Автор :
Жанр : фэнтази

П. ВЯЗНИКОВ Рассказы

ЭМИГРАНТ СОН

П. ВЯЗНИКОВ

ЭМИГРАНТ

Не так уж плохо быть эмигрантом - если, конечно, приживешься. Да, у меня нет теперь титула и поместья, но я живу хорошо и вполне доволен жизнью. Соседи меня уважают, власти не трогают... что еще можно пожелать? А какие урожаи я собираю на своем огороде! Яблоки - такие оторвали бы Еву от запретного плода - румяные, сладкие, ветки гнутся от их тяжести; вишня краснее крови и сладка, как мед; морковь, выдернутая из грядки и обтертая от земли, будто светится изнутри; лук - сочный, лиловый, ешь без хлеба и соли; а какой шпинат! Капуста! Томаты...

Есть у меня и корова; она дает густое душистое молоко, каждый год приносит теленка. Осенью я сам забиваю его и продаю - только Гендлерам, что живут у Трех Буков. Я делаю кошерную говядину.

Вначале меня считали за чудака и чужака. Но когда узнали, что я никогда не заглядываю к мяснику, а телят продаю, доктор Фишер стал расхваливать мой образ жизни. Он уважает вегетарианцев и сам мечтает вести здоровый образ жизни - но, увы, мягкое кресло и румяные бифштексы держат его слишком крепко. После мы с доктором сошлись еще ближе а я стал его постоянным пациентом: у меня в крови повышенное содержание железа, и доктор дает мне какую-то микстуру. Но я не люблю сидеть у Фишеров, слишком уж смущают меня его краснощекие, пышнотелые жена и дочь. Предпочитаю видеть доктора у себя.

Захаживает ко мне и викарий Браун, преподобный отец любит поболтать, с удовольствием угощается моими яблоками, а в каждую третью проповедь вставляет намек на меня - вот-де человек, потом своим добывающий плоды земные (они же дары божьи). Впрочем, я не хожу в церковь, и преподобный Браун мне прощает это. По воскресеньям мы собираемся у меня - я, доктор, викарий и лесник Стивенс, - и играем пульку-другую. За картами и вишневкою время проходит незаметно, и когда стрелки часов подходят к одиннадцати, даже не хочется расходится.

Но я провожаю их, убираю со стола и жду, когда пробьет полночь.

Потому что в полночь я выхожу из дома и бегу, бегу через лес и луг - спугиваю птицу, уворачиваюсь от колючих рук елей, проскальзываю подлеском, бегу по песку, не оставляя следов, и перебегаю черно-серебристую реку по лунной дорожке, бегу, и Луна, единственная свидетельница этого чудесного полета светит мне, а я, благодарный, не затеняю ее лучи. Этот бег - счастье, и днем, когда я выгляжу на сорок пять (сорок пять! Подумать только, давно ли, казалось бы, мне и впрямь _б_ы_л_о_ сорок пять, кажется, в 1647-м, тогда еще сожгли дядю Френца...), днем, я не могу позволить себе двигаться быстрее, чем пристало престарелому фермеру. Но ночью!

Но бег - не все, для чего я выхожу в полночь из дома. Иногда я охочусь, ловлю неуклюжих кроликов, или лесных свиней, или осторожных, но таких медлительных в сравнении со мной оленей - догоняю, хватаю, припадаю к шее, глотаю неповторимую солено-сладкую жидкость, темно-красную, как наливка из моих вишен - пью, захлебываясь и наслаждаясь, пью, отводя душу, пью, исполняя самое заветное, самое дивное...

А иногда я добегаю до города, и там, неслышный и легкий, как нетопырь, забираюсь в дома, в больницы, в морг; пластаясь со стенами, сливаясь с деревьями, догоняю запоздалых прохожих; краду младенцев из под носа нянек... Завтра газеты сообщат о странном исчезновении, о чьей-то тяжкой болезни или внезапной смерти. Правды никто не знает. И тут не наткнешься на жгучую серебряную пулю или обжигающую струю святой воды, тут в меня не верят. Не то, что на родине, в Трансильвании.

