", а соплодие, лист и корень имеют каждый свое Имя...

Тут сидящий под деревом Верховный Маг Гад, который знал все Имена Моли, прервал контакт, устроил ноги поудобнее и, прикрыв глаза, задремал, залитый испещренным листвой солнечным светом.

2. МАСТЕРА РОККА

Школа на Рокке - это место, куда съезжаются юноши, подающие надежды на поприще волшебства, со всех Внутренних Островов Земноморья, дабы овладеть высшим искусством магии. Здесь они становятся специалистами в различных областях магических наук, изучая Имена, руны и заклинания, а также узнавая, что можно делать, а чего нельзя, и почему. И только здесь, после упорных тренировок, когда их руки, разум и дух слиты воедино, они могут получить звание волшебника, и им будет вручен посох власти. Колдуны и ведьмы есть на всех островах, ибо магия столь же необходима их жителям, как хлеб, и так же радует, как музыка. Но поскольку истинными волшебниками становятся только на Рокке, Школа Магов пользовалась всеобщим уважением. Девять Магов, являющихся Мастерами Школы, были равны по положению знатнейшим принцам Архипелага. Их глава, правитель Рокка, Верховный Маг, вообще не имел себе равных среди простых смертных, если не считать Короля Всех Островов, да и то это был лишь знак уважения, веление сердца, ибо даже король не смог бы заставить столь могучего мага подчиниться закону, если тот имел иное мнение. Но даже и века безвластия Верховный Маг Рокка оставался лояльным и подчинялся общепринятым правилам. На Рокке все оставалось неизменным в течение долгих столетий, это место казалось надежно защищенным от всех бед, и смех ребятишек звенел в гулких двориках и широких холодных коридорах Большого Дома.

Проводником по Школе Аррену служил коренастый паренек, чей плащ был скреплен у горла серебряной пряжкой, свидетельствующей о том, что он завершил начальный курс обучения и являлся начинающим волшебником, совершенствующим свое волшебство, дабы получить посох. Его звали Гембл.

- Потому что, - говорил он, - у моих родителей родилось подряд шесть дочерей, и седьмой ребенок, по словам моего отца, был вызовом судьбе [Гембл (англ. Gamble) - вызов, риск].

Умный и острый на язык, Гембл был приятным собеседником. В иное время Аррен по достоинству бы оценил его юмор, но сегодня мозг юноши был слишком переполнен впечатлениями. Честно говоря, Аррен почти не обращал внимания на его болтовню. А Гембл, понятное дало, желая похвастать, всячески пытался расшевелить рассеянного гостя. Он поведал ему интригующие факты о жизни Школы, затем пересказал последние сплетни о ней же, но на все Аррен отвечал "О, да" или "Понятно", пока Гембл не решил, что он полный идиот.

- Конечно, на самом деле здесь не готовят, - сказал он Аррену, когда они проходили мимо огромной кухни с каменными стенами, наполненной бульканием котлов, стуком ножей и режущим глаза запахом лука.

- Это все показуха. Мы приходим в трапезную, и каждый наколдовывает себе то, что душа желает. Потом и посуду мыть не надо.

- Ага, понятно, - вежливо сказал Аррен.

Конечно, новички, не проходившие нужных заклинаний, первые месяцы здесь частенько теряют в весе, но потом они набираются уму-разуму. Есть тут один паренек с Хавнора, который постоянно пытается состряпать цыпленка табака, но всякий раз у него выходит овсянка. Похоже, на большее он не способен. Хотя, вчера он к ней получил сушеную рыбу.

Гембл аж охрип, изо всех сил стараясь расшевелить гостя.

- Где... откуда родом Верховный Маг? - спросил тот, даже не взглянув на широкую галерею, по которой они шли. Ее стены и потолок были украшены искусно вырезанным Тысячелистным Деревом.

- Гонт, - ответил Гембл. - Он там пас коз в деревне.

Услышав об этом ничем не примечательном и общеизвестном факте, паренек с Энлада вдруг резко повернулся и с явным недоверием взглянул на Гембла.

- Пас коз?

- Этим заняты большинство гонтийцев, ну, кроме тех, что стали пиратами или волшебниками. Однако теперь-то уж глядя на него никак не скажешь, что он был когда-то пастухом!

- Но как же пастух смог стать Верховным Магом?

- Так же, как и любой принц смог бы! Надо лишь приехать на Рокк и превзойти всех его Мастеров, вернуть Кольцо с Атуана, проплыть Драконьей Тропой, стать величайшим волшебником со времен Эррет-Акбе - вот и все.

Они вышли из галереи через северную дверь. Ласковое вечернее солнце дарило свой свет и тепло вспаханным холмам, крышам Твилла и лежащей за ним гавани. Тут они остановились поболтать. Гембл сказал:

- Конечно, все это было давным-давно. С тех пор, как он стал Верховным Магом, ему особо нечем похвастаться. Да и всем остальным тоже. Мне кажется, что они только и делают, что сидят на Рокке и созерцают Равновесие. Кроме того, он уже довольно стар.

- Стар? Сколько ему лет?

- Ну, сорок или пятьдесят.

- Ты видел его?

- Конечно, я его видел, - резко ответил Гембл. Похоже, этот круглый идиот еще и порядочный сноб.

- Много раз?

- Нет. Он держится особняком. Но когда я только приехал на Рокк, я видел его во Дворике Фонтана.

- Я разговаривал с ним там сегодня, - сказал Аррен таким тоном, что Гембл невольно взглянул на него и затем ответил более полно:

- Это было три года назад. И я был так напуган, что даже и не разглядел его толком. Понятное дело, я был тогда совсем желторотым. К тому же там вряд ли можно что-либо хорошенько разглядеть. Лучше всего мне запомнились его голос и журчание фонтана. - Мгновение спустя Гембл добавил: - У него гонтийский акцент.

- Если бы я мог говорить с драконами на их родном языке, - сказал Аррен, - мне было бы начхать на мой акцент.

Тут Гембл взглянул на него с некоторым одобрением и спросил:

- Ты прибыл сюда, чтобы поступить в Школу, принц?

- Нет. Я привез Верховному Магу послание от моего отца.

- Энлад - это одно из княжеств, где правят потомки Королей, на так ли?

- Энлад, Илиен и Уэй. Некогда в их число входили Хавнор и Эа, но теперь в тех землях не осталось никого, в чьих жилах текла бы королевская кровь. Илиен ведет свой род от Махариона, а через него - от Гембла, Рожденного Морем. Уэй - от Акамбера и Дома Шелиета. Энлад - самый древний род - от Морреда через его сына Серриада и Дом Энлада.

Аррен отбарабанил всю эту генеалогию с отсутствующим выражением лица, словно зубрила-школяр, который думает при этом о чем-то своем.

- Как ты думаешь, увидим ли мы при своей жизни избрание нового короля Хавнора?

- Я никогда над этим особо не задумывался.

- А на Арке, откуда я родом, людей это беспокоит. Знаешь, с тех пор, как был заключен мир, мы - часть княжества Илиен. Сколько уж лет прошло, семнадцать или восемнадцать, с тех пор, как Кольцо с Королевской Руной было возвращено в Башню Королей на Хавноре ? Сперва дела вроде бы пошли в гору, но теперь ситуация хуже, чем когда-либо. Настало время вновь посадить короля на трон Земноморья, дабы закрепить Мирный Договор. Люди устали от войн и набегов, от торговцев, что дерут с них три шкуры, от принцев, которые душат их налогами, словом от всей этой сумятицы безвластия. Рокк руководит, но он не может править. Рокк - сосредоточие Равновесия, но Власть должна находиться в руках Короля.

Гембл говорил увлеченно, все дурачество слетело с него, как шелуха, и ему в конце концов удалось привлечь внимание Аррена.

- Энлад - богатый и мирный край, - сказал тот с расстановкой. - Он никогда не встревал во все эти интриги. Мы слышали о бедах, обрушившихся на другие страны. Но короля на трона Хавнора не было уже восемь столетий - с тех пор, как умер Махарион. Ты уверен, что княжества признают власть короля?

- Если он придет с миром и во цвете лет, и если Рокк и Хавнор поддержат его.

- Но есть же пророчество, которое должно исполниться, так ведь? Махарион сказал, что следующий король должен быть магом.

- Мастер Сказитель родом с Хавнора и интересовался этим вопросом. Вот уже три года он настойчиво вдалбливает в нас эти слова. Махарион сказал: "_Т_о_т _у_н_а_с_л_е_д_у_е_т _м_о_й _т_р_о_н_, _к_т_о _п_р_и _ж_и_з_н_и п_е_р_е_с_е_ч_е_т _с_т_р_а_н_у _т_ь_м_ы _и _д_о_с_т_и_г_н_е_т д_а_л_ь_н_и_х _б_е_р_е_г_о_в _д_н_я_".

- Следовательно, маг.

- Да, так как только колдун или маг смог бы побродить по стране тьмы среди мертвых и вернуться обратно. Хотя и он не в состоянии п_е_р_е_с_е_ч_ь_ ее. Во всяком случае, они всегда говорят о стране мертвых так, будто у нес лишь одна граница, ну а дальше - бесконечность. Потом, что это _з_а _д_а_л_ь_н_и_е_ б_е_р_е_г_а _д_н_я_? Но так гласят руны пророчества Последнего Короля и потому рано или поздно настанет день, когда родится тот, кто исполнит его. И Рокк признает этого человека, а флотилии, армии и нации объединятся вокруг него. Тогда в сердце мира - в Башне Королей на Хавноре - вновь воцарится сюзерен, и я приду к такому королю и буду служить подлинному владыке всем своим умением и всем сердцем, - сказал Гембл, затем рассмеялся и пожал плечами, дабы Аррен не подумал, что он говорит излишне горячо. Но Аррен глядел на него с симпатией, думая про себя: "Он испытывает к королю те же чувства, что я испытываю к Верховному Магу".

Вслух он сказал:

- Король будет нуждаться в таких придворных, как ты.

Они стояли, каждый погруженный в свои, но в чем-то сходные, думы, пока за их спинами в Большом Доме не раздался гулкий звон гонга.

- Пойдем! - сказал Гембл. - Сегодня на ужин чечевица и луковый суп.

- Кажется, ты говорил, что здесь не готовят, - сказал все еще погруженный в грезы Аррен, идя за ним следом.

- Ну, иногда - по ошибке...

В ужине не было ни грамма магии, но зато вдоволь всего остального. Покончив с едой, они прогуливались по полям в мягкой синеве сумерек.

- Это Холм Рокка, - сказал Гембл, когда они начали подниматься по пологому склону на холм с округлой вершиной. Влажная трава холодила ноги, а внизу, в болотах Твиллберна, хор крошечных лягушек приветствовал первые теплые и короткие звездные ночи.

Земля под их ногами скрывала какую-то тайну. Гембл прошептал:

- Этот Холм первым поднялся над волнами моря, когда было произнесено Первое Слово.

- И он, должно быть, последним погрузится в пучину, когда придет конец всему сущему, - сказал Аррен.

- Поэтому безопасней места не сыщешь, - рассудил Гембл, стряхивая паутину страха, но тут же вскричал, как громом пораженный:

- Смотри! Роща!

К югу от Холма от земли поднялось яркое свечение, словно там всходила луна, однако ее тонюсенький полумесяц уже висел в небе к западу от вершины сопки. И в этом облачке света что-то едва заметно мерцало, словно ветер шевелил листву.

- Что это за свечение?

- Оно исходит от Рощи. Должно быть, все Мастера сейчас там. Говорят, она вот так же сияла, словно полная луна, когда они пять лет назад собрались избрать Верховного Мага. Но зачем они сегодня-то собрались? Это из-за новостей, что ты принес?

- Возможно, - ответил Аррен.

Гембл, встревоженный и возбужденный, жаждал немедленно вернуться в Большой Дом, дабы выслушать все суждения о том, что предвещает Совет Мастеров. Аррен побрел за ним, то и дело оглядываясь на странное сияние, покуда оно не скрылось за склоном. И во тьме остались сиять лишь новорожденная луна да весенние звезды.

Аррен лежал один-одинешенек в темной каменной келье, что служила ему спальней. Всю свою жизнь он спал на кровати под мягкими шкурами. Даже на двадцативесельной галере, на которой он приплыл с Энлада, ему обеспечили больший комфорт, чем здесь: соломенный тюфяк, брошенный на каменный пол, да колючее одеяло из войлока - вот и вся постель. Но он ничего не замечал.

- Я в сердце мира, - думал он. - Мастера совещаются в священном месте. Что они предпримут? Прибегнут ли они к великой магии, дабы спасти магию как таковую? Неужели волшебство и впрямь умирает в этом мире? Есть ли угроза самому Рокку? Я останусь здесь. Я не поеду домой. Лучше подметать эту комнату, чем сидеть во дворце в Энлад. Может, мне позволят остаться в качестве новичка? Хотя, возможно, здесь больше не будут учить искусству магии и Настоящим Именам вещей. У моего отца есть дар чародея, а у меня - нет. Быть может, эти способности и впрямь отмирают в этом мире. И все же, я остался бы с _н_и_м_, даже если бы он утратил всю свою силу и опыт. Даже если я отныне никогда его не увижу. Даже если он не скажет мне больше ни единого слова.

Тут пылкое воображение юноши унесло его в прошлое, и он вдруг вновь увидел себя стоящим под рябиной во Дворике Фонтана наедине с Верховным Магом. Только небо было черным, ветви деревьев - голыми, а фонтан молчал. И он сказал:

- Милорд, над нами буря, но я останусь с вами и буду служить вам. - И Верховный Маг улыбнулся ему... Но тут его воображение изменило ему, ибо он ни разу не видел улыбки на смуглом лице.

Встав утром, Аррен почувствовал, что эта ночь превратила вчерашнего мальчика в мужчину. Он был готов ко всему. Но когда пришло его время, он застыл, как истукан.

- Верховный Маг хочет поговорить с тобой, принц Аррен, - пискнул малыш-новичок с порога его кельи, подождал секунду и исчез, прежде чем Аррен нашелся, что ответить.

Он спустился по ступенькам башни и отправился по каменным коридорам к Дворику Фонтана, не зная, туда ли он идет. В коридоре юноша встретил старика, который улыбался так широко, что вся кожа его щек от носа до подбородка собралась в гармошку: этот человек ждал его у дверей Большого Дома, когда Аррен впервые прибыл в гавань, и впустил внутрь только тогда, когда тот назвал ему свое Настоящее Имя.

- Ступай вон туда, - показал Мастер Привратник.

В залах и коридорах этой части здания царила тишина. Сюда не доносился шум и гам, переполнявший другие крылья Дома. Здесь как нигде чувствовалась его невероятная древность, и воздух пронизывало могучее волшебство, скреплявшее и защищавшее эти старые стены. На них через определенные промежутки были вырезаны глубокие руны, некоторые - с серебряной инкрустацией. Отец обучил Аррена рунам Хардика, но ни одна из этих рун не была ему знакома, хотя значение некоторых из них он, казалось, знал или когда-то знал, но никак не мог вспомнить.

- Сюда, парень, - сказал Привратник, который на придавал значения таким титулам, как лорд или принц.. Аррен вошел вслед за ним в длинную, слабо освещенную комнату, где у одной из стен пылал в каменном очаге огонь. Языки его пламени отражались на дубовом паркете пола. Сквозь узкие окна, прорезанные в противоположной стене, пробивался тусклый свет туманного утра. У очага стояла группа людей. Когда Аррен вошел, все посмотрели на него, но он ловил взгляд лишь одного из них - Верховного Мага. Юноша остановился, поклонился и замер как истукан.

- Это - Мастера Рокка, Аррен, - сказал Верховный Маг, - семеро из девяти. Мастер Образов никогда не покидает своей Рощи, а Мастер Имен - своей башни, что находится в тридцати милях к северу отсюда. Все они знают о данном тебе поручении. Милорды, это сын Морреда.

Эти слова пробудили в Аррене не гордость, а нечто вроде суеверного страха. Он гордился своим происхождением, но всегда думал о себе лишь как о наследнике Правителя, как о члене Дома Энлада. Морред - родоначальник их Дома - умер две тысячи лет назад. Об его подвигах ходили легенды, но все это - предания седой старины. Верховный Маг как будто назвал его сыном мифа, наследником грез.

Он не осмеливался взглянуть в лицо восьмерым мужчинам и не сводил глаз с железного набалдашника посоха Верховного Мага, чувствуя, как кровь стучит в ушах.

- Пойдемте, давайте позавтракаем вместе, - сказал Верховный Маг и подвел их к столу, стоящему у окон. Там было молоко, кислое пиво, свежее масло и сыр. Аррен сидел вместе со всеми и ел.

Он всю свою жизнь провел среди вельмож, землевладельцев и богатых купцов. Дворец его отца в Берилле постоянно кишил ими: людьми, которые ворочали крупными делами и имели все, чем богат этот мир. Они ели, пили вино, спорили до хрипоты и бесстыдно льстили, стараясь урвать что-нибудь для себя. Для своего возраста Аррен был отлично знаком с человеческими слабостями и пороками. Но он никогда не был среди такого рода людей. Они ели хлеб, говорили мало, их лица ничего не выражали. Если они и добивались чего-то, то не в целях личной выгоды. И все же они обладали величайшей властью, в этом Аррен нисколько не сомневался.

Верховный Маг Сокол сидел во главе стола и, казалось, ждал, что кто-нибудь выскажется, но все вокруг молчали, и ни один не заговорил с ним. Аррен тоже оказался в изоляции, так что у юноши было время прийти в себя. Слева от него сидел Привратник, а справа - седоволосый мужчина, с виду дружелюбно настроенный, который, наконец, заговорил с ним:

- Мы соотечественники, принц Аррен. Я родился на востоке Энлада, в лесу Аол.

- Я охотился в этом лесу, - ответил Аррен, и они поболтали немного о рощах и городках Острова Мифов, и юноша, вспомнив о доме, почувствовал себя увереннее.

Когда трапеза подошла к концу, они вновь собрались у очага. Одни уселись, другие остались стоять, и возникла некоторая пауза.

- Прошлой ночью, - сказал Верховный Маг, - мы держали совет. Спорили мы долго, но так ни к чему и не пришли. Я хотел бы услышать, что вы скажете сейчас, при свете дня, остались ли вы при своем мнении или изменили его.

- Отрицательный результат, - сказал Мастер Целитель, стройный, темнокожий мужчина со спокойными глазами, - тоже результат. Роща - вместилище образов, но мы не нашли там ничего такого, о чем стоило бы говорить.

- Все потому, что мы на сумели разглядеть их толком, - сказал седоволосый маг с Энлада, Мастер Изменения. - Мы слишком мало знаем. Слухи из Ватхорте, новости из Энлада стоят внимания. Но пугаться до смерти из-за таких мелочей не стоит. От нашей силы не убудет, если несколько колдунов позабыли свои заклинания.

- И я о том же говорю, - сказал худощавый, с проницательным взглядом, Мастер Ветров. - Разве утратили мы нашу силу? Разве не растут и не зеленеют деревья в Роще? Разве бури небесные не повинуются нашим приказам? Кому может прийти в голову бояться за искусство волшебства - старейшего ремесла, освоенного человеком?

- Ни человек, - сказал звучным голосом Мастер Вызова, высокий, довольно молодой человек со смуглым холеным лицом, - ни какая другая сила не могут помешать волшебству свершиться или, иными словами, сделать бессильными слова заклинаний. Ибо они - подлинные Слова Творения, и тот, кто сможет лишить их силы, сможет разрушить мир.

- Да, и тот, кто был бы в состоянии сделать это, не терял бы время в Ватхорте или Нарведуене, - сказал Мастер Изменения. - Он пришел бы сюда, к вратам Рокка, и конец мира был бы уже не за горами! Против этого не поспоришь.

- И все же нельзя сказать, что все идет своим чередом, - возразил кто-то, и все взглянули на него. Это был Мастер Сказитель - крепко сбитый человек с грудью, похожей на пивной бочонок. Он сидел у огня, и голос его звучал спокойно и чисто, словно отдаленный гул гигантского колокола.

- Где же король, что должен править на Хавноре? Сердце мира - не Рокк, а та башня, где хранится меч Эррет-Акбе, и в которой стоит трон Серриада, Акамбера, Махариона. Восемьсот лет пустует сердце мира! У нас есть корона, но нет короля, достойного носить ее. Мы восстановили Утраченную Руну, Королевскую Руну, Руну Мира, но установили ли мы тем самым прочный мир? Лишь когда воцарится на троне король, мы обретем мир, и даже на самых дальних Пределах колдуны смогут применять свое искусство, не беспокоясь ни о чем, везде будет тишь да гладь, и все будет идти своим чередом.

- Да, - сказал Мастер Руки, хрупкий живой человечек, незнатного происхождения, но с ясными и проницательными глазами. - Я с тобой, Сказитель. Нет ничего удивительного в том, что волшебство сбилось с пути, когда все мчится незнамо куда. Если все стадо мечется, сможет ли наша черная овечка отстояться в загоне?

Услышав это, Привратник рассмеялся, но ничего не сказал.

- В общем, все вы считаете, - подвел итог Верховный Маг, - что ничего страшного не происходит, а если и случается порой кое-что, причина кроется в отсутствии должного управления нашими странами, из-за чего все виды искусства и точных ремесел пришли в упадок. С этим я по большей части согласен. Действительно, раз весь Юг закрыт для честных торговцев, мы вынуждены довольствоваться слухами. А кто отважится доставить достоверные сведения с какого-нибудь острова Западного Предела, не считая Нарведуена? Если корабли еще плавают и возвращаются обратно в целости и сохранности, как в старые добрые времена, если связь между островами Земноморья еще не потеряна, мы сможем узнать, как обстоят дела даже в самых отдаленных местах, и будем действовать согласно обстановке. И мне кажется, мы обязаны действовать! Ибо, милорды, когда Правитель Энлада рассказывает о том, что он произносил Слова Творения в заклинании и не понимал значения того, что говорил; когда Мастер Образов сообщает, что страх поселился среди корней, и не говорит больше ни слова: неужели у нас нет веских оснований для беспокойства? Буря начинается с крохотной тучки на горизонте.

- У тебя нюх на темные силы, Сокол, - сказал Привратник. - Ты всегда им обладал. Скажи, что ты учуял?

- Не знаю. Упадок сил. Нерешительность. Потускнение солнца. Я чувствую, милорды... мне кажется, будто все мы, сидящие здесь и мирно беседующие, смертельно ранены, и пока мы переливаем из пустого в порожнее, кровь тихонько вытекает из наших вен...

- А, может, ты встанешь и возьмешься за дело?

- Так я и поступлю, - ответил Верховный Маг.

- Что ж, - сказал Привратник, - в силах ли филины не дать взлететь ястребу?

- Но какова цель твоего путешествия? - спросил Мастер Изменения, и Сказитель ответил ему: - Найти нашего короля и возвести его на трон!

Верховный Маг пронзил Сказителя взглядом, но сказал лишь:

- Я отправлюсь туда, где случилось несчастье.

- На юг или на запад, - сказал Мастер Ветров.

- А если понадобится, на север и на восток, - добавил Привратник.

- Но вы нужны здесь, милорд, - сказал Мастер Изменения. - Чем рыскать вслепую среди враждебно настроенных людей, по незнакомым морям, не лучше ли будет остаться здесь, где магия так сильна, и определить с помощью своего искусства, что это - зло или хаос?

- Мое искусство мне не поможет, - сказал Верховный Маг. В его голосе было что-то, заставившее всех взглянуть на него с горечью и беспокойством.

- Я - Питомец Рокка. Мне нелегко покинуть его. Я хотел, чтобы мы пришли с вами к единому мнению, но теперь на это нет никакой надежды. Решение остается за мной, и я уезжаю.

- Мы подчиняемся данному решению, - сказал Мастер Вызова.

- И я уеду один. Вы являетесь Советом Рокка, и я не хочу разбивать его. И все же одного человека я возьму с собой, если он будет не против.

Верховный Маг взглянул на Аррена.

- Вчера ты предложил мне свои услуги. Этой ночью Мастер Образов сказал: "Никто не прибывает на берега Рокка по воле случая. И не случайно именно сын Морреда принес эти вести". За всю ночь он не сказал нам больше ни единого слова. Поэтому я спрашиваю тебя, Аррен, поедешь ли ты со мной?

- Да, милорд, - выдавил юноша из своего пересохшего горла.

- Принц, твой отец, конечно, не позволил бы тебе плыть навстречу этой опасности, - насколько резко заметил Мастер Изменения и обратился к Верховному Магу:

- Паренек юн и несведущ в магии.

- Моих лет и моего опыта хватит на нас обоих, - сухо ответил Сокол. - Аррен, как насчет твоего отца?

- Он благословил бы меня.

- Откуда такая уверенность? - спросил Мастер Вызова.

Аррен не знал, куда ему потребуется плыть, а также когда и зачем. Его сбили с толку эти авторитетные, честные, внушающие трепет люди. Если бы ему дали время подумать, он вообще ничего не смог бы ответить. Но времени на раздумья у него не было, и тут Верховный Маг спросил:

- Поедешь со мной?

- Когда мой отец посылал меня сюда, он сказал мне: "Боюсь, что наступают дурные времена - времена невзгод. Я потому и посылаю тебя, а не любого другого вестника, чтобы ты рассудил сам: просить ли нам помощи у Острова Мудрости или, напротив, предложить ему помощь Энлада". Значит, если во мне есть нужда, что ж, я за этим сюда и прибыл.

И тут он увидел улыбку Верховного Мага. Она сверкнула как молния, но за ней скрывалась великая радость.

- Видите? - сказал он семерым магам. - Может ли возраст или знание заклинаний добавить ему чего-нибудь?

Аррен почувствовал, что теперь они глядят на него с одобрением, смешанным, однако, с прежним удивлением и сомнением. Мастер Вызова нахмурил свои изогнутые брови и сказал:

- Мне непонятно ваше решение, милорд. Вы просидели здесь пять лет и теперь отправляетесь в путешествие - это ясно. Но до сих пор вы всегда держались обособленно и путешествовали также в одиночку. Зачем вам понадобился компаньон?

- Прежде я не нуждался в помощи, - сказал Сокол с тенью угрозы или иронии в голосе. - К тому же я нашел достойного спутника.

От него явственно исходила угроза, и у высокого Мастера Вызова не оказалось больше вопросов, хотя тот продолжал хмуриться.

Но тут поднялся со своего места Мастер Целитель, смуглый человек со спокойными глазами, похожий на мудрого и терпеливого быка, и встал как скала.

- Ступай, милорд, - сказал он, - и возьми с собой паренька. И вся наша сила пребудет с тобой.

Один за другим маги давали свое согласие и в одиночку или попарно выходили, пока из всех семи в комнате не остался лишь Мастер Вызова.

- Сокол, - сказал он, - я не стремлюсь оспаривать твое решение. Я только хочу сказать: если ты прав, если Равновесие нарушено и грядет великое зло, то поездки на Ватхорт или в Западный Предел, и даже на край света будет недостаточно. Сможешь ли ты взять с собой туда, куда ты, возможно, будешь вынужден отправиться, своего спутника, и будет ли это честно по отношению к нему?

Они стояли вдалеке от Аррена, а Мастер Вызова еще и понизил голос, но Верховный Маг ответил ясно и четко:

- Да, это будет честно.

- Ты что-то утаиваешь от меня, - сказал Мастер Вызова.

- Если бы я о чем-либо узнал, то рассказал бы. Я ничего не знаю. Я лишь о многом догадываюсь.

- Позволь мне сопровождать тебя.

- Кто-то должен стеречь врата.

- С эти справляется Привратник...

- Не только врата Рокка. Оставайся здесь и следи за восходящим солнцем: яркое ли оно, следи за каменной стеной, за тем, кто пересекает ее и куда повернуты их лица. Существует брешь, Торион, прорыв, рана, на ее поиски я и отправляюсь. Если я сгину, то, может, ты найдешь ее. Но пока что жди. Я приказываю тебе ждать меня.

Он говорил на Древнем Наречии, языке Творения, ни котором написаны истинные заклинания, и от которого зависят все великие деяния магии. Но его крайне редко используют при общении, разве что разговаривая с драконами. Мастер Вызова не стал протестовать или выдвигать еще какие-то аргументы. Он вежливо поклонился как Верховному Магу, так и Аррену, и удалился.

Царила абсолютная тишина, только огонь потрескивал в очаге. Окна застилала густая пелена тумана.

Верховный Маг пристально смотрел на языки пламени, казалось, забыв о присутствии Аррена. Мальчик стоял невдалеке от камина, не зная, должен ли он уйти или ему следует подождать, пока его отпустят, нерешительный и немного печальный, вновь ощущавший себя крохотной фигуркой в беспредельном и загадочном океане тьмы.

- Сперва мы отправимся в Хорттаун, - сказал Сокол, повернувшись спиной к огню. - Там скапливаются вести со всего Южного Предела и, может, мы наткнемся на след. Твой корабль по-прежнему ждет в гавани. Скажи капитану, чтобы он передал пару слов твоему отцу. Мне кажется, нам следует отправиться как можно быстрее - завтра на рассвете. Приходи к лестнице, ведущей к навесу для лодок.

- Милорд, что... - его голос на миг изменил ему, - что мы ищем?

- Я не знаю, Аррен.

- Тогда...

- Тогда как я смогу отыскать это? Я и того не знаю. Может, оно само отыщет меня.

Он слегка улыбнулся Аррену, но в сером свете, льющемся из окон, лицо его было словно выкованным из стали.

- Милорд, - сказал Аррен, на сей раз уверенным тоном, - если древней генеалогии можно верить, я и впрямь потомок Морреда. И если я смогу служить вам, это будет величайшей честью для меня и главным делом моей жизни. Нет ничего, что я сделал бы с большей охотой, но, боюсь, вы приписываете мне то, чем я не обладаю.

- Возможно, - сказал Верховный Маг.

- У меня нет больших талантов и способностей. Я могу фехтовать коротким и длинным мечами, умею править лодкой, знаю придворные и народные танцы. Я могу рассудить спор между вельможами, отлично играю в мяч, знаком с приемами борьбы, но паршиво стреляю из лука. Я умею петь, играю на арфе и лютне. Вот и все. Ничего больше. Какая вам от меня польза? Мастер Вызова прав...

- А, ты заметил, не так ли? Он ревнив и хотел дать понять, что у старого друга на то больше прав.

- К тому же, он более искусен, милорд.

- Тогда, может, лучше он отправится со мной, а ты останешься в стороне?

- Нет! Но я боюсь..

- Боишься чего?

Из глаз юноши хлынули слезы.

- Подвести вас, - пробормотал он.

Верховный Маг вновь повернулся к огню.

- Сядь, Аррен, - сказал он, и юноша подошел к каменному сидению на углу камина. - Я не принимаю тебя за колдуна, воина или еще кого-нибудь. Вот о чем я не знал, хотя и рад был узнать, так это о том, что ты умеешь править лодкой... Никто не знает, кем ты станешь. Но одно я знаю твердо: ты сын Морреда и Серриада.

Аррен помолчал.

- Это правда, милорд, - сказал он наконец. - Но...

Верховный Маг не перебивал, и юноше пришлось закончить свою мысль: - Но я не Морред. Я всего лишь я.

- Разве ты не гордишься своим происхождением?

- Да, я горжусь им, ибо оно делает меня принцем, воспитывает во мне ответственность, так как надо быть достойным его...

Верховный Маг быстро кивнул.

- Это я и имел в виду. Отказ от прошлого влечет за собой отказ от будущего. Человек не выбирает свой удел: он или принимает, или отвергает его. Если отмирают корни рябины, она теряет крону.

При этих словах Аррен испуганно поднял взгляд, ибо его Настоящее Имя звучало как Лебаннен, Рябина.

- Твои корни глубоки, - продолжал Сокол, - у тебя есть сила, но тебе нужно дать пространство для роста. И я предлагаю тебе вместо безопасного плавания домой, на Энлад, небезопасное путешествие в неведомое. Ты можешь не ехать. Выбор остается за тобой. Но я предлагаю тебе выбор. Ибо я лично устал от укрытий, от стен и крыш вокруг меня.

Он внезапно умолк, глядя перед собой пристальным, невидящим взором. Аррен прочитал в его взгляде бурную жажду действий, и это испугало его. Но страх сродни наркотику, и юноша произнес, несмотря на бешено колотящееся сердце:

- Милорд, я сделал выбор и поеду с вами.

Аррен покидал Большой Дом со смятенными чувствами. Он твердил себе, что счастлив, но это слово как-то не вязалось с данной ситуацией. Он твердил себе, что Верховный Маг назвал его сильным человеком, творцом своей судьбы, и что он горд этим, но в действительности Аррен не испытывал гордости. Однако в чем же загвоздка? Самый могущественный маг на свете сказал ему: "Завтра мы поплывем навстречу судьбе", а он кивнул и пошел: разве ему нечем гордиться? Однако ж, нет. Он чувствовал лишь изумление.

Аррен спустился по крутым извилистым улочкам Твилла, нашел на пристани капитана своего корабля и сказал ему:

- Я плыву завтра с Верховным Магом на Ватхорт и в Южный Предел. Скажи Правителю, моему отцу, что я вернусь домой, в Берилу, тогда, когда покончу с этим делом.

Капитан помрачнел. Он знал, как Правитель Энлада примет принесшего подобные вести.

- Я вынужден просить, чтобы вы написали обо всем своей рукой, принц, - сказал он. Признав, что опасения капитана не беспочвенны, Аррен мигом - он чувствовал, что все должно быть сделано незамедлительно - нашел чужеземную лавчонку, где приобрел чернильницу, перо и лист мягкой, толстой на ощупь бумаги, затем поспешил вернуться на пристань, сел на край причала и стал писать письмо родителям. Когда он представил себе, как его мать держит этот самый клочок бумаги, читая письмо, на него нахлынула печаль. Она была жизнерадостной терпеливой женщиной, но Аррен знал, что он для нес - свет в окошке, и она ждет не дождется его возвращения. Если его долго не будет, мать вся изведется. Поэтому письмо было сухим и кратким. Он подписался руной, символизирующей меч, запечатал письмо кусочком смолы из тигля, стоящего неподалеку, и отдал его капитану. Затем он крикнул: "Подожди!", будто корабль готов был сняться с якоря в любую минуту, и помчался вверх по мощеным булыжником улочкам к чужеземной лавчонке. Аррен здорово набегался, ища ее, ибо у улочек Твилла была странная особенность - они всякий раз, казалось, вели не туда, куда прежде. Наконец он нашел нужную улицу и вошел в лавку сквозь занавес красных бус, украшавших дверной проем. Когда он покупал чернила и бумагу, то заметил в витрине, где лежали пряжки и броши, серебряную брошь в виде дикой розы, а его мать звали Роза.

- Я покупаю это, - бросил он тоном наследного принца.

- Старинная вещица с острова О. Сразу видно знатока древних ремесел, - сказал лавочник, глядя на рукоять - а не на красивые ножны - меча Аррена. - С вас четыре фишки из кости.

Аррен, не говоря ни слова, уплатил довольно высокую цену. В его кошеле было достаточно этих фишек, которые служили деньгами на Внутренних Островах. Идея сделать матери подарок пришлась ему по душе. К тому же юноше нравился сам процесс покупки. Покидая лавку, он, рисуясь, опустил руку на головку рукояти своего меча.

Его отец дал ему этот меч накануне отъезда Аррена из Энлади. Он принял его с благодарностью и носил, словно неотъемлемую часть туалета, даже на борту корабля. Ему нравилась тяжесть оружия на бедре и груз его древности - на душе. Ибо то был меч Сирриада - сына Морреда и Эльфарран, во всем мире древней его был лишь меч Эррет-Акбе, что хранился на вершине Башни Королей в Хавноре. Меч Аррена давным-давно не обнажали и не пускали в дело, но носили. И хотя он пролежал в сокровищнице долгие столетия, он не потерял своей силы, будучи выкованным с немалой толикой волшебства. Предание гласит, что его никогда не вынимали из ножен попусту и не должны вынимать, если только речь не идет о жизни и смерти. Он сам не позволит использовать себя ни для кровавой мести, ни для войны ради наживы. Именно ему, величайшему сокровищу своей семьи, Аррен обязан своим прозвищем: в детстве мальчика звали Аррендек - "Маленький Меч".

Ни он, ни его отец или дед, ни разу не пользовались мечом. На Энладе давно царил мир.

И теперь, на улице странного городка на Острове Волшебников, прикосновение к рукояти меча подарило необычные ощущения. Она вдруг стала холодной и неудобной. Тяжелый меч волочился за ним, мешая ему всю дорогу. Аррен по прежнему чувствовал себя изумленным, но чувство это было уже не столь острым. Он спустился обратно к пристани и передал подарок для матери капитану, пожелав тому благополучного возвращения домой. Повернувшись, Аррен накинул плащ поверх ножен, в которых лежал старинный меч - непобедимое смертоносное оружие, доставшееся ему по наследству. Всю его чванливость как рукой сняло. "Что я делаю", - спрашивал он себя, не спеша поднимаясь по узеньким улочкам к возвышавшейся над городом похожей на крепость громаде Большого Дома. - "Отчего я не возвращаюсь домой? Зачем мне искать непонятно что с человеком, которого я не знаю?"

Но ответа на эти вопросы у него не было.

3. ХОРТТАУН

В предрассветной тьме Аррен натянул подаренную ему робу моряка, порядком поношенную, но чистую, и поспешил вниз по притихшим залам Большого Дома к восточной двери, вырезанной из рога и драконьего зуба. Там Привратник выпустил его наружу и, едва заметно улыбаясь, показал, куда он должен идти. Аррен прошел по самой высокой улице городка, а затем свернул на тропинку, ведущую к стоянкам для лодок, принадлежащих Школе, что находились на берегу залива к югу от доков Твилла. Он едва различал дорогу. Темные силуэты деревьев, крыш и холмов лишь смутно вырисовывались во мгле. Холодный ночной воздух был абсолютно неподвижен. Все дышало спокойствием и казалось каким-то отстраненным и мрачным. Лишь на востоке над черной гладью моря пылала яркая полоска: где-то там, за горизонтом, всходило невидимое пока солнце.

Он подошел к ступенькам ангара для лодок. Там никого не было. Холод не проникал под просторную матросскую куртку и шерстяную шапку Аррена, но он дрожал как осиновый лист, томясь в ожидании в темноте на каменных ступеньках.

Стоянки для лодок чернели на фоне темной воды, и вдруг оттуда послышался монотонный глухой стук, повторившийся трижды. У Аррена волосы на голове встали дыбом. Длинная тень бесшумно скользнула по воде. Это была лодка, и она мягко причалила к пристани. Аррен сбежал по ступенькам на пристань и запрыгнул в лодку.

- Держи румпель, - сказал Верховный Маг, чья гибкая тень виднелась на носу, - и покрепче, а я поставлю парус.

Когда они вышли из порта, парус белым крылом взметнулся на мачте, ловя нарождающийся свет.

- Западный ветер позволит нам не грести в заливе. Это, без сомнения, прощальный дар Мастера Ветров. Смотри, паренек, как слушается она руля! Ну что ж. Попутный ветер и безоблачное утро дня весеннего равноденствия.

- Эта лодка - "Ясноглазка"? - Аррен знал о лодке Верховного Мага из песен и баллад.

- Да, - ответил тот, возясь с оснасткой. Как только ветер посвежел, лодка рванулась и стала рыскать из стороны в сторону. Аррен, стиснув зубы, старался держать ее прямо.

- Управлять ею легко, но у нес есть характер, господин.

Верховный Маг рассмеялся.

- Позволим ей иметь свою волю, она достаточно мудра для этого. Послушай, Аррен, - он сделал паузу и, опершись коленями на банку, посмотрел мальчику прямо в глаза. - Отныне я не господин, а ты - не принц. Я - торговец по имени Ястреб, а ты - мой племянник Аррен, бороздящий вместе со мной моря. Мы родом с Энлада. Из какого города? Нужен большой город, вдруг встретим земляка.

- Может, Темере, на южном побережье? Они торгуют во всех Пределах.

Верховный Маг кивнул.

- Но, - осторожно заметил Аррен, - у вас нет характерного для Энлада акцента.

- Знаю. У меня гонтийский акцент, - рассмеявшись, сказал его спутник, глядя на пламенеющий восток. - Но мне кажется, я смогу перенять все, что нужно, от тебя. Итак, мы плывем из Темере на нашей лодке "Дельфин", и я никакой не лорд и не маг, меня зовут не Сокол, а... как?

- Ястреб, милорд.

Тут Аррен прикусил язык.

- Опыт, племянник, - сказал Верховный Маг. - Нужен опыт. Ты никогда не был никем другим, кроме принца. А я сменил много обличий, и Верховный Маг - это лишь последняя и, возможно, наименее трудная моя роль... Мы плывем ни юг в поисках голубого камня эммель, из которого вырезают амулеты. Я знаю, он ценится на Энладе. Из него делают амулеты против насморка, растяжений, простуд и выпадения языка.

Мгновение спустя Аррен расхохотался, а когда он поднял голову, лодка взлетела на гребень большой волны, и юноша увидел выглядывающий из-за полога океана золотистый серпик солнца, неожиданно блеснувший им.

Сокол стоял, держась одной рукой за мачту, поскольку маленькая лодка скакала как кузнечик на свежей волне, и монотонно пел, глядя на восход весеннего равноденствия. Аррен на знал Древнего Наречия - языка колдунов и драконов, но чувствовал в доносившихся словах хвалу и восторг, в них был какой-то завораживающий ритм, напоминавший чередование приливов и отливов или равновесие дня и ночи, неумолимо сменяющих друг друга со времен сотворения мира. Ветер доносил крики чаек; обступившие их справа и слева берега бухты Твилла остались позади, и они вышли в неспокойные, наполненные светом, воды Внутреннего Моря.

От Рокка до Хорттауна почти что рукой подать, но они провели в море три ночи. Верховный Маг был тяжел на подъем, но если уж он отправился в путь, то терпения ему было не занимать. Как только они покинули заколдованные воды вокруг Рокка, ветер тут же стал встречным, но Сокол не стал наполнять парус магическим ветром, как это сделал бы любой заклинатель погоды. Напротив, он долго и упорно учил Аррена управлять лодкой при сильном ветре, дующем с носа, в утыканном скалами море к востоку от Исселя. Всю следующую ночь лил холодный мартовский дождь, но он так и не произнес заклинания, призванного отогнать его прочь. Третью ночь, тихую, туманную и холодную, они провели на рейде у входа в гавань Хорттауна. Аррен поразмыслил над этим и сделал вывод, что за то короткое время, что он знал Верховного Мага, тот ни разу не использовал магию.

Однако он был бесподобным моряком. Проплавав с ним всего три дня, Аррен научился тому, чего не смог добиться, бороздя в течение десяти лет волны Берильской гавани. Вообще то маги и моряки имеют много общего: и те и другие имеют дело с морскими и небесными силами, подчиняют своей воле буйные ветра, делая далекое близким. Верховный Маг или Ястреб - морской торговец, различия между ними были невелики.

Сокол был довольно молчалив, хотя обладал прекрасным чувством юмора. Неуклюжесть Аррена нисколько не раздражала его. С ним было легко и просто. О таком товарище по плаванию можно только мечтать, думал Аррен. Но порою тот погружался в свои мысли и молчал часами, а когда ему нужно было что-то сказать, в голосе его звенел металл, и он смотрел на Аррена невидящим взором. Несмотря на это, юноша по-прежнему любил Верховного Мага, хотя, возможно, не столь горячо, как прежде, поскольку теперь слегка побаивался его. Наверное, Сокол почувствовал это, и потому той туманной ночью у берегов Ватхорте он с некоторой неохотой принялся рассказывать Аррену о себе.

- Мне не хочется завтра вновь оказаться среди людей, - сказал он. - Придется притворяться, что я волен как птица ... Что ничего дурного в мире не происходит. Что я не Верховный Маг и даже не чародей, а просто Ястреб из Темпере, свободный от обязательств и привилегий, который ничего никому не должен...

Сокол сделал паузу, затем продолжил.

- Когда придет время сделать самый важный выбор, сделай его правильно, Аррен. В молодости мне пришлось выбирать между спокойной жизнью и жизнью, полной опасностей. И я вцепился в последнее, словно форель в муху. Но каждое деяние, каждый поединок тащат за собой целый ворох последствий, заставляя тебя действовать вновь и вновь. И очень редко выдастся свободная минутка вроде этой, перерыв между двумя деяниями, когда ты можешь остановиться и просто пожить. Или поразмышлять над тем, кем ты, в конце концов, стал.

Как может такой человек, подумал Аррен, сомневаться в себе? Он полагал, что подобные сомнения - удел юных, тех, кто еще ничего не добился в жизни.

Они качались посреди безбрежного, прохладного океана тьмы.

- Вот почему я люблю море, - раздался из глубин ночи голос Сокола.

Аррен понимал его. Но мысли юноши безудержно неслись вперед. Его голова неутомимо работала в течение всех трех дней плавания, он размышлял о цели их путешествия. А так как его спутник, наконец-то, был склонен поговорить, Аррен спросил:

- Как вы думаете, мы найдем то, что ищем, в Хорттауне?

Сокол покачал головой, возможно, говоря "нет", либо показывая, что он не знает.

- Может, это нечто вроде заразы, эпидемии, что перекидывается с острова на остров, нанося вред посевам и стадам, а также духу людскому?

- Эпидемия - это движение великого баланса, самого Равновесия. Здесь что-то другое. Отсюда смердит злой волей. Мы могли бы потерпеть, если все это являлось бы побочным эффектом восстановления Равновесия. Но мы не можем мириться с потерей надежды и упадком искусства, с там, что уходят из памяти Слова Творения. Природа не терпит фальши. Это не восстановление Равновесия, а нарушение его. И лишь одно существо в состоянии сделать это.

- Человек? - спросил Аррен наугад.

- Мы, люди.

- Как?

- Непомерной жаждой жизни.

- Жизни? Но что плохого в желании жить?

- Ничего. Но когда мы стремимся к власти над жизнью - к вечному здоровью, неуязвимости, бессмертию, - то желание переходит в манию. А если мания вступает в союз со знаниями, то поднимает голову зло. Тогда Равновесие мира нарушается, и разрушение перевешивает созидание.

Аррен некоторое время с грустью размышлял над этим, потом спросил:

- Значит вы думаете, что тот, кого мы ищем, человек?

- Человек, и к тому же колдун. Да, мне так кажется.

- Но как я понял из того, чему меня учили наставники и мой отец, высшее искусство магии зависит от баланса, от Равновесия вещей, и не может быть использовано со злым умыслом.

- Это, - сказал Сокол, слегка скривившись, - спорный вопрос. _П_у_т_и м_а_г_о_в _н_е_и_с_п_о_в_е_д_и_м_ы_... На каждом острове Земноморья есть ведьмы, использующие запретные заклинания; колдуны, применяющие свое искусство в целях обогащения. Но можно привести примеры и более ярких дарований. Огненный Лорд, пытавшийся победить тьму и остановить в полдень солнце на небосводе, был великим магом. Даже Эррет-Акбе с трудом одолел его. Враг Морреда принадлежал к той же породе. Когда он появился, целые города пали перед ним на колени, огромные армии сражались на его стороне. Заклинание, которое он обрушил на Морреда, оказалось столь могучим, что даже смерть колдуна не остановился его, и остров Солей погрузился в пучину моря со всем своим населением. То были люди, чья великая сила и знания встали на службу злу, питая его. Всегда ли волшебство, несущее добро, в конце концов оказывается сильнее, мы не знаем. Но все же надеемся.

Слова о лелеемой надежде прозвучали как-то мрачно, без должной уверенности. Аррен обнаружил, что ему больше не хочется витать в холоде высоких материй. Немного погодя он сказал:

- Мне кажется, я понял, почему вы сказали, что лишь люди несут зло. Даже акулы невинны, они вынуждены убивать.

- Вот почему ничто не в силах защитить нас. Лишь одно существо во всем мире способно противостоять человеку со злым сердцем - другой человек. В нашем позоре - наша слава. Только наша душа, способная на зло, в силах против устоять ему.

- А как же драконы? - спросил Аррен. - Разве они не причиняют зла? Неужто они невинны?

- Драконы! Драконы алчны, ненасытны, вероломны, им неведомо сострадание и угрызения совести. Но злы ли они? Кто я такой, чтобы судить драконов?.. Они мудрее, чем люди. Они похожи на видения, Аррен. Нам, людям, снятся сны, мы колдуем, творим добро и зло. Но драконы не грезят. Они сами - воплощение грез. Они не произносят заклинаний. Магия - плоть от плоти драконов, способ их существования. Они не действуют - они живут.

- В Серилане, - сказал Аррен, - находится шкура Бар Офа, убитого Кеором, Правителем Энлада, три столетия назад. С тех пор ни один дракон не приближался к Энладу. Я видел шкуру Бар Офа. Она тяжелая, будто сделана из железа, и говорят, что если ее разложить, она покроет всю рыночную площадь Серилана. Зубы у него длиной с мое предплечье. И все же утверждают, что Бар Оф был молодым драконом, которому еще расти и расти.

- Тебе хотелось бы, - сказал Сокол, - увидеть драконов.

- Да.

- Их кровь холодна и ядовита. Ты не должен глядеть им в глаза. Они старше, чем род человеческий.

Он на мгновение умолк, затем продолжал:

- И хотя я стремлюсь забыть обо всем и раскаяться в содеянном мною, тем не менее я всегда буду помнить, как однажды на закате я увидел драконов, парящих над западными островами. Это дает мне ощущение покоя.

Затем они оба замолчали, и воцарилась тишина, наполненная едва слышным плеском волн о борта лодки. Вокруг не было ни огонька. Покачиваясь над пучиной вод, они, наконец, уснули.

Под пологом легкой утренней дымки они зашли в Гавань Хорта, где бросали якорь или отдавали концы сотни судов: рыбацкие лодки, краболовы, траулеры, торговые суда, две двадцативесельные галеры, одна потрепанная шестидесятивесельная галера и несколько поджарых длинных парусников с высокими треугольными парусами, которые были способны улавливать дующие поверху ветры жаркого Южного Предела.

- Это боевой корабль? - спросил Аррен, когда они миновали одну из двадцативесельных галер, и его спутник ответил:

- Судя по заглушкам цепей в бортах, работорговец. Они продают людей на острова Южного Предела.

Аррен поразмыслил минутку, затем подошел к ящику для оснастки и достал оттуда меч, который он хорошенько укутал и убрал туда в день отплытия. Сняв покровы, он остановился в нерешительности, держа убранный в ножны меч со свободно висящей перевязью обеими руками.

- Он не похож на меч морского торговца. Ножны слишком хороши.

Сокол, занятый румпелем, бросил на него беглый взгляд.

- Если есть охота, так носи.

- Я подумал, что его могут узнать.

- Коли пойдут в ход мечи, этот всегда узнают, ответил его спутник, внимательно следя за их продвижением по битком набитой гавани. - Это случайно не тот меч, что нельзя обнажить против его воли?

- Так говорят, - кивнул Аррен. - И все же он способен нести смерть и доказал это.

Юноша глянул вниз на узкую потертую рукоять.

Он-то способен, а вот я нет, что заставляет меня чувствовать себя глупцом. Он гораздо старше меня... Лучше я возьму с собой нож, - решил он и, завернув меч, засунул его обратно, вглубь ящика для оснастки. Его лицо стало озабоченным и злым. Сокол на это сказал лишь:

- Может, ты возьмешься за весла, парень? Мы направляемся вон туда, к ступенькам на пирсе.

Хорттаун - один из Семи Великих Портов Архипелага - взбегал, сверкая всеми цветами радуги, от шумной береговой черты вверх по склонам трех пологих холмов. Стены глиняных домов были покрашены в красный, оранжевый, желтый, белый цвета, крыши - покрыты багрово-красной черепицей. Цветущие деревья пендик окрасили багрянцем верхние кварталы. От крыши к крыше тянулись яркие полосатые навесы, бросая тень на узкие торговые ряды. Жаркое солнце заливало своим светом причалы. От берега черными ущельями струились улицы, где в громком гаме смешались тени и люди.

Когда они привязали лодку, Сокол встал рядом с Арреном, будто проверяя, крепок ли узел, и прошептал:

- Аррен, на Ватхорте есть люди, которые знают меня довольно хорошо. Так что не шарахайся в сторону, глядя на меня.

Когда он выпрямился, с его лица исчезли шрамы, волосы стали пепельными, нос - толстым и немного курносым, а вместо тисового посоха в человеческий рост в его руках оказался жезл из китовой кости, который он тут же сунул за пазуху.

- Узнаешь меня? - широко улыбаясь, спросил он Аррена, произнося слова с явным энладским акцентом. - Неужто ты впервые в жизни видишь своего дядюшку?

- Аррену приходилось видеть, как придворные волшебники Берилы меняли свой облик, разыгрывая "_Д_е_я_н_и_я _М_о_р_р_е_д_а_", и он знал, что это всего лишь иллюзия. Едва сдержав рвущуюся с языка остроту, он хихикнул:

- О, да, дядюшка Ястреб!

Но пока маг препирался с портовым стражником относительно платы за стоянку и охрану лодки, Аррен не сводил с него взгляда, чтобы убедиться, что он и впрямь узнает его. И чем дольше он смотрел, тем больше, а не меньше, превращение тревожило его. Оно было слишком совершенным. Перед ним стоял человек, нисколько не похожий на Верховного Мага - его мудрого спутника и наставника... Гонорар стражника был высок, и Сокол, нехотя отсчитав его, побрел с Арреном прочь, продолжая ворчать себе под нос.

- Испытывает мое терпение, - бурчал он. - Платить этому толстопузому вору за охрану моей лодки, когда от половинки заклинания было бы вдвое больше пользы! Ладно, это плата за прикрытие... И я забыл о своем правильном выговоре, не так ли, племянничек?

Они поднимались по битком набитой людьми, зловонной крикливо пестрой улице, состоящей из маленьких, чуть больше ярмарочных балаганов, магазинчиков, владельцы которых стояли в дверях среди груд и связок товаров, громко расхваливая прелесть и дешевизну своих горшков, чулок, шляп, лопат, булавок, кошельков, котелков, корзинок, ножей, веревок, засовов, постельного белья и прочих разновидностей скобяных товаров и галантереи.

- Это ярмарка?

- Ась? - переспросил курносый человек, пригнув седеющую голову.

- Это ярмарка, дядюшка?

- Ярмарка? Нет, нет. Здесь жизнь кипит круглый год. Убери свои рыбьи лепешки, хозяюшка, я уже завтракал!

А Аррен пытался избавиться от человека с подносом маленьких медных вазочек, который преследовал его по пятам, вереща:

- Попробуйте, красивый молодой господин, они не обманут ваших ожиданий, ваше дыхание будет слаще нумимайских роз, очаровывая женщин, попробуйте их, юный морской лорд, юный принц...

При этих словах Сокол тут же очутился между Арреном и разносчиком, спрашивая:

- Что это за чары?

- Никаких чар! - вздрогнул человечек, отшатываясь от него. - Я не торгую чарами, господин моряк! Только сиропы, освежающие дыхание после выпивки или корня хази - только сиропы, великий принц!

Он сгорбился, вжимаясь в камни мостовой, вазы на его подносе звенели и раскачивались так, что капельки содержимого некоторых из них - розовое или пурпурное желе неприятного вида - пролились через край.

Не говоря ни слова, Сокол повернулся, и они с Арреном пошли прочь. Вскоре толпа поредела, магазинчики сменились унылыми хибарами, весь товар которых составляли кучки гнутых гвоздей, сломанные пестики да старые гребешки.

Эта бедность шокировала Аррена меньше, чем сутолока респектабельной части улицы. Масса выставленных на продажу вещей и истошные крики "купи", "купи" вызывали у него удушье. Еще его возмутило подобострастие разносчика. Аррен вспомнил прохладные светлые улицы родного северного города. Ни один житель Берилы, подумал он, не стал бы так пресмыкаться перед чужестранцем.

- Бесчестный народ! - сказал он.

- Сюда, племянник, - его спутник никак не отреагировал на реплики Аррена. Они свернули в переулок, петлявший меж окрашенных в красный цвет высоких глухих стен домов, который вел по склону холма через арку, украшенную гирляндами пришедших в негодность флажков, снова наружу, к солнечному свету - на рыночную площадь, забитую палатками и ларьками, где кишмя кишели люди и мухи.

По краям площади неподвижно сидели или лежали навзничь мужчины и женщины. Их рты чернели как разверстые раны, вокруг воспаленных губ тучами вились мухи, собираясь в грозди, похожие на кисти сушеной смородины.

- Как их много, - произнес хриплым голосом Сокол. Казалось, что он тоже выбит из колеи, но когда Аррен взглянул на него, то не заметил на пышущем здоровьем туповатом лице торговца Ястреба и тени эмоций.

- Что случилось с этими людьми?

- Хази. Он расслабляет и успокаивает, позволяя душе оторваться от тела и витать в облаках свободно, как птицей. Но когда душа возвращается в тело, оно требует еще больше хази... И жажда растет. А жизнь коротка, ибо вещество это - яд. Сперва - судороги, затем - паралич, а потом - смерть.

Аррен посмотрел на женщину, что сидела, привалившись спиной к нагретой солнцем стене. Она подняла руку, словно хотела отогнать муху от лица, но рука стала совершать судорожные кругообразные движения, как будто женщина забыла о ней, и та двигалась в такт непроизвольным сокращениям мышц. Ее жесты напоминали сумбурные магические пассы бессмысленного заклинания.

Ястреб тоже взглянул на нес, но не моргнул и глазом.

- Пошли! - сказал он.

Он повел Аррена через рыночную площадь к увенчанному навесом ларьку. Полосы солнечного света, окрашенного в зеленый, оранжевый, лимонный, малиновый и пурпурный цвета, падали на ткани и шали, блестели на пряжках плетеных ремней, пускали зайчики в многочисленных зеркальцах, что усыпали высокий, украшенный перьями, головной убор продавщицы - толстухи с зычным голосом.

- Сатин, кружева, меха, войлок, шерсть, козьи шкуры с Гонта, марля с Соула, шелка с Лорбанери! Эй, северянин, снимай свою робу, не видишь, солнце жарит вовсю! Может, возьмешь что-нибудь для девушки на далеком Хавноре? Взгляни на шелк Юга, прекрасный как крылья бабочки!

Она ловким движением подбросила в воздух рулон тончайшего шелка, розового, с переливающимися серебряными нитями.

- Нет, хозяюшка, мы не сватаемся к королевам, - сказал Ястреб, и женщина возмущенно взревела:

- Во что ж вы тогда одеваете своих женщин? В мешковину? А может, в парусину? Скупцы, не хотите купить бедняжке, мерзнущей в вечных снегах Севера, даже клочка шелка! Тогда вот козьи шкуры с Гонта, они согреют вас холодными зимними ночами!

Она развернула перед ними на прилавке большую кремово-коричневую шкуру, тряся мехом коз с северо-восточных островов. Мнимый торговец протянул руку, пощупал ее и улыбнулся.

- Ага, значит ты - гонтиец? - пробасила она. Головной убор качнулся и отбросил тысячи разноцветных зайчиков на разложенные ткани и навес.

- Это андрадеанская работа, не так ли? Здесь четыре бечевки на палец длины, а на Гонте делают шесть или больше. Но скажи мне, почему ты больше не используешь магию, когда продаешь свои безделушки? Когда я был здесь несколько лет назад, я видел, как ты извлекала огонь из ушей людей, затем превращала его в птичек и золотые шарики. И торговля тогда шла бойчее, чем сейчас.

- Это и торговлей нельзя назвать было, - ответила толстуха, и Аррен впервые заметил ее глаза, жесткие и темные как агаты, пристально рассматривающие его с Ястребом из-под круговерти качающихся перьев и сверкающих зеркал.

- Извлечение огня из ушей - презабавнейший трюк, - упрямо гнул свое Ястреб с простодушной ухмылкой. - Мне хотелось, чтобы мой племянник взглянул на это.

- Ну, видишь ли, - несколько смягчившись, сказала женщина, опершись на прилавок большими загорелыми руками и необъятной грудью. - Мы больше подобными фокусами не занимаемся. Люди разлюбили их. Теперь о зеркалах. Я вижу, ты помнишь мои зеркала, - и она тряхнула головой так, что вокруг них причудливо закружились тысячи разноцветных солнечных зайчиков. - Понимаешь ли, вы можете туманить человеку мозги с помощью зеркал, разных там слов и других трюков, о которых я не буду вам рассказывать, до тех пор, пока ему не покажется, что он видит то, чего здесь на самом деле нет. Например, огонь и золотые шары, или одежду из золотой ткани, украшенную алмазами величиной с абрикос, в которую я нарядила матроса, и тот заважничал, словно стал Королем Всех Островов... Но это все фокусы, обман. Людей легко одурачить. Они словно цыплята, очарованные змеей или показанным им пальцем. Но в конце концов до них доходит, что их облапошили, они приходят в бешенство, и подобные фокусы их больше не веселят. Поэтому я стала торговать одеждой и, быть может, не все шелка подлинны, не все руно - с Гонта, но их и впрямь можно носить - и ведь носят же! Они реальны, а не просто смесь обмана с воздухом, как та мантия из золота.

- Понятно, - сказал Ястреб, - значит, во всем Хорттауне на осталось никого, кто умел бы извлекать огонь из ушами или делать любую другую подобную магию?

Услышав это, женщина нахмурилась, затем выпрямилась и стала бережно складывать козью шкуру.

- Те, кому нужны ложь и видения, жуют хази, сказала она. - Разговаривай с ними, если есть охота!

Толстуха кивнула в сторону застывших фигур у края площади.

- Но были же здесь колдуны - те, кто заговаривал ветры для моряков или накладывал охранные заклинания на их грузы. Неужели они все поголовно сменили профессию?

В ее глазах внезапно вспыхнуло пламя гнева.

- Есть здесь и волшебник, если тебе так приспичило, причем из великих, с посохом и со всем прочим - вон он, видишь его? Он плавал с самим Эгре, заговаривая ветра и выслеживая груженые галеры, но все это было сплошное надувательство, и капитан Эгре в конце концов воздал ему по заслугам, отрубив правую руку. И вот он сидит там, взгляни на него: рот набит хази, а желудок - воздухом. Воздух и ложь. Вот и вся ваша магия, Козий Капитан.

- Ну, ну, хозяюшка, - сказал примирительно Ястреб. - Я же только спросил.

Блеснув хороводом солнечных зайчиков от зеркал, она повернулась к ним широкой спиной, и маг не спеша зашагал прочь. Аррен пошел вслед за ним.

Делая вид, что прогуливается, Ястреб подошел к тому человеку, на которого указала торговка. Он сидел, привалившись к стене и глядя перед собой невидящими глазами. Его смуглое, заросшее бородой лицо сохранило следы былой красоты. Скрюченная рука с отсеченной кистью безвольно лежала на нагретых жаркими лучами солнца камнях мостовой.

Среди ларьков позади них возникло какое-то волнение, но Аррен почувствовал, что не в силах отвести взгляда от этого человека. Сие отвратительное зрелище притягивало его.

- Он и в самом деле был колдуном? - спросил юноша шепотом.

- Возможно, он был тем, кого звали Хэйр - заклинатель погоды у пирата Эгре. Они были знаменитыми разбойниками... Эй, Аррен, очнись!

Человек пронесся во весь опор среди ларьков и чуть не сбил их с ног. Его преследовал другой, сгибавшийся под тяжестью огромного подноса, заполненного веревками, тесемками и кружевами. С грохотом развалился ларек, навесы были разорваны и мгновенно втоптаны в землю. По рынку носились, испуская пронзительные крики и стоны, толпы людей. Но все перекрывали звонкие вопли толстухи с тюрбаном, увешанным зеркалами. Аррен мельком увидел, как она пытается удержать на расстояний группу людей, отчаянно размахивая какой-то палкой или шестом, словно меченосец в пылу сечи. Была ли то ссора, перешедшая в погром или атака шайки воров, а может две группировки разносчиков делили сферы влияния - кто теперь разберет? Люди носились с охапками добра в руках, которое могло быть как воровской добычей, так и их собственностью, спасаемой от грабежа. Вокруг кипели драки на кулаках и ножах, над всей площадью витала отборная ругань.

- Сюда, - сказал Аррен, указывая на близлежащую боковую улочку, которая вела прочь от рынка и рванулся туда, поскольку им явно надо было уносить отсюда ноги, но его спутник поймал юношу за руку. Аррен оглянулся и увидел, что человек по имени Хэйр пытается подняться на ноги. Выпрямившись, он с трудом обрел равновесие и поплелся, не глядя по сторонам, вдоль края площади, ощупывая стены домов здоровой рукой, дабы удержаться на ногах или чтобы не сбиться с пути.

- Не упускай его из виду, - сказал Сокол, и они последовали за ним. Никто не помешал им или человеку, за которым они следили. Минуту спустя все трое уже покинули рыночную площадь и молча спускались по узенькой извилистой улочке, петляющей по склону холма.

Мансарды домов почти смыкались над их головами, погружая улицу во мрак. Камни под ногами были скользкими от воды и нечистот. Хэйр шагал довольно бодро, хотя продолжал ощупывать рукой стены домов, точно слепец. Они держались почти вплотную за ним, боясь потерять его где-нибудь на перекрестке. Внезапно Аррена охватил азарт погони. Все его чувства были настороже, как во время охоты на оленей в лесах Энлада. В его память отчетливо врезалось лицо каждого человека, мимо которого они проходили. Он полной грудью вдыхал сладковатое зловоние города: запахи гниющего мусора, ладана, тухлого мыса и цветов. Пересекая широкую, запруженную людьми улицу, Аррен услыхал дробь барабана и мельком увидел цепь обнаженных мужчин и женщин, прикованных друг к другу за талии и запястья, со спутанными волосами, закрывающими лица. Мгновение спустя они скрылись из виду, а он бросился вслед за Хэйром по ступенькам лестницы и выскочил на пустую узкую площадь, где лишь несколько женщин болтали друг с другом у фонтана.

Тут Сокол приблизился к Хэйру и положил руку ему на плечо. Тот вздрогнул, как ошпаренный, и бросился прочь, под прикрытие массивного козырька у входа в дом. Там он остановился, дрожа как осиновый лист и глядя на них взглядом загнанного зверя.

- Тебя зовут Хэйр? - спросил Сокол своим подлинным голосом, который звучал сурово, но вместе с тем вежливо. Человек промолчал, видимо не слыша или не слушая.

- Мне от тебя кое-что нужно, - сказал Сокол. Опять никакой реакции.

- Я заплачу за это.

Слабый интерес: - Костью или золотом?

- Золотом.

- Сколько?

- Колдун знает цену заклинания.

Лицо Хэйра вздрогнуло и на миг оживилось, но вспышка была коротка, и оно вновь приняло безразличное выражение.

- С этим покончено, - сказал он, - покончено навсегда.

Его сотряс приступ кашля, и он харкнул кровью. Выпрямившись, Хэйр продолжал стоять, покачиваясь, как сомнамбула, казалось, забыв все, о чем они тут говорили.

И вновь Аррен завороженно уставился на него. Угол, в который вжался Хэйр, был образован двумя фигурами гигантов, что стояли по бокам дверного проема. Статуи склонили головы под тяжестью фронтона, их мускулистые тала частично выступали из стены, как будто они пытались вырваться из толщи камня на свободу, но им не хватало сил. Охраняемая ими дверь вся прогнила, сам дом, некогда великолепный дворец, выглядел заброшенным. Унылые каменные лица великанов покривили борозды трещин и пятна лишайников. "Меж этих фигур жался хрупкий человечек по имени Хэйр, провалы его глазниц чернели, подобно окнам заброшенного дома. Он простер к Соколу свою искалеченную руку и заныл:

- Подайте немного бедному калеке, господин...