Но в четыре часа, и не позже, я отправляюсь домой, иначе не успеть до третьих петухов. И бегу, мчусь, не чувствуя усталости, по росистой уже траве, по шелковистому песку и по лунной дорожке на реке.

Дом ждет меня - такой родной и уютный - на его пороге я старею и молодею сразу - ко мне возвращается сорок пять лет; и я пью ледяную родниковую воду, успокаиваю возбужденное тело, и сажусь к столу, и ем овощи, и глотаю докторову микстуру - кровь восхитительна, но в ней почти нет витаминов и слишком мало железа.

И забываюсь коротким сном, что бы через час уже выйти из дому, потянуться, радуясь новому дню, и идти в огород. Я люблю работать на земле. Это не маска - не только маска... Солнце вовсю греет спину, руки и поясница приятно гудят, и прохожий кивнет через забор - здравствуйте, мистер Алукард! - словом, я живу хорошо.

А какие яблоки уродились в этом году!

П. ВЯЗНИКОВ

СОН

...Как будто еду в метро, только ветка мне совершенно незнакома. Старый, с круглыми плафонами и мягкими выпуклыми (впрочем, уже продавленными) сидениями погромыхивает на стыках, время от времени за окном проносятся фонари. Едем долго, наконец поезд замедляет ход и останавливается у платформы - серый бетон, пилоны... Голос в динамике объявляет: "ТЕБЕ СХОДИТЬ!" Пассажиры смотрят на меня и отворачиваются. Что это, мне? "Тебе, тебе", - толкает меня к выходу какой-то тип в костюме и шляпе. "ВЫХОДИ", - подтверждает динамик.

Выхожу. Тут же, как-то поспешно даже, закрываются двери и поезд трогается. Исчезает в туннеле, на стене видна стрелка, какой обычно обозначают схему движения по веке. Только нет названия станций. Равно, как нет и названия этой станции.

Сама станция - пилонная, причем, оказывается, стоит пройти туда, где у всех станций середина, и оказываешься в гигантском зале со множеством толстенных колонн-пилонов. Поворачиваю назад, но пути уже нет, нет и платформы: тут тоже кажущееся бесконечным пространство, то ли зал с колонами, то ли множество пересекающихся сеткой широких коридоров. Кое-где висят неоновые таблицы, но на них нет никаких надписей или обозначений. Так что приходится идти наугад.

Довольно скоро я совершенно теряю направление движения и не понимаю, где нахожусь. А между прочим, бетон сменился этакой циклопической кладкой - огромные блоки без раствора, - а неоновые таблицы и скрытые за карнизами лампы уступили место коптящим, но довольно ярким факелам в кованых кулаках, торчащих из стены. Причем, факелы эти расположены все реже и наконец приходится от факела к факелу бежать в темноте, ориентируясь на далекий свет.

Очередной отсвет, не красноватый, а голубоватый - приводит меня к выходу из этого лабиринта (хотя планировка сооружения, по всей видимости проста как апельсин: сетка из пересекающихся параллельных и перпендикулярных коридоров)...

Выход вызывает в памяти слово "кромлех". Стоячие глыбы, дикий камень, сверху перекрытые третьей глыбой, вернее, плитой. Но снаружи дела обстоят немним лучше. Кольцо стоячих мегалитических камней, этакий Стоунхендж, в центре - на постаменте - грубоватый, но сразу видно, страшно древний сфинкс. Бычья(но вместе с тем и немножко человеческая) голова, с рубиновыми глазами и массивным кольцом в носу, львиное тело и мощные крылья. Левая передняя лапа прижимает свиток, а правая повернута... эээ... ладонью вверх и поддерживает чашу, в которой горит огонь. На широком бычьем лбу - диадема с буквой "А" в середине, и я откуда-то знаю, что читается эта буква так: "Аз Алеф-Альфа". Непонятно, но звучно. Оглянувшись, вижу черный провал входа в лабиринт между двух мегалитов, хотя никакого здания не наблюдается. А выйдя из кольца камней, оказываюсь в пустыне и поднимаюсь на бархан, загребая песок.