Мага передернуло, словно от боли или стыда. Аррену показалось, что под маской на миг проступило его подлинное лицо. Сокол вновь положил руку на плечо Хэйру и тихонько произнес что-то на языке магов, которого Аррен не понимал.

Но Хэйр понял. Он вцепился в Сокола здоровой рукой и, запинаясь, прохрипел:

- Ты все еще можешь говорить... говорить... Пойдем со мной, пойдем...

Маг взглянул на Аррена, затем кивнул.

Они спустились по крутым улочкам в одну из долин меж трех холмов Хорттауна. Чем ниже они спускались, тем уже, темнее и тише становились проулки. Небо узкой розовой полоской виднелось меж нависающих крыш, стены домов по обе стороны от дороги блестели от сырости. По дну узкого канала, омерзительно воняя, струился поток нечистот. По его берегам, меж сводчатых мостов, теснились дома. Хэйр свернул в темный провал двери одного из этих домов, пропав, как задутая свеча. Они последовали за ним.

Неосвещенные ступеньки скрипели и раскачивались под их ногами. На самом верху лестницы Хэйр открыл дверь, и они увидели пустую комнату с валявшимся в углу соломенным тюфяком и одним незастекленным, с закрытыми ставнями окном, которое пропускало вовнутрь немного пропитанного пылью света.

Хэйр повернулся к Соколу и вновь схватил его за руку. Губы калеки зашевелись. Наконец, он выдавил из себя:

- Дракон... дракон...

Сокол твердо выдержал его взгляд и не сказал ни слова.

- Я не могу говорить, - сказал Хэйр и, выпустив руку Сокола, всхлипывая, опустился на голый пол.

Маг опустился рядом с Хэйром на колени и мягко заговорил с ним на Древнем Наречии. Аррен стоял у запертой двери, держа руку на рукояти кинжала. Серый свет в запыленной комнате, две коленопреклоненные фигуры, тихий, странно звучащий голос мага, говорящего на языке драконов - все это, собранное воедино, казалось призрачным сном, не имеющим никакого отношения к окружающей действительности и текущим вне времени.

Хэйр медленно поднялся, отряхнул колени от пыли здоровой рукой и спрятал за спину обрубок другой. Он огляделся по сторонам, взглянул на Аррена. Теперь он видел то, на что смотрел. Потом он повернулся и сел на свой тюфяк. Аррен остался стоять на страже. А Сокол, с непосредственностью человека, который в детстве абсолютно не пользовался мебелью, уселся, скрестив ноги, на голый пол.

- Расскажи мне, как ты утратил свое искусство и забыл язык магии, - сказал он.

Хэйр помолчал немного и вдруг принялся лупить со всей силой своей искалеченной рукой по бедру, не останавливаясь ни на секунду, затем, наконец, выдавил из себя:

- Они отрубили мне кисть руки. Я не могу творить заклинания. Они отрубили мне кисть. Кровь текла, пока не вытекла вся без остатка.

- Но ведь это произошло после того, как ты потерял свою силу, Хэйр, иначе они не справились бы с тобой.

- Сила...

- Власть над астрами, волнами и людьми. Ты звал их по Именам, и они подчинялись тебе.

- Да, я помню, что когда-то жил, - хрипло ответил человек. - И знал Слова и Имена...

- А теперь ты мертв?

- Нет. Жив. Жив. Только однажды я превратился в дракона... Я не умер. Я иногда сплю. Сон не слишком отличается от смерти, все это знают. Смерть разгуливает в грезах. Подходят тут к тебе живому и болтают всякое. Спасенье от смерти - во сне. Там есть дорога. И если ты зайдешь достаточно далеко, то вернуться сможешь лишь пройдя весь путь. Весь путь. Ты найдешь эту дорогу, если знаешь, где искать. И если ты готов уплатить цену.

- Какова же цена? - Голос Сокола проплыл в запыленном воздухе будто тень от падающего листа.

- Жизнь - что же еще? Чем можно заплатить за жизнь, кроме самой жизни?

Хэйр закачался взад-вперед на своем тюфяке, хитро поблескивая глазами.

- Понимаешь, - сказал он, - они отсекли мне кисть. Да пусть они хоть голову мне отрубили бы - неважно. Я нашел бы дорогу назад. Я знаю, где искать. Только люди, обладающие силой, смогут пройти там.

- Ты имеешь в виду чародеев?

- Да, - Хэйр заколебался, словно пытался выговорить это слово, но не мог.

- Люди, обладающие силой, - повторил он. - И они должны... они должны отдать ее. Заплатить.

Затем он помрачнел, будто слово "заплатить" вызвало у него определенные ассоциации и до него дошло, что вместо того, чтобы продавать информацию, он ее попросту дарит. От него больше ничего не удалось добиться, ни единого намека относительно "пути назад", которому Сокол придавал большое значение, и вскоре маг поднялся на ноги.

- Что ж, половина ответа не заменит ответ, - сказал он, - и плата будет соответствующая.

И он ловко, словно фокусник, швырнул кусочек золота на тюфяк перед Хэйром.

Тот подобрал монету, посмотрел на нее, затем воровато зыркнул на Сокола и Аррена.

- Подождите, - прохрипел он. Как только ситуация изменилась, Хэйр почувствовал себя более раскованно и теперь не спеша размышлял над тем, что ему сказать.

- Вечером, - наконец произнес он. - Подожди до вечера. Я достану хази.

- Мне он не нужен.

- Чтобы показать тебе... Чтобы показать тебе путь. Вечером. Я возьму тебя с собой. Я покажу тебе. Ты сможешь добраться туда, потому что ты... Ты... - Он хватал ртом воздух до тех пор, пока Сокол не сказал:

- Я - волшебник.

- Да! Значит мы сможем... мы сможем добраться до дороги. Когда я засну. Во сне. Понимаешь? Я возьму тебя с собой. Ты пройдешь со мной по... по дороге?..

Сокол неподвижно стоял, размышляя, посредине комнаты.

- Не исключено, - сказал он наконец. - Если мы решимся, то придем сюда после захода солнца.

Затем он повернулся к Аррену, который уже открыл дверь, стремясь уйти поскорее.

После комнаты Хэйра сырая темная улицы показалась им райским садом. Они отправились в верхнюю часть города по кратчайшему пути - крутой каменной лестнице, петлявшей меж заросшими плющом стенами домов. Аррен дышал как загнанная лошадь.

- Уф!.. Вы вернетесь туда?

- Да, вернусь, если только не получу ту же информацию более безопасным путем. Похоже, он готовит нам ловушку.

- Но разве вы не обезопасили себя от воров и тому подобного сброда?

- Обезопасил? - переспросил Сокол. - Что ты имеешь в виду? Неужели ты думаешь, что я хожу, укутавшись в заклинания, как старая бабка, которая спасается от ревматизма? У меня нет на это времени. Я скрыл свое лицо, чтобы никто не узнал о нашей поездке, только и всего. Все дело в том, что в данном путешествии нам не удастся полностью обезопасить себя от всех напастей.

- Конечно, нет, - раздраженно брякнул Аррен, обозлившись на его гордыню. - Да я и не страшусь.

- Хотя не мешало бы, - с напускной серьезностью сказал маг, охладив этой шуткой разошедшегося Аррена. Впрочем, тот и сам не понимал, что на него нашло. У него никогда и в мыслях не было разговаривать таким тоном с Верховным Магом. Но ведь этот Ястреб нисколько не походил на Верховного Мага: курносый нос, круглые, плохо выбритые щеки, какой-то странный, неземной, постоянно меняющийся голос.

- Есть ли смысл в том, что он рассказал вам? - спросил Аррен, поскольку не имел ни малейшего желания возвращаться в ту пыльную комнату над зловонной рекой. - Во всех этих баснях о жизни и смерти, и о возвращении назад после отсечения головы?

- Я не знаю, есть ли в этом смысл. Я хотел поговорить с волшебником, утратившим свой дар. Он сказал, что не потерял его, а отдал... точнее, продал. За что? Жизнь за жизнь, сказал он. Власть за власть. Нет, я не понимаю его, но он заслуживает того, чтобы его выслушали.

Спокойная рассудительность Сокола еще больше смутила Аррена. Он понял, что вел себя будто капризный ребенок. Хэйр заворожил его, но теперь все очарование как рукой сняло, осталось лишь болезненное отвращение, как будто он съел какую-то гадость. Аррен зарекся не раскрывать рот до тех пор, пока не возьмет себя в руки. Тут его нога скользнула по склизкой, гладкой ступеньке, и он с трудом удержался на ногах, ободрав руки о камни.

- Будь проклят этот мерзкий город! - выругался он в сердцах.

- Мне кажется, в этом нет необходимости, - сухо заметил маг.

С Хорттаун ом действительно было что-то не в порядке, сама его атмосфера наводила на мысль, что на нем лежит печать проклятья. Хотя нельзя сказать, что здесь ощущалось присутствие чет-либо чуждого, скорее чего-то не хватало, образовалась какая-то пустота, которая, словно болезнь, разъедала душу всех, кто находился в городе. Даже несвойственное марту тепло послеполуденного солнца казалось удушливой пеленой. На улицах и площадях города кипела торговля, но ее нельзя было назвать ни бойкой, ни упорядоченной. Товары были плохи, цены - непомерно высоки, и на кишевших ворами и разбойными шайками рынках не чувствовали себя в безопасности ни продавцы, ни покупатели. На улицах было крайне мало женщин, да и те ходили, в основном, группками. В городе царили беззаконие и безвластие. Поговорив с людьми, Аррен и Сокол быстро выяснили, что в Хорттауне давно уже не было никакого лорда, консула или мэра. Некоторые из былых правителей города умерли, другие - ушли в отставку, а иные - предательски убиты. Город разбит на районы, у каждого - свой глава, охранники в гавани набивают себе карманы, контролируя порт и так далее. Из города будто вынули сердце. Несмотря на все кипение жизни казалось, что люди просто отбывают номер. Ремесленники, судя по всему, практически утратили интерес к работе, даже разбойники грабили лишь потому, что не были обучены ничему иному. Блеск и нищета огромного портового города мозолили глаза, но чуть в стороне маячили застывшие фигуры хазиманов. А копни поглубже - и все эти лица, запахи и звуки тут же превращаются в призрачное видение. Разноцветье города то и дело блекло этим душным бесконечным вечером, когда Сокол и Аррен разгуливали по улицам, расспрашивая людей. Полосатые навесы, грязные булыжники мостовой, раскрашенные стены - все это буйство красок норовило окончательно расплыться и исчезнуть, превратив Хорттаун в город-призрак, пустой и тоскливый, залитый испепеляющим светом солнца.

Только в самой верхней точке города, куда они поздним вечером зашли передохнуть, эта безнадежная картина всеобщей отключки ненадолго отступила.

- В этом городе нам вряд ли улыбнется удача, - сказал Сокол несколько часов назад, и теперь, после долгих бесцельных скитаний и бесплодных разговоров с незнакомцами, он выглядел угрюмо и устало. Его маскировка поблекла, сквозь добродушное лицо морского торговца просвечивало другое - жесткое и смуглое. Аррену никак не удавалось стряхнуть с себя установившееся с утра дурное настроение. Они сидели на грубом дерне на вершине холма под сенью рощицы деревьев пендик, среди темных листьев которых горели редкие красные бутоны. Отсюда город представлялся им ковром черепичных крыш, спускавшимся к морю. Бухта широко раскинула свои объятия, вытянувшись до самого горизонта. Синим сланцем пылала она под лучами безжалостного солнца. Нс было ей ни конца, ни края. Они сидели, глядя на этот бескрайний голубой ковер. В голове Аррена прояснилось, появилось желание раствориться в этом мире, насладиться им.

Потом они пошли испить водицы из крохотного ручейка, журчащего неподалеку среди бурых скал, который брал начало у прелестного садика на вершине холма за их спинами. Аррен сделал большой глоток и опустил голову в ледяную воду. Затем он выпрямился и продекламировал строки из "_Д_е_я_н_и_й _М_о_р_р_е_д_а_":

"Хвала фонтанам Шелиета, серебристому журчанью вод

Но долговечнее потока, что жажду в зной мне утолил,

Проклятие на имени моем!"

Этим он рассмешил Сокола, да и сам расхохотался. Аррен помотал головой, словно собака, и разлетевшиеся брызги вспыхнули золотом в прощальных лучах заходящего солнца.

И все же им пришлось покинуть рощу и вновь спуститься на улицы. А когда они поужинали у ларька, торгующего жирными рыбными лепешками, ночь уже опустила свой полог. На узких улочках темнело быстро.

- Пора и нам идти, парень, - сказал Сокол, и Аррен спросил: "К лодке?", хотя прекрасно знал, что не к лодке, а в пустую, пыльную и жуткую комнату дома над рекой.

Хэйр поджидал их в дверях.

Он зажег масляную лампу, дабы осветить темную лестницу. Крошечный огонек лампы не переставая дрожал, отбрасывая на стены огромные пляшущие тени.

Хэйр притащил для гостей еще один набитый соломой тюфяк, но Аррен предпочел прежнее место и уселся на пол у двери. Та открывалась снаружи и чтобы охранять ее, он должен был сидеть также снаружи. Однако находиться в темной как гроб прихожей было выше его сил, да и за Хэйром следовало присматривать. Наипервейшая задача Аррена - оградить мага от грязных трюков.

Хэйр держался прямо и не так дрожал. Он почистил зубы и рот. Говорил он сперва довольно здраво, хотя и возбужденно. В свете лампы его глаза казались темными провалами без белков, напоминая глаза животных. Он горячо спорил с Соколом, уговаривая того съесть хази.

- Я хочу взять тебя с собой. Мы пойдем одним и тем же путем. Но прежде мне необходимо убедиться в том, что ты готов. Ты должен съесть хази, чтобы последовать за мной.

- Мне кажется, я смогу следовать за тобой.

- Но не туда, куда я собираюсь. Это не... подвластно заклинаниям.

Казалось, он был не в силах выговорить слова "волшебник" и "волшебство".

- Я знаю, ты можешь добраться до того... места, ну, ты знаешь, до стены. Но это не там. Это - иной путь.

- Если ты пройдешь, то и я пройду.

Хэйр покачал головой. Его красивое, изможденное лицо побагровело. Он частенько глядел на Аррена, изучая его, хотя говорил только с Соколом.

- Смотри: существуют два типа людей, не так ли? Подобные нам и все остальные. Драконы и отличные от них. Люди без Силы на живут, а тлеют вполнакала. Они в счет нс идут. Они не понимают своих снов, боятся темноты. Но те, другие, сверхлюди, не страшатся окунуться во тьму. Мы - сильные.

- До тех пор, пока мы знаем Имена вещей.

- Но там Имена теряют смысл... в том-то все и дело! Это но похоже на то, чем ты занимаешься, о чем знаешь, с чем имеешь дело. Заклинания бессильны. Ты должен забыть их напрочь, чтобы пройти. Вот почему помогает хази - ты забываешь Имена, окружающий мир покрывается пеленой, и ты идешь, дабы взглянуть в глаза действительности. Я хочу отправиться прямо сейчас. Если хочешь разобраться во всем, - следуй моим указаниям. Я повторяю его слова. Чтобы стать повелителем жизни, ты должен стать сверхчеловеком. Тебе необходимо понять, в чем секрет. Я мог бы сказать тебе его Имя, но что такое Имя? Имя нереально, а реальность - повсюду. Драконы не пройдут там. Драконы умрут. Они все умрут. Я принял сегодня столько, что тебе ни за что не угнаться за мной. На мне нет клейма. Когда я отключусь, ты поведешь меня. Помнишь, в чем секрет? Помнишь? Нет смерти. Нет смерти... нет! Никаких больше залитых потом кроватей и сгнивших гробов. Подобно пересохшему ручью перестанет литься кровь. Нет страха. Нет смерти. Уходят Имена, а с ними и Слова, уходит страх. Покажи мне, где я могу затеряться, покажи мне, господин...

Он продолжал, захлебываясь, произносить какие-то слова, похожие на заклятие, и все же не несущие ни магии, ни толики здравого смысла. Аррен вслушивался, стараясь хоть что-нибудь понять. Если бы он только мог! Сокол должен поступить, как его просят, и принять наркотик, дабы понять, о чем болтал Хэйр, что это за тайна, о которой он не хочет или не может поведать. Разве не за этим они здесь? Но, вероятно (Аррен перевел взгляд с восторженного лица Хэйра на другой профиль), маг уже обо всем догадался... Его лицо словно каменная маска. Где тот курносый нос и вкрадчивый взгляд? Ястреб, морской торговец, исчез, позабыт. Теперь здесь сидит маг, Верховный Маг.

Теперь от Хэйра доносилось лишь монотонное бормотание. Сидя скрестив ноги, он вдруг покачнулся. Лицо его осунулось, нижняя губа отвисла. Сидевший напротив него человек, освещенный неясным светом стоявшего между ними масляного светильника, не говоря ни слова протянул руку и поддержал Хэйра. Аррен не заметил его движения. В череде событий зияли провалы, минуты небытия... должно быть, юношу клонило в сон. Вероятно, прошло несколько часов, дело шло к полуночи. Если Аррен заснет, сможет ли он последовать за Хэйром в его сон и добраться до места, до тайной дороги? Наверное, сможет. Теперь это казалось вполне возможным. Но он обязан стеречь дверь. Они с Соколом почти не говорили на эту тему, но оба отдавали себе отчет в том, что к их возвращению этим вечером Хэйр мог подготовить какую-нибудь пакость. Он был когда-то пиратом и знался с разбойниками. Уговора об этом не было, но Аррен знал, что обязан оставаться на страже, ибо пока душа мага витает неизвестно где, тот совершенно беззащитен. Но он, как дурак, оставил свой меч на борту лодки, а какая польза от ножа, если дверь за его спиной внезапно откроется? Но этого не должно произойти: он весь обратился в слух. Хэйр больше не болтал, они с Соколом хранили гробовое молчание. Весь дом погрузился в тишину. Никто не смог бы бесшумно подняться по тем разбитым ступенькам. Если он услышит хоть малейший шум, то заорет во всю глотку, транс будет нарушен, Сокол развернется, защитит себя и Аррена со всей неудержимой яростью разгневанного волшебника... Когда Аррен уселся у двери, Сокол бросил на него мимолетный понимающий взгляд: знак одобрения и доверия. Аррен был часовым. Опасности не существует, пока он начеку. Но как тяжело наблюдать за этими двумя лицами, освещенными крошечным огоньком стоящей между ними на полу лампы. Они неподвижны, глаза открыты, но они не видят ни света, ни пыльной комнаты. Они не замечают окружающего мира, погруженные в иной мир - мир мечты и смерти... надо следить за ними, но не пытаться последовать за ними...

Там, в бескрайней иссушенной тьме, кто-то стоял, маня его к себе. П_о_ш_л_и_, - сказал он, властелин теней. В руке он держал крошечный, не больше жемчужины, огонек, и протягивал его Аррену, предлагая ему жизнь. Аррен медленно сделал шаг навстречу ему.

4. МАГИЧЕСКИЙ СВЕТ

Сухость, рот пересох. На языке привкус пыли. Губы его тоже покрыты пылью.

Не отрывая головы от полз он наблюдал за игрой теней. Большие тени двигались и останавливались, увеличивались в размерах и сокращались, мелкие - метались по стенам и потолку, ежесекундно меняя их облик. Еще одна тень застыла в углу, другая - на полу.

Его затылок пронзила боль. В тот же миг в мозгу Аррена будто сверкнула молния, и взор его прояснился: Сокол лежит на спине, подле нега на коленях стоит человек, еще один сует золотые монеты в сумку, а третий стоит, наблюдая, со светильником в одной руке и его, Аррена, кинжалом - в другой.

Если они и говорили что-то, он их не слышал. Аррен воспринимал лишь свои собственные мысли, которые подсказывали ему, что нужно действовать незамедлительно и самым решительным образом. Он тотчас исполнил приказ: Аррен очень медленно прополз вперед пару футов, молниеносным движением левой руки схватил сумку с награбленным, вскочил на ноги и, громко захохотав, выскочил на лестницу. Он скатился по ступенькам в кромешной тьме, не слыша своих шагов и не чуя под собой ног, будто слетел. Выскочив на улицу, он со всех ног бросился в черноту ночи.

На фоне звезд дома казались черными неуклюжими баржами. Свет звезд едва уловимо играл на поверхности реки справа от него и, хотя Аррен не видел, куда ведут улицы, он мог различать перекрестки и всякий раз поворачивал, дабы запутать след. Его преследовали, он отчетливо ощущал чье то присутствие за своей спиной. Они бежали босиком, и громкое пыхтение перекрывало топот их ног. Аррен рассмеялся бы, если бы у него было время. Наконец-то он узнал, что значит быть преследуемым, а не охотником, загоняющим зверя во главе своры... Нужно отстать и оторваться. Он свернул направо и сделал финт: притормозил у моста с высокими парапетами, скользнул в боковую улочку, свернул за угол и, пробежав по набережной до перекрестка, пересек реку по другому мосту. Его ботинки громко стучали по булыжникам, разрывая царившую в городе абсолютную тишину. Аррен остановился у крепления моста, чтобы снять их, но шнурки запутались, а охотников сбить с толку не удалось. За спиной мигнула лампа, тяжелый топот бегущих преследователей приближался. Он не мог оторваться от них. Ему оставалось лишь бежать изо всех сил, держась впереди, чтобы увести их подальше от пыльной комнаты... Вместе с кинжалом они сорвали с него и куртку. Оставшись в одной безрукавке, он несся как ветер, его разгоряченная голова кружилась, боль в затылке обострялась с каждым шагом, но Аррен бежал... бежал... бежал. Сумка мешала ему. Внезапно он швырнул ее на мостовую, и монеты, звеня, брызнули во все стороны.

- Вот ваши деньги! - хрипло крикнул он, задыхаясь. И припустил дальше. Но тут вдруг улица закончилась. Ни перекрестка, ни звездного неба перед ним - тупик. Аррен развернулся и побежал навстречу своим преследователям. Свет фонаря ослепил его, и он с отчаянным криком врезался в них.

Перед ним взад-вперед раскачивался фонарь - слабое желтое пятнышко света в бескрайней движущейся пелене. Он долго смотрел на него. Фонарь светил все слабее, потом, наконец, мигнул и погас. Аррен погоревал над этим немного, или, быть может, он жалел самого себя, понимая, что вот-вот проснется.

Потухший фонарь все так же висел на мачта. Свет восходящего солнца озарял бескрайнюю гладь моря. Бил барабан. Через равные промежутки времени раздавался тяжелый скрип весел. Древесина корабля скрипела и стенала сотнями тоненьких голосков. Человек на носу галеры что-то кричал стоящим перед ним матросам. Мужчины, скованные с Арреном одной цепью, по-прежнему хранили молчание. На каждом были железный обруч на талии и наручники на запястьях, соединенные короткой тяжелой цепью с оковами следующего узника. Железный пояс был также прикован к штырю, вбитому в палубу, так что человек мог сидеть или лежать, но не стоять. Люди набились в маленький грузовой трюм как сельди в бочку, поэтому лечь было никак нельзя. Аррен сидел в переднем углу помещения. Если он поднимал голову, его глаза оказывались на уровне палубного настила шириной в пару футов, между трюмом и перилами.

О том, что случилось прошлой ночью после отчаянной погони и коварного тупика, Аррен помнил очень смутно. Он сражался, его сбили с ног, связали и потащили куда-то. Какой-то человек говорил что-то странным шепчущим голосом. Это было в месте, напоминающем кузницу: там пылал кузнечный горн... Больше он ничего не помнил, хотя догадывался, что находится на невольничьем корабле и его намереваются продать.

Юношу это не слишком волновало. Он страдал от жажды. Все тело ныло, голова раскалывалась. Когда взошло солнце, свет пронзил его глаза копьями боли.

На рассвете каждый невольник получил краюху хлеба и глоток воды из кожаной фляги, которую им подносил к губам человек с хитрым жестким лицом. Его шею охватывал широкий, инкрустированный золотом, кожаный обруч, похожий на собачий ошейник, и когда он заговорил, Аррен узнал этот тихий странный шепчущий голос.

Питье и еда временно облегчили страдания его тела, и в голове у него прояснилось. Для начала юноша взглянул на лица сидящих рядом с ним собратьев по несчастью - троих в его ряду и четверых за их спинами. Некоторые сидели, положив головы на поднятые колени; один, больной или одурманенный наркотиками, безвольно откинулся назад. Рядом с Арреном сидел парень лет двадцати с широким плоским лицом.

- Куда они нас везут? - спросил у него Аррен.

Юноша взглянул на него - их головы находились почти вплотную друг у другу - и, ухмыльнувшись, пожал плечами. Наверное, он хотел сказать, что не знает, решил Аррен, но тут парень зашевелил скованными руками, будто жестикулируя, и открыл свой все еще скалящийся в ухмылке рот, демонстрируя черный обрубок на том месте, где должен был быть язык.

- Должно быть, на Соул, - сказал кто-то за спиной Аррена. - Или на Амрунский Рынок, - подхватил другой, но тут человек в ошейнике, казавшийся вездесущим, нагнулся над трюмом и прошипел:

- Заткнитесь, если не хотите попасть на завтрак акулам, - и все замолкли.

Аррен попытался представить себе эти места: Соул, Рынок Амруна. Там продают рабов. Их баз смущения ставят в ряд перед покупателями, будто рогатый скот или овец на рынке в Бериле. Он будет стоять там в цепях. Кто-то купит его, приведет домой и будет приказывать ему, а он откажется повиноваться. Или подчинится и попытается бежать. И его убьют, так или иначе. Его душа не восставала при мысли о рабстве, ибо он был слишком болен и сбит с толку. Аррен просто знал, что не вынесет этого и в течение недели-другой умрет или будет убит. Несмотря ни на что, его данная перспектива пугала, и он прекратил размышлять о будущем. Юноша уставился вниз, на черный от грязи настил трюма. Солнце жгло его плечи, жажда вновь высушила рот и тисками сжала горло.

Солнце село, пришла ночь, ясная и прохладная. На небе высыпали яркие звезды. Гулко и размеренно бил барабан, задавая ритм веслам, ибо стоял мертвый штиль. Теперь неимоверные страдания причинял холод. Спину Аррена немного согревали скованные ноги сидящего за ним человека, а левый бок - приткнувшийся к нему немой, который сидел скрючившись и мычал что-то на одной ноте. Произошла смена гребцов, и барабан забил вновь. Аррен хотел забыться, но никак не мог уснуть. Его кости ныли, но он не в силах был изменить позу. Он дрожал, терзаемый болью и жаждой, и смотрел на звезды, которые плясали по небу с каждым взмахом гребцов, затем возвращались на свои места и замирали, вновь дергались, возвращались, замирали...

Человек в ошейнике стоял вместе с другими между еще одним трюмом и мачтой, на которой раскачивался маленький фонарь, высвечивая силуэты их голов и плеч.

- Туман, черт его задери, - послышался ненавистный тихий голос человека с ошейником. - Откуда мог взяться туман в Южных Проливах в это время года? Злодейка судьба!

Бил барабан. Звезды взлетали, скользили, останавливались. Рядом с Арреном немой парень вдруг вздрогнул всем телом и, подняв голову, издал ужасный животный вой.

- Тихо там! - взревел второй человек, стоящий у мачты. Немой опять вздрогнул и умолк, стиснув челюсти.

Звезды украдкой скользили в никуда.

Мачта качалась и исчезала. На спину Аррена, казалось, упало холодное покрывало тумана. Барабан запнулся, затем забил снова, но уже тише.

- Густой, как свернувшееся молоко, - сказал хриплый голос где-то над головой Аррена. - Держите ритм! Здесь на двадцать миль вокруг нет ни одной мели!

Обветренная, покрытая шрамами нога возникла из тумана, замерла на миг у лица Аррена и исчезла.

В тумане не ощущалось продвижение вперед - лишь тихое покачивание да скрип весел. Стук барабана был едва слышен. Промозглая сырость пробирала до костей. Туман заливал Аррену глаза, конденсируясь на его волосах. Он старался поймать капли языком и жадно вдыхал влажный воздух, пытаясь утолить жажду. Но зубы его стучали. Холодный металл цепи натирал ему бедро, и оно горело огнем. Барабан бил, бил и вдруг умолк.

Наступила тишина.

- Держать ритм! В чем дело? - раздался хриплый рык с носа. Ответа не последовало.

Корабль слегка покачивался на волнах. За едва различимыми перилами разверзлась пустота. Что-то задело борт корабля. Слабый скрежет прозвучал, словно удар грома в этой мертвой неземной тишине и мраке.

- Мы сели на мель, - прошептал кто-то из пленников, но безмолвие поглотило его голос.

Туман посветлел, будто в его глубинах зажегся огонек. Аррен отчетливо увидел головы людей, прикованных рядом с ним, блеск капелек влаги в их волосах. Судно вновь вздрогнуло. Он подался вперед, насколько позволили цепи, и вытянул шею, пытаясь разглядеть как можно больше. Туман над палубой сиял, словно луна из-за тонкой тучки, холодный и лучезарный. Гребцы сидели неподвижно, как статуи. Члены экипажа сгрудились на шкафуте корабля, их глаза едва заметно светились. Слева по борту одиноко стоял человек. Это от него исходил свет: от его лица, рук и посоха, горевшего подобно расплавленному серебру.

У ног испускавшего свет человека сгорбилась черная тень.

Аррен попытался заговорить, но не смог. Укутанный в это великолепие света Верховный Маг подошел к нему и опустился на голени на палубу. Аррен почувствовал прикосновение его руки и услышал его голос. Вдруг оковы на руках и теле юноши разомкнулись, и по всему трюму зазвенели цепи. Но ни один человек не пошевелился. Аррен попытался встать, но не смог - все тело окоченело от долгого бездействия. Верховный Маг крепко сжал его руку и, опираясь на нее, Аррен выбрался из грузового трюма на палубу.

Верховный Маг отошел в сторону, и слабое свечение озарило застывшие лица гребцов. Он остановился возле человека, который скрючился у перил.

- Я не палач, - отчетливо произнес Сокол суровым голосом, холодным, как магический свет, озаривший туман. - Но во имя правосудия, Эгре, я возьму этот груз на себя: я приказываю твоему голосу пропасть до тех пор, пока у тебя не найдутся слова, достойные произнесения.

Сокол вернулся к Аррену и помог ему подняться на ноги.

- А теперь пойдем, парень, - сказал он, и с его помощью Аррен проковылял вперед и полувполз, полуупал в лодку, качавшуюся у борта корабля. Парус "Ясноглазки" напоминал в тумане крылышко мотылька.

В той же абсолютной тишине и мертвом штиле свет погас, лодка повернулась и скользнула прочь от корабля. Почти тотчас же утонули во мгле черная громада борта галеры, тусклый фонарь на мачте и застывшие гребцы. Аррену показалось, что он слышит голоса, срывающиеся на крик, но звук был очень тих, а вскоре исчез и он. Прошло немного времени, и туман стал редеть, распадаться на клочья, уносимые ветром во тьму. Показалось звездное небо, и "Ясноглазка" бесшумно, как бабочка, летела по морю сквозь ясную ночь.

Сокол укрыл Аррена одеялами и дал ему воды. Он сидел, положа руку на плечо мальчика, когда тот вдруг заплакал. Маг ничего не сказал, но в прикосновении его руки ощущалась нежность и забота. Постепенно, под влиянием тепла, мягкого покачивания лодки и спокойствия в сердце, Аррен расслабился и обрел покой.

Он посмотрел на своего спутника. Смуглое лицо мага больше не испускало неземного сияния. Аррен четко различал его черты в ярком свете звезд.

Лодка летела вперед, влекомая силой магии. Волны, казалось, удивленно шептались у ее бортов.

- Человек в ошейнике, кто он?

- Лежи спокойно. Морской разбойник, Эгос. Он носит этот ошейник, чтобы скрыть шрам на глотке. Похоже, он скатился от пиратства к работорговле. Но на сей раз он поймал медвежонка. - В его сухом спокойном голосе проскользнула тень удовлетворения.

- Как ты меня нашел?

- Волшебство, взятки... Я много времени потерял впустую. Мне не хотелось, чтобы узнали о том, что Верховный Маг и Губернатор Рокка рыщет по трущобам Хорттауна. Я стремился, по мере возможности, по-прежнему сохранять инкогнито. Я выслеживал то одного человека, то другого, пока, наконец, не узнал, что галера с рабами покинула гавань на рассвете. Тут терпение мое лопнуло. Я сел в "Ясноглазку" при полном штиле, приказал ветру наполнить ее паруса, приклеив между делом весла всех кораблей к уключинам - на время. Как они объяснят это, если все волшебство - сплошной обман и надувательство, меня на волнует. Но в запале гнева я упустил корабль Эгре, который отклонился к юго-востоку, дабы обогнуть мели. В тот день у меня все валилось из рук. Хорттаун не приносит удачи... Потом, наконец, я сотворил заклинание поиска и с его помощью обнаружил корабль в кромешной тьме. Теперь ты сможешь уснуть?

- Я в полном порядке, чувствую себя намного лучше.

Согревшись, Аррен и впрямь чувствовал себя неплохо. Тело охватила слабость, но мозг работал в полную силу, резво перескакивая с мысли на мысль.

- Когда ты проснулся? Что с Хэйром?

- Я пробудился на рассвете и мое счастье, что голова оказалась цела: за ухом у меня горела огромная шишка, смахивающая на треснутый огурец. Хэйр находился в наркотическом трансе, когда я уходил.

- Я оказался плохим стражем...

- Но ты же не уснул.

- Нет. - Аррен запнулся. - Это было... Я был...

- Ты шел передо мной. Я тебя видел, - произнес Сокол странным тоном. - Словом, они подкрались, оглушили нас с тобой как барашков на бойне, взяли золото, хорошую одежду и пригодного к продаже раба, а потом скрылись. Они позарились на тебя, парень. Ты пошел бы по цене хорошей фермы на Амрунском Рынке.

- Они ударили меня недостаточно сильно. Я очнулся и заставил их побегать. Прежде чем они загнали меня в угол, я успел раскидать их добычу по всей улице.

Глаза Аррена блестели.

- Ты очнулся, когда они еще были там... и побежал? Зачем?

- Чтобы увести их от вас. - Удивление, сквозившее в голосе Сокола, внезапно ударило по самолюбию Аррена, и он запальчиво добавил:

- Я решил, что потом они примутся за вас. Я подумал, что они могут вас убить. Я схватил их сумку, чтобы они кинулись за мной, заорал и припустил со всех ног. И они побежали за мной.

- Да-а... они могли бы прикончить меня! - вот и все, что сказал Сокол, и ни слона благодарности. Однако он сел, ненадолго задумался и затем спросил:

- Тебе не приходила в голову мысль, что я к тому времени мог быть уже мертв?

- Нет.

- Сперва убить, а затем ограбить - безопасней всего.

- Я не думал об этом. Я лишь стремился увести их подальше от вас.

- Почему?

- Потому что вы смогли бы защитить нас, вытащить нас обоих оттуда, если бы у вас было время очнуться. Во всяком случае, спаслись бы сами. Я стоял на страже и не справился со своими обязанностями. И потому попытался исправить ошибку. Я охранял вас, ибо жизнь ваша имеет вес. Я буду стоять на страже, или кто иной, но вы ведете нас, вы должны добраться но что бы то ни стало до цели нашего путешествия и исправить вышедшее из строя звено.

- Разве? - сказал маг. - Я сам так думал до прошедшей ночи. Мне казалось, я обрел последователя, но это я следую за тобой, мой мальчик.

Тон его был прохладен, но в нем сквозила искусно скрытая ирония. Аррен не знал, что и сказать. Он был совершенно сбит с толку. Ему казалось, что его проступок - впадение в транс или сон на посту едва ли может быть заглажен тем, что он увел грабителей от Сокола. А теперь выходило, что его подвиг - пустячное дело, тогда как вхождение в транс в самый неподходящий момент - удивительно разумный поступок.

- Простите, милорд, - прошептал он, наконец, непослушными губами, едва не заплакав снова. - Я подвел вас. А вы спасли мне жизнь...

- А ты, возможно, мне, - раздраженно произнес маг. - Кто знает? Они могли перерезать мне глотку перед тем, как уйти. Хватит об этом, Аррен. Я рад, что ты вновь со мной.

Он подошел к ящику с припасами, зажег маленькую жаровню на древесном угле и принялся что-то стряпать. Аррен лежал, уставившись на звезды. Эмоции схлынули, лихорадочная работа мозга прекратилась. И тут до него дошло, что Сокол не собирается разбирать по косточкам каждый его поступок. Он просто принимает их как должное. "Я не палач", - сказал Сокол Эгре ледяным тоном. Но он и не раздает награды. Однако ради Аррена Верховный Маг несся, сломя голову, через море, бросив все свои силы без остатка на его поиски. И сделает это снова. Так уж он устроен.

Сокол был достоин той любви и того доверия, которые Аррен питал к нему. Ибо он, без сомнения, доверял юноше. Значит, Аррен был на правильном пути.

Верховный Маг вернулся, держа в руках чашку дымящегося вина для Аррена.

- Возможно, это поможет тебе уснуть. Осторожно, не обожги язык.

- Откуда взялось вино? Я никогда не видел на борту меха с вином...

- На "Ясноглазке" не все бросается в глаза, - ответил, садясь в темноте рядом с ним, Сокол, и Аррен услыхал его тихий, отрывистый смешок.

Аррен привстал, чтобы выпить вино. Оно было очень хорошим, освежало тело и душу. Юноша спросил:

- Куда мы теперь плывем?

- На запад.

- Куда вы ходили с Хэйром?

- Во мрак. Я не отстал от него, но он заблуждался. Он бродил у внешних границ, на бескрайних пустошах сумасшествия и ночных кошмаров. Его душа стонала в этой мрачной пустыне, словно чайка, затерянная в просторах моря. Хэйр не в силах показать дорогу. Он всегда заблуждался. Несмотря на все свои колдовские способности, он никогда не найдет ее, ибо видит лишь себя одного.

Аррен ничего не понял, но он сейчас и не стремился в это вникнуть. Он ненадолго окунулся во "мрак", о котором говорят волшебники и ему нисколько не хотелось вспоминать об этом. Честно говоря, он боялся спать, ведь ему мог снова присниться тот сон, где черная тень протягивала Аррену жемчужину, шепча: - Пойдем.

Внезапно его мозг заработал в другом направлении.

- Милорд, - начал он, - почему...

- Спи! - отрезал Сокол.

- Я не могу уснуть, милорд. Интересно, почему вы не освободили других пленников?

- Освободил. Я разбил все оковы на этом корабле.

- Но люди Эгре вооружены. Если бы вы заковали _и_х_...

- Ну и что? Работорговцев всего лишь шестеро. Гребцы - такие же рабы в цепях, каким был и ты. Сейчас Эгре и его людей либо уже убили, либо сковали, чтобы продать в рабство. Я оставил выбор за ними: драться или попасть на торги. Я не работорговец.

- Но вы же знаете, что они злые люди...

- И поэтому я должен уподобиться им? Позволить, чтобы их поступки предопределяли мои? Я оставляю их выбор за ними, и не позволю им делать выбор за меня!

Аррен молчал, обдумывая услышанное. Немного погодя маг мягко сказал:

- Видишь ли, Аррен, каждый поступок - это не камешек, как думает молодежь, который бросают, а он попадает в цель или пролетает мимо, и на этом все заканчивается. Когда камешек поднимают, земля становится легче, а рука, что держит его, тяжелее. Его бросок сказывается на круговороте звезд, а когда он ударяется во что-то или падает - меняется Вселенная. Каждый поступок влияет на Равновесие всего сущего. Все, что делают ветры и моря, силы земли, воды и света, а также звери и растения - это хорошо и правильно. Эти действия не влияют на Равновесие. Все явления природы - от урагана до крика кита, от падения сухого листочка до полета комара - служат частью Равновесия всего сущего. Но мы, имея власть над миром и друг над другом, должны _у_ч_и_т_ь_с_я_ поступать так, как поступают ветер или комар по природе своей. Мы должны учиться поддерживать Равновесие. Будучи наделены разумом, мы не должны поступать необдуманно. Делая выбор, мы не должны поступать безответственно. Кто я такой - хотя у маня есть на то сила - чтобы карать или поощрять, играя человеческими судьбами?

- Но означает ли это, - спросил юноша, неодобрительно глядя на звезды, - что лишь бездействие поддерживает Равновесие? Несомненно, человек должен действовать, даже не зная всех последствий своего поступка, ведь что-то же, в конце концов, нужно делать.

- Не бойся. Человеку гораздо проще совершить какой нибудь поступок, чем воздержаться от оного. Мы будем продолжать творить добро и зло... Но если всеми нами вновь будет править король и ему потребуется совет волшебника, как в старые добрые времена, а я окажусь тем самым магом, то я скажу ему: "Милорд, не делайте ничего кроме того, что благородно, достойно похвалы или добродетельно; не делайте ничего кроме того, что кажется правильным; делайте только то, что вы должны делать, причем если вы не можете поступить иначе".

В его голосе было что-то, заставившее Аррена повернуться и взглянуть на него. Глядя на ястребиный нос, испещренную шрамами щеку, темные, искрящиеся глаза, юноша подумал, что от лица мага вновь исходит сияние. И Аррен смотрел на него с любовью, смешанной со страхом, думая: "Насколько же он превосходит меня". Вглядевшись пристальное, юноша понял, наконец, что это не магический свет, не холодный ореол волшебства обрисовал каждую черточку лица Сокола, а обычный дневной свет - свет занимающегося утра. Эта сила превосходила силу Верховного Мага. И годы не пощадили Сокола, как и любого другого человека. У него были морщины, и он выглядел уставшим. Становилось все светлее. Маг зевнул...

Вот так глазея, удивляясь и размышляя, Аррен, наконец, уснул. А Сокол сидел рядом с ним, наблюдая за тем, как занимается заря и восходит солнце. Он точно изучал сокровище, пытаясь найти в нем хоть какой-нибудь изъян: треснувший камень или мутное пятнышко.

5. МОРСКИЕ ГРЕЗЫ

Поздним утром Сокол убрал магический ветер и отдал лодку на волю ветра земного, который тихонько дул с юго-запада. Справа по борту ускользали прочь далекие холмы южного побережья Ватхорта. Их приобретшие голубоватый оттенок вершины едва возвышались над поверхностью моря, смахивая на призрачные волны.

Аррен проснулся. Бескрайние воды моря грелись во всепроникающем сиянии жаркого золотистого полудня. На корме лодки в одной лишь набедренной повязке и в тюрбане, сделанном из моряцкой робы, сидел Сокол. Он тихонько напевал что-то, отбивая ладонями на сиденье, словно на барабане, легкий монотонный ритм. Песенка, что он напевал, не походила ни на заклинания; ни на сказания о деяниях героев или королей. Этот забавный набор бессмысленных слов мог напевать мальчишка, который в одиночку пас коз на заоблачных вершинах Гонта бесконечным летним днем.

Из моря выпрыгнула рыба и пролетела далеко-далеко на своих мерцающих холодным светом плавниках, напоминающих крылышки стрекозы.

- Мы в Южном Пределе, - сказал Сокол после того, как допел песенку. - Это странный уголок мира, где рыбы летают, а дельфины, говорят, умеют петь. Но вода здесь вполне подходящая для купания, к тому же достиг взаимопонимания с акулами. Смой с себя следы грязных лап работорговцев.

У Аррена ныл каждый мускул, и поначалу он не мог даже пошевелиться. Кроме того, юноша был никудышным пловцом, ибо с неспокойным морем Энлада скорее сражаешься, чем плаваешь в нем, и поэтому быстро выдыхаешься. Сперва это синее море показалось ему холодным, а затем - восхитительным. Боль покинула его тело. Он сновал у борта "Ясноглазки" словно морской змей, поднимая фонтаны брызг. Присоединившийся к нему Сокол рассекал воду более уверенными взмахами рук. Покорная и надежная "Ясноглазка" поджидала их, трепеща белым крылом паруса над сверкающим морем. Аррен погнался за выпрыгнувшей из моря рыбой. Та нырнула, затем вновь выпрыгнула. Спасаясь от него, она то плыла в воздухе, то летела в глубинах моря.

Гибкий, покрытый золотистым загаром паренек резвился, наслаждаясь водой и теплом, пока солнце не село в море. Смуглый худощавый мужчина плавал со свойственной возрасту степенностью, экономно расходуя силы. Накупавшись, он соорудил навес из парусины и, держа лодку ни курсе, с нескрываемой нежностью следил за мальчиком, который гонялся за летающей рыбой.

- Куда мы направляемся? - спросил Аррен после того, как поел пересоленного мяса и черствого хлеба и уже готов был вновь погрузиться в сон.

- Лорбанери, - ответил Сокол, и эти тихие бессмысленные звуки явились последним словом, что услышал Аррен этой ночью, поэтому грезы его сперва вертелись вокруг них. Ему снилось, что он прогуливается по чему-то розоватому, испещренному золотыми и лазурными нитями, ощущая какое-то дурацкое удовлетворение, и кто-то говорит ему: "Это - шелковые поля Лорбанери, куда никогда не добирается тьма." Но затем, на исходе ночи, когда в весеннем небе сияют осенние звезды, ему приснилось, что он в разрушенном доме. Там все высохло, вокруг одна лишь пыль да гирлянды рваных паутин. Ноги Аррена запутались в переплетении паутины, ее лоскутки лезли ему в ноздри и рот, мешая дышать. Но хуже всего было то, что Аррен узнал в этой заброшенной комнате с высоким потолком зал Большого Дома Рокка, где он обедал с Мастерами.

Юноша проснулся веясь в лоту, сердце его рвалось из груди, ноги упирались в сиденье. Пытаясь отогнать дурной сон, Аррен сел. Свет на востоке еще не забрезжил, но тьма там уже посерела. Скрипела мачта. Где-то высоко над ним тускло мерцал парус, по-прежнему туго натянутый северовосточным бризом. На корме крепко спал, не издавая ни звуков, его компаньон. Аррен снова улегся и дремал до тех пор, пока яркий дневной свет окончательно не разбудил его.

О таком синем и спокойном море, как в тот день, он и мечтать не мог. Вода была столь теплой и прозрачной, что купание в ней напоминало скольжение или парение в воздухе - странное, похожее на сон, ощущение.

Около полудня Аррен спросил:

- Придают ли волшебники какое-либо значение снам?

Сокол удил рыбу и был полностью поглощен своим занятием. После долгого молчания он спросил:

- А в чем дело?

- Интересно, есть ли в них хоть доля правды?

- Несомненно.

- Являются ли они вещими?

Но тут у мага клюнуло, и десять минут спустя, после того, как он выудил их обед - превосходного серебристо-голубого морского окуня, - вопрос был начисто забыт.

Во второй половине дня, когда они отдыхали под навесом, защищавшим их от палящих лучей солнца, Аррен спросил:

- Что мы будем искать на Лорбанери?

- То, что мы ищем, - ответил Сокол.

- На Энладе, - сказал после некоторой паузы Аррен, - рассказывают притчу о мальчике, чьим школьным наставником был камень.

- Да-а?.. И чему он его учил?

- Не задавать вопросы.

Сокол фыркнул, словно подавляя смешок, и сел.

- Ну, ладно, - сказал он. - Хотя я предпочитаю помалкивать, когда сам толком не знаю, о чем говорить. Почему иссякла магия в Морттауне, Нарведуене и, возможно, во всех Пределах? Ведь именно это мы стремимся узнать, не так ли.

- Да.

- Слыхал ли ты старую поговорку: "_В _П_р_е_д_е_л_а_х _и_г_р_а_ю_т п_о _д_р_у_г_и_м_ п_р_а_в_и_л_а_м_?_" Ее используют моряки, но пошла она от волшебников и означает, что магия привязана к месту. Мощное заклинание, действующее на Рокке, может оказаться пустыми словами на Иффише. Слова Творения, используемые в конкретном заклинании, обычно помнят не все: одно слово здесь, другое - там. К тому же текст заклинания неразрывно связан с землей и водой, ветрами и падением света - словом, с местом, где оно произносится. Я однажды заплыл так далеко на Запад, что ни ветер, ни вода нс подчинялись моим приказам, игнорируя свои Настоящие Имена, или, что больше похоже на правду, меня самого. Ибо мир наш очень велик, никто не знает, где кончается Открытое Море, и быть может, существуют кроме нашего мира еще и другие миры. Я сомневаюсь, что среди этой бездны пространства и океана времени произнесенное слово, каким бы оно ни было, сохранит повсеместно и навечно свою силу и смысл, если это только не произнесенное Сегоем Первое Слово, создавшее мир, или не Последнее Слово, которое не было и не будет произнесено, пока все не сгинет в небытие... Итак, даже среди горстки островов известного нам мира - Земноморья, имеют место различия, тайны и перемены. И нет места более загадочного и неисследованного, чем Южный Предел. Лишь немногим волшебникам со Внутренних Островов довелось пообщаться с населяющими его людьми. Они не привечают колдунов, поскольку пользуются, согласно поверью, магией, отличной от нашей. Однако слухи об этом крайне расплывчаты и вполне возможно, что искусство магии там просто не было оценено по достоинству и не получило широкого распространения. Если я прав, то тому, кто задумал уничтожить магию, здесь будет действовать легче, и она ослабнет тут гораздо раньше, чем на Внутренних Островах. И вот мы слышим байки о несостоятельности магии на Юге. Дисциплина - это русло, придающее потоку наших действий силу и осмысленность. Там, где нет единого направления деяния людей слабеют, расплываются и пропадают без следа. Например, та толстуха с зеркалами утратила свое искусство и решила, что у нее никогда его и не было. А Хэйр жует свой хази и думает, что он продвинулся дальше, чем ходят самые великие маги, а на самом деле он потерялся, едва ступив на поле грез... Но куда, как _е_м_у _к_а_ж_е_т_с_я_, он ходит? Что он ищет? Что поглотило его магическую силу? Мне кажется, мы собрали достаточно сведений о Хорттауне и теперь продвигаемся на юг, к Лорбанери, чтобы поглядеть, как там обстоят дела у волшебников, а также попытаться найти то, что мы должны отыскать... Тебя удовлетворил мой ответ?

- Да, но...

- Тогда позволь камню немного отдохнуть! - отрезал маг. Затем он сел возле мачты в желтоватой душной тени навеса и устремил свой взгляд в море, на запад, а лодка неспешно плыла, влекомая ветром, сквозь марево дня на юг. Сокол сидел прямо и неподвижно. Шли часы. Аррен пару раз искупался, тихонько поплавав у борта лодки, ибо он не хотел оказаться на пути устремленного на запад пристального взгляда этих темных глаз, который, казалось, заглядывал далеко за сверкающую линию горизонта, за синеву воздуха, за пределы света.

Наконец, Сокол вынырнул из пучины молчания и заговорил, но произносил при этом не больше одного слова за раз. Воспитание Аррена позволяло ему быстро распознать чувства, скрываемые за маской учтивости и сдержанности. Он понимал, что у его спутника тяжело на душе. Аррен нс задавал больше вопросов и лишь вечером поинтересовался:

- Если я спою, может, это развеет ваши мысли?

- Смотря как споешь, - несколько вымученно пошутил Сокол.

Аррен сел, прислонившись спиной к мачте, и запел. Его голос уже не был столь высок и чист, как в те годы, когда с ним занимался главный музыкант Дворца в Бериле, добиваясь созвучия со своей арфой: верхние тона стали хриплыми, а нижние - напоминали печальные и чистые звуки виолы. Он пел "_Э_л_е_г_и_ю _д_л_я _Б_е_л_о_г_о _М_а_г_а_" - песню, которую сочинила Эльфарран, когда она, узнав о смерти Морреда, дожидалась своей собственной смерти. Петь эту песню нелегко и исполняют ее нечасто. Сокол слушал молодой, сильный, уверенный и печальный голос Аррена, витавший меж предзакатным небом и морем, и его глаза заволакивала пелена слез.

Исполнив эту песню, Аррен немного помолчал, затем стал тихонько напевать менее скорбные мелодии, пытаясь развеять давящее однообразие полного безветрия, тяжело вздымающегося моря и слабеющего света, возвещавшего о скором приходе ночи.

Когда он замолк, воцарилась гробовая тишина. Ветер окончательно стих, волна спала, лишь изредка поскрипывали снасти да стонало дерево. Море лежало умиротворенное и над ним одна за другой зажигались звезды. На юге вдруг ярко вспыхнул желтый огонек, рассыпая по воде золотые блестки.

- Глядите! Маяк! - воскликнул Аррен.

Немного погодя:

- А может, это звезда?

Сокол некоторое время пристально смотрел на огонек, а потом сказал:

- Должно быть, это звезда Гобардон. Ее можно увидеть лишь в Южном Пределе. Гобардон означает Корона. Курреккармеррук учил нас, что если продолжать плыть на юг, то над горизонтом вслед за Гобардоном встают еще восемь ярких звезд, образуя гигантское созвездие, которое, как говорят одни, похожа на бегущего человека, или, как утверждают другие, на Агнен - руну Конца.

Они увидели, как взошедшая звезда озарила неспокойный морской горизонт и уверенно засияла в небе.

- Ты так пел песню Эльфарран, - сказал Сокол, - будто разделил с ней ее печаль, заставив и меня сопереживать вместе с тобой... Из всех преданий Земноморья это сказание всегда вызывало во мне самый сильный отклик. Морред, проявивший величайшее мужество перед лицом безысходности, Серриад - добрый король, родившийся после полосы отчаяния. И она, Эльфарран. Я совершил величайшее зло, которое только мог совершить, ради ее красоты, которую я надеялся вернуть. И я видел ее... на какой-то миг передо мной предстала Эльфарран.

По спине Аррена пробежали мурашки. Он сглотнул и сидел молча, уставившись на пленительную, роковую, желтую как топаз звезду.

- А кто твой герой? - спросил его маг, и Аррен ответил:

- Эррет-Акбе.

- Он действительно был величайшим из всех великих.

- Но мне не дает покоя мысль о том, как он погиб; в одиночестве; сражаясь с драконом Ормом на берегу Селидора. Эррет-Акбе мог бы править всем Земноморьем. Однако он сделал свой выбор.

Маг промолчал. Некоторое время каждый был погружен в свои думы. Затем Аррен спросил, не отрывая взгляда от желтого Гобардона:

- Правда ли, что мертвых можно вернуть к жизни с помощью магии?

- Да, можно, - ответил маг.

- Но каким образом? И делалось ли это когда-нибудь?

Казалось, что его спутник отвечал с большой неохотой.

- С помощью заклинаний Вызова, - сказал он, поморщившись. Аррен решил, что Сокол не скажет больше ни слова, но тот вдруг продолжил:

- Подобные заклинания содержатся в "Наследии Пална". Мастер Вызова не пользуется этим знанием и не рассказывает о нем студентам. Используют его редко и, как мне кажется; всякий раз без должного на то основания. Эти великие заклинания составил много веков назад Серый Маг Пална. Он вызывал души героев и магов, в том числе даже Эррет-Акбе, чтобы те советом помогли лордам Пална в их войне и правлении.

- И что произошло?

- Советы мертвых не подходят живым. Для Полна настали дурные времена. Серый Маг был изгнан и сгинул без следа.

Маг отвечал с явной неохотой, но он не обрывал свой рассказ, словно чувствуя, что у Аррена есть право знать обо всем этом. А юноша настаивал:

- Значит, сейчас никто на пользуется этими заклинаниями?

- Мне известен лишь один человек, который в свое время широко применял их.

- Кто он?

- Он жил на Хавноре и считался рядовым чародеем, но способности, заложенные в него природой, делали его великим магом. Он зарабатывал деньги своим искусством, вызывая для каждого, кто платил ему, любой дух, какой бы они не пожелали: умершего мужа, жены или ребенка. Его дом кишмя кишел беспокойными тенями прошлых столетий, прекрасными женщинами эпохи Королей. Я видел как он, забавы ради, вызвал из Безводной Страны моего старого наставника Неммерле, который был Верховным Магом в дни моей юности. И душа великого человека явилась на его зов, словно собачонка к хозяину. Я разозлился и бросил ему вызов. Тогда я не был еще Верховным Магом. Я сказал: "Ты заставляешь мертвых приходить в свой дом. Не желаешь ли ты посетить вместе со мной их дома?" И я заставил его пойти, хотя он сопротивлялся, как только мог, менял облик и громко рыдал в темноте.

- Так ты убил его? - прошептал завороженный рассказом Аррен.

- Нет! Я взял его с собой и вернулся обратно вместе с ним. Тот, кто с такой легкостью вызывал мертвых, сам, оказывается, боялся смерти - своей собственной смерти - больше, чем любой из известных мне людей. У стены из камней... Но я, однако, рассказываю тебе больше, чем положено знать новичку. Хотя ты уже не новичок.

Пристальный взгляд мага пронзил сумрак и впился в глаза Аррена, приведя того в смущение.

- Ладно, не важно, - сказал Верховный Маг. - Есть на границе, между миром живых и миром мертвых каменная стена. Переступив через нее, душа уходит в мир мертвых, а живой человек может пересечь ее и вернуться, если он знает путь... У каменной стены этот человек припал к земле со стороны мира живых. Он вцепился в камни обеими руками, плача и стеная. Я заставил его идти дальше. Его страх раздражал и злил меня. Мне следовало бы понять, что я поступаю неверно. Но я просто обезумел от гнева и уязвленного самолюбия. Он был силен, и я стремился доказать, что я - сильнее.

- Что он делал потом... когда вы вернулись?

- Пресмыкался, клялся больше никогда не использовать "Наследие Пална" и целовал мне руку. Он убил бы меня, если бы осмелился.

- Что с ним стало?

- Он уехал с Хавнора на запад, возможно, на Палн. Я больше ничего о нем не слышал. Он и в те времена был уже в возрасте, хотя по-прежнему оставался полным сил человеком, напоминавшим по сложению борца-тяжеловесна. Сейчас его, наверное, уже нет в живых. Я даже не могу припомнить его имя.

- Его Настоящее Имя?

- Нет, его-то я помню... - тут Сокол сделал паузу, и на некоторое время воцарилась абсолютная тишина.

- На Хавноре его звали Коб, - продолжил маг изменившимся осторожным тоном. Уже стемнело, и выражение его лица разглядеть но удалось. Аррен увидел, как он повернулся и устремил свой взор к желтоватой звезде, поднявшейся теперь еще выше над волнами и разбросавшей по ним тоненькие, словно паутинка, золотые лучики. Спустя некоторое время Сокол сказал:

- Порою, даже бодрствуя, мы вдруг оказываемся лицом к лицу с тем, что давным-давно позабыто, и произносим слова, которые кажутся нам чушью, ибо мы боимся разглядеть их подлинное значение.

6. ЛОРБАНЕРИ

Через десятимильное пространство сверкающей на солнце воды Лорбанери казался зеленым-презеленым, словно яркий мох на раковине фонтана. По мере приближения сквозь зеленую пелену проступили листья и стволы деревьев, отбрасывающие тень, дороги и дома, лица и одежда людей, пыль - словом, все, что присуще любому острову, на котором живут люди. И все же он, несмотря ни на что, оставался зеленым, ибо каждый акр земли, который не был застроен или отдан под дороги, занимали низенькие деревца с округлой кроной. Их листьями питались червячки-шелкопряды, выделения которых скручивали в нить, затем делали из них ткани мужчины, женщины и дети Лорбанери. С наступлением сумерек воздух кишел небольшими серыми летучими мышами, что питались червячками. Они съедали многих, но оставались безнаказанными, ибо ткачи считали, что убийство серокрылых летунов - крайне дурная примета. Ведь раз люди живут за счет червячков, рассуждали они, значит и у крохотных летучих мышей, несомненно, есть на то право.

Смешные домишки с расположенными наобум оконцами и соломенными крышами сплошь покрывал зеленый ковер лишайника и мха. Это был процветающий остров, впрочем, как и все острова Предела, что, казалось, подтверждали ярко раскрашенные, добротно построенные дома, большие прядильные колеса и ткацкие станки в коттеджах и мастерских, каменные причалы миниатюрной гавани Сосары, где могли пришвартоваться несколько торговых судов. Однако в ней нс было торговых галер. Краска на домах выгорела, отделка давно не обновлялась, а большинство колес и станков бездействовали, покрытые пылью и заросшие паутиной, тянущейся от педали к педали, от основы к станине.

- Волшебники? - переспросил мэр Сосары, низенький человечек с лицом столь же грубым и темным, как и подошвы его босых ног. - На Лорбанери нет волшебников. И никогда не было.

- Кто бы мог подумать? - удивленно воскликнул Сокол. Он сидел вместе с восемью-девятью жителями деревни, прихлебывая настойку из ягод харбы - некрепкий горьковатый напиток. Ему пришлось сказать им, что он ищет в Южном Пределе камень эммель, но Сокол не стал скрывать под маской ни свою внешность, ни лицо своего спутника. Аррен лишь спрятал свой меч в лодке, а Сокол сделал невидимым прихваченный с собой магический посох. Островитяне встретили их угрюмо и враждебно и были готовы в любой момент вновь вернуться к этому состоянию. Лишь находчивость и авторитет Сокола покуда удерживали их.

- Судя по деревьям, у вас здесь, должно быть, имеются прекрасные садовники, - сказал он. - Как они оберегают сады от поздних заморозков?

- Да никак, - ответил тощий мужичок с того конца шеренги жителей деревни. Они все сидели в ряд под соломенным навесом, привалившись спинами к стене постоялого двора. У их босых ног барабанил по земле сильный, но теплый апрельский дождик.

- Опасен дождь, а не мороз, - сказал мэр. - Гниют коконы шелкопрядов. Но остановить дождь человек не в силах. Да никто и не пытается сделать это.

Он был агрессивно настроен по отношению к волшебству и чародеям; остальные, казалось, не разделяли его категоричности.

- Пока старик был жив, - сказал один из них, - в это время года дождя, как правило, не было.

- Кто? Старый Милди? Да, его уже нет в живых. Он умер, - подтвердил мэр.

- Его обычно звали Садовником, - сказал тощий. - Да, Садовником, - подхватил другой, и опустилась непроницаемая, словно пелена дождя, тишина.

Арен сидел за окном единственной комнаты постоялого двора. Он снял со стены висевшую там старую лютню - трехструнный инструмент с длинным грифом, широко распространенный на Острове Шелка, - и теперь тихонько наигрывал на ней, стараясь не перекрывать стук капель дождя по соломенному навесу.

- На рынках Хорттауна, - сказал Сокол, - я видел ткань, которую выдавали эа шелк с Лорбанери. Иногда это действительно был шелк, но ни разу - с Лорбанери.

- Времена наступили тяжелые, - сказал тощий человек, - уже четыре года это длится, пятый пошел.

- Уж пять лет прошло с того Кануна Вспышки, - сказал чавкающим, самодовольным голосом какой-то старик, - когда умер старый Милди, да, умер... ведь он был моложе меня. В Канун Вспышки он умер.

- Недостаток товара поднимет цены, - заметил мэр, - за один рулон голубого материала мы выручим столько, сколько некогда за три рулона.

- Если сможем продать. Где корабли-то? Да и краска паршивая, - возразил тощий, вызвав там самым получасовую дискуссию относительно качества красителей, используемых в больших станках.

- А кто делает красители? - спросил Сокол и вызвал тем самым новый всплеск эмоций. В результате выяснилось, что весь процесс крашения - это прерогатива одной семьи, члены которой, ко всему прочему, называли себя колдунами. Но если они и являлись таковыми, то теперь утратили свое искусство, и никто другой, как метко подметил тощий мужичок, не смог отыскать его.

Все они, исключая мэра, сошлись на том, что знаменитая лазурь Лорбанери и тот не имеющий себе равных пурпур - "пламя дракона", что некогда носили королевы Хавнора, уже не те, что раньше. Чего-то в них не хватало. Жаловались на несвоевременные дожди, на красители, на очистители.

- А может, виноваты глаза людей, не умеющих отличить подлинную лазурь от голубой грязи, - добавил тощий и свирепо взглянул на мэра. Тот не принял брошенный вызов, и все снова замолчали.

Легкое вино, казалось, лишь усугубило их подавленность и на лицах островитян застыли хмурые маски. Тишину нарушали только стук дождевых капель по бесчисленным листьям садов в долине, шепот моря внизу на окраине деревни да мурлыканье лютни в темноте за дверьми.

- Умеет ли петь этот твой изнеженный паренек? - спросил мэр.

- Да, умеет. Аррен, спой нам чего-нибудь.

- Я не могу заставить эту лютню играть не в миноре, - улыбаясь, сказал выглянувший в окно Аррен. - Ей хочется рыдать. Что вы желаете послушать, добрые хозяева?

- Что-нибудь новенькое, - проворчал мэр.

Лютня легонько затрепетала. Юноша уже нашел с ней общий язык.

- Вот это, видимо, вы здесь еще не слышали, - сказал он и запел:

"У белых Проливов Солеа

И согнутых красных ветвей

Склонивших соцветья свои

Над головою твоей,

Поникшей от горя утраты

Любимого твоего,

Клянусь я именем матери

И отца своего,

Я, Серриад, сын Морреда,

Клянусь у цветущих ветвей

Помнить всегда злодеянье

И горе родимой моей...

...всегда, всегда..."

Они застыли, как изваяния: угрюмые лица и грубые, отмеченные печатью тяжелой работы, руки и тела. Люди сидели не шелохнувшись и слушали теплым дождливым южным вечером песню, такую же надрывную и тоскующую, как крик серого лебедя среди холодных морей За. Даже после того, как смолкла лютня, они еще долго хранили молчание.

- Странная музыка, - неуверенно произнес кто-то.

Другой, убежденный в абсолютном превосходстве острова Лорбанери над всеми и во всем, заявил:

- Чужеземная музыка всегда странна и мрачна.

- Сыграйте нам что-нибудь свое, - попросил Сокол. - Я и сам не прочь послушать какую-нибудь веселенькую песенку. Паренек всегда поет о древних умерших героях.

- Давай, я попробую, - сказал последний из говоривших, откашлялся и затянул песенку о старом добром барреле вина и гей, гей, мы идем! Но никто не подхватил разудалый мотивчик, и он уныло продолжал свои "гей, гей".

- Нс поют больше старые добрые песни, - сказал он со злостью. - В том виноваты юнцы, всегда пытающиеся изменить ход вещей и не желающие учить старинные песни.

- Дело не в этом, - возразил тощий. - Все вокруг пошло наперекосяк. Ничто больше не идет своим чередом.

- Да, да, - проскрипел самый старый из присутствующих здесь. - Удача покинула нас. Вот так-то. Удача покинула нас.

После этих слов говорить больше стало не о чем. Жители деревни уходили парами-тройками, пока не остались лишь Сокол по одну сторону окна, и Аррен - по другую. И тут Сокол, наконец, рассмеялся. Но в смехе его не было радости.

Вошла застенчивая жена владельца постоялого двора, постелила им на полу и ушла. Они улеглись спать. Но среди стропил под потолком кишмя кишели летучие мыши. Они всю ночь, пронзительно визжа, носились туда-сюда сквозь незастекленные окна. Лишь на рассвете они все вернулись на место и утихомирились, повиснув крохотными серыми сверточками вниз головой на стропилах.

Наверное, из-за мышиной возни Аррен засыпал с трудом. Уже много ночей он не спал на берегу. Его тело отвыкло от неподвижности земли, и когда Аррен уснул, ему представилось, что он качается, качается... затем пол уходит из-под него... и он мгновенно проснулся. Когда Аррен, наконец, заснул вновь, ему приснилось, что он прикован в трюме невольничьего корабля. Вокруг него другие люди, но все они мертвы. Он рванулся из этого сна еще яростнее, чем из предыдущего, но, едва освободившись, вновь провалился в него. В конце концов, ему привиделось, что он остался на корабле один, но по-прежнему закован в цепи и не в силах пошевелиться. Затем странный монотонный голос сказал ему на ухо: "Сбрось оковы". Юноша попытался приподняться, и ему это удалось: он встал. Аррен очутился на какой-то обширной сумеречной пустоши, под давящим небом. Земля и спертый тяжелый воздух были пронизаны страхом, первобытным ужасом. Это место пугало, оно являлось воплощением страха, и он находился здесь, где отсутствовали дороги. Аррену необходимо было найти путь наружу, но здесь его не было, и он был беспомощен, словно дитя или крошечная букашка, а место было обширным, необъятным. Он побрел куда-то, споткнулся и проснулся.