И сразу вижу город. Город, похоже, тоже старинный, с невысокими, но очень толстыми стенами, за которыми видны какие-то пирамиды и купала, башни и зиккураты. Стены города срисованы с учебника истории древнего мира, вернее, с вавилонских стен - лазурная керамика, шествующие одно за другим фантастические животные, вьющиеся лозы. В воротах и на улицах - никого, и я беспрепятственно прохожу, хотя откуда-то слышен гул толпы. А вообще-то обычный город, такой южный, чистый, хотя улица присыпана густой белой пылью. Дома из ракушечника, дощатые двери выкрашены голубой краской и обведены по косяку краской черной; из-за дувалов свешиваются разлапистые ветви каких-то деревьев. Заглянув за одну из дверей вижу пустой двор с маленьким бассейном, деревянным навесом над террасой, брошенной в углу на настиле грудой подушек и одеял. Валяется какой-то огромный кувшин, и у стены совершенно неуместно поставлен тяжелый облупившийся велосипед... Откуда-то - неприятное чувство, что за мной наблюдают. Оглядываюсь - никого нет. И снова иду по улице. Вдруг меня тянут за рукав. Оборачиваюсь и вижу девочку лет, наверное, десяти, в длинном платье. Она испугано говорит: "Вы тоже опоздали? Бежим скорее переулком, а то...". Следую за ней, мы бежим узким переулком заросшим лопухами, несколько раз сворачиваем и вдруг совершенно неожиданно оказываемся на площади, сплошь забитой народом. Площадь огромна. Вдали возвышается чудовищных размеров дворец, такой же массивный, как и все здесь, но украшенный какими-то золотыми завитушками по карнизам. Гул становится громче, хотя по-прежнему непонятно: голос что-то говорит, все смолкают, через некоторое время шум, ропот, вскрики, и снова голос. Голос такой... командный... или нет... ну, голос для того, кто распоряжается на площади. Лица, спины - все у окружающих напряжено. Все чего-то ждут. Я проталкиваюсь вперед и меня неожиданно легко пропускают. И очень скоро я оказываюсь перед помостом... вернее, перед эшафотом. Потому что на нем стоят виденные в разных книгах орудия казни, и на них лежат, висят, болтаются люди. Колья, колеса, глаголи, какие-то рамы и столбы... И среди всего этого ходит человек в черном, в поверх балахона с капюшоном у него наброшена сеть через плечо, в руках - фонарь со свечой и жезл. И неторопливо закручивают гарроту молодчики в черном же, но не в балахонах, а в рубашках и штанах. Кто в гарроте... не видно. Видны только ноги. Остальное заслонили черные.

Вот тип в балахоне поднял руку, и площадь смолкла.

- Смотрите! - говорит Черный. - Вот что ждет избранных мной! - и широким жестом указывает на казненных (а их много очень. И тут представлены, наверное, все виды казней, про которые я слыхал).

- Смотрите и ужасайтесь! Все они умирают невинно и без суда! Я, только я решаю их судьбу! Я и рок! Вашу судьбу! Сейчас еще один из вас придет сюда! И помните, что ни один из вас не избежит казни, сейчас или позже! Ни один! Так пусть придет ко мне тот, на кого я укажу!

И плавным величественным жестом показывает на огромный барабан, вроде лотерейного, то есть он и есть лотерейный. И вынимает из барабана шарик, поднимает его и кричит:

- 228! Пусть все поднимут свои таблицы и пусть каждый смотрит на число у своих соседей! 228! 228!

Движение в толпе, недалеко от меня возникает возня и из толпы выталкивают подростка в светлой рубашке. Парнишка испуган и пытается скрыться в толпе, но его не пускают, выталкивают, подгоняют к самому эшафоту, и черные молодцы подхватывают его и подводят к главному, крепко держа мальчика за руки.

- Ну что ж, вот и еще один, - удовлетворенно говорит Черный и, приподняв подростку подбородок, смотрит ему в лицо. - Дети - это хорошо... Дети беззащитны и бесправны. Захотел - погубил, не так, так иначе. И... ладно. Готовьте его.

Мальчика тащат в сторону, сноровисто раздевают и ставят около положенного верхним концом на какую-то приступочку распятия. Черный, не глядя, поднимает жезл и произносит:

- Ну, снова спрашиваю: есть среди вас охотники выйти сюда добровольно и заменить этого? (небрежный жест через плечо), - Все равно все там будете, не раньше, так позже. Итак? Я считаю до десяти! Раз! Никто не пожалеет беднягу? Два! Смотрите! Три!..