Даже теперь, когда он бодрствовал, страх по-прежнему гнездился в его душе: то место оставалось таким же обширным и необъятным. Его душила непроницаемая тьма комнаты, и он попытался отыскать звезды в сером квадрате окна, но несмотря на то, что дождь кончился, звезд не было. Аррен лежал без сна, испуганный до смерти, а летучие мыши носились туда-сюда на своих бесшумных кожистых крыльях. Временами он слышал их писк, настолько высокий, что был еле уловим для человеческого слуха.

Пришло ясное утро, и они встали рано. Сокол настойчиво расспрашивал всех о камне эммель. Хотя ни один из горожан толком не знал, где его искать, у каждого была на этот счет своя теория, и они горячо спорили друг с другом, а маг внимательно слушал, выуживая, однако, сведения отнюдь не о камне. Наконец, они с Арреном отправились по дороге, указанной им мэром - к карьеру, где добывали окрашенный в голубой цвет грунт. Но на полпути Сокол свернул в сторону.

- Здесь должен быть дом, - сказал он. - Они говорили, что семья красильщиков и дискредитированных магов живет поблизости от этой дороги.

- Будет ли от разговора с ними какой-нибудь прок? - спросил Аррен, слишком отчетливо помнивший Хэйра.

- Существует место, где таится корень всех бед, - резко бросил маг. - Место, куда утекает удача. Мне нужен проводник, который довел бы меня до него!

И он зашагал дальше. Аррену ничего не оставалось, кроме как последовать за ним.

Дом стоял особняком посреди собственного сада - прелестное каменное строение, которое, однако, как и весь участок вокруг него, имело весьма запущенный вид. Выцветшие коконы несобранных шелкопрядов висели на поломанных ветках, дохлые личинки и мотыльки толстым слоем покрывали почву под деревьями. На окруженном близко посаженными деревьями доме лежала печать запустения, и когда они подошли к нему, Аррену вдруг вспомнился его ночной кошмар.

Дверь отворилась прежде, чем они приблизились к ней. Наружу выскочила седая женщина, вытаращила на них покрасневшие глаза и завопила:

- Вон, будьте вы прокляты, воры, клеветники, бесстыжие лгуны и пошлые кретины! Убирайтесь прочь отсюда! Пусть удача навечно оставит вас!

Сокол остановился, глядя на нес с некоторым удивлением, затем сделал странный быстрый жест рукой и сказал одно лишь слово:

- Изыди!

Женщина тут же замолкла и уставилась на него.

- Зачем ты это сделал?

- Дабы отвести твои проклятия.

Она внимательно оглядела его и, наконец, хрипло спросила:

- Чужеземцы?

- Мы с Севера.

Она подошла поближе. Поначалу Аррен был склонен посмеяться над старухой, визжащей на пороге собственного дома, но когда он рассмотрел ее получше, ему стало стыдно за себя. Одежда женщины была грязна и неопрятна, изо рта у нее воняло, а в глазах ее застыла боль.

- Я больше не в силах проклясть, - сказал она. - Не в силах.

Старуха повторила жест Сокола.

- Там, откуда вы пришли, все еще делают так?

Он кивнул, продолжая смотреть на нее в упор, и она выдержала его взгляд.

Внезапно выражение ее лица изменилось, и женщина спросился:

- А где твой посох?

- Я не показываю его здесь, сестра.

- Нет, ты не должен поступать так. Это нить, на которой держится твоя жизнь. Подобно тому, как смысл моей жизни заключался в моей силе. Поэтому я утратила ее, забыв все, что знали: все Слова и Имена. Они ушли по тоненьким ниточкам, похожим на паутинки, из моих глаз и рта. В мире существует отверстие, и в него уходит свет. А Слова уходят вместе с этим светом. Ты знаешь об этом? Мой сын целыми днями сидит, уставившись во тьму, и ищет это отверстие. Он говорит, что будет лучше видеть, если ослепнет. Он утратил навык красильщика. А мы были Главными Красильщиками Лорбанери! Взгляни!

Она продемонстрировала свои тонкие сильные руки, испещренные от кончиков пальцев до плеч несмываемыми пятнами красителей.

- Эти следы никого не вытравить с кожи, - сказала она, - но мозг отмыт начисто. В нем не осталось ни одного рецепта. Кто вы?

Сокол промолчал. Его глаза вновь встретились с глазами женщины, и стоявший в стороне Аррен с тревогой наблюдал за ними.

Она снова вздрогнула и прошептала:

- Я знаю, кто ты...

- Да, родственные души узнают друг друга, сестра.

Интересно было наблюдать ее реакцию: она сперва в ужасе отпрянула от мага, намереваясь убежать, потом подошла к нему, словно желая пасть на колени у его ног.

Он удержал ее, взяв за руку.

- Хочешь ли ты вернуть обратно свою силу, искусство, знание Имен? Я могу дать тебе это.

- Ты - Великий Человек, - прошептала она. - Ты Король Теней, Повелитель Мрака...

- Нет, я не король. Я человек, простой смертный, брат твой, подобный тебе.

- Но ведь ты никогда не умрешь!

- Умру.

- Но ты вернешься и будешь жить вечно.

- Ни я, не любой другой человек не в силах вернуться.

- Тогда ты не... не из Повелителей Тьмы, - нахмурившись, произнесла она, взглянув на него с некоторым подозрением и с меньшим страхом. - Но ты из Великих. Не так ли? Как тебя зовут?

Суровое лицо Сокола на мгновение помягчело.

- Этого я не могу тебе сказать, - вежливо ответил он.

- А вот я открою тебе секрет, - сказала она. Старуха теперь стояла прямо, глядя ему прямо в глаза, и в голосе ее появились прежние властные нотки. - Я не хочу жить, жить и жить вечно. Лучше бы мне вернули обратно Имена вещей. Но нет они сгинули, и потеряли теперь всякий смысл. Больше нет секретов. Хотите знать мое Имя?

Глаза ее вспыхнули, пальцы сжались в кулаки, старуха подалась вперед и прошептала:

- Меня зовут Акарен.

Затем она крикнула во весь голос:

- Акарен! Акарен! Меня зовут Акарен! Теперь все знают мое тайное Имя, мое Настоящее Имя, и больше нет секретов, нет правды, и нет смерти... смерти... смерти... смерти!

Она, всхлипывая, выкрикивала это слово, и слюна капала с ее губ.

- Успокойся, Акарен.

Старуха замолкла. Слезы текли по ее грязним щекам и терялись в прядях спутанных седых волос.

Сокол взял в ладони это морщинистое, залитое слезами лицо и легонько с огромной нежностью поцеловал женщину в лоб. Она стояла неподвижно, закрыв глаза. Затем он приблизил губы к ее уху, прошептал тихонько что-то на Древнем Наречии, еще раз поцеловал ее и отпустил.

Она открыла глаза и некоторое время смотрела на него блуждающим, изумленным взором. Танк новорожденный смотрит на свою мать, а она - на него. Затем старуха медленно повернулась и направилась к двери. Войдя, она закрыла ее за собой. Все это делалось совершенно молча, с тем же выражением удивления на лице.

Маг молча повернулся и зашагал обратно к дороге. Аррен последовал за ним, не осмелившись докучать ему расспросами. Внезапно маг остановился посреди разоренного сада и сказал:

- Я забрал у нее ее Имя и дал ей взамен новое. Она, в некотором смысле, заново родилась на свет. Ничем другим помочь ей было нельзя.

Голос его звенел и прерывался.

- Она обладала немалой силой, - продолжал он, - но, будучи гордой и честной женщиной, вкладывала свое умение не в ведьмовство и стряпание приворотных зелий, а в творение прекрасного. В том был смысл ее жизни. А теперь все пошло прахом.

Внезапно маг свернул в проход между рядами деревьев и остановился у одного из стволов.

Аррен ждал его на несколько смягченном листвой солнцепеке, зная, что Сокол стыдится давать при нем выход своим эмоциям. К тому же юноша не знал, как подбодрить его. Но душа мальчика по-прежнему безудержно рвалась к его старшему товарищу. Однако на смену первоначальному романтическому поклонению и обожанию пришла болезненная, глубоко личная связь, переросшая в нерушимые узы. Теперь он почувствовал, что в его любви появилась толика сострадания, а без него любовь несовершенна, поскольку тогда она постепенно выходит из-под контроля и не длится долго.

Спустя некоторое время Сокол вернулся к нему, пройдя сквозь зеленое марево сада. Ни один из них не произнес ни слона, и они бок о бок пошли дальше. Солнце уже припекало вовсю. Смоченная ночным дождиком почва высохла, и пыль клубилась на дороге у них под ногами. Сперва день этот показался Аррену мрачным и скучным, отравленным его снами. Теперь он наслаждался теплом выглянувшего солнца и игрой теней, ему нравилось бродить по острову, не имея ни малейшего представления о том, где они находятся.

Да это было и ни к чему, ибо они не узнали ничего нового. Весь день ушел на разговоры с людьми, что добывали сырье для красителя, и на приобретение у них после отчаянной торговли нескольких кусочков камня, который и был, по их словам, эммелем. Когда они с последними лучами обжигавшего их шеи и затылки солнца вошли в Сосару, Сокол заметил:

- Это голубой малахит, но я нисколько не сомневаюсь в том, что даже в Сосаре никто не знает, в чем отличие.

- Люди здесь какие-то странные, - сказал Аррен. - Эта их неспособность отличать одну вещь от другой проявляется во всем. Помнишь, как один человек упрекнул старейшину прошлым вечером: "Ты не в силах отличить подлинную лазурь от голубоватой грязи..." Они все валят на дурные времена, но не знают, когда эти времена наступили; понимают, что делают халтуру, но не пытаются исправить положение. Они даже не видят разницы между ремесленником и заклинателем, между творением рук человеческих и искусством магии. Похоже, что в их головах отсутствуют четкие представления о форме, индивидуальных отличиях и цвете вещей. Для них все едино.

- Да, - задумчиво произнес маг. Вот уже некоторое время он шел, втянув голову в плечи, словно ястреб. Несмотря на небольшой рост, шагал он размашисто.

- Что же они утратили?

- Вкус к жизни, - не колеблясь ответил Аррен.

- Ты прав, - вновь согласился Сокол после некоторого размышления. Немного промолчав, он продолжил:

- Я рад, что ты в состоянии мыслить самостоятельно, парень... Я чувствую себя усталым и поглупевшим. Что-то гложет мое сердце с самого утра, когда мы разговаривали с той, кого некогда звали Акарен. Мне не по нраву запустение и распад. Я на желаю иметь никаких врагов. А если уж это неизбежно, то мне абсолютно не хочется гоняться за своим врагом, находить его и встречаться с ним лицом к лицу. Если уж кто-то вынужден выйти на охоту, то призом должно быть сокровище, а на всякая мерзость.

- Значит, наш враг - одиночка, - сказал Аррен.

Сокол кивнул.

- Когда она упомянула о Великом Человеке, Повелителе Теней, то...

Сокол снова кивнул.

- ...мне пришла в голову эта мысль, - закончил маг. - Мне кажется, мы должны добраться не только до какого-то определенного места, но и до конкретной личности. Опустошение, охватившее остров, утрата мастерства и гордости, беспросветность жизни - все это работа некоей злой воли. Но она ни на секунду на задержалась здесь, даже не заметив ни Лорбанери, ни, тем более, Акарен. След, который мы взяли - это полоса разрушений, как будто мы бежим за мчащейся с горы телегой и видим колею, оставшуюся за ней.

- Не могла ли она - Акарен - рассказать тебе еще что-нибудь об этом враге: кто он такой, откуда взялся и _ч_т_о_ являет собой?

- Без сомнения, могла бы, но не сейчас, - ответил маг мягко, но весьма решительно. - При всем своем безумии она нс утратила магической силы. По правде говоря, в ее безумии и заключается ее магическая сила. Но я не желаю любой ценой добиваться от нее ответа. Она слишком много страдала.

И он зашагал дальше, немного покачиваясь, словно сам испытывал нестерпимую боль и пытался избавиться от нее.

Услышав топот ног по дороге позади них, Аррен обернулся. К ним со всех ног мчался какой-то человек. До него было еще далеко, но он быстро приближался. Дорожная пыль и его длинная нечесанная шевелюра создавали вокруг него в неверном свете заходящего Солнца некий красноватый ореол. Его длинная тень причудливо скакала по стволам растущих у дороги деревьев.

- Эй! - кричал он. - Подождите! Я нашел! Я нашел это!

Он стремительно подбежал к ним. Рука Аррена сперва рванулась туда, где должна была находиться рукоять меча, затем - к потерянному в Хорттауне ножу и, наконец, сжалась в кулак - и все это за каких-нибудь полсекунды. Он нахмурился и шагнул вперед. Человек был высок - на голову выше Сокола - и широкоплеч. Он тяжело дышал и что-то бессвязно бормотал, тараща горящие безумием глаза.

- Я нашел это! - захлебываясь, твердил он, пока Аррен не попытался взять контроль над ситуацией в свои руки, спросив его жестким угрожающим тоном:

- Что тебе нужно?

Человек попытался обойти его и приблизиться к Соколу. Аррен вновь встал на его пути.

- Ты - Главный Красильщик Лорбанери, - сказал Сокол.

Тут Аррен, вставший на защиту своего спутника, почувствовал себя круглым дураком и отступил в сторону, убравшись с дороги. После четырех слов, произнесенных магом, безумец перестал тяжело пыхтеть и размахивать своими большими, испещренными пятнами руками. Неистовый блеск его глаз слегка приугас, и он кивнул.

- Я был Красильщиком, - сказал он, - но теперь я не умею красить ткани.

Затем он искоса взглянул на Сокола и, ухмыльнувшись, покачал головой с копной рыжеватых, покрытых пылью, волос.

- Вы забрали Имя у моей матери, - сказал он. - Теперь я не узнаю ее, а она - меня. Она по-прежнему любит меня, и все же оставила меня одного. Она умерла.

У Аррена бешено заколотилось сердце, но он заметил, что Сокол лишь слегка покачал головой.

- Нет, нет, - сказал он, - она не мертва.

- Но это когда-нибудь случится. Она умрет.

- Да. Такова участь всех живых существ, - сказал маг. Красильщик, казалось, с минуту обдумывал его слова, затем подскочил к Соколу, схватил его за плечи и наклонился к нему. Двигался он столь проворно, что Аррен не успел помешать ему, но мальчик подошел достаточно близко, чтобы услышать шепот безумца:

- Я нашел отверстие во тьме. Там стоит повелитель. Он наблюдает и правит. Он держит крошечное пламя, маленькую свечку в своей руке. Он дует на нее, и она гаснет. Затем он дует вновь, и она вспыхивает! Она вспыхивает!

Сокол не протестовал против столь бесцеремонного обращения и навязчивого шепота. Он лишь спросил:

- Где ты был, когда видел это?

- В постели.

- Ты спал?

- Нет.

- Через стену?

- Нет, - ответил Красильщик неожиданно спокойным голосом, словно вопрос был ему неприятен. Он отпустил мага и отступил на шаг.

- Нет, я... я не знаю, где отверстие. Я нашел его, но не знаю где.

- Именно это мне и хотелось бы узнать, - сказал Сокол.

- Я могу помочь тебе.

- Каким образом?

- У тебя есть лодка. Ты на ней приплыл сюда, на ней и уплывешь. Вы отправляетесь на запад? Это нужный вам путь - путь к месту, где он появляется. Ведь должно быть какое-то место, определенное место, поскольку он живой, а не дух или привидение, преодолевшее стену. Нет, мы все не в силах перенести что-либо кроме души через стену, а у него есть тело - бессмертная плоть. Я видел, как пламя колеблется во тьме от его дыхания, пламя, что гаснет потом. Я видел это.

Лицо безумца преобразилось. Освещенное золотистокрасными лучами заходящего солнца, оно поражало какой то дикой красотой.

- Я знаю, что он одолел смерть. Я знаю это. Я отдал мою магическую силу, чтобы узнать это. Когда-то я был колдуном! И вы знаете об _э_т_о_м_, раз собираетесь туда. Возьмите меня с собой.

Тот же свет озарил и лицо Сокола, но оно осталось таким же жестким и невозмутимым.

- Да, я пытаюсь добраться до того места, - сказал он.

- Позвольте мне отправиться с вами!

Сокол быстро кивнул.

- Если тебе с нами по пути, - ответил он так же холодно.

Красильщик отступил еще на шаг и пристально взглянул на него. Выражение восхищения медленно сползло с его лица, на смену ему пришли настороженность и хмурость. Словно сквозь вихрь слов, чувств и видений пробилась здравая мысль, которая смутила его. Наконец он безмолвно повернулся и побежал назад по дороге, на которой еще не улегся столб поднятой им прежде пыли. Аррен облегченно вздохнул.

Сокол тоже вздохнул, но, судя по всему, на душе у него вряд ли полегчало.

- Ладно, - сказал он, - странные дороги требуют странных проводников. Пойдем-ка дальше.

Аррен держался в шаге за ним.

- Неужели ты хочешь взять его с собой? - спросил он.

- Одному ему не пройти.

"Да и мне тоже", внезапно разозлившись, подумал Аррен, но промолчал, и остаток пути они проделали в тишине.

Когда они вернулись в Сосару, их ждал весьма прохладный прием. На таком крохотном островке, как Лорбанери, вести разносятся быстро, и, без сомнения, кто-то видел, как они свернули к Дому Красильщиков и как разговаривали с безумцем на дороге. Хозяин постоялого двора вел себя с ними вызывающе, а его жена боялась их, как огня. Вечером, когда жители деревни собрались под навесом гостиницы, они демонстративно не разговаривали с чужаками, соревнуясь друг с другом в остроумии и иронии. Но надолго их запала не хватило, и вскоре веселье заглохло. Они долго сидели в гробовой тишине, пока, наконец, мэр не спросил Сокола:

- Нашли ли вы голубые камни?

- Да, нашли немного, - вежливо ответил Сокол.

- Сэпли очень точно указал вам, где их искать.

- Ха, ха, ха, - рассмеялся кто-то, услышав эту восхитительную шутку.

- Должно быть, Сэпли - это тот рыжеволосый человек?

- Чокнутый. Вы разговаривали утром с его матерью.

- Я искал чародея, - ответил маг.

Тощий человек, сидевший рядом с ним, сплюнул в темноту.

- Зачем?

- Хотел расспросить его о том, что ищу.

- Люди приплывают на Лорбанери за шелком, а не за камнями, - сказал мэр. - Им не нужны чары, размахивание руками и прочие колдовские трюки. Люди здесь живут честные и работают они честно.

- Верно. Он прав, - поддержали остальные.

- И мы не желаем, чтобы разные там чужеземцы разнюхивали здесь невесть что и лезли в наши дела.

- Верно, верно, - вторили ему.

- Если в округе найдется какой-нибудь не свихнувшийся чародей, мы дадим ему честную работу в мастерских, но они не умеют работать честно.

- Они смогли бы, если бы там было что делать, - сказал Сокол. - Ваши склады пусты, сады разорены, последний шелк в ваших мастерских был соткан несколько лет назад. Чем же вы здесь, на Лорбанери, занимаетесь?

- Своими собственными делами, - огрызнулся мэр, но тут в разговор решительно встрял тощий.

- Скажи нам, почему не приходят корабли? Не потому ли, что наши ткани никуда не годятся?

Его слова вызвали взрыв возмущения. Они перекрикивали друг друга, мэр размахивал кулаком прямо перед носом Сокола, кто-то выхватил нож. Ситуация становилась угрожающей. Аррен тут же вскочил на ноги и взглянул на Сокола, ожидая увидеть его стоящим посреди внезапно вспыхнувшего магического света и разящим их своей несокрушимой силой. Но ничего подобного. Он сидел там же, где и раньше, и переводил взгляд с одного человека на другого, спокойно выслушивая сыпавшиеся на него ругательства. И внезапно люди умолкли, словно были не в состоянии долго злиться, как, впрочем, и изображать дурное веселье. Ножи вернулись в ножны, угрозы сменились насмешками. Они начали расходиться, похожие на собак, покидающих поле собачьей брани - немного Задаваясь и слегка труся.

Когда наши друзья остались одни, Сокол встал, зашел в гостиницу и сделал большой глоток из кувшина с водой, стоявшего у двери.

- Пойдем, парень, - сказал он. - С меня достаточно.

- К лодке?

- Да.

Сокол положил на подоконник пару серебряных монет в качестве платы за постой и забрал их легкую поклажу. Аррен устал и хотел спать, но, оглядев унылую загаженную комнату гостиницы с многочисленными летучими мышами, висевшими на стропилах, он вспомнил прошедшую ночь и охотно последовал за Соколом. Когда они спускались по одной из темных улочек Сосары, Аррену также пришла в голову мысль, что, уезжая сейчас, они обманут Сэпли. Но когда они подошли к гавани, тот уже ждал их на пристани.

- Ты уже здесь, - сказал маг. - Залезай в лодку, если хочешь плыть с нами.

Не сказав ни слова, Сэпли спрыгнул в суденышко и устроился у мачты, как большая лохматая собака. И тут Аррен вышел из себя.

- Милорд! - вскричал он. Сокол обернулся. Они стояли лицом к лицу на пирсе у лодки.

- Они тут все сумасшедшие на этом острове, но мне казалось, что вы-то в здравом уме. Зачем вы взяли его?

- Он будет проводником.

- Проводником... к еще большему безумию? К смерти в воде или от ножа в спину?

- Да, к смерти, но каким способом, я пока не знаю.

Аррен говорил с жаром, да и в вежливом тоне Сокола то и дело проскальзывали стальные нотки. Маг не был расположен отведать на вопросы. С тех пор, как Аррен попытался защитить его от безумца на дороге и убедился в тщетности и бесполезности своего порыва, настроение мальчика окончательно испортилось и от того прилива нежности, что он чувствовал с утра, не осталось и следа. Он был не в состоянии защитить Сокола. Ему не разрешали принимать самостоятельные решения. Он даже не мог, а может, ему не позволялось, понять, в чем цель их путешествия. Его, беспомощного как дитя, просто волокли за собой. Но он отнюдь не считал себя младенцем.

- Я не желаю ссориться с вами, милорд, - сказал он так холодно, как только мог. - Но это... это противоречит здравому смыслу!

- Да, это противоречит всему. Но мы отправляемся туда, куда разум заставить нас не может. Так ты плывешь со мной или нет?

Слезы гнева брызнули из глаз Аррена.

- Я сказал, что отправлюсь с вами и буду служить вам. Я не нарушу данное слово.

- Вот и хорошо, - угрюмо сказал маг и повернулся было к лодке. Но затем вновь посмотрел на Аррена.

- Ты нужен мне, Аррен, а я - тебе. Поэтому я и говорю тебе сейчас, что, по моему мнению, путь, на который мы ступили, - твой путь не по причине твоей преданности или привязанности ко мне, он стал твоим прежде, чем ты увидел меня, прежде, чем нога твоя ступила на землю Рокка, прежде, чем ты покинул Энлад. Ты не в силах свернуть с него.

Тон мага по-прежнему остался жестким. Аррен хмуро спросил его:

- Как я могу вернуться отсюда, с Края Мира, без лодки?

- Разве это Край Мира? Нет, далеко нет. Мы только направляемся туда.

Арен кивнул и прыгнул в лодку. Сокол поставил парус и наполнил его легким ветерком. По мере удаления от неясно вырисовывающихся пустынных доков Лорбанери воздух становился все свежее и чище, луна серебрила гладь моря. Ветер дул им в левый борт, когда они развернулись, чтобы обогнуть остров.

7. БЕЗУМЕЦ

Сумасшедший Красильщик с Лорбанери сидел, прижавшись к мачте спиной и обхватив руками колени. Его голова безвольно свисала вниз. Спутанная грива волос казалась черной в лунном свете. Сокол укутался в одеяло и отправился спать на корму. Никто из них не шевелился. Аррен сидел на носу. Он поклялся себе не смыкать глаз всю ночь. Если магу хочется верить, что их пассажир-лунатик но нападет ночью на него или на Арена, то тем лучше для него. Однако у Аррена есть собственное мнение на этот счет, и он возлагает на себя определенные обязательства.

Но ночь была невыносимо длинной и безмолвной. Лунный свет однообразно лился с небес. Сопли громко храпел, прижавшись к мачте. Лодка мягко скользила вперед, и Аррен тихонько погружался в сон. Внезапно он проснулся и увидел, что луна по-прежнему сияет почти на том же самом месте. Аррен плюнул на возложенные на себя обязанности, устроился поудобнее и заснул.

Ему опять снились странные сны, к чему, впрочем, за время путешествия, он уже привык.

Сперва его грезы были отрывочны и непривычно приятны и утешительны. У "Ясноглазки" на месте мачты выросло дерево с большими изогнутыми ветвями, покрытыми листвой. Лебеди указывали лодке путь, обогнав ее на сильных крыльях. На горизонте над бериллово-зеленым морем сиял белыми башнями город. Затем Аррен очутился в одной из этих башен, легко и энергично взбегая по ступенькам вьющейся спиралью лестницы. Сцены сменяли одна другую, повторялись, не оставляя в памяти никаких следов. Но вдруг он оказался в наводящем ужас тусклом полумраке посреди вересковой пустоши, и страх неумолимо рос в нем, пока у него не перехватило дыхание. Однако Аррен упорно шел вперед, поскольку должен был двигаться вперед. Спустя долгое время он понял, что идти вперед здесь означает ходить по кругу, вновь и вновь натыкаясь на оставленные тобой следы. И все же ему необходимо было выбраться отсюда, покинуть это место, и как можно быстрее. Аррен побежал. Он бегал кругами, которые постоянно сужались, и земля под ногами начала крениться. Аррен мчался все быстрее и быстрее в сгущающейся тьме по внутренним стенкам ямы - гигантского водоворота, всасывающего его во тьму. И когда он понял это, нога его потеряла опору, и мальчик упал.

- Что случилось, Аррен? - крикнул с кормы Сокол. На востоке забрезжил серый рассвет, море было спокойно.

- Ничего.

- Кошмар?

- Ничего.

Аррен замерз, болезненно ныла прижатая им во сне правая рука. Мальчик закрыл глаза и подумал: "Он всегда ограничивается намеками и никогда не скажет мне прямо, куда мы плывем и зачем, и почему я должен плыть туда. А теперь он прихватил с собой этого чокнутого. Кто же из нас более безумен - лунатик или я, коли отправились с ним? Они-то найдут общий язык, ибо, по словам мага, сейчас все колдуны сошли с ума. Я мог бы в эту минуту сидеть дома, во Дворце в Бериле, в моей комнате с резными стенами, красными коврами на полу и огнем в камине, собираясь пойти с отцом на соколиную охоту. Почему я отправился с ним? Чем он завлек меня? Он сказал, что это мой путь, но колдуны любят громкие слова, которые придают сказанному больший вес. Однако смысл этих слов всегда иной. Если и есть предначертанный мне путь, то это - дорога домой, а не бессмысленные скитания в Пределах. Дома на меня возложены определенные обязанности, а я уклоняюсь от них. Если он и впрямь считает, что здесь действует некий враг, обладающий магической силой, то почему он отправился в путь один, взяв с собой лишь меня? Он мог бы взять в помощники любого мага... да хоть целую сотню. Он мог бы собрать огромную армию, несметный флот. Разве может старик вместе с мальчишкой, на лодке, противостоять великой опасности? Это просто глупо. Он сам свихнулся. По его же словам, он ищет смерти. Он ищет смерти, и желает прихватить меня с собой. Но я пока что в своем уме и еще не стар, я не хочу умирать и не поплыву с ним".

Аррен приподнялся на локте и глянул вперед. Луна, взошедшая, когда они покидали гавань Сосары, теперь заходила. За его спиной, на востоке, занимался день. Небо было безоблачно, но затянуто легкой дымкой. Взошедшее солнце жарило вовсю, но светило оно тускло, словно из-под вуали.

Весь день они плыли вдоль низкого берега Лорбанери, зеленеющего справа от них. Дувший от суши легкий ветерок наполнял их парус. Ближе к вечеру они миновали последний длинный мыс. Ветерок стих. Сокол вызвал магический ветер, "Ясноглазка" рванулась, словно ястреб с запястья ловчего, и понеслась вперед, оставляя за собой Остров Шелка.

Красильщик весь день не отходил от мачты, панически боясь моря и лодки, а также жутко страдая от морской болезни. Теперь он хрипло спросил, хотя солнце заходило прямо по курсу лодки:

- Мы направляемся на запад?

Сокол, всегда терпеливо выслушивающий его идиотские вопросы, утвердительно кивнул.

- На Обехол?

- Обехол находится западнее Лорбанери.

- Много западнее. Вероятно, нужное нам место там.

- На что оно похоже, это место?

- Откуда я знаю? Разве я его видел? Оно не на Лорбанери! Я искал его годы напролет, во тьме, ночью, закрыв глаза. Оно постоянно звало: "Иди, иди", а я не мог прийти. Но до него можно добраться и при свете дня, когда ярко светит солнце. Этого моя мать и Милди никак не могли понять. Они продолжали пялиться во тьму. Затем старый Милди умер, а мать сошла с ума. Она позабыла заклинания, что мы использовали при крашении, и от этого у нее помутился рассудок. Она хотела умереть, но я уговорил ее подождать. Подождать до тех пор, пока я не найду то самое место. Оно должно существовать. Если мертвые могут вновь оживать, то в мире должно быть место, где все это происходит.

- А мертвые действительно оживают?

- Мне казалось, что вам известно о подобных вещах, - сказал после паузы Сэпли, искоса глядя на Сокола.

- Я хотел бы о них узнать.

Сэпли промолчал. Маг вдруг пристально взглянул ему прямо в глаза, хотя голос его был по-прежнему мягок:

- Не ищешь ли ты путь к вечной жизни, Сэпли?

Мгновение Красильщик выдерживал его взгляд, затем уткнулся своей заросшей спутанной рыжей шевелюрой головой в предплечья рук, вцепился пальцами в лодыжки и стал раскачиваться взад-вперед. Похоже, он принимал эту позу всякий раз, когда был напуган или не хотел отвечать на вопрос. Аррен отвернулся от него, чувствуя отчаяние и отвращение. Как они смогут находиться с ним в одной восемнадцатифутовой лодке долгие дни и недели? Это все равно, что делить свое тело с чьей-то больной душой...

Сокол встал за его спиной на носу и, опустившись на колено, устремил свой взор в желтоватые сумерки вечера.

- Человек по природе своей добр, - сказал он.

Аррен промолчал, затем холодно спросил:

- Что за место такое Обехол? Я никогда не слышал Этого названия.

- Для меня это лишь точка на карте и только... Взгляни ка: спутники Гобардона!

- Теперь огромная звезда цвета топаза сияла еще выше в южной части небосклона, а под ней, ясно выделяясь на фоне серого моря, горели еще две звезды, - одна, белая, справа, а другая, голубоватая, - слева, образуя треугольник.

- У них есть Имена?

- Мастер Имен их не знает. Возможно, люди с Обехола и Веллоги дали им названия. Не знаю. Сейчас мы вошли в странные воды, Аррен, лежащие под "Знаком Конца".

Мальчик не ответил и с внезапной ненавистью взглянул на безымянные звезды, сверкавшие над бескрайней гладью моря.

День за днем плыли они на запад, наслаждаясь теплом южной весны и ясным небом. Тем не менее, Аррену казалось, что солнечный свет стал каким-то тусклым, словно его пропустили сквозь мутное стекло. Вода в море была очень теплой, и купание не слишком освежало. Солоноватая пища не лезла в горло. Нигде не было ни тени, ни радующих глаз красок. Лишь ночью, когда на небе зажигались звезды, горевшие здесь ярче, чем где-либо, становилось немного легче. Он лежал и смотрел на них до тех пор, пока не засыпал. В его снах всегда присутствовали вересковая пустошь, яма, долина, окруженная отвесными скалами, длинный спуск куда-то под нависающим небом. Постоянный пропитанный ужасом полумрак и безнадежные попытки спастись.

Аррен никогда не рассказывал об этом Соколу. Он вообще не обсуждал с ним ничего важнее мелких бытовых проблем, что возникали в ходе плавания. А Сокол, из которого и без того слова приходилось вытягивать клещами, теперь и вовсе почти не открывал рта.

Только сейчас Аррен понял, каким дураком он был, когда доверил свою душу и тело этому неутомимому скрытному человеку, который поддержал его порыв, а теперь не предпринимал никаких усилий для того, чтобы помочь юноше найти свое место в жизни или даже просто остаться в живых. Все дело в том, думал Аррен, что маг сейчас пребывает в мрачном расположении духа, ибо он но в силах признать своего фиаско - утраты магией положения главенствующей силы.

Как теперь стало ясно всем посвященным, искусство магии, которому Сокол и все поколения колдунов обязаны своей славой и властью, не являло собой большой тайны. В нем не было ничего, кроме умелого использования свойств ветра и погоды, хорошего знания целебных свойств трав и искусного показа таких фокусов, как туман, испускание света и изменение внешнего облика, которые могут впечатлять невежд, но на деле являются лишь ловкими трюками. Реальность изменить нельзя. В магии нет ничего, что дало бы одному человеку подлинную власть над другим человеком. Все заклинания магов не могут и на час отсрочить момента их собственной смерти.

Даже в менее трудных делах на магию трудно было положиться. Сокол крайне редко демонстрировал свое искусство. Они, по мере возможности, плыли, влекомые обычным ветром, ловили рыбу, чтобы утолить голод, и запасали роду, как и все моряки. После четырех дней непрерывной борьбы со все усиливающимся встречным ветром, Аррен попросил его наполнить парус хотя бы слабеньким попутным ветром, и когда тот покачал головой, поинтересовался:

- Почему же нет?

- Я не стал бы просить больного бегать наперегонки, - ответил Сокол, - или увеличивать чью-либо и без того непосильную ношу.

Было непонятно, говорит ли он сам с собой или со всем остальным миром. Маг всегда отвечал неохотно и крайне расплывчато на любые серьезные расспросы юноши. В этом, подумал Аррен, и заключается суть искусства магии: изречь нечто, не имеющее никакого смысла, намекая на глубокий смысл сказанного, а также сидеть сложа руки, напустив на себя вид средоточия мудрости.

Аррен пытался не обращать внимания на Сэпли, но это оказалось невозможным. В конце концов, сумасшедший даже стал для него кем-то вроде союзника. Сэпли был не так безумен, или, точнее, безумие его не было столь примитивно, как могло показаться из-за его спутанной шевелюры и бессвязной речи. Возможно, единственным ярким проявлением психоза являлись его патологическая боязнь воды. Плавание на лодке для него явилось проявлением отчаянной храбрости, и он так и не смог окончательно побороть страх. Сэпли проводил большую часть времени с опущенной вниз головой потому, что не в силах был вынести вида плещущейся вокруг воды, от которой его отделял лишь хрупкий корпус лодки. Встать на ноги ему мешало мгновенно обрушивающееся на него головокружение, поэтому он и прилип к мачте. Когда Аррен впервые решил искупаться и спрыгнул с кормы, Сэпли вскрикнул от ужаса, а когда мальчик вскарабкался обратно в лодку, бедняга позеленел от изумления.

- Я решил, что ты утопился, - сказал он, и Аррен нс смог удержаться от смеха.

Днем, когда Сокол погрузился в медитацию, ничего не видя и не слыша вокруг, Сэпли осторожно перебрался через сидения поближе к Аррену.

- Ты не стремишься умереть, не так ли? - спросил он вполголоса.

- Конечно, нет.

- А вот он стремится, - сказал Сэпли, едва заметно указав подбородком на Сокола.

- С чего ты так решил?

Аррен избрал повелительный тон, который и впрямь являлся для него естественным, а Сэпли принял его как должное, хотя он был лет на десять-пятнадцать старше паренька. Красильщик отвечал с раболепной готовностью, хотя и в своей обычной отрывистой манере.

- Он хочет найти тайное место. Но я не понимаю, зачем. Он не хочет... Он не верит... в обещание.

- Что за обещание?

Слепли взглянул на него, тлеющие угли былого мужества вспыхнули у него в глазах, но Аррен обладал более сильной волей, и Красильщик едва слышно прошептал:

- Ты знаешь. Жизни. Вечной жизни.

Тело Аррена пронзила дрожь. Он вспомнил свои грезы: пустошь, яму, утесы, полумрак. Это была смерть, боязнь смерти. Это от нес он стремился удрать, пытаясь отыскать верный путь. А в дверях стояла фигура, закутанная в тень, держа в руках крошечный, не больше жемчужины, огонек - пламя вечной жизни. Аррен впервые посмотрел Слепли в глаза. Они были карие и очень ясные. В них он увидел обретенное, наконец, знание, которым с ним поделился Сэпли.

- Он, - сказал Красильщик и вновь указал челюстью на Сокола, - не желает отдавать свое Имя. Но никто не в силах пронести свое Имя через проход. Тот слишком узок.

- Ты видел его?

- Во тьме, в моем мозгу. Этого недостаточно. Я хочу попасть туда и увидеть его своими глазами, при свете дня. Что если... Что если я умру и не смогу найти путь к тому месту? Большинство людей не в силах отыскать его, они даже не знают, что оно вообще существует. На это способны лишь те, кто обладает Силой. Но попасть туда нелегко, нужно пожертвовать ради этого всем своим могуществом... Больше никаких заклинаний, никаких Имен. С этим очень трудно смириться! Но когда ты... умираешь, твои мозг... умирает вместе с тобой.

Он вздрагивал от ужаса при каждом слове.

- Я хочу _б_ы_т_ь _у_в_е_р_е_н_н_ы_м_ в том, что смогу вернуться. Я хочу побывать там со стороны жизни. Мне хочется жить, я хочу спастись. Я ненавижу... Я ненавижу эту воду...

Красильщик поджал руки и ноги, словно падающий паук, и втянул свою огненно-рыжую голову в плечи, чтобы не видеть моря.

Но после этого Аррен не боялся вступать с ним в разговор, зная, что Сэпли разделяет не только его видения, но и его страхи. Если дела пойдут плохо, Сэпли, возможно, выступит вместе синим против Сокола.

Мало-помалу продвигались они, подгоняемые легким ветерком, по спокойному морю на запад. Сокол хотел, чтобы Сэпли служил им проводником, но от тот толку было мало. Он ничего не знал о море, никогда не видел морских карт и вообще, впервые оказавшись в лодке, смертельно боялся воды. Именно маг вел их, сознательно сбивая с пути. Теперь Аррен не сомневался в этом, понимая, в чем причина таких действий. Верховный Маг знал, что они и им подобные жаждут вечной жизни, которая была им обещана, стремятся к ней и, возможно, обретут ее. В своей гордыне, самонадеянной гордыне Верховного Мага, он боялся, что они добьются своего, и завидовал им, страшась появления людей более могущественных, чем он сам. Маг решил плыть в Открытое Море, прочь от всех островов, до тех пор, пока они окончательно не потеряют ориентировку и не умрут от жажды, будучи не в силах вернуться обратно. Он умрет сам, но не допустит их к вечной жизни.

Время от времени Сокол обсуждал с Арреном какие-то проблемы управления лодкой, купался вместе с ним в теплом море или желал ему доброй ночи под огромными звездами - в такие минуты все эти идеи казались мальчику полной чушью. Он глядел на жесткое спокойное лицо своего спутника и думал: "Вот мой повелитель и друг".

И ему казалось невероятным то, что он мог усомниться в нем. Но немного погодя сомнения вновь возвращались к юноше, и они с Сэпли обменивались многозначительными взглядами, предупреждая друг друга относительно их общего врага.

Каждый день солнце жгло вовсю, но было каким-то тусклым. Его свет наводил обманчивый глянец на лениво вздымающиеся волны моря. В воде отражалась первозданная, ничем не замутненная, голубизна неба. Подул легкий ветерок и тут же стих. Они развернули парус, дабы поймать его и продолжить свое неспешное плавание в никуда.

Однажды, после обеда, задул, наконец, попутный ветерок, и Сокол ткнул пальцем вверх, в сторону заходящего солнца, сказав:

- Смотрите.

Высоко над мачтой летела, словно черная руна, начертанная на небе, стайка чаек. Они направлялись на запад. "Ясноглазка" последовала за ними, и на следующий день на горизонте показался большой остров.

- Вот он, - сказал Слепли. - Нужный нам остров. Мы должны были прибыть сюда.

- Место, что ты ищешь, находится здесь?

- Да, мы должны высадиться. Дальше нам плыть некуда.

- Это, должно быть, Обехол. Кроме неглуп в Южном Пределе есть еще остров - Веллога. А острова Западного Предела лежат много западнее Веллоги. Ты уверен, Сэпли?

Красильщик разозлился так, что глаза его вспыхнули огнем безумия, но рассуждал он здраво, не то что, подумал Аррен, в тот день, когда они впервые встретили его на Лорбанери.

- Да. Мы должны высадиться здесь. Мы заплыли достаточно далеко. Место, что мы ищем, находится на этом острове. Хочешь, я поклянусь, что уверен в этом? Могу я поклясться своим Именем?

- Не можешь, - сурово ответил Сокол, глядя на более рослого Красильщика снизу вверх. Держась за мачту, Сэпли выпрямился во весь рост, чтобы лучше видеть остров. - И не пытайся, Сэпли.

Красильщик нахмурился, словно от ярости или от боли. Он взглянул на синеющие прямо по курсу лодки горы, вздымающиеся над неспокойной водной равниной, и сказал:

- Вы взяли меня в качестве проводника. Вот нужное вам место. Мы должны высадиться здесь.

- Мы высадимся в любом случае, поскольку нам необходимо пополнить запасы пресной воды, - заметил Сокол и пошел к румпелю. Сэпли вновь уселся на свое место у мачты, что-то бормоча себе под нос. Аррен слышал, как он твердит:

- Я клянусь своим Именем. Своим Именем, - повторяя эти слова вновь и вновь, каждый раз морщась, словно от боли.

Подгоняемые северным ветром, они приблизились к острову и поплыли вдоль берега, ища удобное для высадки место или гавань, но на всем протяжении береговой полосы в жарком мареве солнца оглушительно ревели буруны. Заросшие лесом до самых вершин склоны гор, расположенных в глубине острова, купались в океане света.

Обогнув мыс, они заметили, наконец, глубокую полукруглую бухту с песчаными берегами. Здесь волны улеглись, сдерживаемые мысом, и лодка могла пристать к берегу. Вокруг не было никаких следов пребывания здесь человека: ни лодок, ни крыш, ни единой струйки дыма. Легкий ветерок стих, как только "Ясноглазка" вошла в бухту. Было безветренно, тихо и жарко. Аррен греб, а Сокол правил. Лишь скрип весел в уключинах нарушал царившую здесь тишину. Заросшие лесом холмы возвышались над бухтой, закрывая обзор; Поверхность воды ослепительно сверкала в безжалостных лучах солнца. Аррен слышал даже стук сердца в собственных ушах. Сэпли оставил безопасное место у мачты и скрючился на носу, держась за планшир [деревянный брус с гнездами для уключин, идущий по бортам лодки и накрывающий верхние концы шпангоутов]. Он весь подался вперед, пристально разглядывая приближающуюся землю. Смуглое, испещренное шрамами лицо Сокола блестело от пота так, будто его намазали маслом. Взгляд мага постоянно перескакивал с легких бурунов на покрытые зеленью утесы и обратно.

- Давай, - крикнул он Аррену и лодке. Юноша сделал три мощных гребка, и "Ясноглазка" легко скользнула на песок. Сокол прыгнул в воду, чтобы вытолкнуть судно подальше на последнем импульсе теряющей силу волны. Изготовившись для толчка, он вдруг споткнулся и чуть не упал, в последний момент ухватившись за борт лодки у кормы. Мощным рывком маг послал "Ясноглазку" на откатывающейся волне обратно в воду и повис на планшире, когда тот болтался между морем и берегом.

- Греби! - крикнул Сокол и упал на четвереньки, отплевываясь и пытаясь восстановить дыхание. Маг держал в руке копье - двухфутовый дротик с бронзовым наконечником. Где он его раздобыл? Еще один дротик возник в тот момент, когда Аррен нерешительно взялся за весла. Он скользнул по банке, расщепив дерево, и отлетел в сторону. Среди деревьев, растущих на невысоких утесах, что нависали над полоской пляжа, метались согнутые фигурки людей, метавших в них дротики. Воздух переполнял их тихий свист. Аррен внезапно втянул голову в плечи, пригнулся и изо всех сил налег на весла: два гребка, чтобы сойти с мели; три - чтобы развернуть лодку, и прочь отсюда.

Сэпли, стоявший на носу лодки за спиной Аррена, начал орать во всю глотку. Юношу неожиданно схватили за руки, весла повисли над водой, а тупой конец одного из них так ударил его в солнечное сплетение, что Аррен ослеп на миг и чуть не задохнулся.

- Поворачивай назад! Поворачивай! - кричал Сэпли. Лодка вдруг клюнула носом, затем выровнялась. Ухватившись снова за весла, Аррен обернулся, злой как черт. Сэпли в лодке не было.

Вокруг сверкала и переливалась в свете солнца водная гладь глубокой гавани.

Обескураженный Аррен вновь оглянулся по сторонам, и тут заметил скорчившегося на корме Сокола.

- Там, - сказал маг, ткнув пальцем куда-то в сторону Но в той стороне было лишь море да блеск солнца. Мощно пущенный дротик пролетел в нескольких ярдах от лодки и бесшумно исчез, погрузившись в воду. Аррен сделал еще десять-двенадцать хороших гребков, затем поднял весла и вновь посмотрел на Сокола.

Кисти и левое предплечье мага были в крови. Он прикладывал к плечу кусок парусины. На дне лодки лежало копье с бронзовым наконечником. Значит, когда Аррен впервые увидал дротик у мага, тот не держал его в руке - дротик торчал у него из плеча. Сокол внимательно изучал полоску воды, отделявшую их от белоснежного пляжа, где бегали и прыгали в жарком мареве солнца несколько крошечных фигурок.

- Поплыли, - произнес, наконец, маг.

- Сэпли...

- Его не вернуть.

- Он утонул? - все еще не веря, спросил Аррен.

Сокол кивнул.

Аррен греб до тех пор, пока пляж не превратился в тоненькую белую полоску у подножия поросших лесом утесов. Сокол сидел у румпеля, прижимая клочок ткани к плечу. Он не обращал на рану никакого внимания.

- В него попал дротик?

- Он прыгнул.

- Но он же... не умел плавать и вообще боялся воды!

- Да, смертельно боялся. Он хотел... ему хотелось добраться до берега.

- Почему они напали на нас? Кто они?

- Должно быть, местные жители приняли нас за врагов. Не мог бы ты... подать мне вот это? - Аррен увидел, что ткань, которую Сокол прижимал к плечу, насквозь пропиталась кровью.

Дротик вонзился между плечевым суставом и ключицей, повредив крупную артерию, и кровь хлестала вовсю. Под руководством мага Аррен разорвал тельняшку на полоски и наложил повязку на рану. Сокол попросил подать копье, и когда Аррен положил дротик ему на колени, маг обхватил правой рукой длинный узкий наконечник из закаленной бронзы, похожий на лист ивы. Он попытался произнести заклинание, но спустя минуту покачал головой.

- У меня нет на это сил, - сказал Сокол. - Позже. Сможешь вывести лодку из бухты, Аррен?

Мальчик молча вернулся к веслам. Он налег на них со всей силой своего гибкого тренированного тела, и вскоре "Ясноглазка" вышла из полукруглой гавани в Открытое Море, скованное послеполуденным штилем Предела. Парус бессильно обвис. Солнце нестерпимо жгло сквозь завесу легкой облачности, и зеленые вершины, казалось, дрожали и пульсировали в этом мареве. Сокол вытянулся на дне лодки, положив голову на сидение у румпеля. Он лежал неподвижно, с полуоткрытыми глазами и губами. Аррен было больно видеть его лицо, и он глядел поверх кормы. Знойное марево струилось над водой. На небо словно накинули покрывало из тончайшей паутины. Руки мальчика дрожали от усталости, но он продолжал грести.

- Куда ты нас везешь? - хрипло спросил Сокол, немного привстав. Обернувшись, Аррен увидел полукруглую гавань, вновь окружившую их своими зелеными рукавами, белую полоску пляжа впереди и горы, нависающие над ними. Сам того не заметив, он сделал круг.

- Я больше не в силах грести, - сказал мальчик и, убрав весла, прилег на носу лодки. Ему все казалось, что Сэпли по-прежнему сидит у него за спиной около мачты. Они немало дней провели вместе, и его смерть была настолько внезапной и бессмысленной, что просто не укладывалась в голове. Аррен был выбит из колеи.

Лодка качалась на волнах, парус бессильно обвис на перекладине. Прилив, начавший заполнять бухту, развернул "Ясноглазку" боком к течению и мало-помалу затаскивал ее все глубже и глубже, направляя к белой полоске далекого пляжа.

- "Ясноглазка", - ласково позвал маг и добавил пару слов на Древнем Наречии. Лодка слегка покачнулась, развернулась против течения и заскользила по сверкающему морю прочь из объятий бухты.

Но, меньше чем через час, она постепенно начала терять скорость и, наконец, парус вновь обвис. Оглянувшись, Аррен увидел, что маг лежит в той же позе, только голова его немного откинута назад, а глаза - закрыты.

Все это время в Аррене рос жуткий, душащий страх, который словно спеленал его тело прочными путами, не давая действовать, и подернул пеленой его мозг. У юноши не хватало мужества бороться с ним, и он ощущал лишь глухое неприятие ожидавшей его участи.

Ему нельзя было позволять лодке дрейфовать столь близко от гористых берегов острова, жители которого нападают на чужеземцев. Но теперь это не имело никакого значения. Что Аррен мог предпринять? Плыть обратно на Рокк? Он потерялся, потерялся окончательно и бесповоротно в бескрайнем Пределе. Ему не под силу было совершить многодневное плавание к какому-либо дружественному острову. Аррен мог сделать это только под руководством мага, который лежал теперь больной и беспомощный. Его ранение было столь же неожиданно и бессмысленно, как и смерть Сэпли. Лицо мага осунулось и пожелтело. Возможно, он умирал. Аррен понимал, что должен пойти и соорудить над ним навес, дабы защитить Сокола от палящих лучей солнца, а также дать ему воды. Людям, потерявшим много крови, необходимо вдоволь пить. Но у них осталось совсем немного пресной воды, бочонок был почти пуст. Что из этого следовало? Во всяком случае, ничего хорошего. Удача отвернулась от них.

Шли часы, солнце палило вовсю. Сероватое марево окружало неподвижно сидящего Аррена.

Наконец, лицо его овеяло прохладой. Мальчик поднял голову. Наступил вечер: солнце уже село, на запада догорала полоска заката. Подгоняемая легким ветерком, "Ясноглазка" нс спеша скользила на восток, огибая крутые, лесистые берега Обехола.

Аррен прошел на корму и позаботился о своем компаньоне, положив его на соломенный тюфяк под навес и дав ему воды. Он сделал все это поспешно, стараясь не смотреть на повязку, которая нуждалась в смене, ибо из раны продолжала сочиться кровь. Сокол так ослаб, что не мог говорить. Не открывая глаз, маг жадно попил и тут же вновь погрузился в сон, в котором он нуждался больше всего. Когда опустилась тьма, ветер стих, но магический ветер не пришел ему на смену, и лодка вновь лениво закачалась на легкой волне. Теперь возвышавшиеся справа по курсу горы черными глыбами выделялись на фоне усыпанного звездами неба, и Аррен долго не мог оторвать от них взгляда. Их очертания казались ему странно знакомыми, будто он уже видал их прежде, а, может, знал их всю жизнь.

Когда он лег спать, то расположился лицом к югу, где над безмятежной гладью моря высоко в небе горела звезда Гобардон. Чуть ниже виднелись еще две звезды, образуя вместе с ней треугольник. А под ними втянулись в линию еще три, служа стороной большего треугольника. Затем, по прошествии некоторого времени, взошли еще две звезды, грациозно скользя по усыпанной серебром угольно-черной равнине. Они были желтыми, как Гобардон, но не такими яркими, и сияли у правого угла большего треугольника, причем правая располагалась чуть выше, чем левая. Словом, взошли восемь из девяти звезд, которые, как считалось, образовывали человеческую фигурку или Хардическую руну Агнен. Аррен не видел в этом узоре фигурки человека, разве что, как обычно бывает с созвездиями, она была невероятно перекошена, но руна различалась отчетливо, не хватало лишь последнего штриха у основания, чтобы завершить ее - девятая звезда пока что не взошла.

Наблюдая за звездами, Аррен уснул.

Проснувшись на рассвете, он увидел, что "Ясноглазку" еще дальше отнесло от Обехола. Берега острова окутал туман, из которого торчали лишь верхушки гор. Над фиолетовой гладью южного моря он слегка редел, превращаясь в дымку, затмевавшую последние звезды.

Аррен взглянул на своего спутника. Сокол дышал неровно, словно боль скользила по поверхности сна, не нарушая его. Лицо мага казалось осунувшимся и постаревшим в холодном, не знающем тени свете. Аррен смотрел и видел перед собой человека, у которого больше не было ни власти, ни магической силы, ни здоровья, ни даже молодости - ничего. Он не смог ни спасти Сэпли, ни избежать направленного в него дротика. Он вовлек их в это безумное предприятие и не смог защитить от напастей. Теперь Сэпли мертв, он сам умирает, и Аррен тоже вскоре умрет. А всему виной этот человек, и главное - все напрасно, впустую.

Итак, юноша глядел на него полными отчаяния глазами и не видел ничего.

В нем не шевельнулись воспоминания о фонтане под раскидистой рябиной, о белом магическом свете в тумане на невольничьем корабле, о запущенном саде Дома Красильщиков. В нем не проснулись ни гордость, ни упрямство. Аррен наблюдал за тем, как над спокойным морем забрезжил рассвет, окрасив едва заметные волны в нежно-аметистовый цвет. Все вокруг стало таким призрачным, без присущих реальности силы и напора, что больше смахивало на сон. В глубинах моря и грез не было ничего - пустота, бездна.

Лодка медленно плыла вперед, повинуясь слабым порывам ветра. За ее кормой ясно вырисовывались на фоне восходящего солнца вершины гор Обехола. Оттуда и дул ветер, унося "Ясноглазку" прочь от острова и от всего мира - в Открытое Море.

8. ДЕТИ ОТКРЫТОГО МОРЯ

Ближе к полудню Сокол очнулся и попросил воды. Утолив жажду, он спросил:

- Куда мы плывем?

Парус над его головой был наполнен ветром, и лодка скакала по волнам, словно ласточка.

- На запад, или на северо-запад.

- Мне холодно, - сказал Сокол. Солнце палило вовсю, раскаляя лодку.

Аррен промолчал.

- Попробуй держать курс на запад. Веллоги к западу от Обехола. Высадимся там. Нам нужна вода.

Мальчик смотрел вперед поверх пустынной глади моря.

- В чем дело, Аррен?

Юноша не ответил.

Сокол попытался сесть, но не смог. Тогда он попробовал дотянуться до своего посоха, который лежал у ящика с припасами; но тот был слишком далеко. Осознав это, маг хотел что-то сказать, однако слова застряли в его пересохшем горле. Из-под покоробившейся повязки вновь выступила кровь, растекаясь темно-красной паутинкой по темной коже его груди. Он хрипло задышал и закрыл глаза.

Аррен бросил на него быстрый бесстрастный взгляд, затем прошел вперед и вновь устроился на носу, глядя на море. Во рту у него совсем пересохло. Сильный восточный ветер, дувший сейчас в Открытом Море, напоминал пустынный суховей. В их бочонке еще плескались две-три пинты воды, но Аррен считал, что вода не для него, а для Сокола. Ему и в голову не пришло бы выпить ее. Он закинул удочки, помня, что с тех пор, как они покинули Лорбанери, сырая рыба помогала им утолять не только голод, но и жажду. Но клева не было. Хотя это не имело никакого значения. Лодка скользила по водной пустыне. Над нею, также с востока на запад двигалось солнце, медленно, но верно выигрывая гонку за счет ширины неба.

Однажды Аррену показалось, что он видел на юге голубоватую дымку, которая, возможно, была островом или облаком. Однако лодка час за часом мчалась примерно на северо-запад, и он не предпринял никаких попыток развернуть ее, пустив дело на самотек. Был ли там остров или нет - какая, в сущности, разница. Для него все это великолепие ветра, света и моря давно стало тусклым и лживым.

Опустилась тьма, затем взошло солнце, и вновь темнота, и опять свет, словно барабанная дробь на туго натянутой канве неба.

Аррен опустил руку в воду у борта лодки. На мгновение он ясно увидел ее бледно-зеленую тень под поверхностью журчащей воды. Мальчик поднес ладонь ко рту и облизал пальцы. Влага была горькой и обжигала губы, но он вновь проделал это. Затем ему стало плохо, и мальчик скрючился на днище лодки. Его рвало, но лишь капелька желчи обожгла горло Аррена. У него не было больше воды для Сокола, и он боялся подойти к нему. Мальчик лежал ничком, весь дрожа, несмотря на жару. Было тихо, жарко и светло - ужасно светло. Аррен прикрыл глаза, спасаясь от всепроникающего света.

Они стояли в лодке. Их было трое: стройные, большеглазые и угловатые, похожие на странных черных цапель или журавлей. Голоса этих людей были тонкие, словно голоса птиц. Он не понимал их речи. Один склонился над ним с черным сосудом в руках и поднес его к губам Аррена: это была вода. Мальчик поспешно отхлебнул, закашлялся, затем жадно пил до тех пор, пока не осушил сосуд до дна. Потом Аррен огляделся и, вскочив на ноги, спросил:

- Где он? - поскольку на "Ясноглазке" кроме него были лишь трое стройных незнакомцев.

Они непонимающе посмотрели на него.

- Другой человек, мой друг, - хрипло спросил мальчик. У него страшно болело горло, да и губы плохо слушались его.

Один из незнакомцев понял если не его слова, то его горе и осторожно взял Аррена за руку, указывая куда-то другой рукой.

- Там, - успокаивающе сказал он.

Аррен поднял глаза и увидел рядом с лодкой какой-то силуэт, а также еще несколько таких же чуть подальше - плоты, множество плотов, которые усеяли воду, словно опавшие листья - бассейн. Они едва возвышались над волнами, и в центре каждого из них располагались один-два домика или хижины, а некоторые имели еще и мачты. Плоты плавали подобно листьям, мягко покачиваясь на волнах западного океана и пропуская их под собой. Полоски воды между ними отливали серебром, а высоко в небе, на западе, темнели фиолетово-золотистые дождевые облака.

- Там, - повторил человек, указывая на гигантский плот рядом с "Ясноглазкой".

- Живой?

Они недоуменно уставились на него, затем до одного, наконец, дошло:

- Живой. Он жив.

Услышав это, Аррен заплакал, рыдая без слез. Тогда один из незнакомцев взял его за запястье своей узкой длинной рукой и отвел с "Ясноглазки" на плот, к которому она была надежно привязана. Плот был настолько велик и устойчив, что даже не покачнулся, когда они ступили на него. Один из мужчин повел Аррена через плот, в то время как другой подтянул тяжелым багром с крюком из зуба китовой акулы ближайший к этому плот настолько, что на него можно было перебраться без труда. Затем Аррена подвели к открытой с одной из сторон хижине с плетеными стенами.

- Ложись, - сказал ему человек, и Аррен провалился в небытие.

Он лежал на спине, уставившись в грубую зеленую крышу, испещренную крохотными светлыми точечками. Ему показалось, что он в яблоневых садах Семермина в горах близ Берилы, где принцы Энлада обычно проводят лето. Будто он лежит там в густой траве, глядя на небо сквозь ветви яблонь.

Спустя некоторое время до него донесся плеск воды в пустотах под плотом, а также тонкие голоса его обитателей, говорящих на обыкновенном Хардике Архипелага, но со столь измененными ударениями и интонациями, что он с трудом их понимал. И тут Аррен, наконец, понял, где находится - вдали от Архипелага, вдали от Предела, вдали от всех островов, посреди Открытого Моря. Но тем не менее, это его нисколько не беспокоило, и он устроился здесь столь же удобно, как на траве в садах своей родины.

Спустя некоторое время он решил, что пора вставать, и поднялся на ноги, обнаружив, что сильно исхудал и обгорел на солнце. Ноги мальчика дрожали, но все же слушались его. Он откинул плетеный занавес, служащий хижине стеной, и вышел наружу. Дело шло к вечеру. Пока Аррен спал, прошел дождь, и настил плота, состоящий из больших, ровных, плотно подогнанных и проконопаченных брусьев блестел от влаги так хне, как и волосы стройных полуобнаженных людей. Небо на западе, где сияло солнце, уже очистилось, и серебристые громады туч неслись на северо-восток.

Один из мужчин осторожно приблизился к Аррену, остановившись в нескольких футах от него. Он был хрупкого телосложения и невысок ростом - не выше двенадцатилетнего мальчишки. У него были большие, слегка удлиненные карие глаза. Он держал в руках копье с острым наконечником из слоновой кости.

Аррен сказал ему:

- Вам и вашим людям я обязан жизнью.

Человек кивнул.

- Нс могли бы вы проводить меня к моему спутнику?

Развернувшись, обитатель плота издал громкий пронзительный клич, похожий а крик морской птицы. Затем он присел на корточки, словно приготовившись к ожиданию, и Аррен последовал его примеру.

У всех плотов имелись мачты, хотя на том плоте, где они находились, мачта не была установлена. На мачтах полоскались парус, крохотные по сравнению с шириной плота, из суровой материи, которая явно была прочнее парусины или льна. Ее, по всей видимости, не ткали, а сбивали, словно войлок. Спустя некоторое время на плоту, что качался на волнах в четверти мили от них, был поднят с помощью веревок коричневый парус, и он медленно двинулся вперед, осторожно огибая другие плоты, пока не приблизился к тому, на котором находился мальчик. Когда полоска воды между плотами сократилась до трах футов, человек, сидящий рядом с Арреном, встал и, не колеблясь, пригнул. Аррен последовал за ним и неуклюже приземлился на четвереньки. Его суставы утратили былую гибкость. Поднявшись, юноша обнаружил, что человек смотрит на него без усмешки, а даже с некоторым уважением. Самообладание Аррена явно произвело на нет впечатление.

Этот плот был больше и выше, чем все остальные - он был сделан из бревен длиной футов в сорок и шириной - футов в пять, которые почернели и пообтерлись от возраста и непогоды. Странные резные деревянные статуи стояли возле некоторых хижин или внутри их, а по углам плота высились четыре столба, увенчанные пучками перьев морских птиц.

Проводник подвел Аррена к самой маленькой хижине, и там он увидел спящего Сокола.

Аррен уселся возле него. Его спутник вернулся на другой плот, и никто больше не беспокоил мальчика. Примерно через час женщина с другого плота принесла ему еду: холодную копченую рыбу с какой-то прозрачной зеленой приправой, соленую, но вкусную, и маленькую чашечку несвежей воды с привкусом просмоленного бочонка. Он увидел, что она подаст ему воду, словно некое сокровище, которое следует почитать. Арен выпил ас с уважительным выражением лица и не попросил давки, хотя вполне мог осушить десяток таких чашечек.

Плечо Сокола было искусно перебинтовано. Маг спал глубоким спокойным сном. Когда Сокол проснулся, он взглянул на Аррена ясными глазами и улыбнулся своей ласковой и радостной улыбкой, которая совершенно преображала его суровое лицо. Аррен внезапно почувствовал, что снова плачет. Не сказав ни слова, он положил свою ладонь на руку Сокола.

Приблизился один из обитателей плотов и присел в тени расположенной неподалеку большой хижины, которая являлась чем-то вроде храма, с квадратной доской над дверью, покрытой искусной резьбой, и дверными косяками в форме серых китов с открытыми пастями. Этот человек был также хил и худ, как и остальные, походя телосложением на мальчика, но лицо его излучало силу и несло печать прожитых лет. На нем была лишь набедренная повязка, но носил он ее с поистине королевским достоинством.

- Ему надо поспать, - сказал он, и Аррен, оставив Сокола, подошел к нему.

- Ты - вождь этого народа, - сказал мальчик, умевший с первого взгляда распознавать сильных мира сего.

- Да, - подтвердил человек, утвердительно кивнув. Аррен, выпрямившись, неподвижно стоял перед ним. Наконец, темные глаза старейшины ненадолго встретились с глазами юноши.

- Ты - тоже вождь, - заключил тот.

- Да, - ответил Аррен. Ему очень хотелось спросить, как тот догадался об этом, но юноша сохранил бесстрастное выражение лица.

- Однако здесь я служу моему господину.

Вождь обитателей плотов сказал что-то, но Аррен его не понял: обычные слова были искажены до неузнаваемости, а упомянутых имен юноша не знал. Тогда старейшина спросил:

- Как вы попали на Балатрен?

- Мы искали...

Но Аррен не знал, как много он может рассказать и стоит ли ему вообще это делать. Все, что относилось к их путешествию, казалось теперь таким далеким, и в мозгу мальчика царила полная неразбериха. Наконец, он сказал:

- Мы приплыли на Обехол. Когда мы высадились на остров, они атаковали нас. Мой господин был ранен.

- А ты?

- А я - нет, - ответил Аррен. Жесткий самоконтроль, которому его научило проведенное при дворе детство, здорово помогал ему. - С нами плыл... еще один человек, который был слегка не в себе. Он утопился от страха...

Аррен замолк.

Вождь смотрел на него своими непроницаемыми черными глазами. Наконец, он сказал:

- Значит, вы попали сюда случайно.

- Да. Мы все еще в Южном Пределе?

- Предел? Нет. Острова...

Вождь провел своей тонкой черной рукой дугу, охватывающую северо-восточный сектор компаса.

- Острова - там, - сказал он. - Все острова.

Затем старейшина указал на темнеющее за его спиной море - с севера на юг через запад, сказав:

- Море...

- С какого ты острова, господин?

- Ни с какого. Мы - Дети Открытого Моря.

Аррен взглянул на его одухотворенное лицо, затем обвел взглядом гигантский плот с храмами и величественными идолами, каждый из которых был вырезан из отдельного бревна: огромные богоподобные фигуры дельфинов, рыб, людей и морских птиц; посмотрел на людей, занятых своим делом: ткущих, вырезающих, ловящих рыбу, готовящих еду на специальных возвышениях, нянчащих детей; на другие плоты, числом не меньше семидесяти, образовавшие на воде гигантский круг диаметром около мили. Это был целый город: дымок курился над расположенными в отдалении домишками, ветер разносил звонкие голоса детей. Это был город, а под ним зияла бездонная пропасть.

- Неужели вы никогда не ступаете на землю? - шепотом спросил мальчик.

- Раз в год. Мы плывем к Длинной Дюне, рубим там лес и чиним плоты. Это происходит осенью, а потом мы следуем за серыми китами на север. Зимой мы разделяемся, и каждый плот плавает по одиночке. Весной мы все встречаемся у Балатрена. Там ходим друг к другу в гости, играем свадьбы, танцуем Долгий Танец. Отсюда берет начало Дорога Балатрена - мощное южное течение. Летом мы дрейфуем к югу, влекомые этим течением, пока не встречаем Великих - серых китов, - мигрирующих на север. Тогда мы следуем за ними, в конце концов возвращаясь ненадолго к пляжам Эмаха на Длинной Дюне.

- Это крайне захватывающая история, милорд, - сказал Аррен. - Я никогда не слышал о людях, подобных вам. Мой дом находится крайне далеко отсюда. И все же мы, жители острова Энлад, тоже танцуем Долгий Танец в канун середины лета.

- Вы топчете землю и находитесь в безопасности, - сухо заметил вождь. - Мы же танцуем на поверхности бездонного моря.

Помолчав немного, он спросил:

- Как зовут твоего господина?

- Сокол, - ответил Аррен. Вождь повторил слово, но оно явно ни о чем ему не говорило. И это более, чем что-либо другое, убедило Аррена в том, что услышанная им история правдива, и эти люди действительно всю жизнь проводят в Открытом Морс вдали от островов, где землей и не пахнет, за пределами полета любой из живущих на островах птиц. Об их существовании не знают люди, населяющие Архипелаг.

- Он едва не умер, - сказал вождь. - Ему необходимо поспать. Возвращайся на плот Стард, я пошлю за тобой.

Вождь встал. Несмотря на его непоколебимую уверенность в себе, он явно не знал, как ему обращаться с Арреном: как с равным или как с юношей. Арен в данной ситуации предпочел последнее и согласился с тем, что должен уйти. Но тут он столкнулся с другой проблемой. Плоты вновь разошлись в стороны, и между ними сверкала полоска шелковистой воды шириной в сотню ярдов.

Вождь Детей Открытого Моря вновь обратился к нему.

- Плыви, - сказал он.

Аррен осторожно окунулся в воду. Ее прохлада приятно освежила обожженную солнцем кожу юноши. Переплыв зазор, он выбрался на другой плот и увидел группку из пяти-шести детей и подростков, которые с живым интересом наблюдали за ним. Совсем маленькая девочка пропищала:

- Ты плаваешь как рыба на крючке.

- А как я должен плавать? - вежливо спросил слегка уязвленный Аррен. Ему не хотелось грубить малышке. Она была похожа на изящную статуэтку из красного дерева, хрупкую и изысканную.

- Вот так, - крикнула она и нырнула как тюлень в прозрачную переливающуюся толщу воды. Только спустя долгое время и на невероятном расстоянии Аррен увидел над поверхностью черную гладкую головку и услышал ее громкий визг.

- Поплыли, - сказал мальчик, вероятно, ровесник Аррена, хотя с виду ему можно было дать лет двенадцать: серьезный парень с вытатуированным на спине голубым крабом. Он нырнул, и все, даже трехлетние, нырнули вслед за ним. Аррен вынужден был последовать их примеру, постаравшись войти в воду без всплеска.

- Как угорь, - сказал паренек, выставляя из воды плечо.

- Как дельфин, - сказала симпатичная девочка с приятной улыбкой и исчезла в пучине.

- Как я! - взвизгнул трехлетний карапуз, качаясь на волнах подобно бутылке.

Так что весь вечер дотемна и весь следующий долгий жаркий день, и последующие дни Аррен купался, болтал и трудился вместе с подростками с плота Стара. Все перипетии его путешествия, начавшегося в день весеннего равноденствия, когда они с Соколом отплыли с Рокка, казались ему теперь такими далекими! Ибо все, что произошло с ними во время этого путешествия, да и вся его предыдущая жизнь, не шло ни в какое сравнение с его теперешним времяпровождением, а ведь самое интересное было еще впереди. Ночью, ложась спать при свете звезд вместе с другими, он подумал: "Словно я умер, и все это - загробная жизнь: под яркими лучами солнца, за Краем Мира, среди сынов и дочерей моря..." Прежде чем уснуть, Аррен обычно бросал взгляд на юг, ища глазами желтую звезду и Руну Конца, и всегда находил Гобардон, а также больший или меньший треугольник. Но сейчас звезда взошла позднее, и он не сомкнул глаз, пока вся фигура не показалась над горизонтом. День за днем и ночь за ночью плоты дрейфовали к югу, но море нисколько не менялось, ибо нельзя уловить перемены на его не знающем покоя лике. Майские бури уже прогремели, поэтому ночью ярко сияли звезды, а днем вовсю светило солнце.

Аррен понимал, что вряд ли их жизнь всегда настолько беспечна. Он спросил о зиме, и они рассказали ему о проливных дождях и могучих волнах, об одиноких плотах, которые долгими неделями дрейфуют вдали друг от друга сквозь серую мглу и кромешную тьму. Прошлой зимой, во время шторма, длившегося целый месяц, они видели волны, огромные, по их словам, "как грозовые тучи", ибо ребята никогда не видели холмов: с гребня одной можно было увидеть вдалеке, в нескольких милях от нее, другую, стремительно мчащуюся на них.

- Выдерживают ли плоты подобные штормы? - спросил он, и они ответили, что да, но не всегда. Весной, когда все собираются у Дороги Балатрена, обычно не досчитываются двух, трех, а иногда и шести плотов...

Женились они рано. Голубой Краб - мальчик, на спине которого был вытатуирован его символ, и симпатичная девочка по имени Альбатрос считались мужем и женой, хотя ему было лишь семнадцать, а ей - на два года меньше. На плотах было полно таких пар. Множество детишек ползало и ковыляло по плотам, привязанные к четырем столбам центральной хижины, под крышей которой они спасались от дневного зноя и где спали по ночам вповалку. Старшие дети нянчили младших, а мужчины и женщины на равных занимались повседневной работой. Они по очереди собирали коричневые морские водоросли нилгу, похожие на папоротник длиной в сто футов. Потом все вместе ткали из нилгу одежду, а также плели грубые нити для канатов и сетей. Они рыбачили и сушили рыбу, вытачивали из китовой кости инструменты, занимались разной другой работой. Но у них всегда находилось время, чтобы поплавать и поболтать друг с другом, поскольку сроки выполнения той или иной работы никогда не бывали жесткими. Здесь время не делили на часы: различали лишь полный день и полную ночь. После череды таких дней и ночей Аррену стало казаться, что он живет на плотах с незапамятных времен, а Обехол и все, что было перед ним - всего лишь сон, и в какой-то иной вселенной он жил на острове и был принцем Энлада.

Когда его, наконец, вызвали на плот вождя, Сокол поглядел на него и сказал:

- Вот теперь ты похож на того Аррена, которого я увидел во дворике фонтана: гладкий, как золотистый тюлень. Пребывание здесь явно пошло тебе на пользу, парень.

- Да, милорд.

- Но где это "здесь"? Мы миновали знакомые места. Мы уплыли за пределы карт... Давным-давно мне приходилось слышать истории о Народе Плотов, но я тогда решил, что это просто еще одна байка Южного Предела, досужий вымысел. Тем не менее, данная фантазия спасла нас, и мы обязаны своими жизнями мифу.

Он произносил слова с оттенком иронии, как будто от души наслаждался этим бесконечным праздником жизни солнечного лета, но лицо его оставалось мрачным, а глаза - непроницаемо черными. Аррен заметил это и решился.

- Я предал... - сказал он и запнулся. - Я предал ваше доверие ко мне.

- Как так, Аррен?

- Там... на Обехоле. Где вы впервые нуждались во мне. Вас ранили и вам нужна была моя помощь. А я и пальцем не пошевелил. Лодка дрейфовала, и я не пытался управлять ею. Вам было больно, а я ничем не помог. Я видел остров... Я видел остров, но даже не попытался развернуть лодку...

- Успокойся, парень, - произнес маг таким повелительным тоном, что Аррен подчинился. - Скажи мне, о чем ты думал в те минуты.

- Ни о чем, милорд... ни о чем! Мне казалось, что бесполезно что-либо предпринимать. Я думал, что вы утратили магическую силу... нет, этому не бывать... что вы обманули меня.

Пот струился по лицу Аррена, он с трудом выдавливал из себя слова, но все же не умолкал.

- Я боялся мс. Я боялся смерти. Я так испугался, что не в силах был даже смотреть на вас, потому что вы могли уже умереть. Я мог думать лишь о том, что существует... существует путь к бессмертию, и если я смогу найти его... Но жизнь все время утекала, словно где-то была огромная рана, и кровь сочилась из нее... совсем как у вас. Ну, вот и все. Я бездействовал, пытаясь спастись от ужаса смерти.

Он умолк, ибо было нестерпимо больно произносить правду во всеуслышание. Его остановил не стыд, а страх, все тот же страх. Теперь Аррен понимал, почему вся эта беспечная жизнь на плотах среди моря и солнечного света показалась ему жизнью после смерти или чем-то вроде несбыточной мечты. Все дело в том, что в глубине души он считал реальность пустотой без жизни, без тепла, без цвета или звука, не имеющей никакого значения. В ней не было вершин или глубин. Вся эта прелестная мешанина света и цвета в море и в глазах людей являлась лишь игрой воображения в абсолютной пустоте вакуума.

Она проходит, оставляя после себя только хаос и холод. И ничего больше.

Сокол посмотрел на него, и мальчик опустил глаза, будучи не в силах выдержать его взгляд. Но тут в нем внезапно проснулась смелость, а, может, презрение к себе. Это чувство возопило высокомерно и безжалостно: "Трус! Трус! Неужели ты не способен даже на это?"

Поэтому Аррен невероятным усилием воли поднял глаза и встретил взгляд своего компаньона.

Сокол крепко сжал его руку, так что они установили не только зрительный, но и телесный контакт.

- Лебаннен, - сказал он. Прежде маг никогда не произносил вслух Настоящего Имени Аррена, да и мальчик не называл ему его. - Что значит "рябина". И это - ты. В мире нет безопасности. Нет конца. Слово можно услышать лишь в тишине. Звезды видны только во тьме. Танец всегда танцуют над пустотой, над бездонной бездной.

Аррен попытался отстраниться, но маг не отпускал его.

- Я обманул твои ожидания, - сказал мальчик. - И я подведу тебя вновь. Я недостаточно силен!

- У тебя хватит сил, - голос Сокола был мягок, но в нем чувствовалась та же твердость, что поднялась из глубин позора Аррена, побуждая юношу к действию.

- Ты будешь любить то, что любишь сейчас. Ты выполнишь Же, что взял на себя. На тебя можно положиться. Удивительно, что ты сам до сих пор этого не понял. У тебя было лишь семнадцать лет, чтобы понять это. Но пойми, Лебаннен. Отказаться от смерти значит отказаться от жизни.

- Но я жаждал умереть! - Аррен поднял голову и пристально взглянул на Сокола. - Как Сэпли...

- Сэпли не искал смерти. Он лишь пытался покончить со страхом перед смертью.

- Но существует же путь. Тот путь, который он, Сэпли, пытался отыскать. И Хэйр, и все остальные. Путь возвращения к жизни, к жизни без смерти. Вы... самый великий из них... Вы должны знать этот путь...

- Я не знаю его.

- Но другие колдуны...

- Мне известно о том, _ч_т_о_ они пытались найти. Но я уверен: все они встретят свою смерть в назначенный час, как встретил ее Сэпли. И я умру когда-нибудь. И ты тоже.

Сокол по-прежнему крепко сжимал руку Аррена.

- Я знаю цену подобному знанию. Это - величайший дар. Благо по отношению к собственной личности. Ибо мы можем потерять лишь то, что принадлежит нам: нашу личность, нашу муку и славу, нашу человечность. Она изменится и уйдет, словно волна в море. Ты когда-нибудь видел, чтобы море застыло или прибой замер лишь ради тот, чтобы сласти одну-единственную волну, спасти тебя? Пожертвуешь ли ты силой своих рук, страстью души и жаждой своею разума ради безопасности?

- Безопасности... - повторил Аррен.

- Да, - сказал маг, - безопасности.

Теперь он отпустил Аррена и устремил свой взор куда-то в сторону, оставив юношу наедине с самим собой, хотя они по-прежнему сидели лицом к лицу.

- Я не знаю, - сказал, наконец, Аррен. - Я не знаю, что я ищу, куда иду и, вообще, кто я такой.

- Я знаю, - сказал Сокол все тем же глухим шепотом. - Ты - мой проводник. Со всей своей чистотой и отвагой, неопытностью и преданностью, ты - мой проводник, дитя, которое я посылаю во мрак вперед себя. Твой страх - вот что ведет меня. Ты думал, что я груб с тобой. Ты же никогда не сталкивался с грубостью. Я использовал твою любовь, как человек, который зажигает свечу и освещает ею свой путь. И мы должны идти дальше. Должны. Мы обязаны дойти до места, где русла рек сухи, оказаться там, куда тащит тебя твой страх перед смертью.

- Где же находится это место, милорд?

- Я не знаю.

- Я не смогу отвести вас туда. Но я пойду с вами.

Маг взглянул на него мрачными бездонными глазами.

- Но если я вновь не оправдаю ваших надежд и предам вас...

- Я доверяю тебе, сын Морреда.

Тут они оба замолчали.

Над их головами слегка покачивались на фоне голубого южного неба величественные резные идолы с телами дельфинов, со сложенными крыльями чаек и человеческими лицами с вытаращенными глазами-ракушками.

Сокол с трудом поднялся, ибо рана его только начала подживать.

- Я устал от бездействия, - сказал он. - От такого образа жизни я скоро растолстею.

Он принялся мерить шагами плот, и Аррен присоединился к нему. Во время прогулки они разговаривали мало. Аррен рассказал Соколу, как он провел эти дни, с кем подружился. Энтузиазм мага превосходил его физические силы, которые вскоре подошли к концу. Он попросил девочку, что ткала нилгу на своем станке за Домом Великих, позвать вождя, и вернулся в свою хижину. Вскоре пришел старейшина и почтительно приветствовал мага, который ответил ему тем же. Затем все трое уселись в хижине на коврики из шкуры пятнистого тюленя.

- Я поразмыслил над тем, что вы рассказали мне, - степенно начал вождь своим обычным официальным тоном. - О том, как люди надеются вернуться после смерти в свои тела и, в поисках пути к этому, забывают поклоняться богам, постепенно опускаются и сходят с ума. Они поступают неправедно и крайне глупо. Я также подумал, как это может отразиться на нас? Мы не имеем ничего общего с другими людьми, с их островами и образом жизни, с их надеждами и чаяниями. Мы живем в море, и наши жизни связаны с ним. Мы не собираемся спасать их, ибо не надеемся помочь им. Безумие нас не затронет. Мы не высаживаемся на землю, а жители островов не навещают нас. Когда я был молод, мы иногда болтали с людьми, которые приплывали на лодках к Длинной Дюне, где мы рубили лес для плотов и зимних хижин. Мы не раз видели суда с Охола и Велаваи (так он называл Обехол и Веллоги), которые охотились осенью на серых китов. Они часто следовали за нашими плотами, ибо мы знаем пути и места встречи Великих в море. Но это уже в прошлом, мы уже давно не встречали их. Возможно, они все сошли с ума и перебили друг друга. Два года назад мы видели с Длинной Дюны, как с севера, с Велаваи, три дня таили клубы дыма от гигантскою пожара. Но даже если так все и было, что из этого? Мы - Дети Открытого Моря. Мы идем дорогами моря.

- Тем не менее, увидев дрейфующую лодку, вы подплыли к ней, - сказал маг.

- Кое-кто из нас утверждал, что мы поступаем глупо, и нам следует оставить лодку в покое. Пусть себе дрейфует до конца моря.

- Но вы не поддержали их.

- Нет. Я сказал, что хоть они и жители островов, мы должны помочь им, и со мной согласились. Но мы не будем помогать твоему предприятию. Если среди островитян бушует безумие, это их дело. Мы следуем по дороге Великих. Мы не будем помогать вам в ваших поисках. Вы можете оставаться у нас сколько пожелаете. До Долгого Танца осталось уже совсем немного. После него мы поворачиваем к северу, следуя восточному течению, которое к концу лета приведет нас к Длинной Дюне. Если ты пожелаешь остаться с нами и подлечить свою рану, мы не будем против. Ну, а если ты захочешь сесть в свою лодку и следовать своим путем, мы также возражать не будем.

Маг поблагодарил его. Вождь встал, легкий и чопорный как цапля, и ушел, оставив их вдвоем.

- У невинности нет сил бороться со злом, - сказал, чуть сморщившись, Сокол. - Но у нее есть силы творить добро... Я думаю, мы останемся здесь, пока моя рана немного не подживет.

- Мудрое решение, - сказал Аррен, удрученный неважным состоянием здоровья Сокола. Он решил защитить этого человека от его излишнего энтузиазма и настоять на том, чтобы они отправились в путь лишь тогда, когда у мига перестанет болеть рана.

Сокол недоуменно взглянул на него, слегка удивленный похвалой.

- Они добрые, - продолжал не заметивший этого Аррен. - В них нет той болезни души, что точит людей в Хорттауне и на других островах. Возможно, ни на одном острове нас не ждет такой теплый прием, какой нам оказали эти затерянные в море люди.

- Наверное, ты прав.

- И они ведут летом весьма приятную жизнь.

- Конечно. Но есть всю жизнь холодную рыбу и никогда не видеть яблони в цвету, и не испить воды из родника, согласись, чертовски скучно!

Итак, Аррен вернулся на плот Стара, где работал, купался и играл с другими подростками, болтал прохладными вечерами с Соколом и слал под звездами. А Долгий Танец в канун середины лета был уже не за горами, и течение несло огромные плоты на юг в Открытое Море.

9. ОРМ ЭМБАР

Когда наступила самая короткая ночь года, на плотах, образовавших гигантский круг под щедро усыпанным звездами небом, всю ночь напролет пылали факелы, отбрасывая на гладь моря кольцо мерцающих теней. Обитатели плотов танцевали, не используя в качестве аккомпанемента ни барабаны, ни флейты, ни любые другие музыкальные инструменты - лишь топот босых ног по качающемуся настилу плотов, да звонкие голоса сказителей, далеко разносящиеся над безбрежными просторами моря, которое служило им домом. Это была ночь новолуния, и тела танцоров казались призрачными тенями в свете звезд и факелов. То тут, то там подростки, сверкая, как летучие рыбки, перескакивали с плота на плот. Прыгали они далеко и высоко, соревнуясь друг с другом и стремясь обежать до рассвета все кольцо плотов, потанцевав на каждом.

Аррен танцевал вместе с ними, поскольку Долгий Танец танцевали на всех островах Архипелага, хотя движения и песни могли различаться. Когда большая часть танцоров выдохлась и присела отдохнуть и подремать, а сказители окончательно охрипли, он вместе с группой юных прыгунов очутился на плоту вождя и остался там, а они последовали дальше.

Сокол сидел вместе с вождем и тремя его женами около храма. Меж резных китов, обрамлявших вход, устроился сказитель, чей звонкий голос явно не умолкал всю ночь напролет. Он пел без устали, отбивая пальцами ритм по деревянной доске.

- О чем он поет? - спросил Аррен мага, поскольку никак не мог вникнуть в смысл слов, которые произносились со странной интонацией и бешеной скоростью, а также сопровождались всевозможными трелями.

- О серых китах, об альбатросах и о шторме... У них нет песен о героях и королях. Они не знают, кто такой Эррет-Акбе. Чуть раньше он пел о Сегое, о том, как тот поднял острова посреди моря. Это все, что они сохранили из знаний людей. Все остальные песни - о море.

Аррен прислушался. Певец, повествуя о дельфине, имитировал его свистящий крик. Мальчик смотрел на черный и твердый как скала профиль Сокола, вырисовывающийся в свете факелов, видел блестящие глаза тихонько шепчущихся жен вождя, чувствовал легкое покачивание плота на спокойных водах моря и медленно соскальзывал в пучину сна.

Он вдруг проснулся: сказитель умолк. Причем не только тот, вокруг которого они расположились, но и все остальные на ближайших и дальних плотах. Их голоса стихли, словно отдаленный клекот люрских птиц, и воцарилось молчание.

Аррен оглянулся через плечо на запад, ожидая увидеть рассвет. Но над волнами едва показалась всходившая луна, золотистая на фоне летних звезд.

Посмотрев затем на юг, он увидел сиявшую в вышине Гобардон, а под ней горели все восемь ее подружек: наконец завершенная Руна Конца ясно и четко пылала над морем. Повернувшись к Соколу, Аррен увидел, что его смуглое лицо обращено к тем же самым звездам.

- Почему ты умолк? - спросил певца вождь. - День еще не наступил, пока что даже не забрезжил рассвет.

- Я не знаю, - заикаясь, ответил тот.

- Пой! Долгий Танец не окончен.

- Я не знаю слов, - ответил сказитель, голос его звенел от страха. - Я не могу петь. Я позабыл слова этой песни.

- Тогда пой другую.

- Нет больше песен. Все кончено, - зарыдал певец, клонясь вперед, пока не распластался на полу. Вождь удивленно уставился на него.

Плоты качались под треск факелов, все молчали. Безмолвие океана сомкнулось вокруг крохотного островка жизни и света и поглотило его.

Аррену показалось, что блеск звезд потускнел, но на востоке по-прежнему не наблюдалось ни малейших признаков рассвета. Его охватил ужас, и он подумал: "Солнце, наверное, не взойдет. День не наступит".

Маг встал и сделал так, что по от посоху заструилось белое свечение, ясно высветив руну, написанную серебром на дереве.

- Танец не окончен, - сказал он. - День еще не наступил. Аррен, пой.

Аррен хотел было вскричать: "Я не могу, господин!..", - но вместо этого он пристально взглянул на горевшие на юге девять звезд, глубоко вздохнул и запел. Голос его сперва был тихим и хриплым, но он постепенно крепчал. Аррен пел древнейшую песню - песню о Сотворении Эа, о равновесии между тьмой и светом, о сотворении покрытых зеленью островов тем, кто произнес первое Слово: Старейшим Лордом, Сегоем.

Прежде чем была пропета последняя строчка, небо посерело, и лишь луна и Гобардон продолжали гореть все так же ярко. Факелы зашипели на предрассветном ветру. Наконец, Аррен допел песню и умолк. На востоке забрезжил рассвет, и сгрудившиеся вокруг мальчика танцоры стали разбредаться по своим плотам.

- Хорошая песня, - сказал вождь. Его голос дрожал, хотя он пытался говорить бесстрастно. - Печально, если бы Долгий Танец прервался прежде, чем должен был завершиться. Я прикажу выпороть ленивых сказителей плетями из нилгу.

- Лучше успокой их, - повелительно сказал Сокол. Он все еще стоял в полный рост. - Ни один певец не замолчит добровольно. Пойдем со мной, Аррен.

Он повернулся к хижине, и мальчик последовал за ним. Но необычные происшествия нарождающегося утра не закончились даже теперь, когда восточный край моря уже раскалился добела: с севера приближалась огромная птица. Она летела так высоко, что на крыльях ее пламенел свет еще не взошедшего на миром солнца, и они огненными молниями рассекали воздух. Маг поднял глаза и уставился на нее. Затем на лице его отразилось страшное возбуждение и волнение, он изо всех сил крикнул:

- Н_а_м _х_и_е_ф_а _а_р_в _Г_е_д _а_р_к_в_а_и_с_с_а_! - что на языке Творения означало: если ты ищешь Геда, то найдешь его здесь. Подобно золотистому ядру с распростертыми гигантскими крыльями, бешено молотящими воздух, выставив когти, которые могли разорвать быка, словно маленького мышонка, окруженный клубами пара, вырывавшегося из огромных ноздрей, дракон спикировал на покачивающийся на волнах плот.

Люди на плотах закричали; одни рухнули на бревна, другие - прыгнули в море, третьи замерли, уставившись на чудовище - изумление оказалось сильнее страха.

Дракон нависал над ними. Мольбу кончиками его перепончатых крыльев, которые казались в лучах восходящего солнца радужной дымкой с золотистыми прожилками, было около девяноста футов, да и в его поджаром как у гончей, когтистом как у ящерицы, покрытом змеиной чешуей теле было, пожалуй, не меньше. Вдоль узкого хребта шел гребень из острых зубьев, по форме напоминавших шипы розы. На загривке они достигали трех футов в высоту, но постепенно уменьшались и на кончике-хвоста были не длиннее лезвия перочинного ножа. Шипы были серые, шкура дракона также имела серостальной оттенок, но с золотистым отливом. В его узких глазах бушевало зеленое пламя.

Движимый страхом за своих людей, вождь, забыв о собственной безопасности, выскочил из своей хижины с гарпуном, с которым обитатели плотов охотились на китов: тот был больше его самого и имел острии костяной наконечник. Держа оружие в своей тонкой мускулистой руке, он бросился вперед, чтобы с разбега метнуть гарпун в нависающее над плотом узкое, покрытое сверкающей чешуей, брюхо дракона. Увидев вождя, Аррен вышел из оцепенения, бросился наперерез и, схватив его за руку, упал вместе с ним на доски настила.

- Ты что, хотел разозлить его своим булавочным уколом? - прошипел он. - Пусть Повелитель Драконов сперва поговорит с ним!

Полуоглушенный падением вождь тупо посмотрел на Аррена, мага и дракона, но ничего не сказал. И тут заговорил дракон.

Никто из присутствующих, кроме Года, к которому тот, собственно, и обращался, не понял ни слова, поскольку драконы говорили лишь на Древнем Наречии, которое являлось их родным языком. Голос рептилии был мягким и свистящим, словно шипение огромной разъяренной кошки, в нем ощущалась наводящая ужас мелодичность. Те, кто слышал его, замирали и внимали ему.

Маг коротко ответил, и вновь затворил дракон, паря над Соколом с помощью едва заметных взмахов крыльев. Аррен подумал, что он похож на парящую в воздухе стрекозу.

Затем маг ответил: "_М_е_м_а_с_" - "Я пойду", и поднял свой тисовый посох. Пасть дракона открылась, и из нее вырвался причудливой формы клуб дыма. Золотистые крылья с оглушительным грохотом рассекали воздух, поднимая сильный ветер, который пах гарью. Дракон сделал круг и степенно полетел на север.

На плотах царила мертвая тишина, нарушаемая лишь всхлипыванием детей и причитаниями утешавших их женщин. Мужчины вылезли из моря со смущенными лицами. Всеми забытые факелы догорали в первых лучах солнца.

Маг повернулся к Аррену. На его лице застыло выражение, которое можно было посчитать как радостным, так и гневным. Но голос его был спокоен.

- Нам пора отправляться в путь, парень. Прощайся и поплыли.

Он обернулся, чтобы поблагодарить вождя и попрощаться с ним, потом прошел с огромного плота через три других, по-прежнему сведенных вплотную для танцев, на тот, к которому была привязана "Ясноглазка". Пустая лодка следовала за плотами во время их медленного дрейфа на юг. Дети Открытого Моря наполнили пустой бочонок дождевой водой и существенно пополнили запас провизии, выразив тем самым уважение своим гостям. Многие из них верили в то, что Сокол - один из Великих, сменивший облик кита на облик человека. Когда Аррен присоединился к нему, маг ставил парус. Юноша отвязал конец и прыгнул в лодку. В тот же миг она отошла от плота, и парус ее наполнился свежим ветром, хотя на море дул лишь легкий бриз. "Ясноглазка", накренившись, развернулась и направилась на север вслед за драконом, легкая, как влекомый ветром лист.

Оглянувшемуся Аррену городок плотов показался горсткой щепок, над которыми возвышались хижины и столбы для факелов. Вскоре они исчезли в бликах утреннего солнца на воде. "Ясноглазка" мчалась вперед. Когда ее нос рассекал волну, во все стороны летел восхитительный фонтан брызг, заставлявший юношу прищуриваться.

Земной ветер смог бы так разогнать лодку разве что в шторм, ежесекундно грозя отправить ее на дно. Но этот ветер вызвала сила магии, и "Ясноглазка" летела как на крыльях.

Маг долго стоял у мачты, вглядываясь в даль. Наконец, он занял свое привычное место у румпеля и, положив руку на него, взглянул на Аррена.

- То был Орм Эмбар, Дракон Селидора, - сказал он, - родственник великого Орма, который убил Эррет-Акбе, и сам был сражен им.

- Он охотился за кем-то, господин? - спросил Аррен, который так и не понял, говорил ли маг с драконом в доброжелательной манере или же с угрозой.

- За мной. Драконы всегда находят того, кого ищут. Он явился просить моей помощи.

Маг усмехнулся.

- Если бы мне кто рассказал, что дракон обратился за помощью к человеку, то я бы ему не поверил. Причем именно этот, а не какой-нибудь другой! Есть драконы и постарше его, но он - самый могущественный из их племени. Он не скрывает своего Имени, подобно другим драконам и людям, поскольку не боится, что кто-то сможет обрести власть над ним. Орм Эмбар не обманщик, как большинство драконов. Давным-давно на Селидоре он сохранил мне жизнь и поведал великую тайну, рассказав, как можно восстановить Руну Королей. Ему я обязан Кольцом Эррет-Акбе. Но я никогда не думал, что мне придется таким образом отдавать долг сему кредитору!

- О чем он попросил?

- Позволить ему показать мне путь, который я ищу, - ответил маг более мрачным тоном. - Он сказал: "На Западе появился другой Повелитель Драконов. Он причиняет нам вред, и сила его превышает нашу." Я спросил: "Даже твою, Орм Эмбар?" И он ответил: "И даже мою. Ты мне нужен. Поспешим." Он попросил, и я подчинился.

- Больше вам ничего не известно?

- Скоро я буду знать больше.

Аррен смотал причальный конец и уложил веревку на место, затем выполнил еще кое-какие мелкие работы по лодке, но напряжение никак не отпускало юношу, нервы дрожали как натянутая тетива, и это отразилось на его голосе, когда он, наконец, произнес:

- По крайней мере, лучшего проводника нам не сыскать!

Сокол взглянул на него и рассмеялся.

- Да, - сказал он. - На этот раз, я думаю, мы не собьемся с пути.

Так началась для них двоих великая гонка через океан. Тысячи миль отделяли неотмеченные на карте моря обитателей плотов от острова Селидор, который лежал много западнее всех островов Земноморья. День за днем солнце всходило из-за чистого горизонта и погружалось в пламенеющий на западе закат. Под золотой аркой солнца и серебряной россыпью звезд мчалась по волнам океана одинокая лодка.

Иногда вдалеке появлялись летние грозовые тучи, отбрасывая пурпурные тени на горизонт. Тогда Аррен мог видеть, как маг встает на носу лодки и голосом и жестом призывает тучи к ним, дабы они пролились дождем над "Ясноглазкой". Сверкали молнии, гремел гром, но маг стоял неподвижно с поднятой рукой, пока потоки воды не обрушивались на него и на Аррена, наполняя подставленный сосуд и хлеща лодку и море, сглаживая волны своим неистовым напором. Они с Арреном довольно улыбались при этом, ибо пищи у них было вдоволь, а вот воды не хватало. К тому же им нравилось неистовое великолепие шторма, вызванного искусством магии.

Аррена удивляло то, как расточительно расходует теперь Сокол свои силы, и он как-то спросил:

- В начале нашего путешествия ты старался обходиться без чар.

- Первый урок Рокка, он же и последний, гласит: "_Д_е_л_а_й_ т_о_, ч_т_о _н_е_о_б_х_о_д_и_м_о_." И не больше!

- Остальные уроки, наверное, растолковывают, что является необходимым.

- Именно так. Необходимо учитывать Равновесие. Но когда само Равновесие нарушено... приходится принимать в расчет еще кое-что. Прежде всего - спешку.

- Но как так случилось, что все колдуны на Юге, а теперь и во всем Земноморье, даже сказители на плотах, утратили свое искусство, а ты сохранил свой дар?

- Потому что мне не нужно ничего, кроме моего искусства, - ответил Сокол.

Спустя некоторое время он добавил более веселым тоном:

- А если мне уж суждено вскоре утратить его, то надо выжать из него все, пока оно при мне.

В поведении Сокола действительно появилась какая-то беззаботность, неприкрытое наслаждение своим искусством, чего Аррен никак не мог ожидать от всегда столь осторожного мага. Все волшебники обожают различные трюки. Каждый маг - искусный фокусник. Маскировка Сокола в Хорттауне, которая так пугала Аррена, была для мага лишь игрой, причем весьма примитивной, ибо он мог при желании изменить не только лицо и голос, но и само тело, превратившись в рыбу, дельфина или ястреба. А однажды он сказал:

- Смотри, Аррен, я покажу тебе Гонт. - И заставил мальчика взглянуть на поверхность воды в наполненном до краев бочонке, который он открыл. Однако даже неискушенные чародеи могли вызвать такой образ в зеркале воды: гигантский пик, облепленный серыми облаками, вздымающийся из серого моря. Затем картинка изменилась, и Аррен вдруг ясно увидел крутые склоны горы. Он словно превратился в птицу - чайку или сокола, что парила на восходящих у берега потоках. Ветер бил в лицо, и Аррен смотрел на утес в две тысячи футов высотой. На одном из его уступов стоял маленький домик.

- Это Ре Альби, - сказал Сокол, - здесь живет мой учитель, Огион, который когда-то давным-давно утихомирил землетрясение. Он пасет своих коз, собирает травы и хранит молчание. Интересно, бродит ли он, как в былые времена, по горам, ведь он уже очень стар. Но я тут же почувствую, обязательно почувствую, даже сейчас, если Огион вдруг умрет.

Голосу мага недоставало уверенности, и на миг образ заколыхался, словно сам утес начал внезапно разваливаться на куски. Затем картинка прояснилась, голос Сокола окреп.

- Он любил бродить по лесам один, особенно поздним летом и осенью. Так он впервые пришел ко мне, когда я был подростком из горной деревушки, и дал мне мое Имя. И мою жизнь вместе с ним.

Образ в зеркале воды вновь сменился. Зритель словно стал птицей, сидящей на ветке дерева и смотрящей на залитые солнцем высокогорные луга между голой скалой и вечными снегами вершины, на крутую тропу, что терялась внизу в Золотисто-зеленом сумраке.

- Нигде на свете не царит такая тишина, как в этих лесах, - с тоской произнес Сокол.

Изображение подернулось дымкой и пропало, лишь слепящий диск полуденного солнца отражался в воде.

- Если... - начал Сокол, глядя на Аррена странным, насмешливым взглядом, - если я когда-нибудь вернусь туда, то даже ты не сможешь разыскать меня.

Впереди виднелась низкая голубоватая полоска земли, похожая на сгусток тумана.

- Это Селидор? - спросил Аррен, и его сердце бешено забилось.

- Я думаю, Обб или Джессайдж. Мы не проплыли и половины пути, парень.

Этой ночью они петляли по проливу, разделяющему два острова. Огней они не заметили, но воздух был настолько пропитан смрадом гари, что их легкие просто разрывались на части. Когда забрезжил рассвет, они оглянулись назад и увидели, что восточный остров, Джессайдж, насколько видел глаз, превратился в выжженную пустыню, над которой курился голубой дымок.

- Они сожгли посевы, - сказал Аррен.

- Да. И деревни тоже. Мне знаком этот запах.

- Разве здесь, на Западе, живут дикари?

Сокол покачал головой.

- Фермеры, горожане.

Аррен взглянул на почерневшие руины, на засохшие деревья садов, и помрачнел.

- Чем им помешали деревья? - спросил он; - Почему природа должна расплачиваться за их ошибки? Те люди, что выжигают землю, поссорившись с другими людьми - дикари.

- Ими никто не управляет, - сказал Сокол. - У них нет короля, нет людей, облеченных властью или магической силой. Все поразъехались или свихнулись, пытаясь найти проход сквозь смерть. Так обстоят дела на Юге и, боюсь, во всем Земноморье.

- И всему причиной один-единственный человек... Тот о котором говорил дракон? Это кажется невероятным.

- Почему нет? Если изберут Короля Островов, он будет править в одиночку. Один-единственный человек может с одинаковым успехом и управлять, и разрушать, быть Королем или Анти-Королем.

В его голосе опять проскользнула насмешка или вызов, который вывел Аррена из себя.

- У Короля есть слуги, солдаты, курьеры, придворные. Он правит через своих слуг. Где же слуги этого... Анти-короля?

- В наших мозгах, парень. В наших мозгах. Предатель - твос собственное "Я", которое вопит: "_Я _х_о_ч_у _ж_и_т_ь_, _м_н_е п_л_е_в_а_т_ь _н_а _т_о_, _к_а_к_у_ю _ц_е_н_у _з_а_п_л_а_т_и_т _м_и_р _з_а м_о_ю _ж_и_з_н_ь_!" Маленький предатель притаился в темных закоулках наших душ, как паук в коробочке. Он говорит со всеми нами. Но лишь немногие понимают его: колдуны, певцы, поэты. И герои - те, что пытаются сохранить свою личность. Быть самим собой удается нечасто. Остаться самим собой навеки - это ли не благословенный покой?

Аррен пристально взглянул на Сокола.

- Ты считаешь, что они не правы. Но объясни мне, почему. В начале нашего путешествия я был ребенком, не верящим в смерть. Я кое-чему научился, вряд ли многому, но все же чему-то. Я научился верить в смерть, но не обучен смиряться с ней, приветствовать свою или твою гибель. Если я люблю жизнь, разве не должен я ненавидеть конец ее?

В Бериле Аррена обучал фехтованию маленький лысый хладнокровный человечек лет шестидесяти. Мальчику он никогда не нравился, хотя Аррен знал, что это великий мастер. Но однажды во время тренировки юноша нащупал слабое место в обороне своего учителя и обезоружил его. Аррену навсегда врезалось в память нежданное, несвойственное ему выражение счастья, надежды и радости, внезапно осветившее холодное лицо мастера - равный, наконец-то равный ему! С этого дня тренировки стали еще напряженнее, но теперь на лице старика постоянно играла все та же улыбка, которая вспыхивала особенно ярко, когда Аррен загонял его в угол. Сейчас на лице Сокола застыло то же самое выражение.

- Жизнь без конца, - сказал маг. - Бессмертие. Каждый человек жаждет этого, и крепость его здоровья зависит от силы этого желания. Но будь осторожен, Аррен. Ты - один из тех, кто может добиться желаемого.

- И тогда?

- Тогда - вот этот упадок на островах. Забытые ремесла. Онемевшие певцы. Ослепшие глаза. Тогда - будет править ложный король. Вечно править. И всегда одними и теми же. Не будет рождений, появления новой жизни. Не будет детей. Только такой ценой мертвые смогут обрести жизнь, Аррен. Ведь смерть - это залог новой жизни. Равновесие - не косная структура. Это движение, вечное становление.

- Но какую опасность для Равновесия Всего Сущего может представлять жизнь и поступки одного-единственного человека. Это, без сомнения, невозможно, этого нельзя допустить... - Он запнулся.

- Кто дает разрешение? Кто запрещает?

- Я не знаю.

- Я тоже.

- Тогда почему вы так уверены в этом? - спросил Аррен почти сердито.

- Я знаю, сколько зла может причинить миру один единственный человек, - ответил Сокол, и его покрытое шрамами лицо нахмурилось, хотя скорее от боли, чем от гнева. - Я знаю это, ибо сам когда-то натворил нечто подобное. Я совершил похожее зло, движимый той же гордыней. Я приоткрыл дверь между мирами. Лишь на чуть-чуть, совсем крохотная щелочка, только чтобы доказать, что я сильнее самой смерти. Я был молод и не сталкивался еще со смертью - совсем как ты... Понадобилась вся сила, все мастерство и сама жизнь Верховного Мага Неммерле, чтобы захлопнуть дверь. Ты можешь видеть на моем лице следы той ночи. Но его она убила. О, дверь между светом и тьмой можно открыть, Аррен. Это нелегко, но вполне осуществимо. Но захлопнуть ее вновь - это совсем другое дело.

- Но ваш проступок, конечно, был менее тяжким...

- Почему? Потому что я - хороший человек? - Во взгляде Сокола вновь блеснул холод, похожий на клинок фехтовальщика. - Что значит "хороший человек", Аррен? Всегда ли это тот, кто не сеет зла, не открывает дверь во тьму и не имеет тьмы в себе? Присмотрись внимательнее, парень. Оглянись вокруг. Тебе понадобится все твое умение, чтобы пройти туда, куда ты должен пройти. Загляни в себя! Разве ты не слышишь голос, говорящий: "_П_о_й_д_е_м_!" Разве ты не противишься ему?

- Да. Но я... я думал, что это его голос.

- Его. И твой тоже. Каким еще образом он может общаться с тобой и со всеми, кто в силах услышать его, если не с помощью ваших собственных голосов?

- Но вы же не слышите его?

- Потому что я не желаю слышать его! - отрезал Сокол. - Я, как и ты, родился для власти. Но ты еще молод и стоишь на границе возможного, в стране теней, в королевстве грез, слыша голос, призывающий: "Пойдем". Как и я когда-то. Но я уже стар. Я сделал свой выбор, совершил то, что должен был совершить. Я стою на стороне дня и смотрю в лицо собственной смерти. И я знаю, что существует лишь одна сила, имеющая какую-то ценность. Это способность не брать, но принимать. Не обладать, но давать.

Джессайдж теперь остался далеко позади, превратившись в голубое пятнышко на поверхности моря.

- Тогда я - его слуга, - сказал Аррен.

- Да, а я - твой.

- Но кто же он?

- Я думаю, человек.

- Тот, о ком вы говорили когда-то... колдун с Хавнора, который вызывал мертвых? Это он?

- Очень может быть.

- Но вы сказали, что в те далекие годы, когда вы встречались с ним, он был уже стар... Может, он уже умер?

- Возможно, - ответил Сокол.

И они замолчали.

Этой ночью все море пылало. "Ясноглазка" рассекала носом крупную зыбь, и в наполненной светом воде отчетливо просматривалось перемещение каждой рыбешки. Аррен сидел, подперев голову рукой, локоть которой упирался в планшир, и наблюдал за причудливыми переливами серебристого свечения. Он опустил руку в воду и, когда поднял ее снова, пальцы мягко светились во тьме.

- Смотрите, - сказал он, - я тоже волшебник.

- Этим даром ты не обладаешь, - заметил его компаньон.

- Я помогу вам, чем смогу, и без него, - сказал Аррен, не отрывая взгляда от неуемного свечения волн, - когда мы встретим нашего врага.

Мальчик надеялся - и эта надежда жила в нем с самого начала, - что Верховный Маг отправился в путешествие, взяв с собой лишь его одного, потому что Аррен обладал некоей врожденной силой, берущей начало от его далекого предка Морреда, которая могла бы проявиться в самый тяжкий час: и он таким образом спасет себя, своего господина и весь мир от всеобщего врага. Но позднее, когда Аррен вспомнил об этой затаенной мечте, ему показалось, что теперь он смотрит на нее свысока. Это напомнило юноше о том, как в далеком детстве он захотел примерить корону отца, и расплакался, когда ему отказали. Данная мечта была столь же несвоевременной и детской. Он не обладал магической силой. И никогда не будет обладать ею.

Конечно, придет время, когда он будет вынужден принять корону отца и станет Правителем Энлада. Но сейчас все это казалось таким незначительным, а дом его - таким крохотным и далеким. Это не было проявлением неверности. Просто его преданность приобрела большие масштабы, переросла границы его родного острова. Аррен также узнал свои сильные и слабые места, научился грамотно расходовать свои силы. Но какая от всего этот польза, если он не обладает магическим даром, и ему по-прежнему нечего предложить своему господину, кроме верной службы и стойкой привязанности? Хватит ли данных качеств там, куда они отправляются?

Сокол сказал лишь следующее:

- Чтобы увидеть свет свечи, нужно поместить ее в темное место.

Но Аррен, как ни пытался, не нашел в данной фразе ничего утешительного.

Когда они проснулись на следующее утро, воздух и вода имели сероватый оттенок. Небо над мачтой сияло голубизной сапфира, но над водой стлался туман. Для северян, уроженца Энлада Аррена и гонтийца Сокола, туман был желанен, как старый друг. Он мягко обволок лодку, значительно сузив пределы видимости, и они после долгих недель залитого солнцем и продуваемого всеми ветрами открытого пространства словно очутились в хорошо знакомой комнате. Они вновь оказались в зоне привычного климата, находясь сейчас примерно на широте Рокка.

И в каких-то семистах милях к востоку от этих объятых туманом вод, сквозь которые плыла "Ясноглазка", мягкий сумеречный свет озарял кроны Вечной Рощи, лился на зеленый венец Холма Рокка и на высокие черепичные крыши Большого Дома.

В комнате в Южной Башне, в которой размещалась лаборатория магов, загроможденная ретортами, перегонными кубами и пузатыми бутылками с кривыми горлышками, тонкостенными жаровнями и миниатюрными горелками, щипцами, мехами, подставками, плоскогубцами, скрепками, трубками, тысячами коробочек, пузырьков и запечатанных сосудов с надписями на Хардике или более секретными рунами - в общем, металлическими, стеклянными и прочими атрибутами алхимии, среди заваленных барахлом столов и скамеек стояли Мастер Изменения и Мастер Вызова.

Седоволосый Мастер Изменения держал в руках огромный камень, похожий на неограненный алмаз. Это был чистый как слеза горный хрусталь, имевший слабый аметистово-розовый оттенок. Тем не менее, когда кто-либо всматривался в его прозрачные глубины, он не видел там ни своего отражения, ни каких-либо неясных образов окружающего мира - лишь плоскости да бездонная бездна, в которую человек постепенно погружался, засыпая, пока разум его не терялся там без следа. Это был Камень Шелиета. Он долгое время принадлежал принцам Уэя, являясь простой безделушкой среди других сокровищ или средством от бессонницы, но иногда его использовали в более практичных целях, ибо те, кто долго и бездумно всматривался в бездонные глубины кристалла, частенько сходили с ума. Но Верховный Маг Ганчер с Уэя, отправившись на Рокк, взял с собой Камень Шелиета, ибо в опытных руках мага кристалл отражал великую истину.

Хотя каждый человек видел в нем свою истину.

Поэтому Мастер Изменения, крепко держа камень и пристально всматриваясь в его бездонные, розоватые, мерцающие глубины, рассказывал вслух о том, что видел.

- Я вижу Архипелаг так, словно стою на вершине Горы Онн в сердце мира, и все острова, до самого последнего клочка земли в самом дальнем Пределе, раскинулись у моих ног. Все как на ладони. Я вижу корабли в проливах Илиена, огни домашних очагов Торхевена и даже крышу башни, в которой мы сейчас находимся. Но за Ростком - пустота. На юге и на западе нет островов. Я не вижу Ватхорта там, где он должен находиться, не вижу вообще ни одного острова Западного Предела, даже такого близкого, как Пендор. А Осскил и Збосскил, где они? Энлад заволок серый туман, похожий на паутину. Остров за островом уходят в небытие, и на их месте плещутся пустынные и спокойные волны моря, совсем как до Сотворения... - голос мага сорвался на последнем слове, будто оно с трудом сорвалось с его губ.

Он поставил Камень обратно на подставку из кости и отошел в сторону. На его добродушном лице застыло мрачное выражение.

- Расскажи мне о том, что увидишь.

Мастер Вызова взял кристалл в руки и стал медленно поворачивать его, словно ища на его грубой сверкающей поверхности смотровое окно. Затем он долгое время пристально всматривался в его глубины. Наконец, маг опустил кристалл и сказал:

- Превращатель, я почти ничего не увидел. Какие-то фрагменты, отдельные образы, не составляющие единого целого.

Седоволосый Мастер стиснул руки.

- Разве это не странно само по себе?

- Как так?

- Разве твои глаза часто слепли? - вскричал Мастер Изменения, словно охваченный гневом. - Неужели ты не видишь... - он запнулся и несколько мгновений не мог произнести ни слова, - руку, прикрывшую твои глаза, тогда как другая рука зажала мне рот?

- Ты переутомился, милорд, - ответил Мастер Вызова.

- Вызови Дух Камня, - сказал Мастер Изменения, держа себя в руках, но говоря явно через силу.

- Зачем?

- Затем, что я прошу тебя.

- Слушай, Превращатель, ты подзадориваешь меня.... словно мы - мальчишки, подталкивающие друг друга у берлоги медведя. Разве мы дети?

- Да! Перед тем, что я увидел в Камне Шелиета, я - сущее дитя... испуганное дитя. Вызови Дух Камня. Должен ли я умолять тебя, милорд?

- Нет, - ответил высокий Мастер, но нахмурился и отвернулся от старика. Потом распростер руки в широком жесте, с которого начинались заклинания его искусства и, подняв голову, стал произносить нужные слова. Пока он говорил, в глубинах Камня Шелиета разгорался свет. В комнате стало темно, сгустились тени. Когда камень разгорелся вовсю, он свел руки вместе, поднес кристалл к лицу и стал пристально всматриваться в его свечение.

Некоторое время маг молчал, затем заговорил:

- Я вижу Фонтаны Шелиета, - прошептал он, бассейны и водопады, подернутые серебристой зыбью воды озер, на заболоченных берегах которых растет папоротник, зыбучие пески, весело журчащие ручейки, биение родников из-под земли, таинственность и прелесть их вод, источник... - Он вновь замолчал и неподвижно стоял некоторое время. Его лицо казалось мертвенно-белым в свете камня. Затем он вдруг вскрикнул и, с грохотом уронив кристалл, упал на колени, спрятав лицо в ладонях.

Тени рассеялись. Свет летнего солнца проник в захламленную комнату. Огромный камень, целый и невредимый, лежал под столом среди пыли и мусора.

Мастер Вызова слепо зашарил вокруг себя и, словно дитя, ухватился за руку своего товарища. Он глубоко вздохнул. Наконец, маг встал, слегка опираясь на Мастера Изменения, и произнес, пытаясь улыбнуться непослушными губами, следующее:

- Больше я не попадусь на твою удочку, милорд.

- Что ты там видел, Торион?

- Я видел фонтаны. Я видел, как они погружаются в землю, бьющие из них струи пересыхают, а вода отступает прочь. И вся земля чернеет и высыхает. Ты видел Море до Сотворения, а я видел... что наступает после... я видел Конец.

Маг облизнул губы.

- Я хотел бы, чтобы Верховный Маг был здесь, - сказал он.

- А я бы хотел, чтобы мы сейчас были с ним.

- Где он? Никто из нас не сможет найти его.

Мастер Вызова глянул в окно на чистое голубое небо.

- Никакое послание не дойдет до него, никакой вызов не отыщет его. Он там, где ты видел пустое море. Он идет туда, где текут сухие реки. Он там, где наше искусство бессильно... Хотя, возможно, существуют заклинания, которые могли бы дотянуться до него, некоторые из них принадлежат "Наследию Пална".

- Но эти заклинания позволяют мертвым бродить среди живых.

- Или живым - бродить среди мертвых.

- Ты думаешь, он жив?

- Мне кажется, что он движется прямиком к смерти. Как и все мы. Наша власть и наша сила покидают нас, так же, как и надежда и удача. Источники пересыхают.

Мастер Изменения некоторое время пристально смотрел на него с озабоченным лицом.

- Не пытайся дотянуться до него, Торион, - произнес он наконец. - Он понял, _ч_т_о_ надо искать задолго до нас. Для него мир - это тот же Камень Шелиета: он смотрит и видит, как обстоят дела и что нужно сделать... Мы не в силах помочь ему. Великие заклинания становятся крайне непредсказуемыми, а то "Наследие", о котором ты говоришь, содержит самые опасные из них. Мы должны до конца оставаться здесь, как он просил нас, присматривать за стенами Рокка и помнить Имена.

- Да, ты прав, - сказал Мастер Вызова. - Но мне нужно пойти и подумать над этим.

И он покинул комнату башни, шагая слегка неуверенно, но по-прежнему высоко держа свою благородную темноволосую голову.

Утром Мастер Изменения решил зайти к нему. Войдя в его комнату после долгого и безуспешного стука в дверь, он нашел Мастера Вызова лежащим навзничь на каменном полу, словно его отбросил назад сильный удар. Руки его были распростерты, будто он пытался прочесть заклинание, но ладони их были холодны как лед, а широко открытые глаза смотрели на мир невидящим взором. Мастер Изменения опустился на колени и позвал его всей властью магии, трижды упомянув его Имя, Торион, но тот лежал неподвижно. Он не умер, но в нем теплилось ровно столько жизни, чтобы продолжало слабо биться сердце и слегка вздымалась грудь. Мастер Изменения взял его руки в свои и прошептал:

- О, Торион, зачем я заставил тебя заглянуть в Камень? Это я во всем виноват!

Затем он поспешно вышел из комнаты, предупреждая всех Мастеров и студентов, что встречались ему по пути:

- Враг проник к нам, на хорошо защищенный Рокк, и поразил нас в самое сердце!

По природе своей мягкий человек, он имел настолько обреченный и отрешенный вид, что все, кто его видел, пугались до смерти.

- Взгляните на Мастера Вызова, - говорил он. - Хотя, кто сможет вытащить обратно его душу, если сам он, знаток данного искусства, покинул нас?

Сторож направился к своей комнате, и все расступились в стороны, давая ему дорогу.

Послали за Мастером Целителем. Он велел им уложить Ториона на постели и закутать его в теплые одеяла. Однако он не приготовил никакого целебного настоя и не спел какого-либо заклинания, врачующего больное тело или повредившийся рассудок. С ним был один из его учеников, совсем молодой паренек, который не стал еще волшебником, но подавал большие надежды в искусстве исцеления, и он спросил:

- Мастер, неужели для него ничего нельзя сделать?

- Пока он на тай стороне стены - нет, - ответил Мастер Целитель.

Потом, вспомнив, с кем говорит, добавил:

- Он не болен, парень. Но даже если бы это было следствием простой лихорадки, я не уверен, что наше искусство добилось бы многом. В последнее время травы мои, кажется, потеряли вкус, а когда я произношу слова заклинаний, они лишены всякой силы.

- Это похоже на то, о чем говорил вчера Мастер Сказитель. Он остановился посреди песни, которой учил нас, и сказал: "Я не знаю, в чем смысл этой песни". Затем он вышел из комнаты. Некоторые из ребят рассмеялись, но я почувствовал, как пол уходит у меня из-под ног.

Целитель взглянул на умное, со слегка грубоватыми чертами, лицо юноши, затем перевел взор вниз на застывшее лицо Мастера Вызова, и сказал:

- Он вернется к нам. Песни не будут забыты.

Но этой же ночью Мастер Изменения покинул Рокк. Никто не видел, каким образом он ушел. Он спал в комнате с окном, выходящим в сад. Утром окно было открыто, а сам он исчез. Решили, что он, воспользовавшись своим умением изменять облик, превратился в птицу или зверя, а, может даже, в туман или ветер, ибо не было облика, которого он не смог бы принять, и устремился прочь от Рокка, возможно, отправившись на поиски Верховного Мага. Некоторые беспокоились за него, зная, что малейшая ошибка в заклинаниях или секундное ослабление воли может навеки оставить его в новом облике, но они не делились своими опасениями с другими.

Словом, Совет Мудрецов не досчитался уже трех Мастеров. Шли дни, никаких новостей от Верховного Мага не поступало, Мастер Вызова лежал как мертвец, а Мастер Изменения и не думал возвращаться. Большой Дом постепенно охватывали стих и уныние. Мальчики шептались друг с другом, некоторые из них намерились покинуть Рокк, ибо они считали, что здесь их не могут научить ничему полезному.

- Скорее всего, - сказал один, - все эти секретные приемы и заклинания изначально построены на лжи. Из всех Мастеров лишь Мастер Руки продолжает показывать свои фокусы, а они, как все мы знаем, всего лишь иллюзия. А остальные учителя прячутся или отказываются демонстрировать что-либо, потому что их фокусы неминуемо будут разоблачены.

- В сущности, что такое волшебство? - подхватил другой. - В чем состоит искусство магии, если из него убрать трюки с иллюзиями? Спасает ли оно людей от смерти или, хотя бы, продлевает им жизнь? Если бы маги имели ту силу, которую им приписывают, они, конечно же, жили бы вечно!

И они стали вспоминать, как умирали великие маги: Морред сложил голову на поле брани; Нерегер был убит Серым Магом; Эррет-Акбе погиб в схватке с драконом; Ганчер, последний Верховный Маг, вообще скончался от старости в собственной постели, как простой смертный.

Юноши с завистливой душой одобрительно поддакивали, другие слушали их с болью в сердце.

Все это время Мастер Образов оставался в Роще и никого туда не пускал.

Лишь Привратник не изменился, хотя он редко показывался на людях. В его глазах не было и тени сомнения. Он улыбался и охранял вход в Большой Дом, ожидая возвращения своего господина.

10. ДРАКОНЬЯ ТРОПА

На дальней границе Западного Предела, посреди Открытого Моря, Повелитель Острова Мудрости проснулся от холода ранним ясным утром в маленькой лодке, сел, потянулся, расправив онемевшее тело, и зевнул. Спустя мгновение ой крикнул своему зевающему партнеру, указывая на север:

- Там! Два остром, видишь их? Это самые южные острова Драконьей Тропы.

- У вас соколиный глаз, господин, - пробормотал Арен, вглядываясь в море на горизонте сквозь пелену сна и не видя ничего.

- Поэтому я - Сокол, - заметил маг. Казалось, что он по-прежнему пребывал в хорошем расположении духа, отбросив раздумья и дурные предчувствия. - Неужели ты их не видишь?

- Я вижу чаек, - сказал Арен после того, как протер глаза и внимательно изучил голубовато-серую линию горизонта прямо по курсу лодки.

Маг рассмеялся.

- Даже сокол не увидит чаек с расстояния в двадцать миль.

Когда солнце поднялось над заволокшим восток туманом, крошечные кружащиеся блестки, которые привлекли внимание Аррена, казалось, засверкали, словно золотая пыль над водой или скопище солнечных зайчиков. И тут юноша понял, что это - драконы.

Когда "Ясноглазка" приблизилась к островам, Аррен увидел, как драконы парят и кружатся в восходящих потоках воздух, и сердце его забилось от восторга, разделяя с ними наслаждение жизнью, но радость эта была сродни боли.

В полете драконов ощущалась смертоносная сила. В основе их великолепия лежали невероятная мощь, абсолютная непредсказуемость и острота ума. Ибо это были мыслящие существа, наделенные речью и древней мудростью: в рисунке их полета чувствовалась жесткая осмысленная согласованность.

Аррен не произнес ни слова, но в голову ему пришла мысль: "Мне все равно, что случится потом, после того, как я видел парящих на утреннем ветру драконов".

Временами узор нарушался и круги разрывались, и тогда тот или иной дракон выпускал из ноздрей длинную струю пламени, которая повисала на миг в воздухе, напоминая своими изгибами поджарое тело дракона. Глядя на это, маг сказал:

- Они ужасно разгневаны и выплескивают свою злобу, кружась на ветру.

Затем он добавил:

- Мы попали в гнездо шершней.

Как только драконы заметили крохотный парус среди волн, они, один за другим покидая круговорот танца, выстроились в линию и, махая крыльями, устремились к лодке.

Маг взглянул на Аррена, который сидел у румпеля, поскольку поднялась сильная встречная волна. Мальчик уверенно держался За рукоять, хотя и не отрывал глаз от биения крыльев. По всей видимости удовлетворенный, Сокол отвернулся и встал у мачты, приказав магическому ветру наполнить парус. Он поднял свой посох и заговорил.

Услышав его громкий голос и слова Древнего Наречия, некоторые драконы развернулись на полпути и, сломав строй, полетели обратно. Другие колебались и парили поблизости, выпустив кривые ятаганы когтей, но нападать не пытались. Один из них, стелясь над водой, медленно направился к лодке. Взмахнув пару раз крыльями, он был уже над "Ясноглазкой". Его чешуйчатое брюхо едва не задело мачту. Аррен увидел кусок морщинистой, не защищенной броней кожи между плечевым суставом и грудью - на его взгляд, единственное уязвимое место на теле дракона, если только пущенный туда дротик не будет отведен с помощью магии. Клубы пара, вырывавшиеся из огромной зубастой пасти, душили мальчика, а от сопровождающего их ужасного зловония к горлу подступала тошнота.

Тень миновала лодку. Затем дракон вернулся, летя так же низко, как и прежде. На этот раз Аррена сперва обдал поток раскаленного воздуха, а потом уже - клубы пара. Он услышал громкий властный голос Сокола. Дракон проскочил мимо. Затем и все остальные устремились обратно к островам, словно горстка золы, поднятая в воздух порывом ветра.

Аррен перевел дыхание и вытер покрывшийся холодной испариной лоб. Взглянув на своего спутника, он увидел, что волосы того побелели: дыхание дракона опалило кончики волос. А тяжелое полотно паруса потемнело с одной стороны.

- Твою голову слегка обожгло, парень.

- И вашу тоже, господин.

Удивленный, Сокол провел рукой по волосам.

- И впрямь!.. То была дерзкая выходка, но я не хочу ссориться с этими существами. Они, должно быть, сошли с ума, или сильно сбиты с толку. Ни один из них не произнес ни слова. Я прежде никогда не встречал дракона, который перед тем, как напасть, не сказал бы хоть что-нибудь, чтобы помучить свою добычу... Теперь мы должны плыть вперед. Не смотри им в глаза, Аррен. Отворачивайся, если можешь. Мы поплывем с обычным ветром, он дует как раз с юга, а мне мое искусство понадобится для других целей. Удерживай лодку на курсе.

"Ясноглазка" стрелой летела вперед, и скоро слева показался вдалеке еще один остров, а справа виднелась цепочка островов, которую они приметили вначале. Эти острова являли собой скопище невысоких утесов, усыпанных драконами и черноголовыми крачками, которые бесстрашно гнездились среди огромных рептилий.

Драконы взлетали ввысь и кружили в поднебесье словно стервятники. Ни один из них не пытался вновь спикировать к лодке. Временами они переговаривались друг с другом через воздушные бездны неприятными высокими голосами, но Аррен не мог разобрать ни единого слова в этих криках.

Лодка обогнула небольшой мыс, и мальчик увидел на берегу то, что он принял сперва за развалины крепости. Это был дракон. Одно черное крыло он поджал под себя, а другое - распростер по берегу и окунул в воду, так что набегавшие волны покачивали его в нелепой пародии на полет. Длинное змееподобное тело растянулось на песке и камнях. Одна из передних лап отсутствовала, а на ребрах и животе рептилии зияли страшные раны, поэтому весь песок на многие ярды вокруг почернел от ядовитой драконьей крови. И все же в нем еще теплилась жизнь. Жизненная сила драконов была так велика, что быстро прикончить их могло лишь столь же мощное колдовство. Золотисто-зеленые глаза были широко раскрыты и, когда лодка подплыла поближе, гигантская голова слегка пошевелилась, а из ноздрей с громким шипением вырвался пар вперемешку с кровью.

Полоска пляжа между умирающим драконом и морским прибоем была вся в следах от лап и тяжелых тел ему подобных, и внутренности его были втоптаны в песок.

Ни Аррен, ни Сокол не произнесли ни слова, пока не отплыли достаточно далеко от этого острова и не вошли в неспокойный пролив Драконьей Тропы, полный рифов и острых скал, направляясь к северным островам се двойной цепочки. Лишь тогда Сокол произнес тихим и холодным голосом:

- Это дурной знак.

- Они... едят себе подобных?

- Нет. Не чаще, чем мы. Они сошли с ума. У них забрали дар речи. Те, кто умел говорить задолго до появления людей; те, кто древнее любого живого создания, Дети Сегоя... превратились в бессловесных тварей. Эх, Калессин! Куда несут тебя твои крылья? Неужели ты прожил столь долгую жизнь только затем, чтобы увидеть позор своей расы?

Его голос звенел как натянутая струна, он глядел вверх, обшаривая взглядом небо. Но все драконы остались позади, низко кружа над гористыми островами и залитым кровью пляжем, а над лодкой в безоблачном голубом небе сияло лишь полуденное солнце.

Ни один из живущих ныне людей, кроме Верховного Мага, не мог похвастаться тем, что плавал среди островов Драконьей Тропы или видел хотя бы один из них. Двадцать с лишним лет назад Сокол проплыл эту цепочку островов с востока на запад и обратно. Подобное предприятие могло плохо кончиться для любого моряка. Поверхность моря здесь являла собой лабиринт голубых проток и зеленых отмелей, среди которых маг вместе с Арреном с величайшей осторожностью прокладывали себе путь, огибая скалы и рифы, некоторые из которых лежали на небольшой глубине и были сплошь покрыты анемонами, морскими уточками и длинными лентами морского папоротника, смахивая на причудливых морских чудовищ. Другие высоко вздымались над поверхностью моря, представляя собой череду крутых обрывов, арок и полуарок, резных башенок, неведомых животных, спин грозных вепрей и голов змей - все огромные, причудливо искривленные, слегка расплывчатые, словно камень жил какой-то своей жизнью. Морские волны разбивались о них со звуком, похожим на дыхание, и скалы блестели от ярких соленых брызг. Глядя на южную сторону одного из таких утесов, можно было отчетливо увидеть согбенные плечи и массивную благородную голову человека, который внезапно остановился, задумавшись, посреди моря. Но когда лодка миновала камень, он потерял все сходство с человеком, ибо северная сторона утеса являла собой скопище могучих скал, образовавших пещеру, в которой плескалось море, издавая глухой хлюпающий звук. В нем, казалось, можно было расслышать какое-то слово или слог. Когда они отплыли подальше, звук стал более отчетливым, и Аррен спросил:

- В пещере звучит чей-то голос?

- Голос моря.

- Но он произносит некое слово.

Сокол прислушался и внимательно посмотрел на Аррена, затем снова на пещеру.

- Что ты слышишь?

- Как будто кто-то говорит: "Ахм".

- На Древнем Наречии этот звук означает начало или незапамятную старину. Но мне слышится "Охб", что означает "конец"... - Посмотри вперед! - внезапно вскрикнул он. - Мель!

И хотя "Ясноглазка", словно кошка, сама огибала опасные места, они некоторое время были полностью поглощены управлением судном, и постепенно пещера, с незапамятных времен твердящая загадочное слово, осталась позади.

Вскоре мели кончились, и они выплыли из фантасмагории скал. Спустя некоторое время перед ними вырос остров, похожий на башню. Его черные утесы являли соболи средоточие бесчисленных цилиндров или гигантских колонн, спрессованных воедино. Они на добрую сотню метров возвышались над морем, и их поверхность казалась мешаниной прямых углов и ровных участков.

- Это Замок Калессина, - сказал маг. - Так называли этот остров драконы, когда я бывал здесь много лет тому назад.

- Кто такой Калессин?

- Старейший...

- Он создал этот Замок?

- Не знаю. Я не знаю даже, строили ли его вообще. Мне неизвестно, сколько лет Калессину. Я даже не уверен, что это "он", а не "она"... По сравнению с ним Орм Эмбар - сущий младенец, а мы с тобой - мотыльки-однодневки.

Он задумчиво взглянул на частокол ужасных базальтовых столбов, а Аррен глядел на них с тревогой, представляя себе, как дракон выскочит из-за далекого черного гребня и почти что накроет лодку своей тенью. Но дракон так и не появился. Они медленно плыли в спокойной воде под защитой утеса, слыша лишь плеск и шепот призрачных волн среди базальтовых глыб. Морс здесь было глубоким, без подводных камней и рифов. Аррен правил лодкой, а Сокол стоял на носу, пристально вглядываясь в скалы и ясное небо над ними.

Наконец лодка вышла из тени Замка Калессина в залитый светом послеполуденного солнца мир. Они миновали Драконью Тропу. Маг поднял голову, словно человек, решивший взглянуть на то, что давно ожидал увидеть: сквозь океан света к ним приближался на своих золотистых крыльях дракон Орм Эмбар.

Аррен услышал, как Сокол крикнул ему:

- А_р_о _К_а_л_е_с_с_и_н_?

Мальчик догадался, в чем смысл этой фразы, но не смог понять, что ответил магу дракон. Вслушиваясь в слова Древнего Наречия, Аррен чувствовал, что он балансирует на грани понимания, словно слышит не неизвестный ему, а просто давно забытый им язык. Маг выговаривал слова более отчетливо, чем когда он говорил на Хардике, в его голосе ощущалась некоторая приглушенность, которая присутствует в отдаленном гуле огромного колокола. Голос дракона, напротив, напоминал удары гонга, одновременно низкие и пронзительные, или шипящий рокот цимбал.