А мальчик... смотрит прямо на меня... В упор. _Т_а_к_ смотрит... А в самом деле, если все равно, так...

А Черный тоже смотрит. И ухмыляется, потому что видит, что я очень боюсь. Очень.

А мальчик опускает глаза.

А Черный пожимает плечами и усмехается, потом ставит свой дурацкий фонарь и говорит:

- Ну так как? Четыре! Пять! Шесть!

А мальчик уже ни на кого не смотрит. Смотрит себе под ноги.

А Черный расхаживает взад-вред и всякий раз, разворачиваясь, бросает взгляд... на меня. И считает.

- Семь! Восемь!

А эти... уже уложили парня навзничь.

- Девять!

А я уже рядом. Только по-моему, я там оказался каким-то непонятным образом, не шел, а так. Может, сам Черный это и устроил.

Мальчика отпустили и он, дрожа, одевается. А Черный, ухмыляясь, смотрит на меня.

- Что же, прошу. Добровольцам почет. Ну, вы видели? Нашелся доброволец! Сам вызвался и правильно! Все равно все тут будете!

И издевательски:

- Ну-с, прошу... доброволец! Твое-то число - человеческое?.. Ну, ладно.

Короче, очень скоро я смотрю на него сверху вниз, хотя, как не странно, боли не испытываю. Вернее, есть какое-то представление о боли... впрочем, это трудно объяснить.

А он вдруг смеется:

- Нет, вы посмотрите на него! Герой!

Черный поднимает фонарь и с ним подходит вплотную, рассматривает, паясничает.

- Во, видали! Нашел-таки человека, каков? Все смотрите! Бла-ародный! До-обрый! Чувствительный такой! Герой! А?!

Оглядывается, широко поводит фонарем:

- Все видят? Сегодня удачный день! Есть доброволец! Есть идиот с чувствительной - но очень глупой! - натурой! Есть некто, кто пришел, ни в чем не успел разобраться и полез на рожон! Смотрите!

Снова ставит фонарь, спускает с плеча сетку и зачем-то трясет передо мной, а потом тыкает меня жезлом.

- Ну ты... Ты что же, вообразил себя спасителем? Или, чего доброго, Спасителем с большой буквы? Книжек начитался или сам по себе дурак? Комплексы, глупости вроде того, что дети - чистые души и цветы жизни? Комплекс жертвы? Мазохизм? Тебе бы к психиатру или психоаналитику, а ты - сюда? Гер-рой... Претерпеть за ближнего? А ты его знаешь, этого ближнего? А может, ему поделом? Ты думаешь, сюда хоть один напрасно попал? Ты видел, как они его вытолкнули? И еще рады были, потому что, во-первых, не на них выпало, а во-вторых, интересно! А про него ты что знаешь? Может, он тебя бы сам с радостью того?.. Слушай, а может у тебя и правда заскок на идее искупительной жертвы? Тогда должен тебя разочаровать - ты никого не спас! Никого! Тут все обречены - не раньше, так позже! И себя погубил! Ты хоть понимаешь, что навесил на себя с полдюжины смертных грехов? Гордыня! Самоубийство! Богохульство! Да-да, и богохульство тоже; думаешь, я не понимаю, что распятие для тебя - не просто казнь? Да вы, добровольцы все думаете о сходстве с этим самым... не так, что-ли? Ты думаешь, случайно я эту штуку приберегаю под конец? Девять из десяти добровольцев жмутся при виде всего прочего, на кол, колесо, крюк не идут ведь! А те, кто идут все равно подспудно ассоциируют себя с... с тем же, с кем и ты! А мальчишку, мальчишку-то я, думаешь, случайно выбирал? Тут дело верное - женщины, дети, да еще в сочетании со столбом в виде буквы "Т" - наживка пренадежная! Не так? Тогда, чего ж ты не вылез раньше? Вон какой выбор был! Думаешь, всем этим не страшно было? Не больно? Или ты сострадаешь только выборочно? Тогда это хуже равнодушия! Тогда ты вылез ради самолюбования! Они-то тебя не волнуют! Не так? Так что - никому от твоей глупости лучше не стало, а сам!.. Вот, если бы ты подождал еще немного, узнал бы, что т ы как раз мог убираться отсюда! Ты думаешь, тебя запомнят хотя бы? Будут вспоминать: "Ах, это тот, что спас мальчика, пожертвовав собой!"? Что ты попадешь в анналы, на твоем примере будут воспитывать подрастающее поколение? Дудки! Скажут только: "Дурак, сам напросился!", как говорится, "скажут - гикнулся Брезенчук, а больше ничего не скажут". Ну что?