Аррен не мог отвести глаз от своего компаньона, который стоял на узком носу лодки, разговаривая с нависающим над ним чудовищем, закрывающим собой полнеба. Нечто вроде беспредельной гордости наполнило душу юноши при виде того, насколько могущественным может быть такое крохотное и хрупкое существо, как человек. Ибо дракон мог одним взмахом своей когтистой лапы снести магу голову; он мог сломать и потопить лодку, как камень - плавающий на воде лист, если бы в расчет принимались лишь размеры тела. Но Сокол был не менее опасен, чем Орм Эмбар, и дракон знал об этом.

Маг повернул голову и позвал:

- Лебаннен.

Мальчик поднялся и подошел к Соколу, хотя ему не хотелось ни на дюйм приближаться к этим пятнадцатифутовым челюстям и большим желто-зеленым глазам с удлиненными зрачками, которые прожигали его насквозь.

Сокол ничего не сказал Аррену, он лишь положил руку ему на плечо и вновь перебросился с драконом парой фраз.

- Лебаннен, - бесстрастно произнес глухой голос. - _А_г_н_и Л_е_б_а_н_н_е_н_!

Мальчик поднял голову. Повинуясь предостерегающему нажатию руки мага, он постарался избежать взгляда золотисто-зеленых глаз дракона.

Аррен не знал Древнего Наречия, но не смолчал.

- Приветствую тебя, Орм Эмир, Лорд Дракон, - громко сказал он, будто один принц приветствовал другого.

Затем возникла пауза, и сердце Аррена бешено забилось. Но тут стоящий рядом с ним Сокол улыбнулся.

Потом дракон вновь спросил что-то, а маг ему ответил. Эти секунды показались Аррену вечностью. Наконец, разговор завершился, причем произошло это внезапно для мальчика. Дракон взмахнул крыльями так, что лодка покачнулась, взмыл вверх и исчез. Аррен взглянул на солнце и обнаружил, что оно находится почти в той же самой точке. Оказывается, разговор длился недолго. Но когда маг повернулся к Аррену, лицо его было белее полотна, а глаза устало блестели. Он присел на банку.

- Молодец, парень, - сказал он хрипло. - Нелегкое это дело - разговаривать с драконами.

Аррен приготовил им поесть, поскольку за весь день у них во рту на было ни крошки. Пока они ели и пили, маг не произнес ни слова. Наконец, солнце склонилось к горизонту, хотя в этих северных широтах ночь летом наступает поздно и не спеша.

- Ну, - сказал, наконец, маг, - Орм Эмбар, вопреки обыкновению, поведал мне многое. Он сказал, что тот, кого мы ищем, находится на Селидоре и, в то же время, его там нет... От дракона трудно добиться четкого изложения мысли, ибо сам процесс их мышления отличен от нашего. И когда кто-то из них хочет сказать человеку правду, что случается редко, он не знает, как эта правда выглядит с точки зрения человека. Поэтому я спросил его: "Так же, как твой отец Орм находится на Селидоре?" Как тебе известно, Орм и Эррет-Акбе погибли, сражаясь друг с другом. И он ответил: "И да, и нет. Ты найдешь его на Селидоре, но он не на Селидоре".

Сокол сделал паузу и задумался, жуя корку черствого хлеба.

- Возможно, он имел в виду, что этого человека нет на Селидоре, но, тем не менее, я должен отправиться туда, чтобы добраться до него. Все может быть... Тогда я спросил его о других драконах. Он сказал, что этот человек находился среди них, не испытывая ни малейшего страха, ибо когда его убивали, он вновь появлялся, восставая из мертвых, в прежнем облике. Поэтому они боятся его, считая, что он - существо из потустороннего мира. Их ужас позволил его волшебству взять над ними верх, и он лишил драконов знания языка Творения, оставив их один на один со своей дикой натурой. И вот они пожирают друг друга или кончают жизнь самоубийством, бросаясь в море - страшная смерть для огненного змея, порождения огня и ветра. Тогда я спросил: "Где ваш Лорд Калессин?" - но в ответ получил лишь: "На Западе". Это могло означать, что Калессин улетел на другие земли, которые, по словам драконов, находятся за пределами досягаемости наших кораблей, а, может, он имел в виду что-то другое. Итак, я завершил свои расспросы, и он начал свои, сказав:

- Возвращаясь на север, я пролетал над Калтуэлом и Торинкейтами. На Калтуэле я видел, как крестьяне принесли в жертву на каменном алтаре младенца, а на Ингате - как горожане забили волшебника насмерть камнями. Как ты думаешь, Гед, они съедят ребенка? Восстанет ли волшебник из мертвых и закидает камнями горожан?

Я решил, что он насмехается надо мной, и хотел было разразиться гневной тирадой, но Орм Эмбар был предельно серьезен. Он сказал:

- Вещи теряют свой смысл. В мире существует дыра, и море утекает сквозь нее. Уходит свет. Мы остаемся в Безводной стране. Там не о чем говорить и незачем умирать.

И только тогда я, наконец, понял, что он хотел мне сказать.

Однако Аррен ничего не понял и еще больше встревожился, ибо Сокол, повторяя слова дракона, назвал себя своим Настоящим Именем, причем не по ошибке. Это событие вызвало в мозгу Аррена неприятные воспоминания о той разгневанной женщине с Лорбанери, которая кричала: "Меня зовут Акарен!". Если силы волшебства, музыки, речи и веры захирели среди людей, если у них, как и у драконов, от страха помутился рассудок, и они ступили на путь разрушения - если дела обстоят подобным образом, сможет ли его господин избежать безумия? Хватит ли у него сил?

Сейчас, когда Сокол сидел, согнувшись, над своим ужином из хлеба и дымящейся рыбы, с обожженными седыми волосами, с тонкими руками и усталым лицом, вид у него был не слишком грозный.

И все же дракон боялся его.

- Что мучает тебя, парень?

Ему стоило говорить лишь правду.

- Милорд, вы произнесли свое Имя.

- Ах, да. Я и забыл, что не делал этого прежде. Там, куда мы должны попасть, тебе необходимо знать мое Настоящее Имя.

Жуя, он поднял взгляд на Аррена.

- Неужели ты решил, что я настолько выжил из ума, что выболтал свое Имя, словно впавший в маразм старик? Я еще в своем уме, парень!

- Конечно, - пролепетал Аррен, который был настолько сконфужен, что ничего иного сказать не смог. Он очень устал: день был долог и полон драконов. А их дальнейший путь покрывал мрак.

- Аррен, - сказал маг, - нет, Лебаннен: там, куда мы идем, нет тайн. Там все носят свои Настоящие Имена.

- Мертвым нельзя причинить вред, - мрачно сказал Аррен.

- Но не только там, не только после смерти, люди носят свои Имена. Те, кто наиболее раним, наиболее уязвим; те, кто отдает свою любовь и не требует ничего взамен: они зовут друг друга по Имени, Преданные сердца, бессребреники... Ты устал парень. Ложись и спи. Нам нужно лишь всю ночь держаться этого курса. А утром мы увидим самый дальний остров мира.

В голосе его звучала неприкрытая нежность. Аррен свернулся клубочком на носу, и его тут же стал одолевать сон. Он слышал, как маг тихонько, почти шепотом, напевал что-то, но не на Хардике, а на языке Творения. И как только Аррен стал понимать или вспоминать смысл слов, он сразу же заснул.

Маг молча отложил в сторону еду, осмотрел такелаж, навел в лодке порядок, затем, взяв в руки шкот, сел на банку и туго надул парус магическим ветром. Не знающая усталости "Ясноглазка" как стрела летела по морю на север.

Он взглянул вниз на Аррена. Лицо спящего юноши было озарено золотисто-красным светом позднего заката, его непослушные волосы растрепал ветер. От мягкого, бесхитростного мальчика-принца, что сидел несколько месяцев назад у фонтана в Большом Доме, не осталось и следа. Лицо Аррена осунулось, посерьезнело и отражало скрытую силу. Но оно было все так же прекрасно.

- Я никого не взял с собой в дорогу, - прошептал Верховный Маг Гед, глядя то ли на юношу, то ли на пустынное море. - Никого, кроме тебя. И ты должен идти своим путем, а не моим. Хотя в том, что ты взойдешь на престол, будет и моя заслуга. Ибо я раньше других понял, кто ты. Я понял это первым! Они будут славить меня за это потом больше, чем за все, что я сделал с помощью магии... Если "потом" когда-нибудь наступит. Ибо сперва мы с тобой должны восстановить Равновесие, основу основ нашего мира. Если паду я, вместе со мной падешь ты и все остальные... На какое-то время, на какое-то время. Тьма не может длиться вечно. И даже тогда останутся звезды... О, но как бы мне хотелось увидеть твою коронацию в Хавноре, и солнечный свет на Башне Меча, и Кольцо, которое мы с Тенар добыли для тебя из темных Гробниц Атуана задолго до твоего рождения!

Затем маг рассмеялся и повернулся лицом к свету, сказав про себя на обычном языке:

- Козий пастух возводит потомка Морреда на его трон! Кто бы мог подумать?

Некоторое время он сидел молча, держа в руках шкот, и смотрел на туго натянутое полотнище паруса, багрово-красное в свете последних лучей заходящего на западе солнца, а затем тихонько прошептал:

- Я не останусь ни на Хавноре, ни на Рокке. Пришла пора принять решение. Хватит играть старыми игрушками, надо уходить. Настало время вернуться домой. Я повидаю Тенар. Я хочу увидеться с Огионом прежде чем он умрет, и поболтать с ним, в его домике среди утесов Ре Альби. Я мечтаю побродить по горам Гонта, по его лесам осенью, когда листья залиты багрянцем. Нет лучшего королевства, чем эти леса! Пришла пора отправиться туда, отправиться молча, в одиночку. И, может, там я, наконец, научусь тому, чего не может дать мне никакая сила или власть.

Весь запад взорвался буйством пурпура, море стало малиновым, а парус приобрел оттенок крови. Затем тихонько опустилась ночь. Всю ночь напролет юноша спал, а мужчина бодрствовал, вглядываясь вперед во тьму. Звезд не было.

11. СЕЛИДОР

Проснувшись утром, Аррен увидел голубеющие на западе туманные и низкие берега Селидора.

Во дворце в Бериле сохранились старые карты, изготовленные во времена Королей, когда торговцы и исследователи во Внутренних Островов вовсю бороздили Пределы. Огромные карты Севера и Запада были выложены мозаикой на двух стенах в тронном зале Правителя. Выделенный золотом остров Энлад находился прямо над троном. Аррен отчетливо представлял себе эти карты, ибо он сотни раз разглядывал их в детстве. К северу от Энлада лежал Осскил, к западу от него - Эбосскил, немного южнее тот - Семел и Палн. На этом Внутренние Острова заканчивались и там больше не было ничего кроме сине-зеленой мозаики, обозначавшей чистое море, на которой тут и там были раскиданы крохотные фигурки китов и дельфинов. Затем, наконец, в углу, там где северная стена встречалась с западной, находился Нарведуен, а за ним - три меньших острова. А потом вновь пустое море и лишь на самом краю западной стены, в конце карты, лежал Селидор, ну а дальше - пустота.

Аррен ясно представил себе причудливые очертания острова, огромную бухту в самом его сердце с узким проходом на восток. Но они не собирались заплывать так далеко на север и направлялись сейчас к глубокой бухточке у южной оконечности острова. Там они намеревались высадиться на берег, пока солнце не поднялось еще из утренней дымки.

Здесь закончилась их великая гонка от Дороги Балатрена к Западному Острову. Им пришлось заново привыкать к неподвижности земной тверди, когда они вытащили на берег "Ясноглазку" и отправились дальше пешком.

Гед взобрался на низкую, поросшею травой дюну, гребень которой нависал над крутым склоном, удерживаемый на месте лишь крепкими корнями травы. Добравшись до вершины, маг замер, обозревая север и запад. Аррен задержался в лодке, чтобы обуть сапоги, которые он не носил уже много дней. Юноша также достал из ящика с припасами свой меч и прицепил его к поясу, на этот раз не задавая себе мысленно вопроса, должен ли он делать это или нет. Затем Аррен вскарабкался к Геду, чтобы тоже взглянуть с вершины дюны на остров.

Примерно на полмили вглубь острова тянулись низкие, поросшие травой дюны, за ними виднелись заросшие осокой старицы, а еще дальше - пустынные низкие желто-коричневые холмы. Селидор был прекрасен и безлюден. Не было заметно никаких следов пребывания здесь человека - каких-либо жилищ или обработанной земли. Зверей также не было видно, а над поросшими тростником озерами не вились стаи диких гусей или чаек.

Они спустились по тому склону дюны, что смотрел на остров, и песчаный гребень поглотил грохот бурунов и свист ветра. Воцарилась тишина.

Между этой дюной и следующей простиралась укрытая от ветра лощина с чистым песчаным дном. Теплое утреннее солнце пригревало ее западный склон.

- Лебаннен, - сказал маг, теперь звавший Аррена только его Настоящим Именем. - Я не мог спать прошлой ночью, и теперь я должен выспаться. Оставайся со мной и будь настороже.

Он лег на солнце, ибо в тени было холодно, и прикрыл рукою глаза, затем вздохнул и уснул. Аррен сел подле него. Он ничего не видел, кроме белых склонов лощины, травы, пригибающейся от ветра на гребне дюны, и желтого солнца на голубом небе. Тишину нарушал лишь приглушенный рокот прибоя да тихий шелест влекомого ветром песка.

Аррен увидел какую-то птицу, возможно орла, которая кружилась высоко в небе. Но это был не орел. Она сделала круг и, остановившись, камнем ринулась вниз, с пронзительным свистом разрывая воздух своими золотистыми крыльями. Ее огромные когти впились в гребень дюны. Против солнца огромная голова казалась черной, с огненными бликами.

Дракон немного спустился вниз по склону и произнес:

- Агни Лебаннен.

Встав между ним и Гедом, Аррен ответил:

- Орм Эмбар.

Юноша сжимал в руке обнаженный меч.

Сейчас он не казался тяжелым. Гладкая, потертая рукоятка удобно легла в руку. Лезвие вышло из ножен легко, без всякого усилия. Сила и возраст меча были на стороне юноши, ибо теперь он знал, как им пользоваться. Это был его меч.

Дракон вновь заговорил, но Аррен не понимал его. Он оглянулся на своего спящего компаньона, которого не разбудил даже весь этот грохот, и сказал дракону:

- Мой господин устал. Он спит.

При этих словах Орм Эмбар сполз на дно лощины. На земле он был не так легок и изящен, как в воздухе, но двигался с какой-то зловещей грацией, неторопливо переставляя свои огромные когтистые лапы и изгибая колючий хвост. Наконец, он подобрал лапы под себя, поднял свою гигантскую голову и застыл, похожий на изображение дракона, вырезанное на шлеме воина. Аррен опасался его желтых глаз, сверкавших не более чем в десяти футах от него, и раскаленного дыхания, витавшего над его головой. Отвратительного зловония не ощущалось. Сухой, с металлическим привкусом, запах дракона хорошо гармонировал с солоноватыми ароматами моря и песка.

Солнце поднялось выше, осветив бока Орм Эмбара, и он запылал так, словно сделан был из стали и золота.

Гед по-прежнему безмятежно спал, уделяя дракону столько же внимания, сколько спящий фермер своему сторожевому псу.

Так прошел час, и тут Аррен, вздрогнув, обнаружил, что маг за его спиной сел.

- Неужели ты так привык к драконам, что засыпаешь меж их лап? - сказал, рассмеявшись, Гед и зевнул. Затем, встав, он заговорил с Орм Эмбаром на языке драконов.

Прежде чем ответить, тот тоже зевнул - возможно спросонья, а, может, из чувства противоречия - и это было зрелище, которое мало кто видел из ныне живущих: ряды длинных и острых, как меч, желтоватых зубов; красный раздвоенный язык, который был вдвое длиннее тела человека, и дымящееся жерло горла.

Ори Эмбар заговорил, и Гед приготовился отвечать, но тут вдруг они оба обернулись к Аррену. В наступившей тишине был ясно слышен глухой скрежет стали меча о ножны. Аррен глядел вверх на вершину дюны над головой мага, держа меч наготове.

Там стоял, освещенный ярким солнцем, человек. Легкий ветерок трепал его одежду. Если бы не колыхание каймы капюшона светлого одеяния незнакомца, его можно было бы принять за статую. Это был высокий, широкоплечий, сильный и красивый мужчина с густой копной длинных курчавых волос. Глаза его, казалось, глядели поверх них на море. Он улыбался.

- Орм Эмбара я знаю, - сказал незнакомец. - И тебя, Сокол, я тоже знаю, хотя ты и порядком постарел со времени нашей последней встречи. Мне говорили, что ты теперь Верховный Маг. Ты высоко взлетел, но и здорово состарился. И ты захватил с собой молодого слугу, без сомнения, начинающего мага, одного из тех, кто обучается колдовству на Острове Мудрости. Что же вы делаете здесь, в такой дали от Рокка и его неприступных стен, защищающих Мастеров от всех невзгод?

- В стенах более могучих, чем те, появилась брешь, - ответил Гед, сжимая посох в обеих руках и глядя вверх на человека. - Но не явишься ли ты к нам во плоти, чтобы мы могли поприветствовать того, кого так долго искали?

- Во плоти? - переспросил человек и вновь улыбнулся. - Какое значение имеет для двух магов плоть, бренное тело? Нет, давай лучше встретятся наши разумы, Верховный Маг.

- Вот этого, я думаю, мы не сможем сделать. Парень, опусти свой меч. Это всего лишь посланник, иллюзия, ненастоящий человек. С таким же успехом можно рубить ветер. - На Хавноре, где голова твоя была седа, тебя звали Коб. Но это лишь прозвище. Как же нам называть тебя при встрече?

- Зовите меня Господином; - ответила высокая фигура на краю дюны.

- Да, а как еще?

- Королем и Повелителем.

Тут Орм Эмбар зашипел, громко и сердито, его огромные глаза вспыхнули бешенством. Но все же он отвернул свою голову от человека и припал к земле, как будто не в силах пошевелиться.

- Куда мы должны придти и когда?

- В мои владения и с моего позволения.

- Очень хорошо, - сказал Гед и, подняв посох, слегка качнул им в сторону высокой фигуры - человек исчез, как задутое пламя свечи.

Аррен вытаращил глаза, а дракон единым махом вскочил на свои четыре изогнутые лапы, бряцая чешуей и скаля зубы. Но маг вновь оперся на свой посох.

- Это был лишь посланник. Ненастоящий человек, иллюзия. Он может говорить и слушать, но не обладает реальной силой, рассчитывая только на наш страх перед ним. Даже внешний облик его не имеет ничего общего с оригиналом, если, конечно, отправитель не пожелает обратного. Мне кажется, что его хозяин сейчас выглядит совсем не так.

- Как вы думаете, он сам где-то поблизости?

- Водные преграды непреодолимы для посланников. Он здесь, на Селидоре. Но Селидор - огромный остров: он шире, чем Рокк или Гонт, и почти такой же длины, как Энлад. Мы можем долго искать его.

Тут заговорил дракон. Гед выслушал его и повернулся к Аррену.

- Вот что сказал Лорд Селидора: "Я вернулся в свою вотчину и не покину ее. Я найду Разрушителя и приведу тебя к нему, тогда мы сможем, объединив наши силы, уничтожить его." Разве я не говорил тебе, что если дракон что-то ищет, он всегда находит желаемое?

Затем Гед опустился на одно колено перед гигантским созданием, словно вассал перед королем, и поблагодарил дракона на его родном языке. Близкое дыхание дракона пекло склоненную голову человека.

Орм Эмбар еще раз втащил свое чешуйчатое тело на дюну, взмахнул крыльями и улетел.

Гед стряхнул песок с одежды и сказал Аррену:

- Сегодня ты видел меня на коленях. Возможно, тебе вновь представится такая возможность - перед Концом.

Аррен не спросил, что Гед имел в виду. За время их долгого совместного плавания юноша понял, что у мага есть веские причины для скрытности. И все же, ему показалось, что в этих словах заключено дурное предзнаменование.

Они еще раз перебрались через дюну на пляж, чтобы убедиться в том, что лодка покоится за пределами досягаемости прилива, а также забрать из нее оставшуюся пищу и плащи для ночи. Гед задержался немного у стройного носа "Ясноглазки", которая верой и правдой служила ему в дальних путешествиях. Он положил на него руку, но не сказал ни слова. Затем они опять отправились на север, вглубь острова, в сторону холмов.

Они шли весь день, а вечером разбили лагерь у ручья, что нес свои воды к заросшим тростником озерам и топям. Хотя лето было в разгаре, западный ветер, дующий со стороны бескрайних пределов Открытого Моря, пробирал до костей. Небо заволок туман, и ни единой звездочки не зажглось над холмами, на которых никогда не теплился ни огонь очага, ни свет в окошке дома.

Аррен проснулся в темноте. Их костерок погас, а заходящая луна едва освещала землю своим тусклым светом. В долине ручья и на склоне близлежащего холма неподвижно и молча стояли, обратив свои лица к Аррену и Геду, множество людей. В их глазах не отражался свет луны.

Аррен не осмелился заговорить и положил руку на плечо Геда. Маг вздрогнул и сел, спросив:

- Что случилось?

Он проследил за взглядом Аррена и увидел молчаливую толпу.

Все они, мужчины и женщины, были одеты в одинаковые темные одежды. В призрачном свете луны нельзя было четко разглядеть их лица, но Аррену показалось, что среди тех, кто стоял ближе всего к долине, вдоль ручейка, есть те, кого он знал, хотя мальчик никак не мог вспомнить их имена.

Гед встал, и плащ соскользнул с его плеч. Его лицо, волосы, одежда мерцали мягким серебристым светом, словно он вобрал в себя сияние луны. Маг сделал широкий жест рукой и громко сказал:

- О вы, жившие когда-то, вы свободны! Я разбиваю сковывающие вас путы: _А_н_в_а_с_с_а _м_а_н_е _х_а_р_в _п_е_н_н_о_д_а_т_е_!

Какой-то миг мириады людей стояли неподвижно. Затем они медленно повернулись и, казалось, зашагали в серую мглу, а затем исчезли.

Испустив глубокий вздох, Гед сел. Он взглянул на Аррена и положил руку на плечо мальчика. Его ладонь была теплой и твердой.

- Тебе нечего бояться, Лебаннен, - сказал он мягко и чуть насмешливо. - Это всего лишь мертвые.

Аррен кивнул, хотя зубы его выбивали дробь, а под ложечкой противно сосало.

- Как... - начал он, но язык и губы не повиновались ему.

Но Гед понял.

- Они явились на его зов. Это то, что он обещал: вечная жизнь. С его позволения они могут вернуться. Следуя его приказу они должны разгуливать по холмам мира живых, хотя не в силах стронуть там с места ни травинки.

- А он... он тоже мертв?

Гед, нахмурившись, покачал головой.

- Мертвый не может вызывать других мертвых обратно в наш мир. Нет, он обладает силой живого человека, и даже большей... Но если кто-то пытается последовать за ним, он дурачит его. Он приберегает свою силу для себя. Он мнит себя Королем Мертвых и не только мертвых... Но все они лишь тени.

- Я не знаю, почему я испугался их, - смутившись, сказал Аррен.

- Ты испугался, потому что ты боишься смерти и неспроста: смерть - ужасная штука и ее нужно бояться, - пояснил маг. Он подложил хвороста в костер и подул на маленькие угольки под золой. Крохотный язычок пламени заплясал по веткам кустарника, радуя глаз Аррена.

- Хотя жизнь - тоже страшная штука, - добавил Гед, - и ее также надо бояться и почитать.

Некоторое время они оба сидели, закутавшись в плащи, и молчали. Затем Гед произнес серьезным тоном:

- Лебаннен, я не знаю, как долго он собирается дразнить нас различными посланниками и призраками. Но тебе известно, куда мы в конце концов должны попасть.

- В царство тьмы.

- Да, оказаться среди них.

- Я их уже видел. Я пойду с тобой.

- Это ведь вера в меня двигает тобой? Ты можешь быть уверен в моей любви к тебе, но не полагайся на мою силу. Ибо, мне кажется, я встретил достойного противника.

- Я пойду с тобой.

- Но если я потерплю поражение, если я потеряю свою силу или жизнь, я не смогу отвести тебя назад, а ты не в силах вернуться в одиночку.

- Я вернусь вместе с тобой.

На это Год сказал:

- Ты вступил в пору зрелости на пороге врат смерти.

И затем он тихонько произнес слово или имя, которым дракон дважды назвал Аррена:

- Агни - Агни Лебаннен.

Больше они ни о чем не говорили, их вновь сморил сон, и они улеглись у своего крохотного, едва тлеющего костерка.

Следующим утром они двинулись на северо-запад. Этот путь избрал Аррен, а не Гед, который сказал:

- Веди нас, парень, своим путем. Для меня все дороги на одно лицо. - Они не спешили, ибо не стремились к определенной цели, ожидая известий от Орм Эмбара. Они шли по самой низкой, внешней гряде холмов, не теряя из виду океан. Постоянно колыхающаяся от ветра трава была сухой и невысокой. Справа от них одиноко возвышались залитые золотистым светом холмы, а слева виднелись соленые болота и морской прибой. Однажды; далеко на юге, они увидели лебединую стаю. Это были единственные живые существа, которые им встретились за весь день. Аррена постоянно преследовал страх, ожидание самого худшего. В нем поднимались раздражение и бессильная злоба. Впервые за последние несколько часов он нарушил молчание:

- Этот остров также безлюден, как само царство смерти!

- Не говори так, - отрезал маг. Он некоторое время продолжал молча шагать дальше, затем сказал изменившимся голосом. - Взгляни на эту землю, посмотри на себя. Это твое царство, царство жизни. Это - твое бессмертие. Взгляни на эти смертные холмы. Они не будут существовать вечно. На них растет живая трава, по ним струятся водные потоки, ручьи... Во всем мире, во всех мирах, во всей необъятности времени, нет других таких ручьев, берущих начало из невидимых глазу подземных ключей и струящихся сквозь свет и тьму к морю. Глубоки истоки бытия, глубже, чем жизнь или смерть...

Он замолк, но в его глазах, глядящих на Аррена и на залитые солнцем холмы, читалась огромная, безмолвная печальная любовь. И Аррен увидел но, а увидев, впервые заглянул в душу мага, понял его до конца.

- Я не могу пояснить, что я имею в виду, - горько сказал Гед.

А Аррен вспомнил минуты пребывания во Дворике Фонтана, человека, преклонившего колени перед падающей струей; и радость, чистая, как та вода, наполнила его душу. Он взглянул на своего спутника и сказал:

- Я отдал свою любовь тому, что достойно любви. Разве это не королевство, не нетленный источник?

- Да, парень, - мягко, но с болью ответил Гед.

Они молча продолжили свой путь. Но теперь Аррен глядел на мир глазами своего спутника и видел великолепие жизни, переполнявшей раскинувшуюся вокруг них мрачную заброшенную землю, где, будто с помощью волшебства, каждая травинка, колышущаяся на ветру, каждый камень не имели себе равных. Словно человек, стоявший посреди заботливо ухоженного сада перед путешествием, из которого не будет возврата, Аррен пытался вобрать ее всю, такую дорогую и реальную в себя без остатка, как будто он никогда не видел ее раньше и никогда не увидит впредь.

Вечер опустился на сомкнутые ряды плывущих с запада облаков, влекомых дующим с моря сильным ветром, и они ярко вспыхнули багрянцем, прежде чем солнце окончательно зашло за горизонт. Собирая на закате хворост для костра в пойме небольшой речки, Аррен поднял взгляд и увидел примерно в десяти футах от себя человека. Лицо его было расплывчатым и странным, но Аррен узнал в нем погибшего Слепли, Красильщика с Лорбанери.

За ним, с такими же печальными, обеспокоенными лицами, стояли другие люди. Казалось, они что-то говорили, но Аррен не мог разобрать слов, западный ветер доносил до него лишь какой-то шепот. Некоторые из них медленно приближались к нему.

Он взглянул на них, затем вновь на Сэпли и, повернувшись к ним спиной, наклонился за очередной сухой веткой, хотя руки от дрожали. Подняв ее, Аррен потянулся за следующей и так далее. Когда он выпрямился и оглянулся, в долине никого не было, лишь красный свет струился по траве. Он вернулся к Геду и бросил собранный хворост у костра, ни словом не обмолвившись о том, что видел.

Всю эту ночь Аррен то и дело просыпался в туманной мгле безлюдного острова от того, что рядом с ним шептались души мертвых. Он призывал на помощь всю свою волю, заставляя себя пропускать их шепот мимо ушей, и вновь засыпал.

Они с Гедом проснулись поздно, когда солнце уже на ширину ладони поднялось над холмами, рассеяв, наконец, туманную дымку и осветив замерзшую землю. Когда они справляли свою скромную утреннюю трапезу, прилетел дракон и закружился над ними. Из пасти его вырывались языки пламени, а из красных ноздрей били клубы пара и снопы искр. Его губы сверкали как костяные клинки в этом огненном мареве. Он не произнес ни слова, хотя Гед окликнул его на Древнем Наречии:

- Ты нашел его, Орм Эмбар?

Дракон повернул голову и причудливо изогнул свое тело, загребая воздух огромными и острыми как бритва когтями. Затем он устремился на запад, постоянно оглядываясь на них.

Гед сжал свой посох и ударил им оземь.

- Он не может говорить! - сказал маг. - У него отняли Слова Творения, и теперь Орм Эмбар, со всей своей мудростью, превратился в рептилию, в безмолвную тварь. И все же он способен указывать нам путь, и мы должны следовать за ним!

Закинув на спину свои легкие пожитки, они устремились на запад через холмы туда, куда полетел Орм Эмбар.

Не сбавляя взятого ими быстрого темпа, они прошли около восьми миль. Теперь море находилось по другую сторону от них. Они вышли на протяженный, пологий гребень холма и, спустившись вниз сквозь сухой кустарник по извилистому руслу ручья, ползли, наконец, на выступающий в море пляж с ослепительно белым песком. Это был самый западный мыс Архипелага, край земли.

Орм Эмбар припал к песку, низко опустив голову, словно гигантский разъяренный кот, извергая языки пламени. Неподалеку от него, между ним и морским прибоем, находилось нечто белое, смахивающее на навес или хижину из длинных бревен плавника. Но на этом берегу, смотрящем в Открытое Море, не было плавника. Когда они подошли ближе, Аррен увидел, что ветхие стены сделаны из гигантских костей: костей китов, как он подумал сперва, но затем разглядел белые треугольники с острыми как бритва гранями и понял, что это кости дракона.

Они пришли на место. Сквозь щели между костями сверкало море. Перемычкой двери служила бедренная кость, длиной больше, чем в рост человека. На ней стоял человеческий череп, глядевший своими пустыми глазницами на холмы Селидора.

Тут они остановились и уставились на череп. Вдруг из двери под ним вышел человек. На нем были древние доспехи из сверкающей бронзы, разрубленные, судя по всему, ударом топора, а украшенные драгоценными камнями Ножны меча были пусты. У него было суровое лицо с изогнутыми черными бровями, узким носом и темными, проницательными, печальными глазами. Его руки, горло и бок покрывали раны. Из них уже не сочилась кровь, но раны явно были смертельными. Человек стоял прямо и неподвижно и смотрел на них.

Гед сделал шаг ему навстречу. Они были чем-то схожи, стоя лицом к лицу.

- Ты - Эррет-Акбе, - сказал Гед. Человек пристально взглянул на него и кивнул, не произнеся ни слова.

- Даже ты вынужден подчиняться его приказам! - голос Геда дрожал от ярости. - О мой господин, лучший и храбрейший из всех нас, покойся в чести и в смерти!

И Гед, воздев руки, широко взмахнул ими и произнес те же слова, что и перед сонмом мертвецов. Его руки на мгновенье оставили за собой широкий яркий след. Когда они опустились, человек в доспехах исчез, и лишь солнце озаряло песок в том месте, где он стоял.

Гед ударил посохом по домику из костей, тот развалился и пропал. От

него осталось лишь огромное ребро, которое рухнуло на песок.

Он повернулся к Орм Эмбару.

- Это здесь, Орм Эмбар? Это то самое место?

Дракон открыл пасть и издал глухой рык.

- Здесь, на последнем берегу мира. Хорошо!

Взяв свой черный тисовый посох в левую руку, Год развел руки в магическом жесте и заговорил. Хотя он говорил на языке Творения, Аррен все же понимал его, как и все, кто слышал это заклинание, ибо обладало оно огромной силой.

- Я вызываю тебя, враг мой, теперь и здесь, перед моими глазами и во плоти, зарекая тебя словом, которое не может быть произнесено до конца времен. Явись!

Но там, где должно было быть произнесено Имя вызываемого, Гед сказал лишь: _В_р_а_г _м_о_й_.

Воцарилась тишина, даже шум моря стих. Аррену показалось, что солнце потускнело, хотя оно стояло высоко в ясном небе. Тьма опустилась на берег, словно кто-то взглянул на него сквозь закопченное стекло. Прямо перед Гедом образовался некий черный сгусток и было крайне трудно рассмотреть, что находится внутри него, словно там не было ничего такого, на что мог бы пасть луч света. Это было нечто бесформенное.

Внезапно оттуда вышел человек - тот самый человек, которого они видели на дюне - высокий, длиннорукий, стройный и черноволосый. Теперь он держал в руках длинный стальной жезл или клинок, весь испещренный рунами, который он наставил на Геда, когда приблизился к нему вплотную. Во взгляде его глаз было что-то страшное, как будто их слепило солнце.

- Я пришел, - сказал он, - своим путем и по собственному желанию. Ты не в силах вызвать меня, Верховный Маг. Я не тень. Я живой. И лишь я - живой! Тебе кажется, что и ты жив, но ты при смерти, при смерти. Знаешь, что у меня в руках? Это - посох Серого Мага, того, что лишил Нерегера дара речи, Мастера моего искусства. Но теперь Мастер - я. И мне надоело играть с тобой в игры.

С этими словами он внезапно сделал выпад стальным клинком, стремясь коснуться им Геда, который стоял безмолвный и недвижимый. Стоявший на шаг позади мага Аррен всеми силами пытался сдвинуться с места, но не смог ни шелохнуться, ни даже положить руку на рукоять меча, а голос застрял у него в горле.

Но тут над Гедом и Арреном, над их головами, стремительно пронеслось огромное тело дракона и навалилось всей своей тяжестью на врага, так что Заколдованный стальной клинок на всю длину вошел в бронированную грудь Орм Эмбара, но и человек был раздавлен, разорван и сожжен.

Вновь поднявшись с песка, Орм Эмбар выгнул спину, забил своими огромными крыльями и пронзительно закричал, выплевывая сгустки пламени. Он попытался взлететь, но не смог. Злобный и холодный металл пронзил его сердце. Дракон упал, и черная ядовитая кровь, дымясь, заструилась из его пасти, а огонь в его ноздрях постепенно угасал, пока они не стали походить на выгоревшие угли. Затем он уронил свою гигантскую голову на песок.

Так умер Орм Эмбар. Он погиб там же, где и его предок Орм, упав на песок, хранивший кости его пращура.

Но там, куда он отбросил своего врага, лежало нечто уродливое и сморщенное, похожее на тело гигантского паука, высохшее в своей паутине. Оно было обожжено дыханием дракона и разорвано его когтистыми лапами. Тем не менее, Аррен заметил, что оно движется, отползая от дракона.

Его лицо поднялось к ним. От прежней миловидности не осталось и следа - лишь уродливая, пережившая свой век старость. Рот у него запал, глазницы зияли пустотой, причем уже много лет. Итак, Гед и Аррен увидели, наконец, подлинное лицо своего врага.

Он отвернулся и распростер обгоревшие, почерневшие руки. Между ними сгустилась тьма, подобная тому бесформенному мраку, что поглотил солнце. Между руками Разрушителя возникли неясные, тусклые очертания арки или ворот, и сквозь них просвечивал не светлый песок или океан, а пологий черный склон, спускающийся во мрак.

Туда и вползла истерзанная фигура, но, окунувшись во тьму, она внезапно встала и побежала вперед, быстро исчезнув из виду.

- Пошли, Лебаннен, - сказал Гед, беря мальчика за руку, и они вошли в безводную страну.

12. БЕЗВОДНАЯ СТРАНА

Тисовый посох светился в руке мага серебристым сиянием в беспросветной давящей тьме. Глаз Аррена уловил еще одно слабое мерцание: блик света на лезвии обнаженного меча, который он держал в руке. Атака и гибель дракона разорвала путы заклинания, и он выхватил меч, там, на пляже Селидора. И хоть юноша и был здесь не более чем тенью, это была тень живого человека, которая держала в руках тень меча.

Больше вокруг не было ни единого проблеска света. Здесь царил промозглый полумрак, как облачным ноябрьским вечером, когда можно разглядеть лишь неясные очертания близлежащих предметов. Аррен узнал поросшие вереском пустоши своих ночных кошмаров. Но ему показалось, что он зашел дальше, неизмеримо дальше того места, где он побывал во сне. Видимость была хуже некуда, и Аррен мог разглядеть лишь то, что они стоят на склоне холма, а перед ними находится низкая, по колено, каменная стена.

Гед продолжал держать Аррена за руку. Маг двинулся вперед, и юноша последовал за ним. Они перешагнули через каменную стену.

Неясный, длинный спуск уходил во тьму.

Над их головами, где Аррен ожидал увидеть плотную пелену облаков, на угольно-черном небе сияли звезды. Он посмотрел на них и ему показалось, что сердце его сжала ледяная рука. Таких звезд юноша никогда не видел. Недвижимые, они сияли холодным ровным светом. Эти звезды никогда не садились и не вставали, их никогда не закрывали облака, и не затмевал восход солнца. Крохотные и неподвижные, сверкали они над Безводной страной.

Гед начал спускаться по дальнему склону холма бытия, и Аррен не спеша последовал за ним. Ему было страшно, но тем не менее, сердце его было полно решимости, а воля - непреклонна. Он не позволял страху править собой, даже не отдавая себе в этом отчета. Аррен ощущал лишь какую-то глухую тоску, словно посаженное на цепь животное, забившееся в угол комнаты.

Ему показалось, что они спускались по склону холма довольно долго, хотя, возможно, он ошибался: в краю, где не дул ветер и вечно сияли звезды, не чувствовалось течение времени. Они ступили на улицы одного из местных городов, и Аррен увидел дома, в окнах которых никогда не загорался свет. В дверях со спокойными лицами и пустыми руками стояли мертвые.

Рыночные площади пустовали. Здесь никто ничего не покупал и не продавал, никто не тратился и не получал прибыль. Ничего не потреблялось и ничего не создавалось. Гед и Аррен одни шагали по узким улочкам, хотя несколько раз видели вдалеке у поворота некую фигуру, едва различимую во мраке. Увидев ее впервые, Аррен насторожился и поднял меч, но Гед покачал головой и пошел дальше. Юноша разглядел, что то была фигура женщины, которая медленно шла, не пытаясь скрыться от них.

Те немногие, кого они видели, - мертвые многочисленны, но и эта страна огромна, - неподвижно стояли или бесцельно бродили туда-сюда. Ни на ком из них не зияли раны, как на призраке Эррет-Акбе, который появился при свете дня в месте своей гибели. На них не лежала печать болезни. Они были целы и невредимы. Их вылечили от боли и от жизни. Вопреки страхам Аррена, они не вызывали отвращения и не пытались их запугать. Их лица были спокойны, лишены каких-либо эмоций, а в пустых глазницах не было и следа надежды.

Тогда вместо ужаса в Аррене пробудилось сострадание, а если в его основе и лежал страх, то не за себя, а за всех их, ибо видел он мать и дитя, что умерли вместе и вместе попали в царство тьмы. Но ребенок не бегал и не плакал, а мать не брала его на руки и даже не смотрела на него. А те, кто умер из-за любви, безразлично проходили мимо друг друга по улице.

Гончарные круги были недвижимы, ткацкие станки - пусты, а печи - холодны. Не было слышно гомона голосов.

Темные улицы меж мрачных домов вели их все дальше и дальше. Абсолютную тишину нарушал лишь звук их шагов. Было холодно. Аррен сперва не обращал на холод внимания, но тот постепенно сковал его душу, которая здесь являлась одновременно и его плотью. Юноша почувствовал, что очень устал. Они были в пути уже очень долго. "Зачем идти дальше?" - подумал он и слегка замедлил шаг.

Гед внезапно остановился, повернувшись лицом к человеку, что стоял на перекрестке двух дорог. Он был высок и строен. Аррену показалось, что он где-то видел это лицо, но мальчик никак не мог вспомнить, где. Гед заговорил с ним, впервые открыв рот с тех пор, как они переступили через каменную стену.

- О, Торион, друг мой, как ты попал сюда?

И маг простер руки к Мастеру Вызова Рокка.

Торион не сделал ответного жеста. Он стоял неподвижно, с невозмутимым лицом, но серебристое свечение посоха Геда нашло слабый отклик а запавших глазах Ториона. Гед пожал руку, которую тот не подал, и повторил вновь:

- Что ты здесь делаешь, Торион? Ты же еще не подданный этого королевства... Возвращайся!

- Я последовал за бессмертным и сбился с пути.

Голос Мастера Вызова был тих и глух, как у человека, который говорит во сне.

- Тебе нужно наверх, к стене, - сказал Гед, указывая на длинную, темную, пустынную улицу, по которой они с Арреном пришли сюда. Тут по лицу Ториона пробежала судорога, будто лучик надежды болезненно пронзил его, словно меч.

- Я не найду дороги, - сказал он. - Милорд, я не найду дороги.

- Надеюсь, ты сможешь, - прошептал Гед и, коротко обняв его, пошел дальше. Торион остался стоять на перекрестке.

Чем дальше они шли, тем сильнее Аррен укреплялся во мнении, что в этих бесконечных сумерках нет ни севера, ни юга, ни запада, ни востока, и невозможно узнать, туда ли ты идешь. Да и существовал ли путь наружу? Он вспомнил, что как бы они не поворачивали при спуске с холма, дорога всегда шла под уклон, значит для того, чтобы вернуться к каменной стене, нужно все время идти в гору, и на вершине холма они найдут выход. Но они не поворачивали обратно. Плечом к плечу они продвигались вперед. Следовал ли он за Гедом? Или Аррен вел мага?

Они покинули пределы города. Сельская местность в стране мертвецов пустовала. Ни деревца, ни кустика, ни единой травинки не росло на каменистой почве под неподвижными звездами.

Горизонта здесь не было, ибо поле зрения в полумраке сильно ограничено, но прямо по пути их следования крохотные звезды загораживала некая темная масса, возвышавшаяся над равниной. Это беззвездное пространство являло собой чередование зубцов и склонов и сильно напоминало горную цепь. Когда они подошли ближе, тени обрели более четкую форму: высокие пики, без всяких следов выветривания или вымывания. На них не было снега, который блестел бы в свете звезд. Вид их черных склонов наполнял отчаянием сердце Аррена, и он старался не глядеть в их сторону. Но он догадался, что это за горы, и они неудержимо притягивали его взгляд. Каждый раз, когда юноша смотрел на эти вершины, он ощущал холодную тяжесть в груди и едва удерживался от того, чтобы не пасть духом. Тем не менее Аррен продолжал шагать вперед, по-прежнему под уклон, ибо почва полого спускалась к подножью гор. Наконец, он спросил:

- Что это, милорд?... - и указал на горы, ибо у него пересохло в горле, и он не мог говорить.

- Они стоят на границе с миром света, - ответил Гед, - так же, как и стена из камней. У них нет другого Имени, кроме как Скорбь. Их пересекает дорога. Для мертвых она является запретной. Путь по ней не долог, но это горький путь.

- Я хочу пить, - сказал Аррен, на что его спутник ответил:

- Здесь пьют пыль.

Они пошли дальше.

Аррену показалось, что маг замедлил шаг и временами слегка спотыкается. Его самого больше не обуревали сомнения, хотя усталость продолжала расти. Они должны идти дальше, и они шли вперед.

Иногда они пересекали другие города мертвых, темные кровли домов в которых вечно торчали под одним и тем же углом к неподвижно висящими над ними звездами. После городов снова шли пустоши, на которых ничего не росло. Как только они покидали какой-либо город, он тут же терялся во тьме. Ничего не было видно ни впереди, ни позади, кроме гор, которые порядком приблизились и высились теперь прямо перед ними. Справа от них бесформенный склон уходил в сторону. Подобное ответвление - ох, как давно это было? - они пересекли у стены из камней.

- Куда ведет этот путь? - шепотом спросил Аррен у Геда, ибо юноша жаждал услышать звук человеческой речи.

- Не знаю, - покачал головой маг. - Быть может, это дорога в никуда.

В том направлении, куда они шли, склон становился все более пологим. Почва сухо скрипела у них под ногами, словно застывшая лава. Они, не торопясь, шагали дальше, и теперь Аррен уже и думать забыл о повороте назад, а также о том, как они будут возвращаться. Не думал он и о передышке, хотя очень устал. Как-то раз юноша попытался отвлечься от безмолвной тьмы, изнеможения и страха, думая о доме. Но он не смог вспомнить ни как выглядит солнечный свет, ни лица матери. Словом, идти дальше - единственное, что ему оставалось делать. И он шел дальше.

Аррен почувствовал под ногами ровную почву, и тут Гед за его спиной замедлил шаг. Тогда он тоже остановился. Долгий спуск завершился - это был конец. Дальше пути не было. Как и необходимости идти дальше.

Они находились в долине прямо перед Горами Скорби. Под ногами была галька и шершавые на ощупь, словно пемза, валуны. Эта узкая долина могла быть пересохшим руслом реки, некогда несущей здесь свои воды, или слезами застывшего впоследствии потока лавы, извергнутой черными пиками вулканов, что нависали над их головами.

Аррен застыл как статуя в этом погруженном во мрак узком ущелье, и Гед так же замер рядом с ним. Они стояли молча, подобно безразличным ко всему мертвым, уставившись в никуда. Слегка содрогнувшись, Аррен подумал: "Мы зашли слишком далеко".

Хотя, теперь это не имело никакого значения.

Словно вторя его мыслям, Гед сказал:

- Мы зашли чересчур далеко, чтобы повернуть назад.

Голос его был тих, но стенки огромной впадины частично отразили звук, и Аррен слегка вздрогнул от неожиданности. Неужели они пришли сюда, чтобы встретиться здесь с тем, кого искали?

Голос во тьме произнес: - Вы зашли слишком далеко.

- Лишь столь долгий путь оказался достаточным, - ответил Аррен.

- Вы пришли к Безводной Реке, - сказал голос. - Вы не сможете вернуться к каменной стене. Вы не сможете вернуться к жизни.

- Этой дорогой - нет, - сказал Гед во тьму. Аррен с трудом различал его силуэт, хотя стояли они бок о бок, ибо возвышавшиеся над ними горы отрезали добрую половину света звезд, а по Безводной Реке, казалось, текла сама тьма. - Но мы должны отыскать твой путь.

Ответа не последовало.

- Мы здесь в равном положении. Если ты слеп, Коб, то ведь и мы стоим во тьме.

Ответа не было.

- Здесь мы не в силах убить тебя или причинить тебе вред. Чего ты боишься?

- Я не боюсь, - ответил голос из тьмы. Затем медленно, сопровождаемый слабым свечением, подобным тому, что испускал посох мага, среди темных масс валунов, расположенных вверх по течению от Геда и Аррена, возник человек: такой же высокий, широкоплечий и длиннорукий, как тот, что появлялся на дюне и песчаном пляже Селидора, только этот был много старше. Его густые спутанные волосы над высоким лбом были белы, как лунь. Итак, дух колдуна появился в царстве смерти не обожженный дыханием дракона, но все же не целый и невредимый - его глазницы были пусты.

- Я не боюсь, - повторил он. - Чего может страшиться мертвец?

При этих словах Коб рассмеялся. Звуки смеха прозвучали так фальшиво и жутко здесь, в этой узкой долине у подножья гор, что у Аррена на миг перехватило дыхание. Но он сжал рукоять меча и внимательно слушал.

- Я не знаю, чего может страшиться мертвец, - ответил Гед. - Ведь не смерти же? Тем не менее, ты боишься ее. Ибо ты нашел способ избежать ее.

- Да, и я жив: мое тело живо.

- Не совсем, - сухо заметил маг; - Иллюзия может скрыть возраст, но Орм Эмбар был не слишком ласков с этим телом.

- Я могу восстановить его. Я знаю секреты исцеления и омоложения, и это не какие-нибудь там иллюзии. Что ты можешь противопоставить мне? Что ты, Верховный Маг, можешь противопоставить мне, деревенскому колдуну? Я единственный из всех магов нашел Путь к Бессмертию, что еще не удавалось никому!

- Возможно, мы его и не искали, - заметил Гед.

- Нет, вы искали его. Все вы. И ты искал его и не смог найти, а потому несешь заумную чушь о принятом порядке, балансе и равновесии жизни и смерти. Но эти слова - насквозь лживы. Они призваны скрыть вашу беспомощность, ваш страх перед смертью! Какой человек не хотел бы жить вечно, если бы смог? А я могу. Я бессмертен. Я сделал то, чего не смогли сделать вы, и поэтому я - ваш повелитель, и вы знаете это. Знаешь ли ты, как я добился своего, Верховный Маг?

- Узнаю.

Коб сделал шаг им навстречу. Аррен заметил, что хотя у колдуна не было глаз, его манера держаться порядком отличалась от поведения слепца. Казалось, он точно знал, где стоят Гед и Аррен, и побаивался их обоих, хотя ни разу не повернул головы в сторону юноши. Должно быть он обладал неким колдовским вторым зрением, позволявшим ему ориентироваться в пространстве, чем-то, дающим ему представление об окружающем мире, хотя оно не могло заменить ему настоящее зрение.

- Я отправился на Палн, - сказал он Геду, - после того, как ты, в своей гордыне, решил, что проучил меня, преподав мне урок. О, ты действительно преподал мне урок, но только не тот, на какой ты рассчитывал! Тогда я сказал себе: теперь я видел смерть и не хочу принимать ее как должное. Пусть глупцы идут предначертанным им идиотским путем, а я - человек, я сильнее природы. Я не пойду на заклание, я не перестану быть собой! Приняв решение, я вновь взялся за "Наследие Пална", но нашел там лишь намеки на то, что мне было нужно. Поэтому я перекроил и переделал их и составил заклинание - величайшее из всех существующих заклинаний. Величайшее и последнее!

- Произнеся это заклинание, ты умер.

- Да. Я умер! У меня хватило мужества умереть, дабы найти то, что вы, трусы, никогда не смогли бы обнаружить - обратную дорогу из смерти. Я отворил дверь, что была закрыта с начала времен. И теперь я свободно передвигаюсь здесь, а также в любой момент могу вернуться в мир живых. Единственный из всех людей во все времена, я - Повелитель Обоих Миров. И дверь, что я распахнул, открыта не только здесь, но и в умах людей, в укромных уголках их душ, где все мы один на один с тьмой. Они знают это и приходят ко мне. И мертвые тоже вынуждены являться на мой зов, ибо я не утратил магии живых: души всех умерших, лордов, магов, гордых женщин, преодолевают стену из камней по моему приказу. Туда-сюда, от жизни к смерти, потакая моей прихоти. Все должны явиться ко мне, и мертвые, и живые - ко мне, который одновременно и жив, и мертв.

- Куда они являются, Коб? Где ты находишься?

- Между мирами.

- Но это ни жизнь, ни смерть. Что есть жизнь, Коб?

- Власть.

- Что есть любовь?

- Власть, - не колеблясь, повторил слепец, пожав плечами.

- Что есть свет?

- Тьма!

- Как тебя зовут?

- У меня нет Имени.

- Все в этой стране носят свои Настоящие Имена.

- Тогда скажи мне свое!

- Меня зовут Гед. А тебя?

Слепец усмехнулся и ответил:

- Коб.

- Это твое прозвище, а не Имя. Как тебя зовут? Где твоя подлинная сущность? Не оставил ли ты ее на Палне, когда умер? Ты многое позабыл, о Повелитель Двух Миров. Ты забыл, что такое свет, любовь и даже собственное Имя.

- Теперь у меня есть твое Имя и власть над тобой, Верховный Маг Гед... Гед, который был Верховным Магом, когда был жив!

- Мое Имя не даст тебе ничего, - сказал Гед. - Ты не имеешь надо мной никакой власти. Я - жив. Мое тело лежит на берегу Селидора, под солнцем, на вращающейся Земле. А когда это тело умрет, я окажусь здесь: но только в виде Имени, одного лишь Имени, в виде тени. Неужели ты не понял этого? Ты, который вызывал столько теней мертвых, неисчислимые легионы умерших, в том числе даже милорда Эррет-Акбе, мудрейшего из всех нас, так никогда и не понял, что все они и в том числе и он, - лишь совокупность тени и Имени. Но Смерть не зачеркнула его жизнь и не унизила его. Он там - именно т_а_м_, а не здесь! Здесь ничего нет, лишь пыль и тени. Там он растворился в земле и в солнечном свете, в листьях деревьев и полете орла. Он жив. И все, кто когда-либо умер, живы. Они родятся вновь, и этому не будет конца. Все, кроме тебя. Ибо ты не умрешь. Ты утратил как жизнь, так и смерть ради того, чтобы спасти себя. Себя! Свое бессмертное "Я"! Что это? Кто ты?

- Я - это я. Мое тело не разрушится и не умрет...

- Живое тело испытывает боль, Коб, оно стареет и умирает. Смерть - это цена, что мы должны заплатить за нашу жизнь, и За все живое.

- Я не собираюсь платить! Я могу умереть и в тот же миг воскреснуть! Меня нельзя убить, я бессмертен. Я один на свете всегда останусь самим собой!

- Тогда кто ты?

- Бессмертный!

- Назови свое Имя.

- Король.

- Назови мое Имя. Я сказал его тебе минуту назад. Назови мое Имя!

- Ты нереален. У тебя нет Имени. Существую лишь я один.

- Ты существуешь без Имени и без облика. Ты не видишь дневного света, как не видишь и тьмы. Ты продал покрытую зеленью землю, солнце и звезды, чтобы спасти себя. Но у тебя нет личности. Ты продал самого себя. Ты отдал все, что имел, не получив ничего взамен. И поэтому ты ищешь теперь способ, как затащить к себе весь мир - тот свет и ту жизнь, что ты утратил, - дабы заполнить твое небытие. Но ты не сможешь сделать это. Даже все песни земли и все звезды небесные не заполнят пустоты твоей души.

Голос Геда бил наотмашь в этой холодной долине у подножия гор, и слепец съежился от его ударов. Он поднял лицо, и на него упал тусклый свет звезд. Казалось, он плакал, но у него не было глаз, а значит и слез. Коб открыл и закрыл, темный провал рта, но вместо слов оттуда вырвался лишь стон. Наконец он выдавил из себя непослушными губами одно-единственное слово - "жизнь".

- Я бы вернул тебя к жизни, если бы смог, Коб. Но я не могу. Ты мертв. Но я могу дать тебе смерть.

- Нет! - воскликнул слепец и, рыдая, припал к земле, хотя щеки его оставались такими же сухими, как каменное русло реки, по которому вместо воды струилась тьма. - Ты не сможешь. Я отворил дверь между мирами и не в силах теперь захлопнуть ее. Никто не сможет закрыть ее. Она никогда не закроется вновь. Она тащит, она тащит меня. Я должен вернуться к ней. Я вынужден проходить сквозь нее и возвращаться сюда, к пыли, холоду и безмолвию. Она засасывает меня. Я не могу избавиться от нес. Я не могу затворить ее. В конце концов она высосет из мира весь свет. Все реки станут такими же, как Безводная Река. Нет такой силы, которая сможет закрыть дверь, что я отворил!

Его слова являли собой странную смесь отчаяния и мстительности, ужаса и тщеславия.

Гед лишь спросил:

- Где оно?

- Вон там. Недалеко. Вы дойдете туда. Но ты бессилен что-либо изменить. Ты не сможешь закрыть ее; даже если вложишь в рывок всю свою мощь. На это не хватит никакой силы.

- Возможно, - ответил Гед. - Но помни, что ты уже отчаялся, опустил руки, а мы еще нет. Проводи нас к тому месту.

Слепец поднял лицо, и на нем отразилась борьба страха с ненавистью. Ненависть взяла верх.

- Я не пойду, - сказал он.

Тут Аррен вышел вперед и сказал:

- Пойдешь.

Слепец застыл. Холодное безмолвие и тьма царства мертвых вновь окружила их, беря в полон их слова.

- Кто ты?

- Меня зовут Лебаннен.

- Неужели ты, зовущий себя Королем, не знаешь, кто он?

Коб вновь замер. Затем он, задыхаясь, прохрипел:

- Но он мертв... И ты мертв. Вы не сможете вернуться. Обратною пути нет. Вы попались в ловушку!

При этих словах свет вокруг него померк, и они услышали, как он развернулся во тьме и поспешил прочь.

- Дайте мне свет, милорд! - вскричал Аррен, и Гед, подняв свой посох над головой, позволил его белому сиянию рассеять эту древнюю тьму, полную скал и теней, среди которых высокая фигура слепца убегала от них вверх по руслу реки, стремясь к своей загадочной, неведомой цели. Аррен устремился вслед за ним, сжимая в руке меч. Гед поспешил за юношей.

Аррен вскоре оторвался от своего компаньона, и свет померк, заслоненный валунами и излучинами реки. Но звук шагов Коба, ощущение его присутствия служили хорошим ориентиром. Постепенно слепец сбавил шаг, словно дорога стала круче. Они вошли в крутое узкое ущелье, забитое обломками скал. Безводная Река сужалась к истоку, зажатая между отвесными берегами. Камни срывались из-под их ног и рук, ибо им пришлось встать на четвереньки. Аррен почувствовал близкий тупик и, рывком догнав Коба, схватил его за руку, чтобы он не скрылся. Перед ними открылась ниша в скале, шириной футов в пять-шесть, которая могла бы быть бассейном, если бы здесь текла вода. А над ней - полуобвалившийся утес и гора шлака. В утесе чернела дыра - исток Безводной Реки.

Коб не пытался вырваться. Он стоял совершенно неподвижно до тех пор, пока свет от посоха приближающегося к ним Геда не озарил его лишенное глаз лицо. Он повернулся к Аррену.

- Вот это место, - произнес наконец он, и его губы скривились в некоем подобии улыбки. - Именно его ты искал. Видишь его? Там ты сможешь обрести второе рождение. Все, что ты должен сделать - пойти за мной. Ты будешь жить вечно. Мы будем править вместе.

Аррен взглянул на это темное, пересохшее жерло, набитый пылью зев, где мертвые души, ползая в кромешной тьме, вновь рождаются мертвыми. Его вдруг передернуло от отвращения, и он прохрипел, борясь со смертельной слабостью:

- Пусть она захлопнется!

- Она захлопнется, - сказал возникший за их спинами Гед. Его руки и лицо светились теперь так ярко, словно он был звездой, упавшей с небес этой бесконечной ночью. Перед ним зиял пересохший источник - распахнутая дверь. Дыра была широка, но судить о ее глубине было трудно, ибо свет уходил в нее как в бездонную прорву и глазу не за что было уцепиться. Это была бездна, которую не в силах были преодолеть ни свет, ни тьма, ни жизнь, ни смерть. Там не было ничего. Это был путь, ведущий в никуда.

Гед поднял руки и заговорил.

Аррен все еще держал Коба за руку. Свободную руку слепец положил на скалистую стену утеса. Они оба замерли, завороженные мощью заклинания.

Поставив на кон все свое отточенное с годами мастерство и все силы пламенной души, Гед силился захлопнуть дверь, дабы восстановить целостность мира. И, повинуясь звукам его голоса и жестам его рук, скалы начали со стоном сдвигаться, пытаясь слиться воедино. Но в то же время свет неумолимо тускнел, покидая руки, лицо и тисовый посох мага, покуда не остался лишь слабый его отблеск. В этом призрачном свечении Аррен увидал, что дверь почти закрыта.

Слепец почувствовал, как движется под его рукой, смыкаясь, скала. Но он ощутил также, что искусство и силы человека, вершащего это, уже на исходе... И тогда Коб вдруг вскрикнул: "Нет!", отбросил Аррена и, рванувшись вперед, стиснул Геда в своих мощных объятиях. Под тяжестью его тела Гед рухнул на землю, и слепец вцепился ему в горло, пытаясь задушить его.

Аррен поднял меч Сериада и рубанул по склоненной шее Коба, видневшейся под гривой спутанных волос.

В мире мертвых живая душа обладает определенной массой, а тень меча сохраняет режущую кромку. Поэтому лезвие перерубило Кобу позвоночник. Из раны хлынула черная кровь, поблескивая в призрачном свете самого меча.

Но убить мертвеца - дело нелегкое, а Коб уже давным давно умер. Рана затянулась, и кровь перестала течь. Слепец поднялся во весь свой немалый рост и с искаженным от ярости и ненависти лицом двинулся на Аррена, протягивая к нему свои длинные руки. Казалось, что он только теперь понял, кто его настоящий враг и соперник.

Так страшно было видеть его исцеление от смертельной раны, эту неспособность умереть, которая ужаснее самой мучительной смерти, что неистовая ярость затопила Аррена, и он, как варвар ринувшись вперед, нанес сокрушительный удар мечом сверху вниз. Коб упал с разрубленным черепом и залитым кровью лицом, тем не менее Аррен встал рядом с ним, готовый нанести удар прежде, чем рана затянется, и бить до тех пор, пока тот не умрет...

За его спиной Гед, с трудом встав на колени, произнес какое-то слово.

Услышав его голос, Аррен замер, словно чья-то рука удержала его руку с мечом. Начавший было вставать слепец тоже застыл. Гед, слегка пошатываясь, поднялся на ноги. Обретя равновесие, он повернулся к утесу.

- Стань единым целым! - сказал он громко и ясно, и концом посоха нарисовал на каменных вратах огненную фигуру: руну Агнен, Руну Конца, которую выбивают на крышках гробов и ставят там, где оканчиваются дороги. И между валунами не осталось ни единой щелочки. Дверь была закрыта.

Почва Безводной Страны задрожала у них под ногами, а по застывшему небу прокатился раскат грома и стих вдали.

- Словом, которое не будет произнесено до конца времен, я вызвал тебя. Словом, что было произнесено при сотворении мира, я освобождаю тебя. Ты свободен!

И склонившись над стоявшим на коленях слепцом, Гед шепнул ему что-то на ухо.

Коб встал и медленно огляделся _в_и_д_я_щ_и_м_и_ глазами. Он посмотрел на Аррена, затем на Геда, но не произнес ни слова, прожигая их пристальным взглядом своих темных глаз. На его лице не читалось ни ярости, ни ненависти, ни сожаления. Коб медленно повернулся и побрел прочь вниз по руслу Безводной Реки. Вскоре он скрылся из виду.

Ни лицо Геда, ни его посох больше не испускали света. Он стоял в полной тьме. Когда Аррен подошел к нему, маг оперся на плечо юноши, чтобы не упасть. По его телу прошла судорога.

- Дело сделано, - сказал Гед, - все в порядке.

- Да, господин. Нам пора возвращаться.

- Ты прав. Мы должны вернуться домой.

Гед был похож на человека, пораженного тяжким недугом и полностью потерявшего ориентацию. Он шел вслед за Арреном по руслу реки, с трудом переставляя ноги и то и дело спотыкаясь. Аррен держался рядом с ним. Когда берега Безводной Реки стали более низкими, а наклон почвы - менее крутым, он сперва свернул на дорогу, по которой они пришли - длинный, неопределенных очертаний склон, поднимающийся во тьму. Но потом Аррен избрал иной путь.

Гед смолчал. Когда они устроили привал, маг присел на кусок застывшей лавы и склонил голову.

Аррен понимал, что та дорога, по которой они пришли сюда, закрыта для них. Им необходимо было идти дальше. Они должны пройти весь путь до конца. Даже очень далеко - еще недостаточно далеко, подумал он. Аррен поднял взгляд на холодные черные пики, молчаливо и угрожающе высившиеся на фоне неподвижных звезд. И тут в нем заговорил неумолимый, насмешливый внутренний голос:

- Неужели ты остановишься на полпути, Лебаннен?

Юноша подошел к Геду и сказал очень мягко:

- Мы должны идти дальше, милорд.

Гед ничего не ответил, но встал.

- Я думаю, мы должны перевалить через горы.

- Веди нас, парень, - прохрипел Гед. - Помоги мне.

Итак, они стали карабкаться по покрытому пылью и шлаком склону на гору. Аррен как мог помогал своему компаньону. Но на гребнях и в узких ущельях царила абсолютная тьма, и юноше приходилось находить дорогу на ощупь, так что ему было трудно одновременно поддерживать Геда. Идти было нелегко, они постоянно спотыкались. Но чем дальше, тем хуже, ибо склон постепенно становился все круче и круче. Шершавые скалы обжигали пальцы, словно раскаленное железо. Тем не менее, они дрожали от холода, а по мере подъема температура все падала. Прикосновение к почве вызывало мучительную боль. Она пылала, как раскаленные угли, ибо в сердце этих гор бушевал огонь. Но воздух был пронизан холодом и мраком. Ни единого звука. Ни дуновения ветерка. Острые камни ранили руки, скользили под их ногами. Впереди них виднелись такие же черные вершины и отвесные скалы, что остались во тьме у них за спиной. Царство мертвых лежало где-то сзади и внизу. Впереди, над ними, высились неприступные утесы и скалы. И ничто не двигалось на всем протяжении них черных гор, кроме душ двух смертных.

От усталости Гед часто спотыкался и едва не срывался вниз. Его дыхание становилось все более тяжелым, и он вскрикивал от боли каждый раз, когда ему приходилось хвататься за скалы. Эти стоны разрывали сердце Аррена. Он старался поддерживать Геда, не давая ему падать. Но часто дорога становилась такой узкой, что они не могли идти плечом к плечу, или Аррену приходилось заходить вперед, дабы разведать путь. Наконец, на крутом, восходящем к звездам склоне, Гед, поскользнувшись, упал ничком и не смог встать.

- Милорд, - позвал Аррен, склонившись над ним, а затем произнес его Имя: - Гед.

Маг не ответил и даже не шелохнулся.

Аррен поднял Геда на руки и внес на крутой склон. В конце его была ровная площадка. Аррен опустил свою ношу на землю и сел рядом, опустошенный и скорбящий, потерявший всякую надежду. Это была верхняя точка перевала между двумя горными пиками, к которой они шли так долго. Но за ней был тупик. Дальше идти было некуда. Ровная площадка заканчивалась крутым обрывом: за ним плескался бездонный океан тьмы, а в черной бездне неба горели крохотные звездочки.

Терпение - последний бастион надежды. Собравшись последними силами, Аррен, извиваясь, пополз вперед и заглянул за край обрыва. И там он увидел прямо перед собой белоснежную ленту пляжа, на которую накатывались янтарные волны, и заходящее в золотистом мареве за горизонт солнце.

Аррен вернулся обратно во тьму, поднял Геда так бережно, как только мог, и побрел вперед. Вдруг он словно наткнулся на какую-то преграду, и все исчезло: жажда, боль, тьма, свет солнца и гул прибоя.

13. КАМЕНЬ СТРАДАНИЙ

Когда Аррен очнулся, над морем, а также над холмами и дюнами Селидора висела серая дымка тумана. Буруны с тихим рокотом появлялись из мглы и тут же исчезали в ней вновь. Было время прилива, и полоска пляжа значительно сузилась. Крохотные пенные язычки лизали откинутую в сторону левую руку Геда, который лежал ничком на песке. Одежда и волосы Аррена промокли насквозь, и он дрожал от холода. Судя по всему, волны хотя бы раз окатили его с головой. Мертвое тело Коба бесследно исчезло. Возможно, его смыло в море. Повернувшись, Аррен увидел на прежнем месте огромное серое тело Орм Эмбара, похожее на рухнувшую башню.

Дрожа от холода, Аррен встал. Он едва держался на ногах, ибо все тело у него онемело, а голова кружилась от слабости, как бывает, если долго лежишь без движения. Его шатало, как пьяного. Едва Аррен смог управлять своими конечностями, он подошел к Геду и, собравшись с последними силами, оттащил его подальше от полосы прибоя. Это все, что юноша мог для него сделать. Тело Геда показалось Аррену ледяным и очень тяжелым. Он перетащил мага через границу между жизнью и смертью, но, похоже, все было напрасно. Аррен приложил ухо к груди Геда, но бьющая юношу дрожь и клацание зубов не давали ему возможности расслышать стук сердца. Он снова встал и попытался попрыгать, чтобы хоть как-то согреться, а затем, дрожа и волоча ноги как старик, отправился на поиски их поклажи. Они сложили ее у ручейка, сбегавшего с гребня холма, когда собирались спуститься к домику из костей. Честно творя, Аррен искал скорее сам ручей, чем пожитки, поскольку не в состоянии был думать ни о чем другом, кроме воды, свежей воды.

На ручей он наткнулся неожиданно быстро, ибо тот, путано ветвясь и извиваясь, словно серебряное деревце, стекал на берег и впадал в море. Аррен опустился на колени и стал жадно пить, опустив в струящийся поток лицо и руки, наполняя водой не только рот, но и душу.

Наконец он сел и тут же увидел на противоположном берегу ручья огромного дракона.

Его отливающая сталью голова со словно припорошенными ржавчиной ноздрями, глазными впадинами и челюстями почти что нависала над юношей. Огромные когти глубоко вонзились во влажный песок на краю потока. Похожие на паруса сложенные крылья были еще немного видны, но оставшаяся часть его исполинского темного тела терялась в тумане.

Дракон словно врос в землю. Возможно, это произошло несколько часов, лет или столетий назад. Он напоминал скалу, обшитую железом... но глаза, в которые Аррен не осмелился заглянуть, глаза, похожие на масляные пятна на воде, на желтоватый дымок за стеклом, опаловые, проницательные глаза дракона неотступно следили за юношей.

Аррен встал. Что юноша мог противопоставить дракону? Если тот захочет его убить, он это сделает. А если нет, Аррен попытается помочь Геду, если тому еще можно хоть чем-то помочь. Он встал и побрел вверх по течению, ища их поклажу.

Дракон даже не шелохнулся. Он лежал неподвижно и наблюдал. Аррен нашел их пожитки и, наполнив обе кожаные фляги водой из ручья, побрел по песку к Геду. Стоило ему удалиться на пару шагов от потока, как дракон исчез в густой пелене тумана.

Он дал Геду воды, но не смог приподнять его; Маг лежал вялый и холодный, положив голову на руку Аррена. Его смуглое лицо посерело, нос и скулы заострились, на них явственнее проступили старые шрамы. Даже тело мага выглядело худым и хрупким, словно наполовину ссохлось.

Аррен сел на влажный песок, уложив голову компаньона себе на колени. Туман образовывал вокруг них зыбкую полусферу, слегка утончавшуюся наверху. Где-то покоилось, скрытое мутной пеленой, тело Орм Эмбара, а у ручья ожидал чего-то живой дракон. И где-то на берегу, по ту сторону Селидора, лежала пустая, без провизии, "Ясноглазка". А еще дальше к востоку - море. До ближайшего островка Западного Предела было не меньше трехсот миль. А до Внутреннего Моря - добрая тысяча. Неблизкий путь. "Далеко, как до Селидора", - говорили на Энладе. Сказки и мифы, что рассказывали детям на Энладе, всегда начинались примерно так: "Давным-давно, как Сотворение, и далеко-предалеко, как Селидор, жил принц..."

Аррен был принцем. Но в старых преданиях с этого все только начиналось. Здесь, пожалуй, этим все и закончится.

Нельзя сказать, что он был крайне удручен. Несмотря на усталость и тревогу за Геда, Аррен нисколько не раскаивался и не сожалел, что все так вышло. Он сделал все, что было в его силах.

Отдохнув немного, Аррен подумал, что может попробовать порыбачить, взяв леску из поклажи, ибо, утолив жажду, он ощутил посасывание в желудке, а из провизии у них осталось лишь немного сухарей. Юноша решил приберечь их, поскольку он мог попробовать размочить хлеб в воде и хоть как-то покормить Геда.

Больше ему ничего не оставалось делать. Кроме того, не было видно ни зги. Туман плотной стеной сомкнулся вокруг них.

Сидя прижавшись к Геду, Аррен пошарил в своих карманах в поисках чего-либо полезного. В карманах туники он нащупал нечто твердое и острое. Юноша вытащил предмет и стал озадаченно его рассматривать. Это был небольшой черный камешек, твердый и пористый. Аррен едва не выбросил его, но, покатав камень в руке и почувствовав его вес, а также остроту оплавленных граней, он понял, что это осколок скалы с Гор Скорби. Камешек закатился ему в карман, когда он карабкался вверх или когда тащил Геда к краю обрыва. Юноша держал на ладони камень страданий. Он сжал руку в кулак и улыбнулся одновременно грустной и радостной улыбкой, впервые в жизни познав и одиночество на краю света, и отсутствие похвал, и победу.

Туман поредел и начал рассеиваться. Вдалеке над Открытым Морем проглянуло солнце. Постепенно проступали холмы и дюны, обесцвеченные и слегка размытые пеленой тумана. Солнечный свет ярко вспыхнул на теле Орм Эмбара, величественного даже в смерти.

На той стороне ручья неподвижно лежал отливающий иссиня-черным металлическим блеском дракон.

После полудня солнце засияло ясным теплым светом, развеяв последние клочья тумана. Аррен сбросил влажную одежду и положил ее сохнуть, оставив на себе лишь перевязь меча. Он поступил так же и с одеждой Геда, но хотя на мага вовсю лился живительный поток тепла и света, тот даже не шелохнулся.

Раздался скрежет стали о сталь, словно где-то воины скрестили мечи. Отливающий металлом дракон поднялся на своих кривых лапах и, двинувшись вперед, перешел через ручей. Его огромное тело с тихим шипением терлось о песок. Аррен увидел складки кожи подмышками, изрубленную, словно доспехи Эррет-Акбе, покрытую шрамами чешую на боках и длинные тупые желтые зубы. Всю эту уверенность, неторопливость движений и пугающее спокойствие юноша посчитал признаками глубокой старости, бессчетного числа прожитых лет. Дракон остановился в нескольких футах от места, где лежал Год. Аррен встал между ними и спросил на Хардике, поскольку не знал Древнего Наречия:

- Ты - Калессин?

Дракон не ответил, но, казалось, улыбнулся. Затем, склонив свою огромную голову и вытянув шею, он посмотрел на Геда и произнес его Имя.

Голос его был тихим, но гулким, и пах кузнечным горном.

Он произнес Имя мага еще и еще раз... На третий раз Гед открыл глаза. Немного погодя он попытался сесть, но не смог. Арен встал рядом с ним на колени и помог ему. Тут Гед заговорил.

- Калессин, - сказал он, - _с_е_н_в_а_н_и_с_с_а_й_'_п _а_р _Р_о_к_к_!

При этих словах его покинули последние силы, и он, склонив голову на плечо Аррена, закрыл глаза.

Дракон ничего не ответил и вновь застыл, как статуя. Снова стал сгущаться туман, подернув дымкой опускающееся в море солнце.

Аррен оделся сам и накинул на Геда его плащ. Далеко отступившая вода опять начала прибывать, и юноша подумал, что ему лучше отнести своего компаньона вверх, к дюнам, на более сухую почву, ибо Аррен чувствовал некоторый прилив сил.

Когда он нагнулся, чтобы поднять Геда, дракон выставил вперед свою гигантскую бронированную лапу, едва не коснувшись Аррена. На ней было четыре когтя со шпорами, как у петуха, но только из стали и длиной с лезвие косы.

- С_о_б_р_и_о_с_т_, - сказал дракон, словно январский ветер зашелестел примороженным тростником.

- Оставь в покое моего господина. Он спас всех нас, истратив при этом всю свою силу, а, может, и жизнь. Оставь его в покое!

Аррен говорил с жаром и в повелительном тоне. Он был жутко напуган, страх переполнял его и выворачивал наизнанку. Юноша дорого бы дал, чтобы больше никогда в жизни не испытать подобного. Он был зол на дракона за его животную силу и огромные размеры - несправедливое преимущество. Аррен видел смерть, попробовал ее на вкус, и никакие угрозы не могли смутить его.

Старый дракон Калессин взглянул на него ужасным продолговатым золотистым глазом. В глубинах этого глаза растворились тысячелетия. Он видел зарю мира. Хотя Аррен и не смотрел в него, он знал, что тот глядит на него с мягкой и мудрой насмешкой.

- А_р_в _с_о_б_р_и_о_с_т_, - сказал дракон, и его присыпанные ржавчиной ноздри раскрылись настолько, что стал виден бушевавший в их глубинах едва сдерживаемый огонь.

После того, как дракон остановил Аррена, пытавшегося поднять мага, рука юноши осталась на плече Геда. Сейчас Аррен почувствовал, как голова Геда немного повернулась, и услышал голос мага:

- Это означает "забирайтесь сюда".

На миг Аррен замер. Это казалось полным безумием. Но перед ним была огромная когтистая лапа, похожая на ступеньку, над ней - изгиб локтевого сустава, а еще выше - выступ плеча и отходящая от лопатки мускулатура крыла: лестница в четыре ступеньки. А перед крыльями и первым огромным шипом на позвоночнике, у основания шеи было место, где мог усесться верхом один человек или двое. Если они, конечно, сошли с ума или утратили всякую надежду.

- Забирайтесь! - сказал Калессин на языке Творения.

Аррен поднялся и помог встать своему компаньону. Держа голову прямо, Гед с помощью Аррена вскарабкался по крайне необычным ступеням. Они уселись верхом на покрытый массивной броней загривок дракона. Аррен сел сзади, готовый в любую секунду поддержать Геда, если в том возникнет необходимость. Они начали согреваться, прижавшись к теплой, как полуденное солнце, шкуре дракона: под бронированными доспехами бурлил огонь жизни.

Аррен заметил, что они оставили в песке на берегу тисовый посох мага. Море готово было поглотить его. Юноша хотел спуститься за ним, но Гед остановил его.

- Не надо. Я оставил всю свою волшебную силу у того пересохшего источника. Я больше не маг.

Калессин повернул голову и искоса взглянул на него. В его мудрых глазах таилась насмешка. Был ли Калессин самцом или самкой, неизвестно. Никто не знает, какие мысли роились у него в голове. Гигантские крылья медленно поднялись и раскрылись. Они были не золотые, как у Орм Эмбара, а красные, темно-красные, цвета ржавчины или крови, а, может, пурпурного шелка Лорбанери. Дракон осторожно, дабы не смахнуть своих ослабевших наездников, взмахнул крыльями, поджал гигантские задние лапы и как кошка, прыгнул в небо. Пара взмахов, и они поднялись над туманом, затянувшим Селидор.

Махая пурпурными крыльями, Калессин взвился в сгущающихся сумерках над Открытым Морем и повернул на восток.

Поздним летом, сначала над островом Улли, затем над Усидеро и к северу от Онтуего пролетел низко над водой огромный дракон. Хотя драконы в Западном Пределе - не редкость, и люди знали о них не понаслышке, тем не менее, когда дракон пролетал над ними, фермеры высыпали из домов, приговаривая:

- Оказывается, не все драконы умерли, как мы думали. Возможно, и волшебники где-то еще сохранились. Как величественно он летит! Скорее всего, это Старейший.

Где Калессин приземлился, не видел никто. На этих дальних островах есть леса и холмы, куда редко забредают люди, и даже появление там дракона может пройти незамеченным.

Но на Девяноста Островах поднялся шум и переполох. Люди гребли от одного островка к другому, крича:

- Прячьтесь! Прячьтесь! Дракон Пендора нарушил свою клятву! Верховный Маг сгинул, а Дракон явился сожрать нас!

Не приземляясь и не глядя вниз, огромная отливающая сталью ящерица мчалась над маленькими островками и крохотными городами и фермами, не желая даже тратить огонь на таких малявок. Так они пронеслись над Гетом и Сердом и, преодолев проливы Внутреннего Моря, подлетели к Рокку.

Ни память людская, ни древние легенды не сохранили свидетельств о том, чтобы какой-либо дракон презрел видимые и невидимые Стены хорошо защищенного острова. Тем не менее, этот гигантский дракон бесстрашно пронесся на своих мощных крыльях над северным побережьем Рокка, над полями и деревнями, и мягко приземлился на вершину зеленого холма, возвышавшегося над городом Твилл. Затем он сложил свои кроваво-красные крылья и словно врос в почву Холма Рокка.

Юноши гуртом высыпали из Большого Дома. Ничто не могло удержать их. Но несмотря на свою молодость, они не смогли обогнать Мастеров, и прибежали к Холму вслед за ними. Когда ребята появились на вершине, Мастер Образов был уже там. Его светлые волосы пылали на солнце. Рядом с ним стоял Мастер Изменения, который вернулся пару дней назад в облике большой морской скопы, едва живой, с переломанными крыльями. Он долго находился в этой оболочке, удерживаемый своим собственным заклинанием, и вернул свой истинный облик лишь в Роще, придя туда в ту ночь, когда Равновесие было восстановлено и связывающие его путы опали. Пришел и Мастер Вызова, изможденный и обессиленный, который только прошлым вечером поднялся с постели. А позади него стоял Привратник и другие Мастера Острова Мудрости.

Они смотрели, как слезали наездники, причем один поддерживал другого. Они видели, как те оглянулись вокруг со странным выражением удивления, удовлетворения и огорчения на лице. Пока они спускались с его спины, дракон лежал неподвижно. Затем он слегка повернул голову, прислушиваясь к словам Верховного Мага, и что-то коротко ответил ему. Некоторые наблюдатели разглядели насмешку в холодно поблескивающих желтых глазах дракона. Те, кто в состоянии был понять, услышали, как он сказал:

- Я доставил молодого короля в его королевство, а старика - к его дому.

- Мой дом чуть подальше, Калессин, - ответил Гед. - Я еще не добрался до туда.

Он взглянул на залитые солнечным светом крыши и башни Большого Дома и едва заметно улыбнулся. Затем он повернулся к Аррену, который стоял, стройный и легкий, в поношенной одежде, едва держась на ногах после долгого сидения верхом и всего пережитого, и встал перед ним на колени, склонив свою седую голову.

Поднявшись, Гед поцеловал молодого человека в щеку и сказал:

- Когда ты сядешь на трон в Хавноре, мой господин и дорогой компаньон, правь долго и справедливо.

Он вновь взглянул на Мастеров и молодых волшебников, мальчишек и горожан, сгрудившихся на склонах и у подножия Холма. Лицо его было спокойно, а в глазах застыла та же насмешка, что и в глазах Калессина. Повернувшись к ним спиной, Гед снова вскарабкался по лапе и плечу дракона и занял прежнее место между огромными крыльями на шее дракона. Расправив с оглушительным грохотом красные крылья, Калессин Старейший взвился в воздух. Из пасти дракона вырвались дым и пламя, от гигантских крыльев, молотящих воздух, поднялся сильный ветер. Он сделал круг над Холмом и отправился на северо-запад, где в четверти Земноморья отсюда находился остров-гора Гонт.

Привратник, улыбаясь, сказал:

- Он сделал все, что мог, и полетел домой.

Они наблюдали за летевшим между морем и солнцем драконом, пока тот не скрылся из виду.

В "_Д_е_я_н_и_я_х _Г_е_д_а_" говорится, что тот, кто был когда-то Верховным Магом, явился на коронацию Короля Всех Островов в сердце мира - в Башне Меча в Хавноре. В песне утверждается, что когда церемония коронации завершилась и начался фестиваль, он покинул веселящуюся толпу и в одиночку спустился в порт Хавнора. Там качалась на волнах потрепанная штормами и годами лодка, пустая и без паруса. Гед позвал ее: "Ясноглазка", - и она подплыла к нему. Прыгнув с пирса в лодку, Гед повернулся спиной к земле и без помощи ветра, паруса или весел лодка отправилась в путь. Она вышла из гавани и устремилась на запад, мимо островов, через море. Больше никто ничего о нем не слышал.

Но на острове Гонт эту историю рассказывают по-иному. По их словам, молодой Король Лебаннен лично отправился на поиски Геда, чтобы привезти его на коронацию. Однако он не нашел его ни в Порт-Гонте, ни в Ре Альби. Никто не мог сказать точно, где Гед, знали лишь, что он бродит по высокогорным лесам. Говорили, что он гуляет там долгие месяцы и никто не знает его тайных троп. Кое-кто предложил поискать его, но Король не позволил им, сказав:

- Королевство, которым он правит, величественнее моего!

И он спустился с гор, сел на корабль и вернулся на Хавнор, чтобы вскоре взойти на престол.

Урсула ЛЕ ГУИН

ТЕХАНУ. ПОСЛЕДНЯЯ КНИГА ЗЕМНОМОРЬЯ

1. БЕДА

Когда умер фермер Флинт из Срединной Долины, его вдова осталась в усадьбе одна-одинешенька. Сын ее ушел в море, а дочь вышла замуж за торговца из Вальмута. Так что все заботы о Ферме-под-Дубами легли на плечи вдовы. Люди болтали, что на своей далекой родине она была весьма важной персоной, недаром маг Огион всегда навещал ее, когда бывал в этих краях; но само по себе это ничего не значило, ибо мало ли к кому наведывался Огион.

У нее было чужеземное имя, но Флинт звал ее Гоха - так на Гонте называли маленьких белых паучков, плетущих ажурные паутины. Это имя как нельзя лучше подходило к невысокой светлокожей женщине, искусно владевшей вязальными спицами. Теперь Гоха, вдова Флинта, стала владелицей стада овец, пастбища, четырех полей, грушевого сада, двух коттеджей для наемных работников, старой каменной усадьбы, обсаженной дубами, и фамильного кладбища на склоне холма, где упокоился прах ее мужа.

- Мне не привыкать жить возле надгробий, - сказала она своей дочери.

- Мама, переезжай к нам в город! - немедленно предложила Эппл [Apple - яблоко (англ.)], но вдове хотелось пожить одной.

- Возможно, позже, когда у тебя появятся дети и за ними нужно будет присматривать, - сказала она, с любовью глядя на свою сероглазую дочь. - Но не сейчас. Я вам пока не нужна. А здесь мне нравится.

После того, как Эппл отправилась домой, к молодому мужу, вдова заперла дверь и осталась стоять на каменном полу кухни в усадьбе. Уже наступили сумерки, но она не зажигала лампу, вспоминая, как это делал ее муж: движение рук, искра, смуглое лицо, освещенное пляшущим огоньком. В доме царила тишина.

"Мне не привыкать жить одной в погруженном в тишину доме", - подумала она и зажгла свечу.

В один из первых душных вечеров наступающего лета вдова пропалывала на огороде бобы и вдруг увидала свою лучшую подругу Ларк, спешившую к ней из деревни по пыльной тропинке.

- Гоха, - выдохнула, подбежав, та. - Гоха, произошло нечто жуткое. Ты можешь отложить дела?

- Да, - ответила вдова. - А что, собственно, случилось?

Ларк с трудом перевела дыхание. Этой полной, уже не первой молодости женщине, казалось, совсем не подходило ее имя [Lark (англ.) - жаворонок. Это слово имеет также второе значение: шутить, забавляться, резвиться]. Но когда-то она была хрупкой, хорошенькой девчушкой, которая сразу же сдружилась с Гохой, несмотря на пересуды соседей, в штыки встретивших белокожую каргадскую ведьму, что Флинт привел в дом. Они и по сей день оставались близкими подругами.

- Ребенок сильно обжегся, - сказала она.

- Чей ребенок?

- Бродяг.

Гоха заперла дверь усадьбы, и они отправились по тропинке к деревне. Ларк трещала без умолку, хотя жутко запыхалась и обильно потела. Тонкие семена росшей по бокам тропинки густой травы прилипали к ее щекам и лбу, и она то и дело стряхивала их, не переставая болтать.

- Они разбили стоянку на заливном лугу у реки и уже с месяц живут там: мужчина, объявивший себя лудильщиком, хотя на самом деле он вор, и женщина. Большую часть времени вокруг них крутится еще один мужчина, тот помоложе. Ни один из них не работает. Существуют на то, что удается стянуть или выпросить, а также торгуют женщиной. Парни с низовий реки расплачиваются с ними продуктами. Ты же знаешь, что сейчас творится вокруг. Да еще банды с больших дорог постоянно нападают на фермы. На твоем месте я бы в наше неспокойное время постоянно держала дверь на запоре... И вот сегодня утром заявляется в деревню тот парень, что помоложе, и, увидев меня во дворе перед домом, говорит:

- Ребенок заболел.

Я пару раз видела в их лагере некое крохотное пугливое создание, которое так быстро куда-то пряталось, что я даже не была уверена в том, что мне не изменило зрение. Итак, я спросила: "Болен? У него что, жар?" А парень мне отвечает: "Она обожглась, разжигая костер." И прежде чем я успела собраться, чтобы пойти с ним, его и след простыл. А когда я добралась до речки, оказалось, что его приятели собрали пожитки и тоже ушли. Все забрали подчистую. Будто их никогда здесь и не было. Лишь костер еще дымил, а рядом с ним - частично даже в нем - на земле...

Ларк некоторое время шагала молча, глядя прямо перед собой невидящим взглядом.

- Они даже не прикрыли ее одеялом, - наконец выдавила из себя она и прибавила шагу.

- Ее толкнули в костер, когда тот еще горел, - продолжила Ларк. Она судорожно сглотнула и смахнула липкие семена с разгоряченного лица. - Если бы девочка упала в огонь случайно, то обязательно попыталась бы выбраться оттуда. Нет, эти люди жестоко избили малышку и, решив, что она умерла, попытались замести следы. Тогда они...

Она опять запнулась, но тут же продолжила.

- Возможно, тот парень как раз ни при чем. Быть может, именно он вытолкнул ее из огня. В конце концов, пришел же он в деревню за помощью. Должно быть, всему виной ее отец. Не знаю. Какое это теперь имеет значение? Кого это беспокоит? Никому нет дела до ребенка. Почему мы все стали такими жестокими?

Гоха, понизив голос, спросила:

- Она выживет?

- Кто знает, - вздохнула Ларк. - Может да, а, может, и нет.

Немного погодя, когда они подошли к деревне, она добавила:

- Не знаю, с чего я решила, что нужно сходить за тобой. Там с ней Иви. Мы сделали все, что было в наших силах.

- Я могла бы сходить в Вальмут за Бичем. [Beech - бук (англ.)]

- Он ничем не сможет помочь. Это... выше человеческих сил. Я укутала девочку в одеяла, Иви напоила ее целебным отваром из трав, и малышка уснула. Я отнесла девочку домой. Ей, должно быть, лет шесть или семь, но весит она не больше двухлетнего ребенка. У девочки сильный жар, и она мечется в бреду... Я знаю, что ты не в силах помочь ей. Но я нуждаюсь в тебе.

- Я хочу взглянуть на девочку, - сказала Гоха. Однако перед тем, как переступить порог дома Ларк, она на миг зажмурилась и с трудом уняла бившую ее дрожь.

Детей Ларк отослали пока на улицу и в доме царила непривычная тишина. Погруженная в беспамятство девочка лежала на постели хозяйки. Деревенская знахарка Иви втирала целебные масла в менее опасные ожоги, но к правой стороне лица и к правой руке, что обгорели до кости, она притрагиваться не решалась. Закончив, Иви нарисовала над кроватью руну Пирр и вышла из комнаты.

- Ты можешь что-нибудь сделать? - шепотом спросила Ларк.

Гоха внимательно осмотрела обожженное дитя - руки у нее уже не дрожали - и покачала головой.

- Разве тебя не обучали там, на Горе, искусству исцеления?

В голосе пытавшейся ухватиться за соломинку Ларк смешались боль, стыд и гнев.

- Даже Огион не в силах исцелить эти раны, - ответила вдова.

Прикусив губу, Ларк отвернулась и заплакала. Гоха обняла ее, гладя по тронутым сединой волосам.

Вышедшая из кухни знахарка Иви нахмурилась при виде Гохи. Хотя вдова никогда не накладывала чар и не плела заклинаний, люди болтали, будто в первые месяцы своего пребывания на Гонте она жила у мага Огиона в Ре Альби, что она на дружеской ноге с самим Верховным Магом Рокка, и уж, конечно, ей известны разного рода чужеземные зловещие заклинания. Рассерженная вмешательством в ее дела знахарка подошла к кровати и, присев на корточки, принялась помешивать курящийся на блюде порошок из трав, бормоча себе под нос исцеляющие заклятия. От резкого пряного запаха девочка закашлялась и, почти придя в себя, задрожала всем телом. В груди у нее клокотало, дыхание было частым и неглубоким. Ее единственный глаз, казалось, смотрел на Гоху.

Вдова шагнула вперед и, взяв в ладони левую руку девочки, заговорила на своем родном языке.

- Я служила им, и я ушла от них, - сказала она. - Я не позволю им забрать тебя.

Девочка уставилась то ли на нее, то ли в бесконечность, вновь и вновь пытаясь вздохнуть полной грудью.

2. ДОРОГА К СОКОЛИНОМУ ГНЕЗДУ

С тех событий минуло уже больше года, когда в один из жарких дней после Долгого Танца в Срединную Долину с севера пришел путник. Он спросил у местных жителей, где живет вдова по имени Гоха и, следуя их указаниям, добрался до Фермы-под-Дубами незадолго до наступления темноты. Остролицый, с бегающими глазками человечек окинул взглядом Гоху и пасущихся невдалеке овец.

- Прелестные ягнята, - сказал он. - Маг Ре Альби хочет тебя видеть.

- И он послал за мной _т_е_б_я_? - с недоверием и некоторой насмешкой в голосе переспросила удивленная Гоха. Раньше Огион передавал ей свой зов с помощью более эффективных средств - призывного клекота орла или просто тихого шепота в ее мозгу: "_Н_е _п_р_и_д_е_ш_ь_ л_и_ т_ы_ к_о_ м_н_е_?"

Человечек кивнул.

- Маг болен, - пояснил он. - Не продашь ли ты нескольких ягнят?

- Может, и продам. Если хочешь, обсуди этот вопрос с пастухом. Он там, за изгородью. Ты не голоден? Можешь остаться здесь на ночь, а мне пора отправляться в дорогу.

- Прямо сегодня?

Вдова вновь усмехнулась, но на этот раз в ее улыбке не было и тени издевки.

- Я не могу ждать, - сказала она. Перекинувшись несколькими словами со старым пастухом Клирбруком [Clearbrook - прозрачный ручей (англ.)], вдова зашагала к усадьбе, построенной на склоне холма у дубовой рощи. Посланец последовал за ней.

В кухне с каменным полом маленькая девочка, на чье лицо странник не мог себя заставить взглянуть во второй раз, подала ему молоко, хлеб, сыр и зеленый лук, а затем исчезла, так и не вымолвив ни слова. Вновь появилась она уже вместе с хозяйкой дома. Обе были в дорожной одежде и несли легкие кожаные мешки. Посланец вышел во двор вслед за ними, и вдова заперла дверь усадьбы. Затем каждый отправился по своим делам. Странник, передав послание и оказав тем самым услугу Огиону, пошел в деревню покупать племенных ягнят для Лорда Ре Альби, и вдова с обожженным ребенком распрощалась с ним на развилке дорог. Они пошли вверх по той тропе, по которой спустился посланец. Она вела из Долины на север, сворачивая затем на запад, к подножию Горы Гонт.

Час за часом шли они долгими летними сумерками, пока, наконец, совсем не стемнело. Тогда они свернули с тропинки и разбили стоянку в лесистой лощине у быстрого ручейка, в котором отражались пробившиеся сквозь густые кроны плакучих ив первые звезды. В глубине зарослей Гоха соорудила из сухой травы и листьев постель, похожую на заячью лежанку, и, уложив на нее девочку, тщательно укутала малышку одеялом.

- Теперь ты - куколка, - сказала она. - Утром ты превратишься в бабочку и упорхнешь отсюда.

Вдова не стала разводить костер. Она легла, завернувшись в плащ, рядом с малышкой, и стала смотреть, как на небе одна за другой загораются звезды. Вскоре она заснула под тихое журчание ручейка.

Когда они проснулись перед рассветом от пробирающего до костей холода, вдова развела костерок и сварила в котелке овсянку для себя и для девочки. Маленькая опаленная бабочка, дрожа, выбралась из своего кокона. Гоха охладила посудину во влажной от росы траве, так чтобы девочка могла взять котелок в руки и есть из него. На востоке, над могучим плечом темной громады Горы, забрезжил рассвет, и они снова отправились в путь.

Они шли весь день, приноравливаясь к шагу девочки, которая быстро уставала. Сердце женщины рвалось вперед, но она сдерживала себя, понимая, что не сможет нести ребенка. Она пыталась скрасить малышке дорогу, рассказывая ей всякие истории.

- Мы идем повидаться с человеком, со старым человеком, которого зовут Огион, - говорила Гоха девочке, пока они карабкались вверх по узкой тропинке, петлявшей между деревьев. - Он мудрый, и он - волшебник. Ты знаешь, кто такие волшебники, Ферру?

Если у девочки и было имя, она его не знала или не желала говорить. Гоха звала ее Ферру.

Малышка помотала головой.

- Что ж, и я не знаю, - сказала женщина. - Но мне известно, что они могут делать. Когда я была молодой - постарше, чем ты сейчас, но все же молодой - Огион заменил мне отца, как я сейчас заменила тебе мать. Он присматривал за мной и пытался научить тому, что мне необходимо было знать. Огион возился со мной вместо того, чтобы странствовать в одиночку. Он любил бродить по тем самым тропам, которыми мы идем сейчас, по лесам, по редко посещаемым человеком уголкам острова. Огион исходил весь Гонт вдоль и поперек, присматриваясь и прислушиваясь. Он постоянно к чему-то прислушивался, поэтому его и прозвали "Молчаливый". Но со мной он разговаривал часто. Огион рассказывал мне различные предания, причем не только широко известные сказания о деяниях давно умерших королей и героев, о событиях, что произошли давным-давно и далеко-предалеко от Гонта, но и истории, которые знал только он.

Некоторое время она шла молча, а затем продолжила:

- Сейчас я расскажу тебе одну из тех историй.

Среди прочего маги обладают способностью превращаться в кого захотят, изменять свой облик. Они называют это "перевоплощением". Даже рядовой волшебник может сделать себя настолько похожим на другого человека или даже на зверя, что ты первое время просто не веришь своим глазам. Он словно надевает маску. Но искусные маги способны на большее. Они как бы срастаются с маской, действительно превращаясь в иное существо. Например, если волшебнику нужно пересечь море, а у него нет лодки, он может превратиться в чайку. Однако при этом он начинает думать, как птица, а не как человек, и существует опасность, что он навсегда останется чайкой и никогда не станет вновь человеком. Говорят, жил когда-то на свете великий волшебник, которому очень нравилось превращаться в медведя. Он делал это столь часто, что и впрямь стал медведем и задрал своего маленького сынишку. Тогда люди выследили его и убили. Но Огион порой и шутил на эту тему. Как-то раз мышь залезла в кладовку и изгрызла сыр. Маг поймал зверька с помощью заклинания-мышеловки, взял его в руки, сурово глянул на него и сказал: "Я же просил тебя не превращаться без надобности в мышь!" Я не сразу поняла, что он меня разыгрывает...

Что ж, данная история повествует о чем-то похожем на перевоплощение, хотя Огион утверждал, что это явление выходит за рамки известного ему искусства изменения облика, ибо здесь, в одном теле, под одной оболочкой, уживались сразу два существа, а это, по его словам, никакому волшебнику не под силу. Огион столкнулся с этим феноменом в маленькой деревушке, носящей имя Кемай, на северо-западном побережье Гонта. Там жила старая рыбачка, не знахарка, не обученная искусству колдовства. Но она слагала песни. Вот как Огион нашел ее. Однажды он по своему обыкновению скитался по острову и прислушивался. Где-то на побережье он услышал, как люди напевают себе под нос, чиня сети или конопатя лодку:

"Далеко-далеко на Западе

На самом краю света

Мой народ танцует

На ином ветру".

Таких слов и такой мелодии Огион никогда прежде не слышал, и он стал расспрашивать людей, от кого они услыхали эту песню. Его посылали от одного человека к другому, пока, наконец, кто-то не сказал ему: "А, так это же одна из песен Женщины из Кемая". Тогда Огион отправился в Кемай, маленькую рыбацкую деревушку, где в крохотном домишке у самой гавани жила та самая женщина. Он постучал в дверь своим магическим посохом, и она открыла ему.

Помнишь, мы говорили с тобой об именах? Тогда ты узнала, что у каждого ребенка есть "детское" имя, а у взрослых - прозвища или клички. Разные люди могут звать тебя по-разному. Для меня ты - Ферру, но, возможно, ты получишь, когда подрастешь, какое-то иное прозвище. Однако когда ты вступишь в пору отрочества, тебе, если все будет идти своим чередом, дадут твое Настоящее Имя. Его даст тебе человек, обладающий подлинной властью, маг или волшебник, поскольку давать имена - это часть их искусства. И это Имя ты должна скрывать от других людей, ибо в нем заключена твоя сущность. В нем - твоя сила, твоя власть. Но, с другой стороны, это тяжкая ноша. Открыть его можно лишь человеку, которому ты безгранично веришь, и только в случае крайней нужды. Но великие маги, которым известны все Имена, могут узнать твое Имя и без твоей помощи.

Итак, Огион, который был великим магом, терпеливо ждал у двери маленького домика, приткнувшегося к дамбе, пока старуха не открыла ему дверь. Тут Огион невольно подался назад, поднял свой дубовый посох и выставил его вперед, вот так, словно пытаясь оградить себя от нестерпимого жара. Затем маг с удивлением и страхом в голосе произнес вслух Настоящее Имя старухи: "Дракон!"

В тот первый миг, рассказывал мне Огион, в дверном проеме он увидел не женщину, а великолепие пламени, блеск золотистых клыков и когтей, и огромные глаза дракона. Говорят, что человек не должен смотреть в глаза дракону.

Затем наваждение прошло, перед ним в дверном проеме стоял не грозный дракон, а слегка ссутулившаяся старуха с натруженными руками. Некоторое время они глядели друг на друга. Затем женщина сказала:

- Входите, Лорд Огион.

И он вошел в дом. Она приготовила рыбный суп, они поели, а потом долго разговаривали у очага. Огион подумал сперва, что она владеет искусством изменения облика, но, видишь ли, он никак не мог решить, кто перед ним: женщина, способная превращаться в дракона, или же дракон, принявший облик женщины. Наконец, он спросил ее прямо: "Так ты женщина или дракон?" На что она ответила ему: "Я спою тебе одну из своих песен".

Ферру в ботинок попал маленький камешек. Они остановились, чтобы вытащить его, а затем пошли дальше, постепенно замедляя шаг, ибо тропинка, петлявшая меж поросших лесом каменистых утесов, становилась все круче. Тишину полуденного зноя нарушало лишь пение цикад.

- Вот какую историю поведала она Огиону:

Когда Сегой в начале времен поднял острова из моря, земля и гулявший по ней ветер сперва породили драконов.

Так гласит Песнь Сотворения. Но в песне старухи утверждалось, что когда мир был юн, люди и драконы были единым народом, крылатой расой, говорящей на Древнем Наречии.

Они были прекрасны, сильны, мудры и свободны.

Но ничто не вечно в нашем мире. Некоторые люди-драконы постепенно стали все больше времени проводить в небе, наслаждаясь свободой полета. Они уделяли все меньше и меньше внимания наукам и ремеслам, своим домам и городам. Единственным их желанием было летать все дальше, охотиться и поедать свою добычу, не беспокоиться ни о чем, нуждаясь лишь в свободе полета.

Остальные люди-драконы все реже и реже поднимались в воздух, занятые накоплением денег, а также изучением различных ремесел и наук. Они строили крепкие дома, в которых хранили свои постоянно умножаемые сокровища, предназначенные для передачи их детям. И вскоре они стали бояться своих диких собратьев, которые могли прилететь и уничтожить их достояние, сжечь их дома вместе со скарбом просто из природной свирепости и забавы ради.

Диким сородичам людей-драконов был неведом страх. Они не учились на своих ошибках. Пользуясь их безразличием и бесстрашием, утратившие способность летать расставляли на них ловушки, как на диких животных, и безжалостно убивали их. Но им на смену прилетали все новые, которые сжигали прекрасные дома, сея смерть и разрушение. Сила вступила с разумом в схватку, которая шла с переменным успехом.

Те, кто не в силах был побороть страх, старались держаться в стороне от схватки, а когда это стало невозможным, они бежали с поля битвы. Построив лодки, они уплыли на восток, покинув западные острова, где гигантские крылатые бились со своими бескрылыми собратьями среди разрушенных городов.

Так некогда единая раса разделилась на два народа: злобных и диких драконов, сметавших все на своем пути в своей беспредельной, слепой ярости, которые жили на островах Западного Предела; и намного более многочисленных людей, чьи богатые города были раскинуты по всем Внутренним Островам, а также по южному и Восточному Пределам. Однако среди последних нашлись такие, кто сохранил знание Древнего Наречия, на котором до сих пор говорят драконы. Этих людей и зовут волшебниками.

Но песня утверждает, что среди людей встречаются также и те, кто знает, что их предки были драконами, а некоторые драконы сознают свое сродство с людьми. В песне говорится, что когда единый народ разделился на две расы, некоторые особи сохранили в себе черты как людей, так и драконов, не утратив при этом крылья. Они устремились не на восток, а на запад, в Открытое Море, и летели до тех пор, пока не достигли края света. Там они зажили в мире и согласии, огромные крылатые существа, с разумом человека и сердцем дракона. Поэтому старуха и пела:

"Далеко-далеко на Западе

На самом краю света

Мой народ танцует

На ином ветру".

Вот какую историю поведала магу в своей песне Женщина из Кемая.

Тоща Огион сказал ей: "Когда я впервые взглянул на тебя, я увидел твой истинный облик. Та женщина, что сидит сейчас у очага - это всего лишь оболочка, подобная платью, которое она носит."

Но старуха, смеясь, покачала головой и ничего не сказала, кроме как: "Если бы все было так просто!"

Вскоре Огион вернулся в Ре Альби. Поведав мне эту историю, он сказал: "С того самого дня я не перестаю думать о том, действительно ли кто-то - неважно, люди или драконы - живет много западнее самых западных островов, не перестаю размышлять над тем, кто мы такие, как нам обрести свою целостность..." Ты не проголодалась, Ферру? Вон, смотри, у поворота дороги отличное место для привала. Возможно, оттуда мы сможем увидеть Порт-Гонт, что лежит внизу, у подножия Горы. Это большой город, больше даже, чем Вальмут. Когда дойдем до поворота, давай присядем и отдохнем немного.

С высоты изгиба дороги они и впрямь увидали обширные леса и луга, уступами спускавшиеся к городу; величественные скалы, охранявшие вход в бухту; качавшиеся на темной глади моря лодки, похожие на горстку щепок или на жучков-водомерок. Далеко впереди над дорогой нависал огромный утес, на котором располагалась деревушка Ре Альби, Соколиное Гнездо.

Ферру ни разу не пожаловалась на усталость, но когда Гоха, наконец, сказала: "Что ж, пошли дальше?", девочка, сидевшая на пятачке между дорогой и бескрайней ширью неба и моря, отрицательно помотала головой. Солнце припекало вовсю, а они после завтрака на рассвете прошагали немало миль.

Гоха достала бутыль с водой, и они вновь попили. Затем женщина накормила девочку, достав из мешочка изюм и грецкие орехи.

- До цели нашего путешествия уже рукой подать, - сказала Гоха. - И я хочу, если удастся, прийти туда засветло. Я тороплюсь увидеть Огиона. Ты, конечно же, жутко устала, но мы пойдем потихоньку. Зато сегодня мы будем спать в тепле и безопасности. Бери мешочек, вешай его на пояс. Изюм вернул силу твоим ногам. Может, сделать тебе посох - как у волшебника - чтобы ты опиралась на него при ходьбе?

Ферру живо кивнула. Гоха достала нож и срезала для девочки толстый ореховый прут, а затем из ветки лежавшей на обочине дороги засохшей ольхи сделала и себе прочный, легкий посох.

Они вновь двинулись в путь. Подкрепившись изюмом, малышка шагала веселее. Чтобы подбодрить ее и себя, Гоха начала распевать любовные песенки, а также пастушьи частушки и баллады, которым она научилась в Срединной Долине. Внезапно она оборвала песню на полуслове и остановилась, сделав предостерегающий жест рукой.

Впереди, на дороге, стояли четверо мужчин и смотрели на нее. Прятаться в кустарнике и ждать, пока они пройдут мимо, было уже поздно.

- Путники, - шепнула Тенар девочке, и она зашагали дальше. Вдова судорожно сжимала свой ольховый посох.

Когда Ларк говорила о бандах и ворах, это не было обычными стенаниями человека в летах о старом добром времени и о том, что весь мир сейчас катится в тартарары. Последние несколько лет города и деревни Гонта не знали покоя. Повсеместно молодые люди вели себя так, словно были чужими среди собственного народа. Они злоупотребляли гостеприимством, воровали и торговали краденым. Редкие прежде нищие теперь попадались на каждом шагу, а отказ подать милостыню мог спровоцировать их на насилие. Женщины теперь опасались ходить в одиночку по улицам и дорогам и вообще старались без нужды не выходить из дома. Некоторые молоденькие девицы убегали от родителей и присоединялись к шайкам воров и грабителей. Чаще всего не проходило и года, как они возвращались домой, заплаканные, оборванные и беременные. И среди деревенских колдунов и ведьм тоже царило смятение: проверенные временем исцеляющие заклинания не лечили, приворотные зелья вызывали не любовное желание, а черную зависть и ревность. Но хуже всего, по их словам, было то, что люди, ничего не смыслящие в искусстве магии, не знавшие ее законов и не осознававшие опасности их нарушения, объявляли себя колдунами и магами, обещая своим последователям не только здоровье и богатство, но даже бессмертие.

Иви, знахарка из деревни близ Фермы-под-Дубами, с болью говорила о всеобщем упадке магического искусства. Того же мнения придерживался и Бич, волшебник из Вальмута, проницательный и скромный человек, который, как мог, помогал Иви в исцелении ужасных ожогов Ферру. Он как-то сказал Гохе:

- Мне кажется, время, когда в мире творятся подобные вещи, можно считать эрой упадка, предшествующей концу мира. Сколько веков прошло уже с тех пор, как опустел трон на Хавноре? Так не может больше продолжаться. Мы объединимся или погибнем. Остров пойдет войной на остров, человек на человека, отец на сына...

Он взглянул на нее с некоторой робостью в ясном, проницательном взоре, и продолжил:

- Кольцо Эррет-Акбе вновь стало единым целым и хранится теперь в Башне Хавнора. Я знаю, кто вернул его туда... Это, без сомнения, знамение, знак близкого прихода новой эры! Но мы ничего не предпринимаем, чтобы приблизить ее. У нас по-прежнему нет короля. Мы разобщены. Нам необходимо обрести свою душу, свое сердце. Быть может, Верховный Маг поможет нам в этом.

Понизив голос, Бич добавил:

- В конце концов, он сам родом с Гонта.

Но давно уже ничего не было слышно ни о деяниях Верховного Мага, ни о каких-либо претендентах на трон в Хавноре. Между тем положение дел в Архипелаге продолжало ухудшаться.

Вот почему Гоха почувствовала страх и неумолимый гнев, когда увидала четырех мужчин, ставших по двое с каждой стороны дороги с тем расчетом, чтобы она с ребенком вынуждена была пройти между ними.

Они не сбавили шага, лишь Ферру ниже обычного опустила голову и еще теснее прижалась к Гохе, хотя так и не взяла ее за руку.

Один из незнакомцев, здоровяк с длинными нестрижеными черными усами, наползавшими на верхнюю губу, ухмыльнувшись, негромко окликнул их:

- Эй, вы там!

Ответ Гохи прозвучал громче и решительнее.

- Прочь с дороги! - крикнула она, угрожающе поднимая ольховую ветвь, словно это был посох волшебника. - У меня дело к Огиону!

Она прошла между бандитов и, не оборачиваясь, зашагала прочь. Рядом с ней семенила Ферру. Мужчины, смущенные их ведьмовским обликом, остались стоять на месте. Сыграло свою роль и упоминание имени Огиона. А может, дело было в том, что некое настораживающее ощущение силы исходило от самой Гохи или от ребенка. Когда зловещая пара удалилась на достаточное расстояние, один из мужчин спросил: "Видали?", затем смачно сплюнул и сделал рукой жест, отвращающий зло.

- Ведьма и ее чудовищное отродье, - сказал другой. - Пусть идут своей дорогой!

Один из бандитов, молодой мужчина в кожаной шапочке, стоял и глядел им вслед, тогда как другие уже собрались идти дальше. На лице его были написаны испуг и изумление. Казалось, он собирался броситься в погоню за женщиной и ребенком, но тут его окликнул усатый здоровяк: "Пошли, Хэнди!" [Handy - ловкач (англ.)], и он подчинился.

Едва свернув за поворот дороги, Гоха подхватила Ферру на руки и бежала до тех пор, пока не начала задыхаться и не была вынуждена опустить малышку на землю. Девочка не задавала никаких вопросов и, похоже, не очень испугалась. Как только Гоха смогла идти дальше, Ферру взяла ее за руку и постаралась идти так быстро, как только могла.

- Ты красная, - сказала девочка. - Как огонь.

Она говорила крайне редко, речь ее была невнятна, а голос хрипл и тих, но Гоха понимала ее.

- Я разозлилась, - усмехнувшись, сказала Гоха. - Я всегда краснею, когда злюсь. И становлюсь похожей на вас, краснокожих варваров западных островов... Смотри, вон тот городок впереди, должно быть, Родник-под-Дубами. Это единственное жилье человека на этой дороге. Мы там остановимся и малость передохнем. Возможно, нам дадут немного молока. А затем, если ты почувствуешь, что в силах идти дальше, мы снова двинемся в путь и будем в Соколином Гнезде, надеюсь, еще до прихода ночи.

Девочка кивнула. Она развязала мешочек и немного подкрепилась изюмом и грецкими орехами. Затем они зашагали дальше.

Солнце уже давно скрылось за горизонтом, когда они добрались, наконец, до деревни и направились к дому Огиона, стоящему на вершине утеса. На западе, над темными громадами туч, что нависли над свинцовой гладью моря, засияли первые звезды. Легкий бриз шевелил короткую траву. В загоне за низеньким домиком блеяла коза. Единственное окошко тускло светилось в темноте.

Гоха прислонила свой посох и тростинку Ферру к стене у двери, взяла девочку за руку и постучала.

Ответа не последовало.

Тогда она толкнула дверь, и та открылась. Огонь в очаге давно погас, оставив после себя золу и черные головешки, но масляная лампа на стене еще испускала едва заметное свечение. И тут послышался голос Огиона, лежащего на соломенном тюфяке в дальнем углу комнаты:

- Входи, Тенар.

3. ОГИОН

Уложив девочку спать в алькове в западной части комнаты, она разожгла огонь, а затем села, скрестив ноги, у тюфяка Огиона.

- Никто не присматривает за тобой!

- Я их всех отослал, - прошептал он.

Его лицо было таким же смуглым и суровым, как всегда, но густые некогда волосы поседели и передели, а тусклый свет лампы не вызывал ответной искры в его глазах.

- Ты ведь мог умереть в одиночестве! - с жаром в голосе воскликнула она.

- Так помоги мне это сделать, - прошептал старик.

- Только не сейчас, - умоляла она, прижавшись лицом к его руке.

- Не сегодня, - согласился он. - Завтра.

Собрав последние силы, старый маг поднял руку и погладил женщину по волосам.

Она снова села прямо. Разгоревшийся на славу огонь в очаге бросал отсветы на стены и низкий потолок, отчего тени в углах длинной комнаты еще больше сгустились.

- Если бы Гед смог прийти, - прошептал старик.

- Ты послал за ним?

- Он пропал, - сказал Огион. - Сгустились тучи. Пелена тумана затянула острова. Он отправился на запад, держа в руках ветвь рябины. И канул во мрак. Я потерял своего сокола.

- Нет, нет, - прошептала она. - Он вернется.

Они оба замолчали. Тепло очага начало убаюкивать их. Огион расслабился и задремал, Тенар наслаждалась покоем после тяжелого дня, проведенного в дороге. Она растерла ноющие ноги и плечи. Большую часть последнего долгого подъема ей пришлось тащить Ферру на закорках, поскольку малышка от усталости начала задыхаться.

Тенар поднялась, согрела воды и смыла с себя дорожную пыль, перекусив хлебом с парным молоком, которые она нашла в маленькой кладовой. Потом опять села у постели мага. Пока он спал, она думала о чем-то своем, глядя на его лицо, на пламя очага, на густые тени.

Тенар вспоминала, как давным-давно, еще девочкой, она так же вот сидела, погруженная в свои мысли, далеко-далеко отсюда, в комнате без окон, будучи Съеденной, служанкой и жрицей темных сил земли. А затем она словно вновь стала женщиной, урвавшей часок ото сна, чтобы побыть одной и поразмышлять, сидя на кухне погруженного в тишину дома, во внутренних комнатах которого мирно спали муж и дети. И вот, наконец, она снова вдова, пришедшая сюда с обожженным ребенком, которая сидит у постели умирающего, надеясь, как и все женщины, на скорое возвращение из дальнего похода мужчины. Но все они - жрица, жена и вдова - носили имена, отличные от того, каким назвал ее Огион. Так звал ее Гед во тьме Гробниц Атуана. Так - давным-давно, далеко-предалеко отсюда - звала ее мать, от которой в памяти остались лишь тепло рук и желтоватое пламя очага; мать, давшая ей это имя.

- Я - Тенар, - прошептала она. Огонь в очаге, вцепившись в сухую сосновую ветку, выбросил ярко-желтый язычок пламени.

Вдруг Огион захрипел и начал хватать ртом воздух. Она, как могла, помогала ему, пока он немного не успокоился. Затем они оба задремали, ее усыпило его ровное дыхание, изредка прерываемое невнятным бормотанием. Однажды, глубокой ночью, он вдруг громко спросил, словно встретившись на узкой тропинке с каким-то старым другом: "Так ты здесь? Ты его видел?" Когда Тенар встала, чтобы подложить хвороста в огонь, Огион вновь заговорил, но на этот раз он общался с пришельцем из самых отдаленных уголков своей памяти, поскольку голос мага вдруг стал по-детски высоким и чистым: "Я пытался ей помочь, но крыша дома рухнула и погребла ее. Это было землетрясение". Тенар прислушалась. Она тоже была свидетелем землетрясения. - "Я пытался помочь!" - простонал мальчик устами старика. И Огион вновь стал задыхаться.

Как только забрезжил рассвет, Тенар проснулась, разбуженная, как она сперва подумала, рокотом прибоя. Но то было хлопанье множества крыльев. Огромная стая птиц буквально стелилась над крышей хижины. Их было так много, что стены задрожали от биения крыльев, а в окне потемнело от мелькания стремительных силуэтов. Стая описала круг и улетела, не издав ни крика, ни клекота. Тенар так и не поняла, что это были за птицы.

Утром пришли люди из деревушки Ре Альби, расположенной к югу от дома мага, у подножия утеса. Пришла девушка-пастушка; женщина, доившая коз Огиона, и многие другие, желавшие узнать, что они могут сделать для старого мага. Мосс, деревенская знахарка, сразу заметила у двери ольховый посох и ореховый прут и обратила на них внимание остальных, но стоило ей войти в дом, как Огион прорычал со своего тюфяка:

- Пошли прочь! Все пошли прочь!

Он выглядел посвежевшим и отдохнувшим. Когда проснулась малышка Ферру, Огион поговорил с ней таким памятным Тенар мягким, дружелюбным тоном. Вскоре девочка вышла поиграть на солнышке, и маг спросил вдову:

- Что это за имя ты дала ей?

Он говорил на Древнем Наречии, но не знал ни слова по-каргадски.

- Ф_е_р_р_у_ означает горение, буйство пламени.

- Понятно, - сказал маг. Его глаза сверкнули, и он нахмурился. Казалось, что Огион никак не может подобрать подходящие слова.

- Эту девочку, - сказал он наконец. - Эту девочку... будут бояться.

- Ее уже боятся, - сказала Тенар с горечью в голосе.

Маг покачал головой.

- Учи ее, Тенар, - прошептал он. - Учи ее всему!.. Не на Рокке. Они боятся... Почему я отпустил тебя? Почему ты ушла? Может, для того, чтобы привести ее сюда?.. Хотя уже слишком поздно.

- Успокойся, успокойся, - мягко прошептала она, видя, как он судорожно ловит ртом воздух, пытаясь еще что-то сказать.

Огион покачал головой и выдохнул: "Учи ее!", а затем вновь бессильно откинулся на подушку.

Он не стал ничего есть, лишь выпил немного воды. Около полудня старый маг уснул. Проснувшись незадолго до наступления сумерек, он сказал:

- Настало время, дочка.

И сел.

Тенар взяла старика за руку, нежно улыбаясь ему.

- Помоги мне встать.

- Нет, не надо.

- Прошу тебя, - сказал он. - Я не хочу умирать в душной комнате.

- Куда же ты хочешь отправиться?

- Все равно, куда. Если смогу, дойду по лесной тропинке до бука над пастбищем.

Увидев, что старик в силах подняться и доковылять до двери, она помогла ему. Они вместе вышли наружу, и тут он остановился и оглянулся через плечо. В темном углу единственной комнаты его жилища, справа от дверного проема, - слегка светился прислоненный к стене высокий магический посох. Тенар рванулась было, чтобы принести его, но Огион покачал головой.

- Не надо, - сказал он. - Незачем.

Старик вновь оглянулся, словно проверяя, не забыл ли он чего.

- Пошли, - сказал, наконец, Огион.

Свежий западный ветер овеял его лицо, и он сказал, взглянув на чистое небо:

- Отличный денек.

- Позволь мне позвать нескольких жителей деревни, чтобы они сделали носилки и несли на них тебя, - сказала она. - Им всем хочется хоть что-нибудь сделать для тебя.

- Я хочу идти сам, - твердо сказал старик.

Выбежавшая из-за дома Ферру, затаив дыхание, наблюдала за тем, как Огион с Тенар брели, останавливаясь через каждые пять-шесть шагов, чтобы старик мог перевести дыхание, через заросший высокой травой луг к лесу, который зеленой волной покрывал крутой склон Горы, вздымающейся вверх от плоской вершины утеса. Солнце палило, ветер пробирал до костей. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем они пересекли луг. Лицо Огиона посерело, ноги его дрожали, как трава на ветру, когда они с Тенар, наконец, добрались до молодого стройного бука, росшего на самом краю леса, в нескольких ярдах от начала ведущей в гору тропинки. Маг без сил рухнул меж корней дерева, привалившись спиной к стволу. Долгое время он не мог ни двигаться, ни говорить, пытаясь унять сотрясавшее его тело судорожное биение сердца. Наконец, он кивнул и прошептал:

- Все в порядке.

Ферру всю дорогу следовала за ними, держась немного позади. Тенар подошла к девочке и, обменявшись с ней парой слов, вернулась к Огиону.

- Она принесла одеяло.

- Мне не холодно.

- Зато я замерзла.

На ее лице мелькнула тень улыбки.

Девочка подошла, сунула Тенар одеяло из козьего пуха, что-то шепнула ей на ухо и опять убежала.

- Она поможет Хифер подоить коз, а та присмотрит за девочкой, - сказала Тенар Огиону. - Поэтому я могу остаться с тобой.

- У тебя всегда было полно забот, - сказал старик хриплым свистящим шепотом - жалким подобием его некогда звучного голоса.

- Ты прав, - сказала она. - Но сейчас я целиком в твоем распоряжении.

Он кивнул.

Долгое время старик молча сидел с закрытыми глазами, привалившись спиной к стволу дерева. Всматриваясь в лицо мага, Тенар видела, как его выражение медленно меняется по мере того, как солнце клонится к горизонту.

Наконец Огион открыл глаза и сквозь прореху в густой кроне уставился на пламенеющее на закате небо. Казалось, он наблюдал за неким действием, разворачивающимся на далеком светло-золотистом полотне. Как-то раз маг неуверенно, словно сомневаясь, шепнул:

- Дракон...

Солнце село, ветер стих.

Огион взглянул на Тенар.

- Кончено, - ликующе прошептал он. - Все изменилось!.. Изменилось, Тенар! Жди... жди здесь, пока не...

Спазм сотряс его тело, и старый маг задрожал, словно ветвь дерева на ураганном ветру. Он задыхался, глаза его открывались и закрывались, глядя сквозь Тенар. Огион взял ее за руку, она склонилась над ним, и он прошептал ей свое Имя, которое при его жизни было известно лишь ему одному.

Старый маг судорожно сжал ее руку, закрыл глаза и вступил в последнюю схватку за глоток воздуха, в которой он так и не смог одержать победу. Он лежал, сливаясь с корнями дерева, а в вечернем небе, видном сквозь кроны деревьев, одна за другой загорались звезды.

Сгустились сумерки, затем пришла ночь, а Тенар все сидела у тела Огиона. Женщина разделила с мертвецом шерстяное одеяло, но рука ее, по-прежнему сжимавшая ладонь старика, онемела от холода, будто прикоснулась к заиндевевшему камню. Наконец Тенар прижалась на прощанье лбом к щеке Огиона, встала, пошатнувшись от внезапно охватившей ее тело слабости и головокружения, и пошла навстречу двигавшемуся по полю светлячку лампы, чтобы встретить и проводить до места тех, кто шел сюда.

Эту ночь соседи Огиона провели подле него, и он не отослал их прочь.

Поместье Лорда Ре Альби стояло на скальном выступе над Обрывом. Утром, задолго до того, как солнце обрисовало контуры Горы, в деревню спустился волшебник, состоящий на службе у Лорда, и сразу вслед за ним из Порт-Гонта пришел другой чародей, судя по всему, пустившийся в путь еще затемно. Вероятно, до них дошли слухи о том, что Огион при смерти, или же сам уход из жизни великого мага не прошел незамеченным для окрестных волшебников.

В деревушке Ре Альби Огион был единственным магом. Всю работу, которую он считал зазорной для себя, выполняла местная колдунья тетушка Мосс - упрямая старуха, одинокая, как и большинство знахарок, вечно грязная, с копной седых спутанных волос, с красными от дыма целебных трав глазами. Это ее лампу увидела тогда Тенар на лугу, и старая колдунья провела всю ночь у тела Огиона вместе с односельчанами. Тетушка Мосс установила там, под деревом, восковую свечу со стеклянным колпаком, и всю ночь жгла на глиняной тарелке благовония. Она произнесла все нужные слова и сделала все, что было необходимо сделать. Когда пришло время готовить тело к погребению, она сперва бросила взгляд на Тенар, словно испрашивая у той разрешения, и только потом приступила к делу. Деревенским колдунам было не привыкать готовить мертвецов к последнему пути.

Когда к буку подошли волшебники - высокий юноша с серебристым сосновым посохом из поместья и крепкий средних лет мужчина с коротким тисовым посохом из Порт-Гонта - тетушка Мосс склонила голову, не осмеливаясь поднять на них взгляд налитых кровью глаз, и попятилась назад, дабы не помешать им своими примитивными чарами и ведьмовством.

Ночью, придавая телу то положение, в котором оно будет опущено в могилу, знахарка, опустившись на колени, положила в раскрытую левую ладонь мага крохотный магический узелок - полоску выделанной козьей шкуры, перевитый разноцветными нитками. Увидев этот комочек, маг Ре Альби тут же отбросил его прочь концом посоха.

- Выкопана ли могила? - спросил волшебник из Порт-Гонта.

- Да, - ответил волшебник из Ре Альби. - На кладбище моего властелина, - и он махнул рукой в сторону поместья.

- Понятно, - сказал портгонтиец. - Но мне кажется, нашего мага следует похоронить со всеми почестями в городе, который он спас от землетрясения.

- Мой повелитель настаивает на том, чтобы эта честь была предоставлена ему, - не сдавался молодой маг.

- Но ведь... - начал было портгонтиец и тут же умолк, не найдя достаточно веского аргумента в свою пользу и не желая спорить попусту. Он взглянул на покойного и сказал с сожалением и горечью в голосе:

- Придется похоронить его безымянным. Я шел всю ночь и все же опоздал. Огромная потеря стала от этого еще больше!

Молодой маг промолчал.

- Его звали Айхал, - сказала Тенар. - Он пожелал быть похороненным там, где лежит сейчас.

Оба мага взглянули на нее. Молодой, увидев средних лет крестьянку, молча отвернулся. Портгонтиец присмотрелся к ней и спросил:

- Кто ты?

- Здесь меня знают как Гоху, вдову Флинта, - ответила она. - Кто я, узнай сам, с помощью своего искусства. Мне незачем тебе это говорить.

Услыхав такие речи, маг из Ре Альби удостоил ее краткого взора.

- Следи за языком, женщина, когда говоришь с сильным мира сего!

- Постой-постой, - вмешался портгонтиец, жестом успокаивая своего оскорбленного собрата по профессии и одновременно пристально вглядываясь в лицо Тенар. - Ты была... Ты некогда была его ученицей?

- И другом, - добавила Тенар и молча отвернулась. Она услыхала гневные нотки в своем голосе, произносящем это слово - "друг". Тенар опустила взгляд на своего друга, потерянного и безмолвного - хладное тело, подготовленное к погребению. Они стояли над ним, живые и полные сил, от них исходили волны гнева, непримиримости и презрения, а отнюдь не дружелюбия.

- Извините, - сказала она. - Эта ночь вымотала меня. Я была с ним, когда он умер.

- Не хочешь ли... - начал молодой маг, но его внезапно оборвала на полуслове тетушка Мосс.

- Она была. Да, она была с ним, - почти что выкрикнула старуха. - Она одна, больше никого не было. Он послал молодого Таунсенда - торговца овцами, чтобы тот передал ей его зов, и Огион не позволял себе умереть, пока она не пришла, и встретил он свою смерть именно там, где желал быть похороненным - здесь, у молодого бука.

- И он сказал тебе... - начал портгонтиец.

- Свое Имя. - Тенар взглянула на чародеев и увидела то, что и ожидала увидеть: недоверие старшего и презрение на лице младшего. Это спровоцировало ее на очередную дерзость.

- Я произнесла вслух это Имя, - сказала она. - Может, мне повторить его для вас?

По выражению их лиц Тенар, к своему ужасу, поняла, что попала в точку: они и впрямь не обратили внимания на ее слова и не расслышали произнесенное ею Настоящее Имя Огиона.

- Да-а! - сказала она. - Воистину настали смутные времена. Слыхано ли, чтобы _т_а_к_о_е_ Имя было пропущено мимо ушей! Разве умение слушать - не часть Искусства Магии? Ладно, повторяю: его звали Айхал. Его имя во смерти - Айхал. В песнях он будет известен под именем Айхал. Если, конечно, кто-то еще складывает песни. Он был молчаливым человеком. Теперь он замолчал навеки. Быть может, не будет больше никаких песен, наступит мертвая тишина. Не знаю. Я очень устала. Я потеряла отца и лучшего друга.

Тут у нее к горлу подступил ком, она замолчала и повернулась, чтобы уйти. Тут Тенар увидала на тропинке сделанный тетушкой Мосс амулет. Она подняла его, встала на колени у тела покойного, поцеловала открытую ладонь левой руки мертвеца и положила на нее узелок. Не вставая с колен, Тенар еще раз взглянула на двух чародеев и мягко спросила:

- Теперь вы понимаете, что его нужно похоронить здесь, у бука, как он сам того пожелал?

Сначала кивнул зрелый мужчина, затем юнец.

Поднявшись с колен, женщина отряхнула юбку и пошла обратно через луг в призрачном свете раннего утра.

4. КАЛЕССИН

"Жди", - сказал ей Огион, теперь уже Айхал, перед тем, как ветер смерти унес его душу. "Кончено... все изменилось, - прошептал он и добавил: - Жди, Тенар..." Но он не сказал, чего она должна дожидаться. Возможно, Изменения, которое он предвидел или предчувствовал. Но какого Изменения? Имел ли он в виду свою смерть, свое расставание с жизнью? Но старый маг говорил об Изменении радостно, торжествуя. И он велел ей ждать.

- Что мне еще остается делать? - спросила она себя, подметая хижину мага. - Мне всегда только и оставалось делать, что ждать. - И она обратилась к своим воспоминаниям о нем: - Должна ли я ждать здесь, в твоем доме?

- Да, - кивнул, загадочно улыбаясь, Айхал Молчаливый.

Она не торопясь подмела дом, вычистила очаг и просушила матрасы. Затем выбросила несколько треснувших тарелок и прохудившуюся кастрюлю, обращаясь с ними, однако, с должным почтением. Тенар даже прижалась щекой к одной из треснувших тарелок, перед тем, как положить ее в мусорную кучу, ибо она была живым примером того, что старый маг в последние месяцы чувствовал себя крайне неважно. Хотя Айхал был аскетом и жил не богаче последнего крестьянина в деревне, он никогда, пока позволяло зрение и здоровье, не стал бы есть с треснувшей тарелки и пользоваться прохудившейся кастрюлей. У Тенар щемило сердце, когда ей попадались на глаза подобные свидетельства его слабости. Она корила себя за то, что не была рядом со старым магом в самые трудные минуты его жизни.

- Мне это пришлось бы по душе, - взывала она к его образу в своем сознании, но он не отвечал ей. Старик никому бы не позволил приглядывать за собой, кроме себя самого. Неужели он сказал бы ей: "У тебя есть дела и поважнее..."? Она не знала. Маг молчал. Но в одном Тенар была твердо уверена: она должна до поры до времени оставаться здесь.

Шенди и ее пожилой муж, Клирбрук, который жил на ферме в Срединной Долине много дольше, чем сама Тенар, присмотрят за овцами и огородом. Другая супружеская чета - Тифф и Сис - позаботятся о посевах. Остальное хозяйство не требует каждодневного присмотра и подождет до ее возвращения. Жалко лишь, что соседские ребятишки оборвут всю малину. Тенар так ее любила. Ведь здесь, над Обрывом, постоянно дуют ветры с моря, несущие с собой холод, и малина тут не приживается. Но на старом персиковом дереве Огиона, что росло в укромном уголке дворика, висели восемнадцать бархатистых плодов, и Ферру глядела на них, как кошка на сметану. Однажды она подошла к Тенар и сказала своим хриплым, глухим голоском:

- Два персика уже совсем созрели.

- Ага, - сказала Тенар. Они вместе пошли к дереву, сорвали оба спелых персика и вмиг съели их вместе с кожурой. Сок тек у них по щекам. Они с наслаждением облизали липкие пальцы.

- Можно мне посадить ее? - спросила Ферру, вертя в руках морщинистую косточку своего персика.

- Можно. Вот хорошее место, рядом со старым деревом. Только не сажай слишком близко. Обоим деревьям должно хватать места для корней и ветвей.