Черный внимательно смотрит и скалится, а я чувствую, как боль растет.

- Понял теперь? - спрашивает Черный почти с сочувствием. - А хочешь, сниму? Право слово, сниму! Вон, на Филиппинах, фанатики висят, ничего, живы-здоровы, еще и на другой год напрашиваются. Гордые такие... Ты тоже гордый, да? Не надо. Снимем, все заживет - мигом, опомнится не успеешь. И отпущу, правда. Катись на все четыре... то есть, откуда пришел. Снять?

Подходить совсем близко, говорит доверительно:

- Ты учти, сейчас-то еще не так больно. Будет хуже. А вместо тебя возьмем другого. Обещаю, что не женщину, не ребенка... а когда дело дойдет до того парня, он умрет легко и быстро. Обещаю. Ну что, снять?

Смотрит, ждет, щерит зубы - и отпрыгивает.

- А! Я говорил - это гордыня! Ведь мог и сам уцелеть и мальчишке помочь, а теперь, когда ему выпадет... Знаешь, что с ним будет? Он еще пожалеет, что сегодня вывернулся! Спа-аситель!..

Вдруг начинает хохотать, тычет жезлом:

- Ты на что надеешься? Может, на собственное изображение повсеместно? Да видел бы ты себя! Думаешь, ты выглядишь сейчас трагически? Думаешь, похож на великомученика или на - Самого? Фиг! Смех разбирает, помнишь, как над тобой смеялись, когда ты пытался на турнике что-то сделать? Так разреши заверить, сейчас ты ничуть не эстетичнее и не возвышеннее! Висит груша - нельзя скушать! Представляешь Дездемону, придушенную тортом? Джульетту, Джульетту - видел, как ее играет толстая старуха? Она падает - перекатывается на спине, как мяч, такая толстая, приподнимается - и начинает колыхаться, лежит - ну просто гора посреди сцены! Смешно, и несколько не трагично! Зрители фыркают, осветители хмыкают, режиссер волосья рвет! Ты представь _с_е_б_я_ в скульптурном изображении. Хорош? Да ты радоваться, болван, должен, что тебя не запомнят!

Сдвигает брови, оглядывается:

- Или, может быть, ты думаешь, что мальчик тебя не забудет? Ну-ну... - отбрасывает капюшон и вдруг... становится точной копией мальчика.

- Дурак ты, дядя... - говорит он ломающимся голосом. - Мне из-за тебя знаешь, что будет? А ты - барышня кисейная. Пожалел, да? У, м-морда... Дурак, тьфу!

Снова надвигает капюшон.

- В последний раз предлагаю - снять тебя? В последний раз, дурак! Сниму, поотлежишься недельку во дворце, потом, если хочешь, отдохнешь всласть! У меня все есть для отдыха! Пожрать вкусно любишь? Выпить любишь? Девочек любишь? Все будет!

И шепотом:

- А захочешь - дам тебе тут покомандовать. Все в твоей власти. Ты знаешь, как это приятно - мучаешь кого-нибудь, а он и не сопротивляется, страдалец! Вот где настоящее-то наслаждение... Такие есть штуки, не поверишь! Ну?

Внезапно он снова меняется. Над его головой горит нимб-аура, жезл сияет, лицо...