Выбрав место, девочка выкопала маленькую ямку и осторожно положила туда косточку, присыпав ее землей. Тенар наблюдала за ней, отметив про себя, что за несколько дней, проведенных здесь, Ферру сильно изменилась. Она по-прежнему никак не проявляла своих чувств, не выказывая ни гнева, ни радости, но присущие ей постоянная настороженность, скованность теперь практически исчезли. Ей захотелось персиков. Девочка задумалась над тем, как сделать, чтобы персиков было больше, и решила посадить в землю косточку. На Ферме-под-Дубами Ферру сторонилась всех, кроме Тенар и Ларк; здесь же она легко нашла общий язык с Хифер [Heather - вереск (англ.)], пастушкой из Ре Альби, звонкоголосой, мягкой, недалекой двадцатилетней девушкой, которая относилась к девочке как к слабенькому, хворому ягненку. Ферру в ней души не чаяла. Как, впрочем, и в тетушке Мосс, хотя пахло от той весьма неважно.

Когда почти двадцать пять лет назад Тенар впервые появилась в Ре Альби, Мосс была еще довольно молодой колдуньей. Она беспрестанно кланялась и улыбалась "юной госпоже", "Белокожей Госпоже", ученице Огиона, разговаривая с ней с подчеркнутым уважением. Тенар чувствовала, что ее пресмыкательство лживо, что это всего лишь маска, за которой скрывались зависть, неприязнь и недоверие. Подобные чувства испытывали к Тенар женщины, стоявшие ниже ее в социальной иерархии и считавшие ее выскочкой, не такой, как все. Жрица Гробниц Атуана или служанка-чужеземка Гонтийского Мага, она вынуждена была держаться особняком, в сторонке. Мужчины наделили Тенар властью, передав ей часть своей. Поэтому женщины сторонились Тенар, считая ее соперницей, а порою и подсмеиваясь над ней.

Она чувствовала себя отрезанным ломтем, отверженной. Тенар сперва бежала от Темных Сил пустынных Гробниц, а затем - от Искусства Магии, которое предложил ей изучать ее друг и наставник Огион. Она отвернулась от всего этого и перешла на другую сторону дороги жизни, туда, где живут простые женщины, чтобы стать одной из них: женой фермера, матерью, домохозяйкой, вняв изначальному предназначению женщины, смирившись с той ролью, что была отведена ей обществом.

И там, в Срединной Долине, Гоху, жену Флинта, почитали за равную все женщины; без сомнения, чужеземка, кожа слишком белая, и слова выговаривает немного странно, но отличная хозяйка, великолепная пряха, дети хорошо воспитаны и накормлены, ферма процветает - в общем, достойная уважения мать и жена. А для мужчин она была женщиной Флинта, делавшей то, что и надобно делать женщине: рожать, готовить, стирать, прясть, шить, прислуживать. Хорошая женщина, говорили они. Флинт попал прямо в точку, когда выбрал ее. Интересно, как выглядит под платьем белокожая женщина, белая с головы до пят? - вопрошали их глаза, когда мужчины смотрели на нее, но шли годы, Тенар становилась все старше, и, наконец, на нее перестали пялиться.

Теперь, спустя столько лет, в Ре Альби все изменилось. После того, как они с Мосс бок о бок продежурили всю ночь у тела Огиона, старая колдунья дала понять Тенар, что стоит той только захотеть, и знахарка станет ее верной подругой, последовательницей и служанкой. Нельзя сказать, что Тенар была в восторге от данного предложения, поскольку считала тетушку Мосс непредсказуемой, ненадежной, сумасбродной, вспыльчивой, невежественной, пронырливой и грязной старухой. Но Мосс, судя по всему, поладила с Ферру. Вполне возможно, что именно она была виновницей столь разительных перемен в поведении девочки. Внутреннее напряжение оставило малышку. На первый взгляд Ферру не выделяла тетушку Мосс и держалась с ней так же, как и с другими: безразлично и равнодушно, с бесконечным послушанием, свойственным скорее какому-то неодушевленному предмету вроде камня, чем человеку. Но старуха постоянно крутилась около девочки, дарила ей разные безделушки и сладости, стараясь задабриванием и лестью завоевать ее расположение.

- Пошли с тетушкой Мосс, дорогуша! Пойдем, тетушка Мосс покажет тебе такое, что ты никогда в жизни не видела...

Нос старой колдуньи клювом нависал над ее беззубым ртом и тонкими губами; на щеке у нее сидела бородавка размером с вишневую косточку; ее черные с проседью волосы представляли собой причудливую копну всевозможных колечек и завитушек; от нее исходил резкий, богатый оттенками запах, как из лисьей норы.

- Пойдем со мной в лес, дорогуша! - частенько говаривали старые ведьмы в сказках, которые рассказывали детишкам на Гонте. - Пойдем со мной, и я покажу тебе прелестный уголок!

А затем старая ведьма засовывала ребенка в свою печь, хорошенько поджаривала его и съедала, или бросала его в колодец, где он превращался в лягушку и вынужден был прыгать и квакать там до конца своих дней безо всяких надежд на спасение, или погружала прелестную девушку в вечный сон, замуровав ее в гигантскую каменную глыбу, пока через много столетий туда не являлся королевич-маг и одним словом не разбивал скалу вдребезги, не пробуждал поцелуем деву ото сна и не расправлялся с вероломной ведьмой.

- Пойдем со мной, дорогуша!

И тетушка Мосс вела Ферру на какое-нибудь дальнее поле и показывала ей гнездо жаворонка среди высокой травы, или в глубь топей - собирать там белые лилии, дикую мяту и голубику. Она не пыталась засунуть девочку в печку или превратить ее в чудовище, или замуровать ее в камень. Все это уже было сделано до нее.

Мосс относилась к Ферру очень тепло, даже немного подобострастно, и когда они были вместе, возникало впечатление, что старуха обсуждает с девочкой нечто очень важное. Тенар не знала, чему Мосс учит Ферру, и она всерьез подумывала над тем, стоит ли позволять старой колдунье забивать девочке голову подобной чепухой. Тенар сотни раз слышала присказку: "_С_л_а_б_ы_й_, _к_а_к _ж_е_н_с_к_о_е _к_о_л_д_о_в_с_т_в_о_, _з_л_о_й_, к_а_к _ж_е_н_с_к_о_е_ к_о_л_д_о_в_с_т_в_о_", в справедливости которой она не раз убеждалась: колдовство таких ведьм, как Мосс или Иви, частенько оказывалось неэффективным, и порою, по злому умыслу или по неведению, приносило людям боль и страдания. Хотя деревенские знахарки были сведущи в заклятиях и зельях, да еще знали пару-тройку песен о деяниях королей и героев, их никогда не учили Высшему Искусству Магии. Ни одна женщина не могла составить достойной конкуренции мужчинам-магам. Волшебство - удел мужчин, их тайное искусство. Подлинную магию могли творить только мужчины. История не знала ни одной женщины-мага. Женщины, называющие себя чародейками или волшебницами, на самом деле самоучки, обладающие Силой, не подкрепленной знаниями, за ними не было многовекового опыта великих магов, и от этого они вдвойне опасны и непредсказуемы.

Обыкновенные деревенские колдуньи вроде Мосс обходились десятком-другим слов Древнего Наречия, как величайшее сокровище передаваемых из поколения в поколение или купленных за высокую плату у мужчин-колдунов; годившимися на все случаи жизни заклинания Обретения и Исправления; множеством бессмысленных ритуалов, сопровождавшихся невнятным бормотанием, призванных пустить пыль в глаза заказчику. Они были хорошими акушерками и костоправами, прекрасно разбирались во всевозможных хворях и недугах людей и животных, знали множество целебных трав и вместе с тем свято верили во всякие бредовые суеверия - в основе всего, как правило, лежали природные способности к целительству и наложению заклятий. Подобная адская смесь заклятий могла служить как добру, так и злу. Некоторые ведьмы были жестокими, обозленными на мир женщинами, готовыми по поводу и без повода причинять людям вред и не видящими причин, по которым им не следует этого делать. Остальные (и их большинство) были акушерками и целительницами, которые между делом готовили приворотные зелья и накладывали заклинания плодородия на женщин и мужской силы на их мужей, относясь к своим побочным занятиям с изрядной долей цинизма. И лишь считанные единицы, необразованные, но мудрые, использовали свой дар во имя добра, хотя, как и все начинающие чародеи, не понимали, почему в каждом конкретном случае они поступают именно так, а не иначе, и несли нечто невразумительное о Равновесии и Пути Силы, дабы оправдать свои действия или бездействие.

- Я следую зову своего сердца, - сказала одна из таких женщин Тенар, когда последняя была служанкой и ученицей Огиона. - Повелитель Огион - великий маг. Обучая тебя, он оказывает тебе великую честь. Но следи за тем, девочка, чтобы то, чему он учит, было, в конечном счете, тебе по сердцу.

Даже тогда Тенар понимала, что хотя слова мудрой женщины и содержали зерно истины, это все же не вся правда. Что-то она, без сомнения, упустила. Тенар и сейчас так считала.

Наблюдая за Мосс и Ферру, она решила, что старуха следует велению своего сердца, но черного, неистового, непредсказуемого сердца, подобного дикому вепрю, что бродит ему одному известными тропами. И еще она подумала, что Мосс привязалась к девочке не столько по доброте душевной, сколько из-за ее увечья, вреда, которые ей причинили насилие и огонь.

Однако Ферру ни разу ни действием, ни словом не показала, что она научилась у тетушки Мосс чему-то большему, чем искусство плести кошачьи колыбельки [Колыбель для кошки (англ. cat's cradle) - детская игра, во время которой веревка, накинутая на обе ладони, образует при движении рук и шевелении пальцами самые разнообразные узоры] одной рукой или находить гнезда жаворонков и россыпи голубики. Правая рука Ферру была так обожжена, что после исцеления ран превратилась в культю, напоминавшую из-за уцелевшего большого пальца клешню краба. Ее можно было использовать разве что в качестве пинцета или зажима. Но тетушка Мосс знала забавное заклинание, позволявшее плести кошачьи колыбельки одной рукой. Рифмы словно сплетались в узор:

Трещи, пламя, трещи!

Гори, сжигая все, гори!

Явись, дракон, явись!

...и нить свивалась в четыре треугольника, которые затем превращались в квадрат... Ферру никогда не пела вслух, но Тенар не раз слышала, как девочка шепчет себе под нос эту присказку, сидя на пороге дома мага и творя всевозможные узоры.

И Тенар вдруг подумала, а какие, собственно, узы, если не считать сострадания и жалости к калеке, связывают ее и ребенка? Если бы она не взяла девочку, это сделала бы Ларк. Но Тенар удочерила Ферру, даже не спрашивая себя: почему, зачем ей это? Может, она последовала зову своего сердца? Огион не задал ни единого вопроса о девочке, но сказал: "Эту девочку... будут бояться". Тенар добавила: "Ее уже боятся", и она не солгала. Быть может, она сама боялась Ферру, как всегда боялась жестокости, насилия и огня. Не был ли страх той самой нитью, что привязывала ее к девочке?

- Гоха, - позвала Ферру, сидевшая на корточках перед персиковым деревом и глядевшая на едва заметное углубление в твердой, иссушенной солнцем земле, куда она посадила косточку от персика. - Кто такие драконы?

- Гигантские создания, похожие на ящериц, - ответила Тенар. - Только длинные, как парусник, и большие, как дом. Они крылатые, словно птицы, и выдыхают огонь.

- Они залетают сюда?

- Нет, - сказала Тенар.

Больше вопросов у Ферру не было.

- Это тетушка Мосс рассказала тебе о драконах?

Девочка отрицательно помотала головой.

- Ты рассказывала, - прошептала она.

- Понятно, - сказала Тенар и после некоторой паузы продолжила: - Персику, который ты посадила, нужна вода, чтобы расти. Поливай его раз в день, пока не наступит пора дождей.

Ферру поднялась и вприпрыжку умчалась за угол дома к колодцу. Ее ног и ступней не коснулось пламя костра. Тенар нравилось смотреть, как смуглые, изящные, припорошенные пылью ножки девочки топают по земле, когда она ходит или бегает. Ферру вернулась с лейкой Огиона в руках и, слегка пошатываясь под ее тяжестью, окропила посаженную косточку тонкой струйкой воды.

- Вспомни предание о том, как люди и драконы были единой расой... Я рассказывала тебе, что люди в незапамятные времена переселились сюда, на восток, а драконы остались на далеких западных островах.

Ферру кивнула. Казалось, она слушала в пол-уха, но когда Тенар упомянула "западные острова", махнув рукой в сторону моря, повернулась к чистому от облаков горизонту, пламеневшему из-за стеблей бобов и козьего загона.

Вдруг на крыше загона появилась коза и величаво повернулась к ним в профиль, гордо вскинув рогатую голову; вероятно, она вообразила себя архаром.

- Опять Сиппи сбежала, - сказала Тенар.

- Хес-с-с! Хес-с-с! - позвала Ферру, подражая Хифер. Тут к бобовым грядкам подбежала сама Хифер и тоже стала кричать козе "Хес-с-с!", но та не обратила на нее никакого внимания и продолжала задумчиво смотреть вниз на аппетитные бобы.

Тенар оставила всех троих играть в игру "поймай Сиппи". Она прошла вдоль грядок к краю утеса и пошла вдоль него. Дом Огиона стоял особняком от деревни на испещренном скальными выходами крутом травянистом склоне, где паслись козы, и от него до Обрыва было рукой подать. По мере продвижения на север наклон все увеличивался, пока склон не становился абсолютно отвесным. Сквозь плодородную почву то тут, то там пробивалось гранитное основание, а примерно в миле к северу от деревни Обрыв сужался до узкого выступа из красноватого песчаника, нависавшего над морем, чьи волны бились о его подножье на дне двухтысячефутовой пропасти.

Ничто не росло на гребне скального выступа, кроме лишайников и раскачиваемых ветром голубых маргариток, что подобно крепко пришитым пуговицам вцепились в грубый, крошащийся гранит. К северу и востоку от утеса возвышалась над узкой полоской заболоченных земель темная громада Горы Гонт, поросшая густым лесом почти до самой вершины. Утес настолько возвышался над бухтой, что с него были видны скалистые берега и обширные низины близ Эссари. За ними, насколько мог видеть глаз, на юге и западе не было ничего, кроме неба над бескрайними просторами моря.

Тенар правилось бывать здесь в те далекие годы, когда она жила в Ре Альби. Огион, напротив, любил бродить по лесам, но ее детство и юность прошли в пустыне, где на сотни миль вокруг не было ни единого деревца, кроме чахлых груш и яблонь в саду, которые приходилось поливать вручную каждое бесконечно долгое лето, где само по себе ничто не растет, где тебя окружают лишь горы, бесплодные равнины и небо - поэтому Тенар предпочитала скалистый выступ обступавшим человека со всех сторон лесам. Ей не нравилось, когда что-то нависало над ее головой.

Еще она любила лишайники и маргаритки без стебля. Они были ее старыми знакомыми. Тенар села на валун в нескольких футах от края обрыва и, как обычно, стала всматриваться в морские дали. Солнце палило немилосердно, но свежий ветерок овевал прохладой ее руки и лицо. Тенар откинулась назад, оперевшись на ладони, и выбросила из головы абсолютно все мысли, наслаждаясь солнцем, ветром, небом и морем. Но тут левая рука Тенар напомнила ей о своем существовании, и она оглянулась, дабы посмотреть, что это впилось в ее ладонь. То был проросший в трещине песчаника стебелек чертополоха, робко тянувший свои бесцветные листочки к свету. Крепко вцепившись корнями в скалу, он мужественно боролся с ветром, упруго клонясь под его порывами. Тенар долго не могла оторвать от него глаз.

Когда она вновь обратила свой взгляд к морю, то увидела там, в голубоватой дымке, где море переходит в небо, синюю полоску острова: Оранэа, восточный форпост Внутренних Островов.

Тенар смотрела на его туманные, призрачные очертания и думала о чем-то своем, когда ее внимание привлекла летящая над морем с запада на восток птица. Для чайки она летела слишком неторопливо, а для пеликана - слишком высоко. Скорее всего это был дикий гусь, а, может, неутомимый скиталец альбатрос, гигантская птица Открытого Моря, залетел в пролив между островами. Тенар следила за степенными взмахами его крыльев вдалеке, у самого горизонта, в бездонных глубинах пронизанного светом неба. Вдруг она вскочила на ноги, отступила от края утеса и застыла неподвижно, как статуя. Сердце ее бешено колотилось, а дыхание с хрипом вырывалось из груди. Тенар не в силах была оторвать взгляда от причудливых изгибов отливающего сталью тела, которое несли длинные, алые, как пламя, чешуйчатые крылья; от гигантской пасти, от вырывавшихся из его ноздрей клубов дыма, что медленно таяли в воздухе.

Он летел к Гонту, прямо к Обрыву, прямо к ней. Тенар видела, как мерцают багрово-красные чешуйки на его теле, видела огонь в его огромных глазах, и еще длинный красный язык, казавшийся ей языком пламени. Ветер донес до нее запах гари и рев огнедышащего дракона, готовящегося приземлиться на скалистый выступ.

Когти клацнули о камень. Заскрипел по мягкому песчанику извивающийся шипастый хвост, забили багровые на просвет крылья, и через мгновение с шелестом сложились, прижавшись к закованным в броню бокам. Гигантская голова медленно повернулась, и дракон посмотрел на женщину, стоявшую в пределах досягаемости его острых как бритва когтей. Женщина смотрела на дракона, ощущая жар его тела.

Тенар рассказывали, что люди не должны глядеть драконам в глаза, но раньше эти слова были для нее пустым звуком. Дракон пристально разглядывал ее широко расставленными, защищенными массивными веками, пронзительно желтыми глазами, сверкавшими над узким носом и курящимися ноздрями. Темные глаза Тенар на маленьком, беззащитном личике, в свою очередь, внимательно изучали гигантскую рептилию.

Никто из них не проронил ни слова.

Дракон слегка повернул голову, чтобы не испепелить женщину, и с оглушительным "Ха!" выдохнул язык оранжевого пламени, то ли поприветствовав Тенар, то ли посмеявшись над ней.

Затем он лег животом на скалу и заговорил, обратившись, однако, не к ней.

- А_х_а_й_в_е_р_а_й_х_, _Г_е_д_, - выпустив клуб дыма, негромко пророкотал дракон и склонил голову.

И тут Тенар вдруг заметила, что на загривке дракона, меж гигантских, похожих на сабли, шипов спускавшегося от головы к хвосту гребня, у самого основания крыльев сидит человек. Его голова покоилась на основании шипа, и он, казалось, крепко спал, но руки мужчины были накрепко сомкнуты вокруг закованной в ржаво-красную броню шеи дракона.

- А_х_а_й_в_е_р_а_й_х_, _Г_е_д_! - сказал, повысив голос, дракон. Его широкая пасть, казалось, была растянута в вечной улыбке, показывая желтые клыки длиной с предплечье Тенар.

Мужчина даже не шелохнулся.

Дракон повернул свою гигантскую голову и посмотрел на Тенар.

- С_о_б_р_и_о_с_т_, - его шепот напоминал скрежет металла об металл. Это слово Древнего Наречия было ей знакомо. Огион научил ее всем словам этого наречия, которые она смогла усвоить. Дракон приказал: "Лезь наверх!" И тут она увидела ступени, по которым следовало подниматься. Когтистая лапа, согнутый локоть, плечевой сустав, основание крыла: всего четыре ступени.

Тенар тоже сказала "Ха!", но то была не насмешка, а лишь попытка перевести внезапно спертое дыхание. Она на миг опустила голову, чтобы справиться с приступом слабости и головокружения. Затем Тенар шагнула вперед и, миновав когти, огромную безгубую пасть и пронзительно желтые глаза, вскарабкалась на спину дракона. Она положила руку мужчине на плечо, но тот даже не шелохнулся, хотя, несомненно, был еще жив, иначе дракон не принес бы его сюда и не разговаривал бы с ним.

- Пойдем, - сказала Тенар. Расцепив судорожно сжатые пальцы левой руки человека, она, наконец, увидела его лицо. - Пойдем, Гед. Пойдем...

Он слегка приподнял голову и посмотрел на нее невидящим взором. Ей пришлось обойти Геда со спины, обдирая в кровь ноги об горячую, шершавую шкуру дракона, чтобы оторвать его правую руку от рогового выступа у основания саблевидного шипа. Крепко обхватив Геда руками, она полустащила-полуснесла его вниз, на землю, по тем же четырем невероятным ступенькам.

Гед уже почти очнулся и пытался помочь ей, но силы покинули его. Он сполз с дракона на скалу, словно мешок с костями, и так и остался лежать.

Дракон повернул свою исполинскую голову и по-звериному обнюхал тело человека.

Затем он поднял голову, крылья его наполовину раскрылись с пронзительным металлическим скрежетом, и дракон степенно отошел от тела Геда к краю утеса. Затем он повернул голову на шипастой шее и, еще раз пристально взглянув на Тенар, произнес гулким голосом, напоминающим рокот пламени в плавильной печи.

- Ф_е_с_с_е _К_а_л_е_с_с_и_н_.

Морской бриз свистел в полуоткрытых крыльях дракона.

- Ф_е_с_с_е _Т_е_н_а_р_, - громко сказала женщина слегка дрожащим голосом.

Дракон устремил свой взор на запад, в открытое море. Его огромное тело подобралось, клацнув железными чешуйками, затем гигантские крылья внезапно раскрылись, дракон присел и прыгнул с утеса, словно подхваченный порывом ветра. Волочившийся за ним хвост пропахал борозду в песчанике. Багровые крылья опали, взметнулись вверх и вновь опустились, и вот Калессин уже вдалеке от острова стрелой летит на запад.

Тенар смотрела ему вслед, пока его удаляющийся силуэт не стал размером с дикого гуся или чайку. Холод пробирал до костей. Пока дракон был здесь, он испускал живительное тепло, ибо внутри его пылал огонь. Поежившись, Тенар села на скалу подле Геда и заплакала. Она рыдала навзрыд, пряча лицо в ладонях.

- Что мне делать? - причитала она. - Что мне теперь делать?

Наконец она успокоилась, вытерла рукавом платья глаза и нос, откинула руками назад непослушные волосы и повернулась к мужчине, что лежал подле нее. Он был так спокоен, так безмятежен, что казалось, будто он может пролежать здесь, на голом камне, целую вечность.

Тенар судорожно вздохнула. Нужно было что-то делать, хотя сама она нести его была не в силах.

Ей нужно было позвать кого-то на помощь. Но это означало оставить его одного. На ее взгляд, Гед лежал слишком близко к краю утеса. Он может упасть вниз, если, несмотря на свою слабость, все же попытается встать. Сможет ли она перетащить его? Когда Тенар звала и трясла его, Гед не отзывался. Она взяла мужчину подмышки и попыталась сдвинуть его с места. К ее величайшему удивлению, ей это удалось: Гед повис у нее на руках мертвым грузом, но он весил меньше, чем она думала. Собравшись с силами, Тенар оттащила Геда на десять-пятнадцать футов от края пропасти, с голой скалы на каменистую почву, где сухой кустарник хоть как-то укрывал от солнца. Здесь она была вынуждена оставить его. Тенар не могла бежать - у нее подгибались колени, и дыхание с хрипом вырывалось из груди. Она, насколько могла быстро, зашагала к дому Огиона, а когда подошла к нему достаточно близко, стала звать Хифер, Мосс и Ферру.

Девочка выбежала из-за угла козьего загона, явившись на зов Тенар, но, по своему обыкновению, остановилась на некотором отдалении, не подбегая, чтобы приласкаться.

- Ферру, беги в деревню и позови кого-нибудь, кто посильнее... Там на утесе раненый человек.

Ферру не сдвинулась с места. Она никогда не ходила одна в деревню, и теперь в ее душе боролись страх и послушание. Заметив это, Тенар сказала:

- Тетушка Мосс дома? А Хифер? Мы втроем сможем поднять его. Быстрее, быстрее, Ферру!

Тенар чувствовала, что если беспомощный Гед полежит там еще немного, он неминуемо умрет. Возможно, его не окажется на месте, когда она вернется за ним - упадет с обрыва или драконы унесут его. Всякое может случиться. Поэтому она должна была спешить изо всех сил. Флинт умер от удара посреди своих полей, и ее не было рядом с ним. Он скончался в одиночестве. Пастух нашел его, бездыханного, у ворот. Огион тоже умер, и она не смогла уберечь его от смерти, помочь ему дышать. Гед вернулся домой умирать, и это был конец всему, ничего нельзя было поделать, но она обязана была попытаться.

- Быстрее, Ферру! Приведи всех сюда!

Она пошла было на подгибающихся ногах к деревне сама, но тут увидала старую Мосс, которая спешила к ней через пастбище, опираясь на массивную клюку из боярышника.

- Ты звала меня, дорогуша?

При виде Мосс у Тенар словно гора с плеч свалилась. Она перевела дыхание, и в голове у нее прояснилось. Мосс не стала тратить время на расспросы. Узнав лишь, что близ края утеса лежит раненый мужчина, которого нужно перенести сюда, она схватила тонкое покрывало, которое Тенар повесила проветриться и заковыляла к краю Обрыва. Они с Тенар закатали Геда в покрывале и волоком потащили его к дому. Вскоре к ним присоединилась Хифер, а затем Ферру и Сиппи. Хифер была молода и сильна, и с ее помощью они без труда занесли Геда в дом.

Тенар и Ферру спали в алькове, вырезанном в западной стене единственной комнаты дома. В дальнем конце комнаты стояла кровать Огиона, укрытая теперь плотной льняной простыней. Там они и пристроили мужчину. Тенар укрыла его одеялом Огиона, пока Мосс суетилась около кровати, бормоча какие-то заклинания, а Хифер и Ферру стояли и пялились на незнакомца.

- А теперь давайте оставим его в покое, - сказала Тенар и вытолкала всех в переднюю часть дома.

- Кто он такой? - спросила Хифер.

- Что он делал у Обрыва? - поинтересовалась Мосс.

- Ты знаешь его, Мосс. Когда-то он был учеником Огиона... Айхала.

Ведьма покачала головой.

- То был парень из Тэн Алдерс, дорогуша, - сказала она. - Теперь он Верховный Маг на Рокке.

Тенар кивнула.

- Нет, дорогуша, - возразила Мосс. - Этот похож на него, но все же это не он. Этот человек не маг. Он даже не колдун.

Заинтригованная Хифер переводила взгляд с одной на другую. Она зачастую не понимала, о чем говорят люди, но тем не менее была благодарной слушательницей.

- Но я узнала его, Мосс. Это - Сокол.

Когда Тенар произнесла прозвище Геда, волна нежности охватила ее, и тут она окончательно и бесповоротно уверовала в то, что это действительно он, и что все эти годы, с тех пор, как она впервые встретила его, их связывали неразрывные узы. Давным-давно она увидала во мраке подземелья мерцавший, словно звезда, огонек, и его лицо, освещенное пламенем свечи.

Тенар улыбнулась.

- Я узнала его, Мосс.

Затем она улыбнулась еще задорнее.

- Еще бы, он же был первым мужчиной, которого я увидела в жизни.

Мосс что-то бормотала себе под нос и переминалась с ноги на ногу. Старухе крайне не хотелось перечить "госпоже Гохе", но доводы Тенар ни капельки ее не убедили.

- Все это фокусы, маскировка, подделка, - упорствовала она. - Будь поосторожнее с ним, дорогуша. Интересно, как он попал туда, где вы его нашли? Как он смог пройти незамеченным через деревню?

- Разве никто из вас не видел?..

Все выжидающе смотрели на нее. Она попыталась произнести слово "дракон" и не смогла. Ее язык отказался повиноваться ей. Но вдруг нужное слово сформировалось само собой, помимо ее воли, и тяжким вздохом вырвалось наружу.

- ...Калессина, - вымолвили непослушные губы.

Ферру смотрела на нее широко раскрытыми глазами. От ее тела, казалось, повеяло жаром, словно она горела в лихорадке. Она молчала и лишь шевелила губами, словно повторяя услышанное имя, и жар волнами исходил от нее.

- Фокусы! - упорствовала Мосс. - Стоило нашему магу умереть, как всякие шарлатаны слетелись сюда как мухи на мед.

- Я плавала с Соколом в открытой лодке с Атуана на Хавнор, затем с Хавнора на Гонт, - раздраженно возразила Тенар. - Ты видела его, Мосс, когда он привел меня сюда. Тогда он еще не был Верховным Магом. Разве это не тот самый человек? Таких шрамов нет больше ни у кого во всем Архипелаге.

Встретив такой отпор, старуха замолкла, собираясь с мыслями.

- Что правда, то правда, - начала она, взглянув на Ферру. - Но...

- Ты думаешь, я обозналась?

Мосс скривила рот, нахмурилась и принялась разглядывать свои ногти.

- Наш мир наполнен злом, госпожа, - сказала она. - Некоторые твари могут иметь человеческий облик, но души у такого существа нет... она съедена...

- Геббеты?

Услыхав это слово, Мосс поежилась, но кивнула.

- Говорят, что когда-то давным-давно маг Сокол приезжал сюда. Это было еще до твоего появления здесь. И за ним сюда явилось порождение тьмы, преследуя его по пятам. Быть может, эта тварь еще жива. Быть может...

- Дракон, что принес его сюда, - перебила ее Тенар, - назвал Сокола его Настоящим Именем. Ибо мне известно это Имя.

Гнев на чересчур подозрительную колдунью заставил ее голос звенеть.

Мосс не стала ей возражать. Но молчание ее было красноречивее любых аргументов.

- Быть может, тень на его челе предвещает близкий приход смерти, - сказала Тенар. - Возможно, он умирает. Я не знаю. Если бы Огион...

При мысли об Огионе слезы вновь хлынули у нее из глаз. Если бы Гед появился пораньше! Тенар утерла слезы и сходила к поленнице за растопкой для очага. Затем она послала Ферру наполнить чайник, нежно коснувшись при этом лица девочки. Зарубцевавшиеся шрамы были горячими на ощупь, но жара у девочки не было. Тенар опустилась на колени, чтобы разжечь огонь. Каждый в этом уютном доме - знахарка, вдова, калека и слабоумная - занимался своим делом, не ноя и не жалуясь. Раз дракон улетел, что еще могло явиться сюда, кроме смерти?

5. ДЕЛА ИДУТ НА ПОПРАВКУ

Он выглядел, как мертвец, но был еще жив. Где он побывал? Откуда он явился? Ночью, при свете очага, Тенар сняла с него грязную, рваную, пропитанную потом одежду и обнаженным положила на льняную простыню, укрыв сверху мягким одеялом из теплого козьего пуха. Несмотря на небольшой рост и хрупкое телосложение, он всегда был жилистым и сильным. Сейчас от него остались лишь кожа да кости - так он исхудал и ослаб. Даже шрамы, что бороздили его плечо и левую сторону лица от лба до челюсти, казалось, ссохлись, побелели. И он был седой, как лунь.

"Я устала скорбеть, - подумала Тенар. - Устала скорбеть, устала печалиться. Я не буду горевать о нем! Разве он не прилетел ко мне на спине дракона?!"

"Когда-то я хотела убить его, - думала она. - Теперь я выхожу его, если смогу". Отныне, когда она глядела на него, в ее глазах не было жалости, один лишь вызов.

- Кто из нас кого спас тогда в Лабиринте? Гед?

Безразличный ко всему, он спал мертвым сном. Она очень устала. Искупавшись в той воде, что они согрела для Геда, Тенар скользнула в кровать за спину маленькому, теплому, молчаливому комочку - спящей Ферру. Заснув, Тенар очутилась посреди бескрайнего, наполненного ветром и розовато-золотистой дымкой пространства. Она летела. Ее голос звал: "Калессин!" И чей-то голос отвечал ей из омытых светом далей.

Когда она проснулась, на полях и на крыше дома звонко чирикали птицы. Сев на кровати, Тенар увидела в выходящем на запад оконце с неровным стеклом, что уже рассвело. В глубине ее души зародилось какое-то новое чувство, слишком слабое пока, чтобы изучить его и осмыслить. Ферру еще спала. Тенар сидела возле нее и смотрела в маленькое окошко на подсвеченные солнцем тучи, пытаясь вспомнить, как выглядела ее дочь Эппл в детстве. В памяти всплыл лишь смутный обрывок воспоминаний, моментально растаявший, стоило ей только попытаться за него ухватиться: крохотное пухлое тельце, содрогавшееся от звонкого смеха, редкие мягкие волосенки... После Эппл Тенар родила мальчика, которому, шутки ради, назло Флинту дали прозвище Спарк [Spark - весельчак, искра (англ.)]. Она не знала его Настоящего Имени. В отличие от Эппл, которая отличалась завидным здоровьем, он в детстве много болел. Рожденный раньше срока, мальчик в первые два месяца жизни не раз находился на волосок от смерти, а в течение последующих лет сильно смахивал на едва оперившегося воробьишку-заморыша. Никто не мог поручиться, что он доживет до следующего утра. Но мальчик выжил, крохотная искорка не погасла. Когда Спарк подрос, он превратился в жилистого паренька, из которого фонтаном била энергия. На ферме пользы от него не было никакой, поскольку мальчик был нетерпелив и невнимателен к работникам и к животным. Разговаривал он с другими людьми лишь по необходимости, а не ради удовольствия или из тяги к знаниям.

Огион заглянул к Тенар во время своих очередных странствий по острову, когда Эппл сравнялось тринадцать, а Спарку - одиннадцать. Именно тогда старый маг дал Эппл среди родников, питавших Кахеду, в горловине долины, ее Настоящее Имя, Хейя. Когда девушка пересекала водоем с зеленоватой водой, от нее просто нельзя было оторвать глаз - так она была прекрасна. Огион, остановившись на ночлег в Ферме-под-Дубами, спросил мальчика, не желает ли тот побродить с ним по лесам. Спарк в ответ лишь отрицательно покачал головой. "А каково твое самое заветное желание?" - спросил его маг, и мальчик поведал ему то, что никогда бы не осмелился сказать отцу или матери: "Уйти в море". Три года спустя, после того, как Бич дал ему Настоящее Имя, он записался в матросы на торговое судно, плававшее из Вальмута на Оранэа и Северный Хавнор. Время от времени Спарк навещал родителей, но не слишком часто и никогда не оставался надолго, хотя ферма после смерти отца переходила в его собственность. Он был белокож, как Тенар, и узколиц, но ростом пошел в отца. Спарк не счел нужным сказать родителям свое Настоящее Имя. Впрочем, скорее всего, он не сообщил его никому. Тенар уже три года не видела сына. Возможно, он и не знал о смерти отца, а, может, и его самого уже не было в живых, пошел, например, ко дну вместе с судном, но Тенар почему-то так не думала. Спарк был способен пронести искру своей жизни через все шторма.

В глубине ее души сейчас тоже тлела искра. Там скрывалась некая перемена, нечто новое. Что бы там ни было, она к этому не стремилась. Но иногда и не нужно просить. Никто же не спросит у другого человека, каково его Настоящее Имя. Его вам говорят... или не говорят.

Тенар встала с постели и оделась. Для столь раннего часа было довольно тепло, и она не стала разжигать огонь в очаге. Тенар села в дверном проеме выпить чашечку молока и понаблюдать за тем, как тень Горы отступает от моря. Легкий бриз, дувший почти постоянно на этом открытом всем ветрам каменном уступе, был наполнен ароматами трав. В воздухе чувствовалась особая сладость, неуловимая перемена.

- Все изменилось! - радостно прошептал, умирая, старик. Он умер, сжимая в своей руке ее руку, преподнеся ей перед смертью бесценный дар - свое Имя, отторгнув его от себя.

- Айхал! - прошептала она. В ответ заблеяли в сарае козы, ожидавшие прихода Хифер.

- Бе-е, - блеяла одна, а другая вторила ей более низким, с мсталлическим оттенком, голосом:

- Бла-а! Бла-а!

"Доверили козе", - говорил Флинт, когда кто-то чего-то портил. Флинт пас овец, а коз не любил. Но Сокол в детстве пас именно коз по ту сторону Горы.

Тенар вернулась в дом и нашла Ферру наблюдавшей за спящим мужчиной. Она обняла одной рукой девочку, и та, вопреки обыкновению, не отстранилась и не осталась безучастной, а даже слегка прижалась к Тенар.

Гед был погружен в глубокий, но спокойный сон. На его повернутом к ним лице отчетливо выделялись четыре белых шрама.

- Его обожгли? - шепотом спросила Ферру.

Тенар ответила не сразу. Она сама не знала, откуда у него эти шрамы. Когда-то давно, в Раскрашенном Зале Гробниц Атуана, она спросила у него с издевкой:

- Дракон поцарапал?

- Нет, это был не дракон, а один из ближайших родственников Безымянных. Правда, в конце концов я узнал его.

Больше Тенар ничего об этом не знала. Но она понимала, как важно для ребенка, чтобы то были шрамы от ожогов, и поэтому ответила:

- Да.

Ферру продолжала рассматривать его, склонив при этом чуть набок голову, дабы лучше видеть своим единственным зрячим глазом. Это делало ее похожей на крохотную птаху - воробышка или зяблика.

- Пойдем, пичужка моя, ему необходим сон, а ты, я думаю, не откажешься от персика. Интересно, появился ли на дереве этим утром спелый персик?

Ферру побежала взглянуть на персиковое дерево. Тенар не спеша последовала за ней.

Наслаждаясь сочным персиком, девочка внимательно разглядывала ямку, куда она вчера посадила косточку. Она, без сомнения, была разочарована тем, что за ночь не выросло новое дерево, но промолчала.

- Полей его, - сказала Тенар.

Ближе к полудню пришла тетушка Мосс. В число ее талантов входило умение плести корзины из болотного тростника, и Тенар попросила старуху научить ее этому искусству. Еще ребенком на Атуане она показала себя способной ученицей. Будучи чужеземкой на Гонте, Тенар открыла, что людям нравится учить другим людей. Она с готовностью училась у местных жителей всему новому, и они прощали ей за это ее непохожесть на других.

Огион учил ее одному, Флинт - другому. Всю свою жизнь Тенар только и делала, что училась. Оказалось, что в мире есть уйма вещей, которые просто необходимо знать, много больше, чем она представляла себе, будучи юной жрицей или ученицей мага.

Прутья уже отмокли, и этим утром они принялись расщеплять их - нетрудное, но требующее большой аккуратности занятие, оставлявшее вдоволь времени дли разговоров.

- Тетушка, - спросила Тенар, когда они уселись на крыльцо, положив перед собой охапку вымоченных прутьев и циновку, на которую следовало класть расщепленные. - Каким образом ты определяешь, маг тот или иной мужчина, или нет?

Мосс, по своему обыкновенно, начала издалека, напустив должную толику тумана.

- Рыбак рыбака видит издалека, - заметила она проникновенным голосом, и рассказала Тенар притчу о муравье, который поднял с пола во дворце тоненький волосок и отнес его в свой муравейник; той же ночью подземные туннели озарились призрачным светом, похожим на свет звезд, ибо волосок тот был с головы Великого Мага Броста. Но только мудрый замечал, что муравейник светится. Для всех остальных ничего не изменилось.

- Словом, нужен наметанный глаз, - заключила Тенар.

Может так, а может и нет - такова была суть мрачного ответа Мосс.

- Некоторые рождаются с этим даром, - сказала она. - Он всегда при них, даже когда они сами того еще не осознают. Настанет время, и их дар засияет, как волосок мага в темной норке.

- Да, - сказала Тенар. - Теперь мне все ясно. - Она аккуратно расщепляла тростинки и клала лубок на циновку. - Но как ты узнаешь, что тот или иной мужчина - _н_е_ маг?

- По отсутствию, - ответила Мосс, - по отсутствию в нем Силы, дорогуша. Дело вот в чем. Коли у меня есть глаза, я безошибочно определю, слепая ты или зрячая, один ли у тебя глаз, как у малышки, или целых три. Я у_в_и_ж_у_ это, не так ли? Но если бы я была слепа, как крот, то ничего не заметила бы, пока ты мне сама не сказала бы. Но я-то зрячая. Я знаю, я вижу - третьим глазом!

Она коснулась пальцем своего лба и громко, отрывисто кудахтнула, словно курица, снесшая яйцо. Мосс была явно довольна тем, что сумела подобрать нужные слова и удачно выразила свои мысли. Тенар решила, что несмотря на браваду и излишнюю образность, в словах старой колдуньи содержалась немалая толика истины. Никто же не учил Мосс ясно выражать свои мысли. Ведь к ее словам никто никогда не прислушивался. Невнятное бормотание - все, что от нее ожидали и требовали. Она была ведьмой и никто не пытался разобраться, почему она поступает так, а не иначе.

- Я поняла, - сказала Тенар. - Выходит - возможно, на этот вопрос ты не захочешь отвечать - выходит, ты глядишь на человека третьим глазом и с помощью своей силы определяешь, обладает он аналогичной силой или нет. Я правильно ухватила?

- Зрение тут не при чем, - ответила Мосс. - Нельзя сказать, что я "вижу" эти способности, как я вижу тебя, этот тростник, Гору за нашими спинами. Я просто _з_н_а_ю_. Знаю, что у тебя эти способности есть, а у бедной пустоголовой Хифер их нет. Знаю, что у девочки они есть, а у лежащего в доме мужчины их нет. Знаю...

Она не стала продолжать, лишь что-то пробормотала себе под нос и сплюнула.

- Любая колдунья, в коей есть хоть капля Силы, признает другую колдунью! - почти выкрикнула она, не в силах сдержать своих чувств.

- Вы распознаете себе подобных.

- Да, так и есть, - кивнула Мосс. - Вот нужное слово. Распознаем.

- Ну, а чародей распознает твою силу, поймет, что ты - колдунья?..

Но Мосс в ответ лишь улыбнулась темным провалом рта в паутине морщин.

- Дорогуша, - сказала она. - Ты имеешь в виду мужчину-чародея? Какой маг захочет иметь дело с нами, ведьмами?

- Но Огион...

- Повелитель Огион был добрым человеком, - без тени иронии в голосе сказала Мосс.

Некоторое время они работали молча.

- Не обрежь о стебель пальцы, дорогуша, - предостерегла Мосс.

- Огион учил меня, словно я была парнем, а не девушкой. Словно я была его учеником, таким, как некогда был Сокол. Он учил меня Древнему Наречию, Мосс. Когда я спрашивала его, он всегда отвечал мне.

- Другого такого мага нет во всем Архипелаге.

- Это я не захотела учиться и покинула его. К чему мне его книги? Что они могли мне дать? Я хотела жить полнокровной жизнью: выйти замуж и рожать детей.

Тенар ловко и быстро расщепляла стебли ногтем.

- И я получила то, что хотела.

- Бери стебель правой рукой, бросай на циновку левой, - посоветовала ей ведьма. - Что ж, дорогуша, кто спорит? Кто спорит. Тяга к мужчинам и меня не раз втравливала в жуткие неприятности. Но у меня и в мыслях никогда не было выйти замуж! Нет, нет. Это не для меня.

- Почему? - поинтересовалась Тенар.

Застигнутая врасплох, Мосс ответила прямо и честно:

- Какой мужчина возьмет в жены колдунью?

А потом, подвигав челюстью, словно корова, жующая жвачку, добавила:

- И какая, интересно, колдунья выйдет замуж за мужчину?

Они продолжали работать.

- А чем вам, колдуньям, не угодили мужчины? - осторожно спросила Тенар.

Мосс ответила так же осторожно, понизив голос до шепота:

- Не знаю, дорогуша. Я думала над этим. Частенько думала. И вот что надумала. Понимаешь, мужчина похож на орех в скорлупе. - Мосс развела свои длинные, кривые, влажные пальцы, словно держала в них грецкий орех. - Его скорлупа тверда и прочна, она наполнена им до отказа. Наполнена плотью мужчины, а также его личностью, его "я". И это все. Он весь там, внутри. Наружу ничто не высовывается.

Тенар поразмыслила над ее словами и, наконец, сказала:

- Но если он чародей...

- То вся его сила там же, внутри. Понимаешь ли, мужчина и его Сила - это единое целое. Она постоянно с ним. И когда Сила покидает его, он абсолютно опустошен и умирает.

Мосс раздавила воображаемый орех и выкинула скорлупки.

- Не остается ничего.

- Ну, а женщина?

- Эх, дорогуша, женщина слеплена из другого теста. Кто знает, где начинается и где кончается женщина? Знаешь, госпожа, у меня есть корни, что уходят глубоко в недра этого острова, ниже дна морского. Они старше, чем сам Архипелаг. Я веду отсчет от первозданного мрака!

Испещренные красными прожилками глаза Мосс горели странным огнем, ее голос звенел, как натянутая струна.

- Я веду отсчет от первозданного мрака. Я старше, чем Луна. Никто не знает, никто не может сказать, кто я, что есть женщина, обладающая Силой; что есть женская Сила, чьи корни уходят в лоно земли глубже, чем корни островов; она существовала до Сотворения, она старше Луны. Кто осмелится задавать вопросы мраку? Кто испросит у мрака его Имя?

Старуха долго тряслась и бормотала что-то себе под нос, завороженная собственными речами. Тенар сидела прямо, как струна, и ногтем большого пальца расщепляла точно посередине одну тростинку за другой.

- Я осмелюсь, - сказала, наконец, она и, расщепив еще один стебель, добавила: - Я много лет прожила во мраке.

Время от времени Тенар заглядывала в дом, дабы убедиться, что Сокол по-прежнему спит. Сделав это в очередной раз, она вновь уселась рядом с Мосс и, поскольку настроение у той явно ухудшилось, Тенар решила сменить тему разговора.

- Когда я проснулась сегодня утром, - сказала она, - у меня было такое чувство, будто в воздухе повеяло свежестью. Произошла некая перемена. Возможно, все дело лишь в погоде. Ты что-нибудь почувствовала?

Но Мосс ответила уклончиво.

- Мало ли какие ветры дуют над Обрывом. Среди них есть и благие, и недобрые. Одни несут с собой тучи, другие - ясную погоду; на крыльях третьих прилетают новости, которые расслышат, однако, лишь избранные, те, кто умеет слушать. Разве я, темная старуха, никогда не учившаяся искусству магии, вхожу в их число? Мое знание питают корни, скрытые в мрачных глубинах земли, которую попирают ногами гордые маги и вельможи. К чему им, ученым людям, смотреть себе под ноги? Что может знать старая колдунья?

Дружить с ней непросто, подумала Тенар, но враждовать - еще хуже, в гневе она страшна.

- Тетушка, - мягко сказала она, беря в руки очередной стебель. - Я родилась и выросла на Атуане - далеком острове, принадлежащем Каргадской Империи. Маленькой девочкой меня забрали у родителей и привезли в некое священное место посреди пустыни, которое не имело собственного названия и на тамошнем языке именовалось просто "Место". Я стала жрицей. Словом, с раннего детства меня окружали исключительно женщины. Там, были, правда, солдаты-стражники, но они никогда не заходили внутрь Места. А нам, горстке девочек и женщин, запрещено было выходить наружу, за священные стены. Так мы и жили под присмотром евнухов, не имея возможности видеть мужчин даже издалека.

- Кто вас стерег?

- Евнухи. - Тенар по привычке, сама того не заметив, использовала каргадское слово. - Кастрированные мужчины, - пояснила она.

Ведьма недоуменно уставилась на нее, затем возмущенно фыркнула и сделала рукой жест, отвращавший зло. Она не скрывала своего негодования.

- Один из них заменил мне мать... В общем, тетушка, мужчину я впервые увидела уже в довольно зрелом по каргадским меркам возрасте. Раньше меня окружали лишь девочки и взрослые женщины. Но тогда меня это нисколько не смущало, потому что кроме женщин я там не видела никого. То же самое происходит с мужчинами, которые живут в ограниченном, исключительно мужском мирке - например, с солдатами, с моряками, с магами на Рокке. Что они знают о женщинах, если практически не видят их?

- Они что, хватают их и кастрируют, словно баранов или козлов, особым ножом? - спросила Мосс.

Ужас с оттенком мстительного удовлетворения взял в ней верх над гневом и здравым смыслом. Теперь Мосс не могла говорить ни о чем другом, кроме евнухов.

Тенар трудно было просветить ее, поскольку она никогда особо не задумывалась над этим вопросом. Девочкой, на Атуане, она имела дело с евнухами. Один из них был добр к ней, и она отвечала сну взаимностью. Он пытался помешать ей бежать, и Тенар убила его. Живя на Гонте, где не было евнухов, она постепенно забыла об их существовании, похоронив их во тьме вместе с телом Манана.

- Я могу предположить, - сказала Тенар, пытаясь удовлетворить болезненное любопытство Мосс, - что они берут маленьких мальчиков и... - Она смолкла и прекратила работать.

- Совсем как Ферру... - продолжила Тенар после долгой паузы. - Как только люди могут так обращаться с детьми? Использовать их. Насиловать, кастрировать... Слушай, Мосс. Люди поступали так в полных мрака местах, где я жила раньше. Но когда я попала сюда, то думала, что, наконец, вырвалась на волю, к свету. Я выучила язык, нашла себе мужчину, родила детей. Я жила, не зная забот, в царстве света. И вдруг, средь бела дня, кто-то сделал такое... с ребенком. На лугу у реки - той самой реки, у истоков которой Огион дал Имя моей дочери. Средь бела дня! Я хочу отыскать место, где я смогу жить спокойно. Ты понимаешь меня, Мосс? Понимаешь, что я хочу этим сказать?

- Дорогуша, - ответила ее старшая подруга, - мир полон страданий и отчаяньи, куда не пойди - от них не скрыться.

И увидев, что руки Тенар дрожат, когда та пытается расщепить стебель тростника, Мосс добавила:

- Смотри, не порежь пальцы, дорогуша.

На следующий день Гед впервые пришел в себя. Мосс, которая была превосходной, хотя и неряшливой сиделкой, удалось скормить ему несколько ложек мясного бульона.

- Исхудал до крайности, - сказала она, - а лихорадка высосала из него всю воду. Откуда бы он не явился, ему там нечасто удавалось нормально поесть и попить.

Окинув его оценивающим взглядом, она добавила:

- Мне кажется, он не выживет. Человек в таком состоянии не в силах даже пить, хотя вода - спасение для него. Я видела, как высокие, сильные мужчины сгорали, словно свечки, всего за несколько дней превращаясь в бледные тени самих себя.

Но, благодаря своему бесконечному терпению, Мосс все же заставила его проглотить несколько ложек своего мясного бульона, сдобренного целебными травами.

- Теперь поглядим, что из этого выйдет, - сказала она. - Боюсь, что дело зашло слишком далеко. Он угасает.

В ее голосе сквозило нескрываемое удовлетворение. Жалости она не испытывала. Этот мужчина не значил для нее ничего, а его смерть - какое-никакое, а все же событие. Раз ей не позволили похоронить Огиона, так хоть этого мага она, быть может, предаст земле.

Когда на следующий день Тенар перевязывала Геда, он вдруг пришел в себя. Во время долгого полета на спине Калессина он так крепко сжимал стальные чешуи, что содрал всю кожу с ладоней и до кости изрезал пальцы. Даже во время сна Гед не ослабил хватки, словно по-прежнему держался за воображаемого дракона. Тенар пришлось силой разжать ему пальцы, дабы промыть и смазать его раны. Когда она разжала его пальцы, Гед закричал и начал хватать воздух руками, словно ему почудилось, будто он падает, а потом открыл глаза. Тенар тихо позвала его. Он посмотрел на нее.

- Тенар, - прошептал он без тени радости в голосе, просто констатируя факт. Произнесенное вслух Имя доставило ей не меньшее удовольствие, чем сладкий аромат цветка, ибо после смерти ее мужа, из всех мужчин только Гед знал ее Настоящее Имя.

Тенар наклонилась и поцеловала его в щеку.

- Лежи спокойно, - сказала она. - Дай мне закончить.

Он подчинился и вскоре вновь погрузился в пучину сна. Напряжение покинуло его, мышцы рук расслабились.

Позже, лежа в постели рядом со спящей Ферру, она вдруг подумала: "А ведь я никогда его раньше не целовала!" Эта мысль потрясла ее. Сперва она усомнились и стала перебирать в памяти события давно минувших дней. В Гробницах?.. Нет. Может, потом, когда они вместе карабкались по горам... В "Ясноглазке", когда они плыли на Хавнор... Когда он привез ее на Гонт?..

Нет. И Огиона она тоже никогда не целовала, впрочем, как и он ее. Старый маг любил ее, звал дочкой, но ни разу не приласкал ее. А она, взращенная как далекая ото всех, неприкасаемая жрица, не искала ласки, возможно, просто не зная, что это такое. Хотя порою она прижималась на миг лбом или щекою к ладони Огиона, и тот неуловимым движением проводил рукой по ее густым волосам.

Но Гед никогда не позволял себе даже такого.

"Неужели я никогда _н_е _д_у_м_а_л_а_ об этом?" - недоверчиво спрашивала она себя, охваченная каким-то благоговейным ужасом.

Тенар не знала. Когда она попыталась вспомнить, ее с новой силой охватили страх и угрызения совести, но вскоре они ушли, исчезнув без следа. Ее губы помнили слегка шершавую, сухую и прокладную кожу его щеки чуть правее рта, и только это было важным, только это имело смысл.

Тенар уснула. Ей снилось, что чей-то голос зовет ее: "Тенар! Тенар!", и она отвечает ему, крича словно чайка и паря в пронизанной светом вышине. Но Тенар никак не могла понять, кого она зовет.

Сокол разочаровал тетушку Мосс. Он выжил. Через день-другой она смирилась с этим. Старуха приходила и, заботливо поддерживая голову Сокола, поила его своим бульоном из козьего мяса и целебных трав обдавая больного ядреным ароматом своего тела. Бормоча что-то себе под нос, она, ложка за ложкой, вливала в него жизнь. Несмотря на то, что он узнал ее и назвал по имели, она не желала признавать его, хотя и не отрицала его сходства с человеком, которого звали Сокол. Он ей не правился. По ее словам, в нем все было неправильно. Тенар тоже беспокоилась, ибо была достаточно высокого мнения о проницательности старой колдуньи, но ее вера в Геда оставалась непоколебимой. Она ощущала лишь радость от его присутствия здесь и от его постепенного возвращения к жизни.

- Вот увидишь, скоро он станет самим собой, - сказала она Мосс.

- Самим собой! - фыркнула та и сделала вид, будто она раскалывает орех и отбрасывает прочь скорлупу.

Вскоре он спросил об Огионе. Тенар боялась этого вопроса. Она почти убедила себя в том, что Гед не задаст его, ибо он уже догадался обо всем сам, как и положено магу. Ведь даже маги из Порт-Гонта и Ре Альби почувствовали, что Огион умер. Но на четвертое утро, когда она подошла к нему, увидев, что он проснулся, Сокол посмотрел на нее и сказал:

- Это дом Огиона.

- Дом Айхала, - поправила его она слегка дрогнувшим голосом. Ей все еще нелегко было произносить вслух Настоящее Имя мага. Она не была уверена в том, что Гед знал его. Наверное, знал. Скорее всего, Огион поведал ему обо всем, а может, в том не было необходимости.

Некоторое время Гед молчал, а затем сказал без тени эмоций в голосе:

- Значит, он умер.

- Десять дней назад.

Он лежал, глядя перед собой невидящим взором, словно погрузившись в какие-то свои, ему одному ведомые мысли.

- Когда я появился здесь?

- Четыре дня назад, вечером.

- Там, в Горах, я никого не встретил, - сказал он. Затем его тело содрогнулось, пронзенное болью или невыносимым воспоминанием о былой боли. Он закрыл глаза, нахмурился и тяжело вздохнул.

Силы мало-помалу возвращались к Геду. Тенар привыкла к постоянно угрюмому выражению на его лице, затрудненному дыханию, часто стиснутым в кулаки руками. Возвращались силы, но не здоровье и покой.

Однажды теплым летним утром Гед вышел на крыльцо дома. Дальше от постели он пока еще не отходил. Он сел на пороге и уставился невидящим взором куда-то вдаль. Возвращавшаяся с бобовых грядок Тенар остановилась у угла дома, не в силах оторвать от него глаз. Он по-прежнему оставался бледной, призрачной тенью самого себя. Дело было не столько в седых волосах, сколько в мертвенном оттенке туго обтягивающей кости кожи. Былой огонь в его глазах угас. И все же эта тень, этот выгоревший изнутри человек был тем самым могучим магом, чье лицо она впервые увидела когда-то во всем блеске его величия; лицо сильного мужчины с ястребиным носом и резко очерченным ртом, красивое лицо. Он всегда был гордым, красивым мужчиной.

Тенар подошла к нему и сказала:

- Солнечный свет тебе сейчас необходим.

Тот согласно кивнул, но руки его дрожали от напряжения, словно он ехал верхом, оседлав поток летнего зноя.

Гед не промолвил ни слова, и она подумала: может, ее присутствие сковывает его. Возможно, он теперь не мог быть с ней, как раньше, на короткой ноге. В конце концов, он же Верховный Маг... она совсем забыла об этом. Уже четверть века минуло с тех пор, как они бродили по горам Атуана и плыли вдвоем на "Ясноглазке" по восточным морям.

- Где "Ясноглазка"? - внезапно спросила она, сама удивленная тем, что вспомнила про нее, и тут же подумала: "Какая же я глупая! Прошло столько лет, теперь он Верховный Маг, и ему не к лицу плавать на крохотной лодке."

- На Селидоре, - ответил Гед. На лице его застыла маска невыразимого отчаяния.

"_Д_а_в_н_ы_м_-_п_р_е_д_а_в_н_о_, _к_а_к _в_е_ч_н_о_с_т_ь_, д_а_л_е_к_о_-_п_р_е_д_а_л_е_к_о_, _к_а_к _С_е_л_и_д_о_р_..."

- Самый далекий остров, - сказала она с оттенком вопрос в голосе.

- Западный край света, - прошептал он.

Поужинав, они задержались за столом. Ферру вышла во двор поиграть.

- Значит, ты с Селидора прилетел сюда на Калессине?

Когда она собиралась произнести Имя дракона, оно вновь сорвалось с ее губ непроизвольно, как бы само по себе, согрев ее дыхание своим огнем.

Услыхав знакомое Имя, Гед пристально взглянул на нее, - тут она вдруг поняла, что он, по возможности, старается не встречаться с ней глазами, - и утвердительно кивнул. Затем, в порыве вымученной честности, поправился:

- С Селидора на Рокк. А затем с Рокка на Гонт.

Тысяча миль? Десять тысяч миль? Тенар понятия не имела. В сокровищницах Хавнора она видела огромные карты, но никто не помог ей разобраться в нанесенных на них шкалах и цифрах. "_Д_а_л_е_к_о_-_п_р_е_д_а_л_е_к_о_, _к_а_к _С_е_л_и_д_о_р_"... Да и можно ли полет дракона измерить в милях?

- Гед, - сказала она, называя его Настоящим Именем, поскольку они были одни, - я знаю, ты был на волосок от смерти и перенес невероятные страдания. И если ты не хочешь, а, может, не смеешь или не должен рассказывать мне об этом - не говори... Но если я хоть что-то узнаю о том, через чего тебе пришлось пройти, возможно, я смогу тебе чем-то помочь. Мне бы хотелось быть тебе полезной. Ведь вскоре за Верховным Магом с Рокка пришлют корабль, да что я говорю, они пришлют за тобой дракона! И ты снова уедешь. И нам с тобой может больше не представится случая поговорить по душам.

Она даже сжала руки в кулаки - настолько фальшиво прозвучали произнесенные ею слова. А шутка про дракона столь же вымучена, как оправдания неверной жены, застигнутой на месте преступления!

Гед не отрывал взгляда от стола. Он был мрачен и угрюм, словно фермер, вернувшийся после тяжелого дня с поля домой, где его пытаются втянуть в мелочную перепалку.

- Думаю, никто с Рокка за мной не приедет, - сказал он. Это признание отняло у него столько сил, что прошло немало времени, прежде чем он добавил:

- Не торопи меня.

Решив, что он больше ничего не добавит к сказанному, она сказала:

- Да, ты прав. Извини, - и поднялась, собираясь вытереть стол, но тут он едва слышно прошептал, по-прежнему не поднимая глаз:

- Теперь времени у меня в достатке.

Затем он тоже встал, положил свою тарелку в мойку и закончил вытирать стол. Потом Тенар счищала с тарелок остатки пищи, а Гед мыл их. Это было для нее внове. Она невольно сравнила его с Флинтом. Тот ни разу в жизни не вымыл за собой тарелку, считая сне женской работой. Однако когда Гед жил у Огиона, они вели хозяйство без помощи женщин. Да и впоследствии Гед делал все сам. Ему и в голову не приходило делить работу на "женскую" и "мужскую". Печально, подумала она, если он начнет задумываться над этим, если решит, что такая работа недостойна его.

Никто и не думал приплывать за ним с Рокка. К тему времени, когда они впервые заговорили об этом, обычный корабль еще не успел бы добраться до Гонта, если, только, конечно, в его паруса на протяжении всего пути не дул магический ветер. Но шло время, а с Рокка не-прежнему не было никаких вестей. Тенар показалось странным, что их, судя по всему, ничуть не обеспокоило отсутствие Верховного Мага. Должно быть, Гед запретил посылать за ним, а, может, он окружил себя непроницаемой магической стеной, так что они просто не знали, где его искать. Да и жители деревни, вопреки своему обыкновению, практически не обращали на него никакого внимания.

То, что никто не пришел сюда из поместья Лорда Ре Альби, не вызывало особого удивления. Его владельцы никогда не были дружны с Огионом. В деревне шептались, что женщины в той семье не чурались темных сил. Ходили слухи, что одна из них вышла замуж за знатного лорда с севера, и тот замуровал ее заживо. Другая наложила чары на дитя в своем чреве, желая превратить его в могущественнейшего волшебника, и стоило тому родиться, как он уже умел говорить, но в теле его не было ни единой кости.

- Точь -в-точь как кожаный бурдюк с глазами, - рассказывала деревенским кумушкам акушерка, - даже сосать не умел, зато разговаривал на каком-те непонятном языке, и вскоре умер... - Была в тех историях толика правды или нет, но Лорды Ре Альби всегда держались особняком. Будучи соратницей мага Сокола, ученицей мага Огиона, героиней, вернувшей Кольцо Эррет-Акбе на Хавнор, Тенар, судя по всему, могла бы, когда она впервые появилась в Ре Альби, если бы захотела, остановиться в поместье - стоило ей только попросить. Но она не стала этою делать. Тенар тогда с удовольствием остановилась в маленьком домике, который принадлежал деревенскому ткачу Фану и был предоставлен в ее полное распоряжение, а людей из поместья она видела лишь изредка и издалека. Теперь, по словам Мосс, в доме не было хозяйки. Там жили старый Лорд, уже древний старик, его внук и молодой волшебник по имени Аспен, окончивший Школу на Рокке, который работал на них.

Тенар не видела Аспена с тех пор, как Огиона похоронили под буком у горной тропинки с талисманом тетушки Мосс в руке. Казалось странным, что молодой маг не почувствовал присутствия Верховного Мага Земноморья в окрестной деревушке, хотя, возможно, у него были причины держаться в стороне. Однако и чародей из Порт-Гонта, который так же присутствовал на похоронах Огиона, тоже больше не возвращался. Даже если он и не знал, что Гед здесь, ему, без сомненья, было известно, что она - та самая Белая Леди, некогда носившая Кольце Эррет-Акбе на своем запястье и воссоединившая Руку Мира... "Вспомни, сколько лет прошло с тех пор, старуха! - одернула она себя. - А ты все по-прежнему задираешь нос."

Как бы то ни было, именно она сообщила им Настоящее Имя Огиона. Хотя бы из-за этого с ней следовало обращаться учтиво.

Но от чародеев ей учтивости не дождаться. Они - люди, наделенные властью, которые воспринимают всерьез лишь себе подобных. А обладает ли она сейчас какой-либо властью? И обладала ли она ей когда-либо? В детстве, будучи жрицей, она служила проводником темных сил, которые струились по ее телу, использовали его и бесследно уходили, не затрагивая ее сущности. В юности Тенар училась у искуснейшего мага могущественнейшему искусству, но не приняла его, отвернулась от него. Она подчинилась власти женского начала, была хорошей женой и матерью, но и это уже в прошлом. В ней не осталось ничего, ни капельки силы, способной внушить кому-либо уважение.

Но дракон разговаривал с ней.

- Я - Калессин, - сказал он ей, и она ответила:

- Я - Тенар.

- Кто такие Повелители Драконов? - спросила она Геда во тьме Лабиринта, пытаясь унизить его, заставить подчиниться ей. И он ответил с обезоружившей ее честностью:

- Люди, с которыми драконы разговаривают.

И она стала женщиной, с которой разговаривают драконы. Было ли это той новой чертой, скрытым знанием, непроросшим семенем, что она почувствовала в себе, проснувшись на кровати под маленьким окошком, смотрящим на запад?

Прошло несколько дней после того короткого разговора за столом. Тенар пропалывала на огороде Огиона заросший летними сорняками лук, который старый маг посадил весной. Из калитки в высокой изгороди, защищавшей огород от коз, появился Гед и сразу принялся полоть с другого конца грядки. Поработав немного, он выпрямился и посмотрел на свои руки.

- Дай им еще немного поджить, - мягко сказала Тенар.

Он кивнул, соглашаясь.

На соседней грядке зацвели поддерживаемые колышками высокие бобы, распространяя вокруг приторный аромат. Гед сидел на корточках, упираясь исхудалыми руками в колени, и пристально всматривался в залитую солнечным светом путаницу лоз, цветов и стручков. Тенар сказала, не прекращая работы:

- Когда Айхал умирал, он прошептал: "Все изменилось..." С тех пор я не перестаю горевать и оплакивать его, но что-то все же не дает мне упасть духом, поскольку нечто новое родилось... освободилось от оков. Я тогда проснулась утром и почувствовала: что-то в мире переменилось.

- Да, - сказал он. - Зло ушло. И...

Гед продолжил лишь после долгий паузы. Он по-прежнему избегал ее взгляда. Но голос мага впервые был таким, каким она его помнила - мягким, тихим, с заметным гонтийским акцентом.

- Помнишь, Тенар, как мы с тобой припыли на Хавнор?

"Как я могла забыть такое?" - ответило ее сердце, но она промолчала, боясь, что спугнет его, к он вновь замкнется в себе.

- Привязав "Ясноглазку", мы стали подниматься по мраморным ступеням на набережную. Там собрался весь город... и ты подняла руку, чтобы показать им Кольцо...

- А другой рукой цеплялась за тебя, потому что была вне себя от страха: лица, голоса, буйство красок, белоснежные башни, флаги и знамена... но видела я только одного тебя, идущего рядом со мной...

- Слуги из Королевского Дворца отвели нас по запруженным народом улицам к подножию башни Эррет-Акбе. Но по ее высоким ступеням поднялись лишь мы вдвоем. Ты помнишь это?

Она кивнула и прижала ладони к земле, ощущая ее животворную прохладу.

- Я открыл дверь. Она была жутко тяжелой и поддалась не сразу. И мы вошли. Помнишь?

Казалось, его обуревали сомнения: не приснилось ли мне все это? Не подводит ли меня память?

- Мы очутились в огромном зале с высоким потолком, - продолжила она за него. - Это заставило меня вспомнить о том Зале, в котором я ела, хотя походили они друг на друга лишь гигантскими размерами. Свет падал из окон, прорезанных где-то на невообразимой вышине в куполе башни. Солнечные лучи скрещивались, словно шпаги.

- И там был трон, - напомнил Гед.

- Да, огромный, пурпурно-золотистый трон. Но пустой, как и трон в Зале на Атуане.

- Но теперь все переменилось, - сказал Гед и взглянул на нее поверх зеленых побегов лука. На его лице лежала печать задумчивости и скрытого напряжения, словно его переполняла радость, которую он не мог выразить словами.

- На троне в Хавноре, в центре мира, сидит Король, - сказал он. - Пророчество сбылось. Руна восстановлена, и Архипелаг вновь стал единым целым. Междоусобице пришел конец.

Гед замолчал и, опустив глаза, сжал руки в кулаки.

- Он вернул меня к жизни. Аррен с Энлада. В песнях, которые сложат о нем, он будет известен под своим Настоящим Именем - Лебаннен, Король Земноморья.