- Проклят будешь! За гордыню! Искус не выдержал, занесся! Но захочешь, так будешь помилован! Кивни - сойдешь, отбросишь все это, а там, кто знает... Даю слово, _т_о_г_д_а_ все возможно! Ты думаешь - я дьявол? НИчего подобного! Бред больного сознания, плюс вековые наложения христианской мифологии. Я не дьявол, я не ангел, я просто - Хозяин! А знаешь, что я когда-то пришел сюда так же, как и ты? (у него прежний вид). И ты будешь как я! Миловать и казнить, все что хочешь! Захочешь - так сделаешь для этих - широкий жест вокруг - из этого города рай! Основание у него будет из оникса, стены из берилла, хризопаза и коралла... или как там? Медовые реки и кисельные берега! Швамбрания и кино каждый день! Коммунизм, Беловодье, страна Муравия, страна Офир, Диснейленд! Эмпиреи! Все будут добрыми и честными, хорошими и красивыми! Такими, какими сам захочешь! Только согласись, и все будет! Ну, взвесь сам, с одной стороны - смерть и забвение; с другой - ты можешь всех этих людей спасти и осчастливить. Правда!

После паузы он говорит печально:

- Н-ну что ж... Вольному, как говорится, воля... Люди! (воздевает руки, говорит звучно и проникновенно) - Опять доброволец обманул наши ожидания! Увы! Сколько жертв понесено нами напрасно! Сколько наших друзей погибло в мучениях, что бы сподвигнуть добровольца на самопожертвование, от которого он отказался бы и тем принес вам счастье! А он опять предпочитает самолюбование и экстаз мученической смерти! Это тип вдобавок и неверующий, так что у него нету даже того оправдания, что он гибнет за други своя, искупительно! Это эгоист!

В толпе - возмущенные крики: "Судить его!", "Долой!", "Снять насильно!"

- Нет, нет, мы не можем без его согласия снять его, это подорвало-бы Устои! И что толку судить? Ну к чему его приговорим, скажите? Хотя... Ну-ка, что вы думаете об этом самозваном спасителе?

Свист, улюлюкание как на футболе.

- А?! То-то! Так что? Ты еще можешь спасти себя и их, ну? В последний раз предлагаю! НУ! Да ты что, правда псих? Считаю до трех! Раз!.. Два!.. Ну?! Ну же! Ну!.. Все - ТРИ. А ты знаешь, о чем ты не подумал? Что тот мальчишка был настоящим спасителем. А ты крикнул "Распни Варавву - отдай нам этого!" Ну и что тогда? Искупительная жертва не принесена. Варавва - какая жалкая замена Спасителю! А ты ведь даже не Варавва, ты не разбойник, не атлет с большой дороги... Ты никто и звать никак. Хуже Иуды. Тот ведь выдержал искус куда более тяжелый, чем все персонажи священной истории. Он выполнил волю учителя, зная, что будет за это проклят и навсегда будет считаться - иудой. Выполнил, зная, что другого выхода нет. И повесился, так как не смог жить. Хотя усугубил свой грех... А ты? Вот именно, никто и звать никак.

А между прочим стало действительно больно.

- ОПОЗДАЛИ!!! - в отчаянии кричит Черный и бросается ниц. Кажется, что-то взорвалось - ударная волна бьет меня, опрокидывает народ, сотрясает башни, с которых валятся камни. Темнота.

Я лежу у давешнего кромлеха, лицом в песок. Поднимаюсь. Кажется, цел и невредим. Города нет, во все стороны - песок... хотя где-то на горизонте, в мареве - что-то темное. Вхожу в кольцо камней. Сфинкс ничуть не изменился. Страшное лицо, а глаза - устроены так, словно следят... А вот и вход. Иду по коридору, вдруг становится темно. Что-то загородило вход сзади. Сфинкс! Бегу по коридору, распахиваю какие-то двери (раньше их не было), вылетаю на платформу... За пилонами движется что-то огромное. Сфинкс! Нет, поезд. Сажусь и вижу, что все в вагоне смотрят на меня странно. Оказывается, я не одет. Страшно смущаясь, забиваюсь в угол, там и ширмочка есть, и откуда-то одежда.

Черный балахон с капюшоном, сеть, фонарь и жезл.

За торцевыми окнами вагона - огромная морда сфинкса, прижавшаяся к стеклу.

Почему-то огромная надпись: "ЖИВАЯ РЫБА".

И нарисована рыбка.

- Следующая - конечная. Все выходят и танцуют тоже все! - объявляет сфинкс.

2013-06-09 16:59:21

Наверх