- Значит, вот откуда, - сказала она, не сводя с него глаз, - эта радость, этот свет, рассеявший тьму.

Он промолчал.

Король на Хавноре, подумала она, и произнесла вслух:

- Король на Хавноре!

Перед ее мысленным взором встал образ прекрасного города с широкими улицами, башнями из мрамора, покрытыми черепицей и бронзой крышами, сверкающими белизной парусов кораблями в гавани; величественным тронным залом, где солнечные лучи падали, словно копья. Там сам воздух был пропитан богатством, достоинством и гармонией. Она представила себе, как из этого ослепительного средоточия власти во все стороны, словно круги на воде, со стремительностью влекомого попутным ветром корабля распространяются закон и порядок, неся с собой мир. Все постепенно встает на свои места.

- Ты на славу потрудился, друг мой, - сказала Тенар.

Гед протестующе взмахнул рукой, словно призывая ее замолчать, затем отвернулся и прижал ладонь к губам. Тенар не в силах была вынести его слез и поспешно вернулась к работе. Она выдернула один сорняк, рванула другой, но глубоко сидящий корень сломался. Тенар принялась раскапывать руками неподатливую почву, пытаясь нащупать в темных глубинах земли оставшийся там обломок.

- Гоха, - тихо позвала своим хриплым голоском появившаяся в калитке Ферру, и Тенар подняла голову. С изуродованного лица девочки на нее, казалось, смотрели оба глаза - слепой и зрячий. Тенар подумала: "Должна ли я сказать ей о том, что на Хавноре вновь появился Король?"

Она встала и подошла к калитке, дабы девочка излишне не напрягала голос. Когда Ферру металась в лихорадке, Бич сказал, что она надышалась огня.

- Пламя выжгло ей голос, - объяснил он.

- Я пошла проведать Сиппи, - прошептала Ферру, - но ее в ракитнике не оказалось. Я не смогла найти ее.

Это была, наверное, самая длинная речь за всю короткую жизнь девочки. Малышка вся запыхалась от бега и с трудом сдерживала слезы. Сейчас мы все тут хором разревемся, - сказала себе Тенар. Как глупо, этого им только не хватало!

- Сокол! - крикнула она, обернувшись. - Коза пропала.

Гед тут же поднялся и подошел к калитке.

- Посмотрите у колодца, - сказал он.

Гед взглянул на Ферру так, словно не замечал ее шрамов, словно она был для него просто маленькой девочкой, у которой потерялась коза, а он должен найти ее, и только.

- Или она прибилась к деревенскому стаду, - добавил он.

Ферру уже со всех ног мчалась к колодцу.

- Она твоя дочь? - спросил он Тенар. Прежде Гед никогда не спрашивал ее о ребенке, и Тенар невольно подумала, что за странные создания все же эти мужчины.

- Нет, и даже не внучка. Но это мой ребенок, - ответила Тенар. Кто она, в конце концов, такая, чтобы насмехаться над ним?

Стоило ему отойти от калитки, как мимо вихрем промчалась белая в коричневых подпалинах Сиппи, преследуемая далеко отставшей Ферру.

- Хай! - внезапно выкрикнул Гед и прыгнул навстречу козе, направляя ее к открытой калитке и прямо в руки Тенар. Та ухитрилась поймать Сиппи за свободный кожаный ошейник. Коза тут же послушно замерла, одним желтым глазом косясь на Тенар, другим - на зеленые побеги лука.

- Прочь, - сказала хозяйка и повела ее из козьего рая к каменистому пастбищу, где той и следовало находиться.

Гед, хватая ртом воздух, присел на землю, вымотанный не меньше, если не больше, чем Ферру. У него дико кружилась голова. Но по крайней мере он не плакал. Происшествие с козой затмило все.

- Хифер не просила тебя присматривать за Сиппи, - сказала Тенар девочке. - За ней никому не уследить. Если она вновь убежит, не волнуйся и расскажи обо всем Хифер. Хорошо?

Ферру кивнула, не сводя глаз с Геда. Она крайне редко столь пристально рассматривала людей, в особенности мужчин, но сейчас малышка, нахохлившись как воробышек, не отрывала от него глаз. Означало ли это рождение ее героя?

6. СГУЩАЮТСЯ ТУЧИ

После дня солнцестояния прошло уже больше месяца, но сумерки на краю смотрящего на запад Обрыва по-прежнему тянулись долго, и тьма опускалась не скоро. Ферру весь день собирала с тетушкой Мосс целебные растения и так умоталась, что не в силах была даже есть. Тенар уложила ее в постель и, сев рядом, стала петь ей песни. Когда Ферру так выбивалась из сил, что не могла уснуть, она свертывалась клубком, как домашний зверек, и погружалась в полудрему, постепенно переходившую в полное кошмаров забытье, из которого ее потом было крайне трудно вывести. Чтобы предотвратить это, Тенар держала девочку за руку и пела ей песни. Исчерпав запас песен, которым она научилась в Срединной Долине, Тенар переходила к Каргадским балладам, которые она выучила, будучи юной жрицей Гробниц Атуана, убаюкивая Тенар заунывными и слащавыми молитвами Безымянным Силам и Пустому Трону, наполненному теперь пылью и обломками разрушенного землетрясением Зала. Тенар не взывала к могучим силам, а просто пела, наслаждаясь звуками родного языка, поскольку она не знала, какие песни поют матери своим детям на Атуане, какие песни ее мать пела ей.

На этот раз Ферру уснула быстро. Тенар сняла голову девочки со своих коленей, подложила под нее подушку и подождала немного, дабы убедиться, что малышка уснула крепко. Затем, оглянувшись вокруг и убедившись, что никто ее не видит, она поспешно, словно совершая нечто зазорное, но получая от этого подлинную радость, превеликое наслаждение, положила свою узкую, белокожую ладонь на лицо девочки, туда, где глаз и щека были съедены безжалостным огнем, оставившим после себя безобразный гладкий рубец. После ее прикосновения он исчез. Плеть круглого, нежного лица спящего ребенка казалась неповрежденной, словно прикосновение руки Тенар исцелило ее.

Затем она осторожно, с большой неохотой отняла руку и увидела глубокие рубцы, залечить которые не удастся никогда.

Солнце медленно погружалось в плотную молочно-белую дымку на горизонте. Все куда-то разошлись. Сокол, скорее всего, пропадал в лесу. Последнее время он часто приходил на могилу Огиона и часами сидел под буком в этом уединенном месте, а когда достаточно окреп, стал бродить по лесным тропинкам, по которым так любил гулять Огион. Про еду Сокол постоянно забывал, и Тенар приходилось напоминать ему, чтобы он поел. Ища уединения, он избегал общества других людей. Столь же молчаливая Ферру, не мешая ему, ходила за ним по пятам, но Сокол был неутомим, и когда малышка уставала, он отсылал ее домой, а сам продолжал бродить по лесам уже в одиночку. Что он там искал, Тенар не знала. Он возвращался домой поздно, неслышно укладывался спать, и частенько уходил вновь прежде, чем просыпались Тенар и Ферру, взяв с собой хлеб и мясо, которые сну оставляли на ужин.

Тут Тенар увидала Сокола, идущего к дому по петлявшей по лугу тропинке, которая показалась ей бесконечной, усеянной рытвинами дорогой в ту ночь, когда она помогла Огиону преодолеть ее в последний раз. Сокол отрешенно шагал среди колышущейся от ветра травы, сквозь светящуюся предзакатную дымку, безразличный ко всему, с головой погруженный в свое несчастье.

- Не последишь ли ты за домом? - спросила она, когда он подошел поближе. - Ферру спит, а я хочу немного прогуляться.

- Хорошо. Иди, - ответил он, и она ушла, удивляясь про себя, насколько безразличны мужчины к побудительным мотивам женщин. Ведь кто-то же должен был присматривать за спящим ребенком. Свобода одного не обходится без закрепощения другого, если только не удастся добиться некоего равновесия, подобного четкому взаимодействию ног при ходьбе. Раз-два, левой-правой, идет она сейчас, ни секунды не задумываясь над тем, какое это великое искусство - сохранять равновесие при ходьбе... Затем пронзительная красота предзакатного неба и мягкое дуновение ветерка завладели ее вниманием. Выбросив из головы все метафоры, она продолжала шагать, пока не пришла к песчаным утесам. Там Тенар остановилась и некоторое время наблюдала за тем, как солнце медленно опускается в безмятежную розоватую дымку.

Она опустилась на колени и нашла глазами, а затем и нащупала подушечками пальцев длинную размашистую борозду на камне у самого края обрыва - след от хвоста Калессина. Тенар вновь и вновь проводила по нему пальцами, задумчиво всматриваясь в сумеречные дали и о чем-то грезя. Она произнесла вслух лишь одно слово. Имя с шипением и свистом сорвалось с ее губ, на этот раз не обдав огнем горло:

- Калессин...

Она посмотрела на восток. Возвышавшиеся над лесами склоны Горы Гонт отливали багрянцем, ловя последние лучи заходящего солнца. Они тускнели у нее на глазах. Тенар на миг отвела взгляд, а когда посмотрела на Гору вновь, ее склоны уже приобрели тускло-серый оттенок, переходивший внизу в темень лесов.

Она дождалась появления первой звезды. Когда та засияла над дымкой, Тенар нехотя побрела к дому.

К дому, но не _д_о_м_о_й_. Почему она торчит здесь, в доме Огиона, и присматривает за его козами и огородом, вместо того, чтобы жить на собственной ферме, работать на своем огороде и пасти свои стада?

"Жди", - сказал старый маг, и она ждала. И дождалась прилета дракона. Гед теперь уже достаточно окреп. Она выполнила свою миссию. Нужда в ней отпала. А ей необходимо было присматривать за фермой. Настало время уходить отсюда.

И все же Тенар не могла без боли в сердце думать о том, чтобы покинуть этот утес, это ястребиное гнездо, и вновь спуститься в низины, к плодородным полям, не знающим безжалостных ветров. Что за мечты будоражили ее разум у крохотного окошка, глядящего на запад? Что за дракон прилетал к ней сюда?

Дверь дома, как всегда, была распахнута, чтобы внутри было светлее и легче дышалось. Сокол сидел, не зажигая лампы, на табуретке у потухшего очага. Он частенько сидел здесь. Тенар решила, что это было его любимое место в те далекие дни, когда он, будучи еще мальчишкой, учился у Огиона. Когда Тенар сама была ученицей Огиона, она тоже любила сидеть там холодными зимними днями.

Гед услышал, как она вошла, но не оторвал глаз от темного угла справа от двери. Там стоял дубовый посох Огиона, тяжелый и длинный, в рост человека, отполированный до блеска там, где его касалась рука старого мага. Рядом с ним Ферру поставила свой ореховый прутик и ольховый посох Тенар, которые та срезала, когда они шли в Ре Альби.

Тенар подумала: "А где, интересно, его посох, буковый посох волшебника, который дал ему Огион?.." И тут же: "Почему я вспомнила об этом только сейчас?"

Из-за царящей в доме темноты воздух в комнате казался спертым. Тенар чувствовала себя подавленной. Она надеялась, что Сокол еще не лег и поговорит с ней, но вот он сидит там, а им нечего сказать друг другу.

- Я подумала, - начала, наконец, она, поправляя тарелки на дубовой полке, - что мне пора возвращаться на свою ферму.

Гед промолчал. Возможно, он кивнул, но Тенар не смотрела в его сторону.

Она вдруг почувствовала жуткую усталость и захотела лечь спать, но еще не совсем стемнело, а он сидел посреди комнаты, и она не могла раздеться у него на глазах. Покраснев от стыда, Тенар разозлилась и уже готова была попросить его выйти на минуту из дома, когда он, вдруг прочистив горло, нерешительно заговорил.

- Книги Огиона. Книги Рун и две книги Заклинаний. Возьмешь ли ты их с собой?

- Я?

- Ты же была его последней ученицей.

Она подошла к очагу и села напротив Геда на треногий стул Огиона.

- Я научилась писать руны Хардика, но, скорее всего, уже забыла большинство из них. Огион еще учил меня языку, на котором говорят драконы. Некоторые слова я помню до сих пор. И это все. Я не стала волшебницей. Ты же знаешь, я вышла замуж. Разве Огион оставил бы свои мудрые книги жене фермера?

После некоторой паузы Гед ответил безразличным тоном:

- А кому же тогда он их оставил?

- Тебе, конечно.

Сокол промолчал.

- Ты был его лучшим учеником, его гордостью и другом. Он ничего не сказал, но они, конечно, теперь принадлежат тебе.

- И что мне с ними делать?

Она изумленно уставилась на него в полумраке комнаты. Сквозь западное окно еще сочился призрачный свет. Неприкрытая, необъяснимая ярость, прозвучавшая в его голосе, вывела ее из себя.

- И это ты, Верховный Маг, спрашиваешь меня? Почему ты, Гед, хочешь сделать из меня большую дуру, чем я есть на самом деле?

Он вскочил на ноги. Голос его дрожал.

- Но разве... ты не видишь, что все кончено... все исчезло без следа!?

Она ошеломленно смотрела на него, пытаясь разглядеть в темноте выражение его лица.

- Я полностью утратил магическую силу. Я отдал ее... истратил всю без остатка. Чтобы закрыть... Что сделано, то сделано.

Тенар попыталась осмыслить его слова, не не смогла.

- Я будто выплеснул чашку воды на песок, - сказал он. - На иссушенную землю. Я вынужден был сделать это. Но теперь мне нечем напиться. Но что изменилось? Что такое чашка воды для необъятной пустыни? Разве пустыня исчезла?.. Прислушайся!.. Кто-то шепотом звал меня из-за порога вот этой самой двери: "Прислушайся! Прислушайся!" - и я смолоду отправился в безводную страну. Там и встретил свою Тень, я слился с ней, породнился с собственной смертью... Я выжил благодаря воде, животворной влаге. Я был журчащим фонтаном, родником, источником. Но там не бегут ручьи. В конце концов у меня осталась последняя чашка воды, и мне пришлось выплеснуть ее на черный песок у истока пересохшей реки. И вот вода кончилась, истрачена до последней капли... Что сделано, то сделано.

Благодаря тому, что она узнала от Огиона и от самого Геда, Тенар понимала, о какой стране идет речь. Гед оперировал образами, но те являлись не иносказательным отражением истины, а голой, неприкрытой правдой, как он ее понимал. Тенар также было абсолютно ясно, что она должна отрицать сказанное им, независимо от того, правда это или нет.

- Ты просто не успел еще восстановиться, Гед, - сказала она. - Возвращение к жизни - очень долгий путь, даже если лететь верхом на драконе. Это займет какое-то время. Тебе необходимы лишь тишина и покой. Ты был ранен. Тебя вылечат.

Гед долго стоял и молча смотрел на нее. Она решила, что попала в точку, и у него слегка отлегло от сердца. Но тут он вдруг сказал:

- Так же, как вылечат Ферру?

Ее словно ударили столь острым ножом, что она даже не почувствовала, как он вошел в ее тело.

- Я не знаю, - продолжил он тем же тихим, равнодушным голосом, - зачем ты взяла девочку, отлично понимая, что ее не вылечить, зная, какая жизнь ее ждет. Мне кажется, причина кроется в том времени, в котором мы жили - смутном времени, веке упадка. Я думаю, ты взяла ее по той же причине, какой руководствовался я, когда шел навстречу врагу - мы просто не могли поступить иначе. Итак, мы с тобой вступили в новую эру, обогащенные плодами нашей победы над злом. Тебе достался обожженный ребенок, а я вот остался ни с чем.

Его ровный, тихий голос дрожал от отчаяния.

Повернувшись, Тенар взглянула на магический посох, стоявший в тени справа от двери. Он был пропитан тьмой. В дверном проеме тускло мерцали первые две звезды. Она посмотрела на них. Ей вдруг захотелось узнать, какие они носят имена. Дымка еще не рассеялась, и остальные звезды пока не были видны. Одну из тех двух звезд, что горели сейчас в дверном проеме, Тенар узнала. Это была яркая летняя звезда, которую на Атуане называли Техану. Она не знала, как звалась Техану на Хардике, а, может, это было ее Настоящее Имя, данное ей драконами. Она лишь знала, что так звала эту звезду ее мать. Техану, Техану. Тенар, Тенар...

- Гед, - спросила она, не отводя глаз от дверною проема, - кто заботился о тебе в детстве?

Гед подошел я встал рядом с ней, глядя на затянутые легкой дымкой море, звезды и темную громаду Горы.

- Да, в общем-то, никто, - ответил он. - Моя мать умерла, когда я был совсем малышом. У меня были старшие братья. Я их совсем не помню. Отец мой был кузнецом. А тетка, сестра матери, была деревенской колдуньей.

- Как тетушка Мосс? - спросила Тенар.

- Та была моложе, но обладала той же силой.

- Как ее звали?

Гед помолчал, а затем прошептал:

- Я не помню.

После паузы он добавил:

- Она показала мыс, как звучат Настоящие Имена сокола, сокола-странника, орла, пустельги, ястреба-тетеревятника, ястреба-перепелятника...

- А как вы зовете вон ту белую звезду?

- Лебединое Сердце, - ответил он, посмотрев туда, куда показывала Тенар. - В моей родной деревне ее называли Стрелой.

Но Гед не произнес Имени звезды на Древнем Наречии, как не назвал он раньше Настоящих Имен ястреба, сокола и других птиц, которым его научила деревенская колдунья.

- Вес, что я наговорил тоща, - неправда, - тихо сказал он. - Мне вообще не следовало открывать рот. Прости меня.

- Если бы ты все время молчал, я давно бы ушла, оставив тебя одного.

Тенар повернулась к нему.

- Почему ты думаешь только о себе? Всегда только о себе? Выйди на минуту за дверь, - рявкнула она на него. - Я хочу раздеться и лечь в постель.

Ошеломленный, он вышел из дома, бормоча себе под нос какие-то извинения. А она подошла к алькову, быстро разделась и скользнула в постель, уткнувшись лицом в теплый шелковистый затылок Ферру.

"Зная, какая жизнь ее ждет..."

Ее злость на него, глупое отрицание очевидного, были следствием глубокого разочарования. Хоти Ларк постоянно твердила ей, что ничего нельзя поделать, она все же в глубине души надеялась, что Тенар сможет исцелить раны девочки. Да и сама Тенар, несмотря на все свои слова о том, что даже Огион не смог бы ничего поделать, надеялась, что Гед вылечит Ферру - просто положит свою руку на шрам, и тот затянется, ослепший глаз прозреет, изувеченная рука заживет, и пошедшая наперекосяк жизнь войдет в свою колею.

"Зная, какая жизнь ее ждет..."

Перекошенные от отвращения лица; жесты, призванные отогнать нечистую силу; страх и любопытство, унизительная жалость и неприкрытая враждебность - зло всегда тянет за собой новое зло... К ней никогда не прикоснется ни один мужчина. Ей не на кого будет опереться, кроме Тенар. Да, Гед был прав, лучше бы девочка умерла тогда. Мы - она, Ларк и Иви, вечно сующие нос не в свои дела, мягкосердечные и, одновременно, жестокие старухи, - должны были позволить малышке уйти в безводную страну. Он был прав, он всегда оказывается прав. Но тогда и те мужчины, что использовали ее, и та женщина, что позволила им сделать это - они тоже поступили правильно, когда избили ее до потери сознания и бросили в костер на верную гибель. Только они не довели дело до конца. Они струсили и не добили ее. Вот в чем была их ошибка. А вот она, Тенар, с самого начала пошла по ложному пути. Она безропотно позволила темным силам, скрывающимся под личиной ребенка, обмануть себя, и была съедена ими. Неужели она всерьез рассчитывала на то, что, переплыв море, выучив чужой язык, выйдя замуж и родив детей, она сумеет зажить собственной жизнью, навсегда забыть те времена, когда она была их покорной служанкой, их пищей, безвольной игрушкой? Уничтожив Гробницы, она унесла частицу похороненного под их обломками зла с собой, став его невольным носителем.

Густые, теплые волосы Ферру издавали приятный аромат. Девочка спала, свернувшись калачиком в объятиях Тенар. Разве может малышка причинить кому-то вред? Да, ее изуродовали, изуродовали на всю жизнь, но она не озлобилась, не потеряна навеки. Тенар еще крепче обняла девочку и погрузилась в светлую пучину сна. Ей снился бездонный океан пронизанного светом неба, а в ушах звучали Имя дракона и Ими звезды - Лебединое Сердце, Стрела, Техану.

Тенар вычесывала гребнем из шкуры черной козы густой подшерсток. Опытный ткач превратит его в пушистую шелковистую ткань, которой издавна славится остров Гонт. Старую козу расчесывали уже несчетное число раз, и ей это жутко нравилось. Она всем телом подавалась навстречу движениям жесткой проволочной щетки. Серо-черный пух собирался в мягкие облачка на полу, которые Тенар по окончании работы затолкала в мешочек. Затем она в знак благодарности несколько раз провела гребнем за ушами козы и дружески похлопала ее по мясистому боку.

- Бе-е! - проблеяла коза и отбежала в сторону. Тенар вышла из загона и, обойдя кругом дом, бросила взгляд на луг, дабы убедиться, что Ферру по-прежнему играет там.

Мосс в свое время показала ей, как плести из травы корзиночки, и теперь она осваивала эту премудрость, работая настолько ловко, насколько позволяла ей искалеченная руки. Сейчас Ферру сидела на лугу с недоделанной корзинкой на коленях, но вместо того, чтобы работать, наблюдала за Соколом.

Он стоял вдалеке, у самого края утеса, спиной к ним, и не подозревал, что за ним кто-то наблюдает. Он следил за молоденькой пустельгой, а та, в свою очередь, высматривала в траве добычу. Она шумно била крыльями, надеясь, что какая-нибудь мышка испугается и в панике выскочит из норки. Человек стоял, впившись в птицу таким же нетерпеливым, голодным взглядом. Затем он медленно вытянул вперед правую руку, держа ее ладонью вверх и, похоже, что-то проговорил, хотя ветер унес его слова прочь. Пустельга метнулась в сторону, издав высокий пронзительный крик, набрала высоту и полетела в сторону леса.

Человек опустил руку и замер, глядя вслед птице. Ребенок и женщина тоже не сдвинулись с места. Лишь пустельга свободно парила в вышине.

- Однажды он явился ко мне в облике сокола-странника, - обмолвился одним холодным зимним днем Огион, когда они сидели у очага, и он рассказывал Тенар о заклинаниях Изменения, о перемене облика, о маге Борджере, который превратился в медведя.

- Сокол прилетел откуда-то с запада и сел на мое запястье. Я внес его в дом и посадил у огня. Он не говорил на языке людей, но я узнал его и потому смог помочь. Он сбросил с себя оперение сокола и вновь стал человеком. Но в нем навсегда осталось что-то от птицы. В родной деревне Геда прозвали Соколом потому, что крылатые хищники прилетали к нему по первому его зову. Кто мы такие? Что это за создание такое, человек? Прежде, чем Гед получил свое Имя, свои знания, свою силу, в нем уже было что-то от сокола, так же, как и от человека, и от мага... Больше того, в нем скрывалось нечто, что мы не в силах выразить словами. То же можно сказать и обо всех нас.

Сидевшая тогда у огня девушка вся обратилась в слух. Она всматривалась в языки пламени и видела ястреба; видела юношу; видела, как птицы, названные их Настоящими Именами, слетаются на его зов и, хлопая крыльями, садятся на его руку, осторожно обхватывая ее грозными когтями; видела себя в облике ястреба, вольной птицы.

7. МЫШКИ

Однажды вечером в дом мага заглянул Таунсенд - скупщик овец, который в свое время доставил послание Огиона на ферму в Срединной Долине.

- Теперь, когда господина Огиона не стало, не продашь ли ты его коз?

- Возможно, - уклончиво ответила Тенар. Она уже задумывалась над тем, на что они будут жить, если решат остаться в Ре Альби. Огиона, как и любого другого волшебника, содержали люди, которым он служил верой и правдой, отдавая им все свои силы и все мастерство. А старого мага почитал весь Гонт. Стоило ему только попросить, и он тут же получил бы все, в чем нуждался. Люди с радостью исполнили бы любую его просьбу, ибо расположение мага дорого стоит, да ему никогда и не приходилось просить. Более того, он вынужден был отсылать обратно горы пищи, одеяний, инструментов и всевозможной домашней утвари всех видов и расцветок, которые ему приносили или просто оставляли на пороге его дома.

- Что же мне со всем этим делать? - растерянно спрашивал он, держа в руках выводок негодующе пищащих цыплят, рулоны материи или горшочки с маринованной свеклой.

Но у Тенар, в одночасье собравшейся и покинувшей Срединную Долину, не было времени на то, чтобы собраться с мыслями и подумать, как долго она собирается отсутствовать. Тенар даже не захватила с собой заначку Флинта - семь кусочков кости. В их деревне за деньги покупали лишь землю и домашний скот, а также рассчитывались ими с торговцами из Порт-Гонта, снабжавшими мехом пеллави и шелками с Лорбанери богатых фермеров и знать Гонта. Ферма Флинта полностью обеспечивала ее и Ферру едой и одеждой, в отличие от шести коз и маленького огорода, которые Огион завел скорее ради собственного удовольствия, чем по суровой необходимости. До сих пор Тенар жила за счет кладовой, щедрости жителей деревни, подкармливающих ее из уважения к памяти старого мага, и великодушия тетушки Мосс. Не далее, как вчера, старая ведьма сказала:

- Дорогуша, у моей несушки вылупились цыплята. Я дам тебе троечку, когда они подрастут. Маг ас держал кур, говорил, что от них много шума и мало толку, но дом не дом, если у дверей не копошатся куры, разве не так?

И впрямь, дверь дома Мосс всегда была открыта для кур, они спали на ее кровати, и ими пропахла и без того вонючая, задымленная комната.

- Тут есть одна годовалая белая в пятнах козочка, которая, когда подрастет, будет давать хорошие надои, - сказала Тенар остролицему человечку.

- Я имел в виду все стадо, - уточнил он. - Если это возможно. У вас же всего пять или шесть коз, не так ли?

- Шесть. Если вы хотите взглянуть на них, то они пасутся вон там, на лужку.

- Я так и поступлю.

Но он не сдвинулся с места. Со стороны хозяйки особого рвения тоже, конечно, не наблюдалось.

- Вы не видели, как в бухту входил большой корабль? - спросил он.

Окна дома Огиона глядели на северо-запад и оттуда были видны лишь Боевые Утесы - скалы, защищавшие вход в гавань. Но в самой деревне с нескольких мест просматривалась извилистая тропинка, ведущая в Порт-Гонт, а также доки и вся гавань. Наблюдение за кораблями велось в Ре Альби с завидной регулярностью. На скамеечке у кузницы, с которой открывался самый лучший вид, всегда сидели несколько стариков, и хотя те за всю свою жизнь, возможно, ни разу не преодолевали пятнадцать миль извилистой тропинки, ведущей к Порт-Гонту, они воспринимали прибытие и отплытие кораблей как странный, но привычный спектакль, разыгрываемый исключительно для того, чтобы развлечь их.

- Сынишка кузнеца утверждает, что корабль с Хавнора. Мальчонка спускался в Порт прикупить заготовок и вернулся вчера поздно вечером. Говорит, что видел огромный корабль из Великого Порта Хавнора.

Возможно, он заговорил об этом, дабы у нее не было времени подумать над тем, какую цену запросить за коз, а лукавинка в его взоре объяснялась просто природной хитростью торговца. Но Великий Порт Хавнора практически не торговал с Гонтом - отдаленным, нищим островом, знаменитым лишь своими козами, пиратами, да волшебниками. К тому же было в этих словах - "огромный корабль", нечто, что встревожило и испугало ее, хотя она и не понимала, почему.

- Парень сказал, будто по, их словам, на Хавноре теперь есть Король, - продолжил торговец скотом, искоса глядя на нее.

- Что ж, это благая весть, - сказала Тенар.

Таунсенд кивнул.

- Может, теперь всякое иноземное отродье не будет лезть к нам почем зря.

Чужестранка Тенар вежливо кивнула.

- Но многие там, в Порту, возможно, этому кораблю не слишком рады.

Он имел в виду гонтийских пиратов, чье господство в северо-западных морях значительно укрепилось за последние годы, так что многие старые торговые пути, связывающие Гонт с центральными островами Архипелага, оказались перерезанными. Из всех жителей острова из этого извлекали выгоду лишь сами пираты, от чего они, однако, не переставали выглядеть героями в глазах многих гонтийцев. Насколько Тенар было известно, ее сын служил матросом на пиратской шхуне. Возможно, это безопаснее, чем плавать на торговом корабле. Недаром говорят, что _л_у_ч_ш_е _б_ы_т_ь _а_к_у_л_о_й_, ч_е_м _с_е_л_ь_д_ь_ю_.

- Что бы ни случилось, всегда потом кто-то оказывается недоволен, - заметила Тенар не слишком заинтересованным тоном - просто чтобы поддержать нить разговора - и тут же торопливо добавила:

- Я покажу вам коз. Вы можете на них взглянуть, но я пока не знаю, будем ли мы их вообще предавать.

Она отвела торговца к воротам загона и оставила его там одного. Он ей не нравился. В том, что он уже дважды приносил ей дурные новости, его вины, конечно, не было. Тенар просто не хотела иметь никаких дел со столь скользким типом. Она не продаст ему ни одной козы Огиона. Даже Сиппи.

После того, как он ушел ни с чем, Тенар чувствовала себя неловко. Она ведь сказала ему:

- Не знаю, будем ли мы их вообще предавать.

С ее стороны было глупо говорить _м_ы_ вместо _я_, поскольку Таунсенд не только не пожелал переговорить с Соколом, но даже ни разу не упомянул в разговоре его имя, будто мужчинам не привыкать заключать сделки с женщинами, в особенности нарываться на отказ.

Тенар не знала, что болтали о Соколе в деревне. Молчаливый отшельник Огион, вызывающий в их душах благоговейный страх, все же был местным магом, соседом по деревне. Они могли гордиться тем, что Сокол, который какое-то время жил в Ре Альби, стал Верховным Магом и совершил уйму замечательных деяний: отвадил дракона от Девяноста Островов, вернул утерянное Кольцо Эррет-Акбе и так далее; но они не знали его как человека. А он, в свою очередь, не знал их. С тех пор, как Сокол появился здесь, он ни разу не ходил в деревню, только в лес, на природу. Она как-то не замечала этого раньше, но он, подобно Ферру, держался в стороне от деревни.

Наверное, они хотели бы поболтать с ним. Люди в деревне любят почесать языки. Но они никогда не заходили слишком далеко в обсуждении деяний и поступков колдунов и магов. Говорить об этом было как-то жутковато; жизнь людей, обладавших волшебной силой, уж слишком отличалась от их собственной жизни.

- Оставь его в покое, - говорили жители Срединной Долины, когда кто-то из них начинал излишне раскованно обсуждать заезжего колдуна или местного волшебника Бича. - Оставь его в покое. У него своя дорога, у нас - своя.

Что касается ее самой, раз уж она решила стать сиделкой и служанкой мага, значит так тому и быть. Своя рука - владыка. Тенар не слишком часто показывалась в деревне. Жители деревни не питали к ней ни дружеских, ни враждебных чувств. Она жила когда-то в домике ткача Фана, была в свое время служанкой старого мага, тот сам послал за ней Таунсенда к подножию Горы. Тут все было в порядке. Но зачем она привела с собой столь ужасного с виду ребенка, с которым никто не хотел бы столкнуться нос к носу даже средь бела дня? Что она за человек, коли смогла стать ученицей мага и его сиделкой? Наверняка ведьма, да к тому же, чужестранка. Но в то же время она была женой богатого фермера - там, внизу, в Срединной Долине - хотя он недавно умер, и она овдовела. Да и кто поймет этих ведьм? Лучше оставить их в покое...

Она встретила Верховного Мага Земноморья у садовой изгороди.

- Говорят, прибыл корабль из столицы Хавнора.

Он остановился, и мышцы его напряглись. Казалось, Гед готов был развернуться и бежать без оглядки, подобно мыши, преследуемой коршуном. Но он мгновенно взял себя в руки.

- Гед! - встревожилась она. - В чем дело?

- Я не могу, - прошептал он. - Я не могу встречаться с ними.

- С кем?

- С людьми Короля.

Его лицо стало пепельно-серым, совсем как в тот день, когда он впервые появился здесь. Он озирался по сторонам, ища место, где можно было спрятаться.

Гед выглядел таким беспомощным и напуганным, что Тенар не могла думать ни о чем другом, кроме как о его спасении.

- Тебе не нужно встречаться с ними. Если они придут сюда, я их отошлю прочь. А теперь иди в дом. У тебя сегодня во рту не было ни крошки.

- Тут был какой-то мужчина, - сказал Гед.

- Таунсенд, он приценивался к козам. Я _о_т_о_с_л_а_л_а_ его. Пошли!

Он пошел за ней. Когда они вошли в дом, она плотно прикрыла дверь.

- Эти люди не причинят тебе никакого вреда, Гед. Или они что-то против тебя имеют?

Он сел у стола и вяло покачал головой.

- Нет, ничего.

- Им известно, что ты здесь?

- Не знаю.

- Чего же ты боишься? - участливо спросила она с покровительственной ноткой в голосе.

Он спрятал лицо в ладонях.

- Я... Я не... - только и выдавил он из себя.

- Ну ладно, ладно, - прервала она его.

Тенар не осмеливалась прикоснуться к нему, боясь, что любое проявление жалости только усугубит охватившее его чувство самоуничижения. Она злилась и на него и на предполагаемых визитеров.

- В конце концов, какое им дело до того где ты, кто ты, и что собираешься или не собираешься делать! - взорвалась она. - Если они пришли совать свой нос в чужие дела, то им придется уйти ни с чем.

Она повторила слова Ларк. Тенар сейчас особенно не хватало этой простой, доброй женщины.

- Кроме того, не исключен вариант, что приход корабля вообще никак не связан с твоим присутствием здесь. Возможно, они хотят разогнать пиратов по домам. Хорошо, что у Короля, наконец, дошли до этого руки... Я тут нашла пару бутылей вина в дальнем углу буфета Огиона. Кто знает, сколько они простояли там? Мне кажется, нам обоим не помешает пропустить по стаканчику. Тут осталось еще немного хлеба и сыра. Малышка уже пообедала, и они с Хифер побежали ловить лягушек. Возможно, у нас на ужин будут лягушачьи лапки. Но сейчас давай перекусим хлебом с сыром и выпьем вина. Интересно, что это за вино, сколько ему лет и как оно попало к Огиону?

Она болтала без умолку, тем самым не позволяя Геду вставить хоть слово и не давая ему ни секунды передышки до тех пор, пока он не перестал испытывать муки стыда и не поел немного, запив скудный обед бокалом приятного на вкус старого красного вина.

- Будет лучше, Тенар, если я уйду, - сказал он. - До той поры, пока не пойму, кем я стал теперь.

- Уйдешь куда?

- Наверх, в горы.

- Скитаться... как Огион?

Тенар пристально посмотрела на Сокола, вспоминая, как она спросила его, когда они карабкались по горам Атуана:

- Часто ли приходится попрошайничать магам?

Тогда он ответил ей так:

- Да, часто, но волшебники умеют расплачиваться за гостеприимство.

Тенар вновь наполнила его бокал и осторожно спросила:

- Ты можешь хоть немного управлять погодой и излагать заклятия?

Гед покачал головой, отпил из бокала и уставился куда-то вдаль.

- Нет, - ответил он. - Не могу. Забыл все подчистую.

Она не поверила ему. Ей хотелось протестовать, отрицать услышанное, сказать ему: "Как это могло случиться? Как у тебя язык повернулся сказать такое... Неужели ты мог забыть то, что знал, все, чему научился у Огиона, на Рокке и за долгие годы странствий!? Ты не в силах забыть все заклинания, жесты и Имена, которыми столь искусно владел. Своим трудом ты заслужил ту власть, которой обладал!"

Но сдержав свой порыв она прошептала лишь:

- Я не понимаю, как можно все это...

- Чашка воды, - сказал он, слегка наклонив свой бокал, словно выливая его содержимое на землю. И, помолчав немного, продолжил:

- Вот чего я никак не могу понять, так это зачем он вытащил меня оттуда? Иногда молодые поступают крайне жестоко, руководствуясь при этом самыми лучшими побуждениями... Итак, я здесь, я вынужден жить с этим, пока не придет время вернуться.

Тенар так до конца не поняла, что он имел в виду, но его тон, одновременно жалобный и обличительный, потряс и разозлил ее.

- В конце концов, тебя принес сюда Калессин, - отрезала она.

Тенар не могла различить выражение его лица, поскольку дверь была закрыта, в комнате царил полумрак и лишь сквозь крохотное окошко, глядевшее на запад, пробивался призрачный свет заходящего солнца. Внезапно Гед отсалютовал ей бокалом и, невесело улыбнувшись, выпил его до дна.

- Это вино, - сказал он, - должно быть, подарил Огиону какой-нибудь богатый торговец или пират. Мне не доводилось пробовать ничего подобного даже на Хавноре.

Гед покатал бокал между ладонями, задумчиво глядя на него.

- Я возьму себе какое-нибудь другое имя, - сказал он, - и отправлюсь через горы в Восточный Лес, к истокам Ара, туда, где я родился. Вскоре начнут заготавливать сено, а во время сенокоса и сбора урожая всегда нужны рабочие руки.

Она не знала что и ответить. Человека столь хрупкого телосложения н болезненного вида мог нанять на подобную работу только крайне жестокий или чрезмерно жалостливый фермер. Но даже получив ее, Гед все равное ней не справится.

- Обстановка на дорогах в последние годы уже не та, что прежде, - сказала она. - Повсюду рыскают банды разбойников и грабителей. Иноземное отребье, как выражается мой друг Таунсенд. Ходить по дорогам в одиночку теперь небезопасно.

Она пристально вглядывалась в полумраке в его лицо, дабы понять, как он воспринял ее слова, и тут ее вдруг осенило: Геду, должно быть, неведом страх. Ему придется научиться бояться других людей.

- Огион продолжал скитаться до... - начал он и тут же прикусил язык, вспомнив, что Огион был магом.

- В южной части острова, - сказала Тенар, - много скота. Овец, коз, крупного рогатого скота. Стада загоняют в горы перед Долгим Танцем и пасут их там до наступления сезона дождей. Им всегда нужны пастухи.

Она сделала большой глоток. Вино обожгло ей рот, точно Имя дракона.

- Но почему ты не можешь остаться здесь?

- Только не в доме Огиона. Тут будут искать в первую очередь.

- Ну, придут они, и что из этого? Что им от тебя нужно?

- Чтобы я и дальше оставался тем, кем был.

Прозвучавшее в его голосе отчаяние охладило ее пыл. Она помолчала, пытаясь вспомнить, что чувствовала Съеденная, могущественная Первая Жрица Гробниц Атуана, когда лишилась всего, распрощавшись с прежней жизнью, став просто самой собой, Тенар. Она подумала о том, каково женщине в самом расцвете сил, любимой мужем к детьми, утратить все но, превратиться в старую немощную вдову. Но даже будучи не в силах поставить себя на его место, она могла понять, как ему стыдно, как глубоко он унижен. Вероятно, такие чувства мог испытывать только мужчина. Женщинам не привыкать к стыду и унижению.

А, может, тетушка Мосс права - ядрышко исчезло, и осталась лишь одна скорлупа.

Ведьмовские мысли, подумала она. Мягкое, восхитительное вино прояснило ее разум и развязало язык, и она решила перевести разговор на другую, менее болезненную для них обоих, тему.

- Знаешь, - сказала она со смехом. - Мне тут пришла в голову мысль... Огион учил меня, а я не захотела продолжать учебу, ушла, нашла себе фермера и вышла за него замуж... В день нашей свадьбы я подумала: "Вот Гед рассердится, когда прослышит об этом!"

- Так и случилось, - сказал он.

Она ждала.

- Я был разочарован, - добавил Гед.

- Зол, - возразила Тенар.

- Зол, - согласился он и вновь наполнил ее бокал.

- В те времена и мог распознать Силу в другом человеке, - сказал Гед. - А ты... ты просто-таки излучала ее в том ужасном месте, в Лабиринте, во тьме...

- Что ж, тогда скажи мне, что я должна была сделать с этой своей Силой и с теми знаниями, которые пытался дать мне Огион.

- Применить их на практике.

- Каким образом?

- Так же, как применяют Искусство Магии.

- Кто применяет?

- Волшебники, - сказал он с болью в голосе.

- По магией подразумевается искусство и сноровка волшебников и чародеев?

- А что же еще?

- И никогда ничего сверх этого?

Он погрузился в размышления, пару раз подняв на нее задумчивый взгляд.

- Когда Огион учил меня, - продолжала она, - здесь, у этого самого очага, говорить на Древнем Наречии, слова срывались с моих губ так же легко и уверенно, как и с его собственных. Словно я учила язык, на котором я говорила до того, как появилась на свет. Но все остальное - предания, руны власти, заклинания, правила - было для меня пустым звуком, чужим мне языком. Мне часто приходила в голову следующая мысль: да, на меня можно нацепить доспехи воина, дать мне копье, меч и шлем с плюмажем, но разве из этого выйдет толк? Что я буду делать с мечом? Неужели он превратит меня в героя? Хорошо, если я вообще смогу переставлять ноги в этом абсолютно неподходящем для меня наряде.

Тенар пригубила вино.

- Словом, сбросила я доспехи, - закончила она, - и надела свою собственную одежду.

- Что сказал Огион, когда ты решила уйти от него?

- А что обычно говорил Огион?

По губам Геда вновь скользнула грустная улыбка. Он промолчал.

Тенар кивнула.

Выдержав паузу, она продолжила с большей теплотой в голосе:

- Он принял меня, потому что меня привел к нему ты. После тебя он не хотел брать новых учеников и уж никогда не взял бы девушку, если бы ты его об этом не попросил. Но он полюбил меня. Он оказал мне честь. И я тоже любила и уважала его. Но Огион не мог дать мне того, к чему я стремилась, а я не могла принять то, что он стремился мне дать, и он это знал. Но когда за день до смерти он увидел Ферру, его реакция была совершенно иной. Как говорите вы с Мосс, Сила узнает другую Силу. Не знаю, что Огион разглядел в ней, но он сказал:

"Учи ее!" И еще добавил...

Гед ждал.

- Он сказал: "Эту девочку... будут бояться". И еще: "Учи ее в_с_е_м_у_!.. Не на Рокке". Я не знаю, что он имел в виду. Да и откуда мне знать? Если бы я осталась здесь с ним, я смогла бы понять, смогла бы научить ее. Но я решила: придет Гед, уж он-то наверняка знает, чему ее следует учить, что нужно знать моей бедняжке.

- Я не знаю, - прошептал Гед. - В ребенке я вижу только... уродство. Зло.

Он допил свое вино.

- Мне нечего дать ей, - сказал он.

Кто-то тихонько поскребся в дверь. Гед тут же встрепенулся и стал беспомощно озираться, ища место, где можно было спрятаться.

Тенар подошла к двери, чуть-чуть приотворила ее и по запаху поняла, что это Мосс, даже прежде, чем увидела старую знахарку.

- Люди в деревне, - прошептала старуха трагичным тоном. - Видные такие люди. Пришли из Порта. Говорят, они с того самого большого корабли, что приплыл из столицы Хавнора. Говорят, что они пришли за Верховным Магом.

- Он не желает видеть их, - слабо возразила Тенар. Она понятия не имела, что делать.

- Я дерзнула утверждать, будто его тут нет, - сказала ведьма и, выждав мгновение, спросила: - Так где же он?

- Здесь, - ответил Сокол, подойдя к двери и распахнув ее. Мосс молча уставилась на него.

- Они знают, где я?

- Только не от меня, - ответила Мосс.

- Если они явятся сюда, - сказала Тенар, - отошлешь их прочь, только и всего... В конце концов, ты же Верховный Маг...

Ни Сокол, ни Мосс не обратили на ее слова никакого внимания.

- В _м_о_й_ дом они не заявятся, - сказала Мосс. - Пойдем, если ты не против.

Бросив взгляд на Тенар, Гед молча пошел за старухой.

- Но что мне сказать им? - спросила Тенар вдогонку.

- Ничего, дорогуша, - ответила знахарка.

Хифер и Ферру вернулись с болот с семью мертвыми лягушками в сетке, и Тенар принялась готовить ужин охотницам, обдирая кожу с лягушачьих лапок. Едва закончив с этим, она услышала чьи-то голоса, доносившиеся снаружи и, подняв глаза, увидела сквозь открытую дверь группу мужчин в изысканных шляпах, расшитых сверкавшей на солнце золоченой вязью...

- Госпожа Гоха? - спросил вежливый голос.

- Входите! - крикнула она. Вошли пятеро мужчин. Из-за низкого потолка комнаты казалось, что их, по меньшей мере, вдвое больше, а сами они выглядели выше и представительнее, чем в действительности. Вошедшие огляделись, и она представила, что они увидели.

Они увидели женщину, стоящую у стола с длинным и острым ножом в руке. На столе лежала разделочная доска. На одном ее краю - горстка ободранных зеленовато-белых лягушачьих ножек, а на другом - кучка жирных окровавленных тушек лягушек. В тени за дверью притаилось какое-то существо - увечный, с обезображенным лицом и похожей на клешню рукой, ребенок. На кровати в алькове под единственным окном сидела высокая костистая молодая женщина и, открыв рот, пялилась на них. Ее руки были заляпаны кровью и грязью, а платье все промокло и провоняло болотной жижей. Когда та поняла, что на нее смотрят, она попыталась укрыть лицо подолом платья, обнажив при этом бедра.

Они отвели взоры от нее и от ребенка, и им не оставалось ничего другого, как вновь уставиться на женщину с дохлыми лягушками.

- Госпожа Гоха? - переспросил один из них.

- Так меня зовут, - подтвердила она.

- Мы приплыли с Хавнора, от короля, - продолжил вежливый голос. Против света она не могла толком разглядеть лица говорившего.

- Мы ищем Верховного Мага, Сокола с Гонта. Король Лебаннен взойдет на престол на исходе осени, и он ищет Верховного Мага, своего друга и повелителя, чтобы тот помог ему подготовиться к церемонии и, если пожелает, короновал его.

Мужчина говорил с ней официальным тоном, словно с придворной дамой, четко выговаривая каждое слово. Он был едет в строгого покроя кожаные брюки и льняную куртку с вышитым золотом воротом, порядком запылившиеся за время долгого подъема из Порт-Гонта, но не утратившие своей элегантности.

- Его здесь нет, - сказала Тенар.

Парочка мальчишек из деревни заглянули в дверь, отпрянули назад, заглянули вновь и с гиканьем умчались прочь.

- Может, вы сможете подсказать нам, Госпожа Гоха, где он сейчас, - настаивал мужчина.

- Нет.

Тенар обвела гостей взглядом. Сперва она, поддавшись панике Сокола, или, возможно, просто из-за глупого волнения при виде чужеземцев, побаивалась их, но теперь страх улетучился. В конце концов, она находилась в доме Огиона, а тот, насколько ей было известно, никогда не испытывал трепета перед сильными мира сего.

- Должно быть, вы устали после долгой дороги, - сказала Тенар. - Не желаете ли присесть? Выпейте вина. Сейчас, я только вымою бокалы.

Она убрала разделочную доску в буфет, сложила лягушачьи ножки в кастрюлю, бросила тушки в ведро с помоями, которые Хифер потом отнесет свиньям ткача Фана, сполоснула руки и нож в тазу, налила туда чистой воды и вымыла бокалы, из которых пили они с Соколом. В буфете нашелся еще один бокал и две чашки без ручек. Она выставила всю посуду на стол и налила гостям вина. Того, что оставалось в бутылке, как раз хватило. Мужчины переглянулись и не стали присаживаться, сославшись на нехватку стульев. Правила приличия обязывали их, однако, отведать предложенное ею вино. Бормоча себе под нос слова благодарности, мужчины разобрали бокалы и чашки. Отсалютовав хозяйке, они пригубили вино.

- Ого! - воскликнул один из них.

- Андрадское "Поздняя жатва", - сказал другой, выпучив глаза.

Третий покачал головой.

- Андрадское "Год Дракона", - восхищенно пробормотал он.

Четвертый кивнул и с благоговением вновь пригубил вино.

Тот, кто первым издал возглас, вновь отсалютовал своей чашкой Тенар, сказав:

- Вы угостили нас вином, достойным самого Короля, Госпожа.

- Оно принадлежало Огиону, - сказала она. - А это - дом Огиона. Дом Айхала. Вам это известно, милорды?

- Да, госпожа. Король послал нас сюда, в надежде на то, что Верховный Маг появится здесь. Его уверенность в этом только возросла, когда до Рокка и Хавнора дошли слухи о кончине учителя Верховного Мага. Но Сокола унес с Рокка дракон. И с тех пор ни Король, ни чародеи с Рокка ничего о Верховном Маге не слыхали. Для Короля, да и для всех нас, крайне важно было бы знать, что он здесь и с ним все в порядке. Он появлялся здесь, Госпожа?

- Этого я не могу вам сказать.

Двусмысленность ее ответа была налицо, и по выражению их лиц Тенар поняла, что гости тоже это заметили. Она поднялась из-за стола.

- Я вам ничего не скажу - вот что я имела в виду. Мне кажется, если Верховный Маг захочет увидеться с вами, он придет. Если же он не желает ни с кем встречаться, вам его не найти. Ведь не будете же вы искать с ним встречи против его воли?

Старейший и самый представительный вельможа заметил:

- Мы исполняем волю Короля.

Предыдущий оратор добавил примирительным тоном:

- Мы лишь посланники. Какие бы отношения не связывали Короля и Верховного Мага Архипелага, нас это не касается. Мы ищем его, чтобы передать послание и получить ответ.

- Я сделаю все возможное, чтобы ваше послание дошло до него.

- А как быть с ответом? - поинтересовался пожилой вельможа.

Она промолчала, и тогда в разговор вновь вступил его более молодой спутник.

- Мы остановимся на несколько дней в поместье Лорда Ре Альби, который, услыхав о приходе нашего судна, предложил нам пожить у него.

Неизвестно, откуда у нее возникло чувство, будто она попала в ловушку и вокруг ее шеи затягивается петля. Уязвимость Сокола, испытываемое им чувство собственного бессилия передалось и ей. Сбитая с толку, она попыталась играть роль недалекой, не первой молодости вдовушки-домохозяйки... Но удалось ли ей провести их? В этой маске была изрядная толика правды, и игра здесь шла более тонкая, чем все уловки магов, связанные с изменениями облика.

Она склонила голову и сказала:

- Там вам будет удобнее, вы же привыкли к комфорту. А мы здесь, вы сами видите, живем просто, как жил старый маг.

- И пьете андрадское вино, - добавил светлоглазый, красивый мужчина с располагающей улыбкой, который верно определил урожая какого года было вино. Продолжая играть свою роль, Тенар не подняла глаз. Но она трезво оценивала ситуацию и прекрасно понимала, что даже если они уйдут сейчас ни с чем, так и не догадавшись, что она - Тенар, Спасительница Кольца, правда все равно вскоре выплывет наружу. Тогда посланники поймут, что она лично знает Верховного Мага и может направить их к нему, если они всерьез намерены разыскать его.

Когда посетители ушли, она вздохнула с облегчением. Хифер последовала ее примеру и захлопнула, наконец, рот, который оставался открытым на протяжении всего визита чужеземцев.

- Я - никогда, - сказала она с ноткой глубокого удовлетворения в голосе и вышла взглянуть, как там козы.

Ферру выбралась из темного закоулка за дверью, где она заслонилась от чужеземцев посохом Огиона, ольховым прутом Тенар и своим ореховым прутиком. Она двигалась скованно, выставив вперед одно плечо и прижав изуродованную щеку к другому. Она не ходила так с той поры, как они перебрались в дом Огиона.

Тенар подошла к девочке, опустилась перед ней на колени и обняла ее.

- Ферру, - сказала она. - Они не причинят тебе никакого вреда. Они не злые.

Малышка упорно смотрела в сторону. Она не противилась объятиям Тенар, но держалась напряженно и скованно, словно вязанка хвороста.

- Стоит тебе пожелать, и я больше ни под каким видом не пущу их в дом.

Спустя несколько мгновений девочка пошевелилась и спросила своим хриплым голоском:

- Что они сделают с Соколом?

- Ничего, - ответила Тенар. - Пальцем не тронут! Они пришли... чтобы воздать ему почести.

Но Тенар начинала понимать, что они, со своими попытками воздать ему должное, не берут в расчет то, что он опустошен, скорбит о своей утрате. Они пытаются заставить его играть роль, справиться с которой он уже не в состоянии.

Тенар, наконец, отпустила девочку. Та побежала к кладовке и, достав метлу Огиона, тщательно подмела пол там, где стояли посланники с Хавнора, вышвырнув принесенную ими пыль за дверь, далеко за порог.

Наблюдая за ней, Тенар собралась с мыслями.

Она подошла к полке, на которой стояли три огромных книги Огиона, и пошарила там. Она нашла несколько гусиных перьев и полупустой пузырек чернил, но там не было ни клочка бумаги. Тенар стиснула зубы, поскольку терпеть не могла наносить какой-либо вред столь священной вещи, как книга, но все же оторвала тоненькую полоску от чистого листа в конце Книги Рун. Она села за стол, наточила перо и принялась за дело. Слова, впрочем, как и чернила, ложились на бумагу с трудом. Ей не часто приходилось брать в руки перо с тех самых пор, как четверть века назад, за этим самым столом, Огион, поглядывая через плечо Тенар, учил ее рукам Хардика и Великим Рунам Власти. Она написала:

иди фермаподдубами в срдиной длине к

клербруку скажи гоха прислала

тебя приглядывать за содом и овцами

Читала она свою записку едва ли не столько же, сколько писала ее. Тут Ферру закончила подметать и выжидающе посмотрела на нее.

Тенар добавила еще два слова:

сегодня вечером

- Где Хифер? - спросила она девочку, попутно дважды сложив записку. - Я хочу, чтобы она отнесла вот это в дом тетушки Мосс.

Ей очень хотелось пойти самой, повидаться с Соколом, но она не осмеливалась. Вдруг они следят за ней, рассчитывая, что она приведет их к нему.

- Я сама схожу, - прошептала Ферру.

Тенар пристально взглянула на нее.

- Тебе придется идти одной, Ферру. Через всю деревню.

Девочка кивнула.

- Отдашь записку прямо ему в руки!

Малышка снова кивнула.

Тенар сунула записку в карман Ферру, обняла ее и поцеловала. Ферру ушла, ступая прямо, свободно, а не скрючившись в три погибели. Тенар подумала, следи за тем, как ее фигурка растворяется в сгущающихся за порогом сумерках, что Ферру парит свободно, как птица, как дракон,

8. КОРШУНЫ

Ферру вернулась быстро и передала ответ Сокола:

- Он сказал, что уйдет сегодня же вечером.

Тенар было приятно это услышать. Хорошо, что Гед принял ее план. Скоро он будет далеко от посланников и их посланий, нагонявших на него страх. Пока Тенар кормила Хифер и Ферру поджаренными лягушачьими лапками, укладывала малышку в постель и пела ей колыбельную, все было ничего, но стоило ей остаться одной в темной комнате с потухшим очагом, как сердце ее судорожно забилось. Он ушел. Он слаб, напуган, неуверен в собственных силах и нуждается в поддержке друзей. А она оторвала его от тех, с кем он был дружен. Он ушел, а она вынуждена остаться, дабы сбить гончих с его следа или, по крайней мере, быть в курсе всех их передвижений, дожидаясь отплытия корабля на Хавнор.

Она подумала, что ее паника столь же беспричинна и нелогична, как и его стремление бежать как можно дальше. Если бы Гед пораскинул мозгами, то он просто бы продолжал прятаться в хижине тетушки Мосс. Это последнее место во всем Земноморье, где Король стал бы искать Верховного Мага. Лучше бы ему оставаться там, пока посланники Короля не покинут остров. Затем он вернулся бы обратно в ставший ему почти что родным дом Огиона, и все бы шло своим чередом. Она приглядывала бы за ним, пока он окончательно не окреп, деля с ним все радости и невзгоды.

В дверном проеме появилась чья-то фигура, загородив собой звезды:

- Тс-с-с! Не спишь?

Вошла тетушка Мосс.

- Ну, он ушел, - ликующе прошептала она. - По старой лесной тропе, сказал, что сократит путь к Срединной Долине, если пойдет через Родники-Под-Дубами.

- Хорошо, - сказала Тенар.

Вопреки обыкновению тетушка Мосс уселась на стул без приглашения.

- Я дала ему с собой в дорогу ломоть хлеба и кусок сыра.

- Спасибо, Мосс. Ты очень добра.

- Госпожа Гоха.

Доносящийся из темноты голос Мосс вдруг обрел ту напевность, с которой старуха произносила заклинания и заговоры.

- Я хочу кое-что сказать тебе, дорогуша, не взирая на то, что я знаю о тебе, а мне известно, что ты жила среди сильных мира сего и сама была одной из них. Стоит мне подумать об этом, и слова тут же застревают у меня в глотке. Но все же о некоторых вещах, насколько я знаю, ты не имеешь ни малейшего представления, несмотря на все твое знание рун, Древнего Наречия и всего того, чему ты научилась у мудрецов далеких стран.

- Ты права, Мосс.

- Да уж, наверное. Помнишь, мы разговаривали с тобой о том, как ведьмы распознают себе подобных, и я сказала тогда, - о том, кто сегодня ушел - что кем бы он ни был в прошлом, теперь он не маг, а ты все не соглашалась со мной... Но я была права, не так ли?

- Да.

- Конечно, я была права.

- Он сам в этом признался.

- Ясное дело, признался. К чему ему лгать, называя белое черным, а черное - белым, пока ты окончательно не запутаешься, если мне все про него известно. Он не из тех, кто пытается стронуть с места телегу без вола. Но, если говорить начистоту, я рада, что он ушел, так больше продолжаться не могло, ведь он стал совершенно другим человеком, и ничего тут не поделаешь...

Болтовня старухи показалась Тенар лишенной всякого смысла, если не считать той фразы, где говорилось о тщетности попыток сдвинуть с места телегу без вола.

- Я не могу понять, почему он так напуган, - сказала она. - Но на этот счет у меня все же есть кое-какие соображения. А вот чего он так стыдится, я понять никак не могу. Насколько я могу рассудить, смысл жизни каждого человека в том, чтобы найти занятие по душе и иметь возможность посвятить себя ему. Это доставляет радость и, одновременно, приносит славу. И если ты не можешь больше заниматься любимым делом, если его забрали у тебя, тебе ничего не остается, кроме как найти что-то взамен...

Мосс слушала и кивала, будто во всем соглашалась с Тенар, но после короткой паузы добавила:

- Старику, без сомненья, нелегко вновь стать пятнадцатилетним мальчишкой!

У Тенар с губ едва не сорвался вопрос: "О чем ты, Мосс?", но что-то остановило ее. Она вдруг поймала себя на том, что прислушивается, ожидая возвращения Геда домой из его странствий по склонам Горы, прислушивается, надеясь услышать его голос, что всем своим существом не верит в его отсутствие, Тенар внезапно подняла глаза и посмотрела на ведьму - бесформенный сгусток тьмы, притулившийся на стуле Огиона подле погасшего очага.

- Ага! - воскликнула она, и мириады мыслей вдруг пронеслись за доли секунды в ее сознании.

- Т_а_к_ в_о_т_ почему, - сказала она. - _Т_а_к _в_о_т_ почему я никогда...

Спусти некоторое время Тенар спросила:

- Неужели они... неужели волшебники... неужели это заклятие?

- Конечно, дорогуша, - ответила тетушка Мосс. - Они околдовывают сами себя. Кое-кто болтает, будто они подписывают обязательство, нечто вроде брачного договора, только наоборот, и дают клятву, и только затем обретают свою силу. Но я во все это не верю, как и в то, что истинная ведьма может зайти слишком далеко, имея дело с Древними Силами. Да и старый маг мне ни о чем таком не рассказывал. Хотя, насколько мне известно, некоторые ведьмы занимались этим, и ничего страшного с ними не приключилось.

- Те, кто воспитывал меня, проповедовали непорочность.

- Ах да, ты рассказывала мне, одни женщины вокруг, если не считать евнухов. Жуть!

- Ну почему... Я ни разу даже _н_е _п_о_д_у_м_а_л_а_...

Ведьма громко расхохоталась.

- Это их рук дело, дорогуша. Ты даже и думать об этом не могла! Как, впрочем, и они, раз уж наложили на себя подобное заклятие. Разве они могли делиться с кем-то собственной мощью? Этого просто не могло произойти. Нельзя брать, ничего не давая взамен. Это непреложная истина. Колдуны, как люди, обладающие властью, осознают это яснее, чем кто-либо. Но, знаешь ли, мужчине нелегко перестать быть мужчиной, даже если само солнце повинуется его приказам. Поэтому они с помощью своих заклятий выбрасывают из головы подобные мысли. Навсегда. Даже в наше смутное время, когда чары действуют из рук вон плохо, до меня не доходили служи о том, чтобы какой-то колдун разорвал путы заклятия и использовал искусство магии для удовлетворения собственной похоти. Даже самых злобных магов удерживает страх. Конечно, они могут творить иллюзии, дурача при этом прежде всего самих себя. И лишь некоторые колдуны самого мелкого пошиба, чародеи-ремесленники и иже с ними, пытаются одурачить своими трюками деревенских простушек, но, насколько я могу судить, эти заклятия немногого стоят. Словом, ни одна из двух великих сил не превосходит по мощи другую, и они текут каждая по своему руслу. Вот как я все это вижу.

Тенар долго молчала, обдумывая услышанное. Наконец она сказала:

- Они держатся особняком.

- Да. Колдуны вынуждены так поступать.

- Но ты же не сторонишься людей.

- Я? Я всего-навсего старая ведьма, дорогуша.

- Насколько старая?

После минутной паузы Мосс ответила из темноты с легкой насмешкой:

- Достаточно старая, чтобы стараться держаться подальше от неприятностей.

- Но ты говорила... Ты же не давала обет безбрачия.

- Что, дорогуша?

- Ну, как мужчины-колдуны.

- А, нет. Нет-нет! Нечасто я этим занималась, но стоило мне взглянуть на мужчину по-особому... никакого ведьмовства, ты знаешь, дорогуша, что я имею в виду... в общем, по-особому, и он начинал ошиваться у моей хижины, как кот у крынки со сметаной: "Мне нужна мазь от чесотки для моей собаки", "Мне нужен отвар для больной тетушки", но я-то знала, что ему на самом деле было нужно, и если мужчина мне нравился, то порою он получал, что хотел. А любовь... знаешь, я не из тех ведьм, что делают это за деньги. По мне, так они порочат наше искусство. Я так скажу: я беру плату за свою работу, а любовью занимаюсь ради собственного удовольствия. А совсем не ради як удовольствия. Когда-то давным-давно я была без ума от одного мужчины, видного такого мужчины, но с жестоким, холодным сердцем. Он давно умер. Это был отец Таунсенда, ты знаешь его. О, я была так влюблена в этого мужчину, что призвала на помощь все свое искусство. Я наложила на него несметное множество заклятий, но все напрасно. Вес без толку. Крови из репы не выжмешь. А сюда, в Ре Альби, я попала еще совсем девчонкой, потому что связалась с одним парнем из Порт-Гонта. Я не могла болтать об этом, так как он происходил из богатой и влиятельной семьи. Сила была на их стороне, а не на моей! Его родные не хотели, чтобы их сын путался с простой девчонкой, с неряшливой дурехой, как они меня называли, и решили убрать меня с дороги. Если бы я не дала деру, они прихлопнули бы меня как муху. Но мне и впрямь правился тот паренек с его пухленькими ручками и ножками и большими темными глазами. Даже спустя столько лет он как живой стоит у меня перед глазами...

Они долго сидели молча в темноте.

- Когда у тебя были мужчины, Мосс, разве не приходилось тебе делиться своей силой?

- Ни единой каплей, - самодовольно ответила ведьма.

- Но ты же говорила, что нельзя брать, ничего не давая взамен. Значит, к женщинам это не относится?

- А что тебя смущает, дорогуша?

- Не знаю, - сказала Тенар. - По-моему, мы сами выдумали большую часть различий между женщинами и мужчинами, чтобы в случае надобности все свалить на них. Я не понимаю, почему Магическое Искусство, сила колдуна и сила ведьмы, должны отличаться друг от друга. Если только отличие не кроется в самой природе этих сил. Или искусства.

- Мужчина отдает, дорогуша. А женщина - берет.

Такой ответ не убедил Тенар, но она промолчала.

- Наша сила по сравнению с их - ничтожна, - сказала Мосс. - Но у нее более глубокие корни. Она смахивает на старый куст ежевики. А сила чародеев больше похожа на ель. Она высока и величественна, но ей не устоять в жестокую бурю. А ежевичный куст не вырвет с корнем никакой ураган.

Старуха хихикнула, довольная удачно подобранным сравнением.

- Вот так-то! - воскликнула она. - Поэтому, может, оно и к лучшему, что он ушел прежде, чем люди из деревни начали молоть языками.

- Молоть языками?

- Тебя считают порядочной женщиной, а неподмоченная репутация - это, дорогуша, капитал.

- Капитал, - повторила Тенар безразличным голосом. - Мой капитал. Мое сокровище. Мое достояние. Мое богатство...

От долгого сидения у нее затекли руки и спина, и она встала.

- Совсем как у драконов, что находят пещеры или строят крепости для своих сокровищ и спят на них, оберегая свое богатство. Брать, брать, и никогда ничего не отдавать!

- Ты узнаешь, чего стоит доброе имя, - сказала Мосс сухо, - когда потеряешь его. Свет клином на нем не сошелся. Но его утрату трудно восполнить.

- Будучи ведьмой, ты уже не надеешься стать почтенной женщиной, Мосс?

- Не знаю, - задумчиво ответила Мосс после некоторой паузы. - Узнать бы как. Может, дело в тем, что нельзя получить и то и другое одновременно.

Тенар подошла к ней и взяла ее за руки. Удивленная таким проявлением чувств, Мосс слегка отстранилась, но Тенар привлекла ее к себе и поцеловала в щеку.

Старуха протянула руку и, робко коснувшись волос Тенар, приласкала ее, как это обычно делал Огион. Затем она отстранилась, пробормотала, что ей пора домой, и уже от самой двери спросила:

- Или мне лучше остаться, раз чужеземцы где-то поблизости?

- Иди, - сказала Тенар. - К чужеземцам мне не привыкать.

В эту ночь, уснув, Тенар вновь очутилась в наполненной светом и ветром бездне без конца и края, но теперь свет потускнел и приобрел оранжево-красный, янтарный оттенок, словно пылал сам воздух. Она будто очутилась в своей стихии: парила по ветру, сама становилась ветром, его не знающим преград дуновением. И никакой голос не окликал ее.

Утром она сидела на пороге и расчесывала волосы. Несмотря на белизну кожи Тенар, ее волосы были иссиня-черными, а не светлыми, как у большинства каргадцев. Они до сих пор оставались такими, если не считать редких седых прядей. Тенар вымыла волосы, воспользовавшись водой, что согрела для стирки. Она решила, что раз уж Гед ушел и ее репутации теперь ничего не угрожает, самое время заняться грязным бельем. Тенар расчесывала волосы, просушивая их на солнце. В это теплое ветреное утро искры так и били из-под расчески, срываясь с кончиков развевающихся волос.

Подошла Ферру и встала неподалеку, наблюдая за ней. Когда Тенар обернулась и увидела ее, она даже вздрогнула от неожиданности.

- Что случилось, воробышек?

- Пламя... - сказала девочка со страхом или торжеством в голосе. - По всему небу!

- Это всего лишь искры сыплются с моих волос, - поправ